Перумов Ник

Александровскiе кадеты. Том 2 [litres с оптимизированными иллюстрациями]

Глава IX

Декабрь 1908 года, Гатчино

Воскресенье тянулось медленно и томительно. С самого утра всё валилось из рук. Федя засел было за уроки и даже что-то выучил – но проклятые мысли сразу же выбрались на поверхность, словно крысы из подвала, стоило ему отложить учебник.

Что делать? Сказать? Не сказать? Что будет с папиной службой, если его начальство узнает: на квартире полковника Генерального штаба собираются инсургенты? Уволят ведь, с позором, без мундира и пенсиона. И его, Федю, наверняка вышибут из корпуса, и тоже с позором. Что тогда с ними будет, с мамой, с Надей?.. Да и с той же глупой Веркой? Что, если её посадят в тюрьму? Сошлют в каторжные работы?

А не сказать – как не сказать?! Он же кадет, александровский кадет! У него на плечах государев вензель! Он портрету государя салютует, всякий раз мимо него пробегая! И – промолчать?!

В отчаянии Федя отложил книжки. Взгляд его упал на совершенно позабытый за всем этим томик «Кракена». Роскошная обложка, золотое тиснение, тонкие гравюры… ничто из этого сейчас не радовало. Ужасно далёкими вдруг сделались солнечные Карибы, тугие паруса и всё прочее.

Что делать? Куда идти? Кому сказать? С кем посоветоваться?..

И тут сама собой пришла мысль – Илья Андреевич! Положинцев! Человек, который, как и сам Федя, любит «Кракена». Кто не пожалел изрядной суммы на подарок обычному кадету, каких в его классах большинство.

Если кто и поймёт, так это он. «Кракен» тому порукой.

Не в силах больше сидеть на месте, Федя решительно взял книжку – нужен же повод! – и недолго думая помчался к преподавательской части.

Илья Андреевич занимал казённую квартиру прямо здесь, в корпусе, в крайнем крыле. Стоявший на входе в длинный коридор дядька сурово осведомился у Фёдора, куда, мол, – но, услыхав, что к господину Положинцеву, усмехнулся одобрительно и пропустил.

– Правильный он, Илья Андреевич, – услыхал Федя брошенное вслед.

…Вот и дверь, вот и начищенная стараниями проштрафившихся кадет бронзовая табличка с именем, чином и должностью. Фёдор перевёл дух. Сердце колотилось, ладонь вспотела, и он поспешно сунул книгу под мышку.

Нажал кнопку электрического звонка – какой же ещё может быть у преподавателя физики?

– Кадет Солонов? – Илья Андреевич вышел в просторном шлафроке. Удивился, даже головой потряс. – Что же привело вас ко мне, мой юный друг? Боже, боже, уж не взбрело ли вам в голову вернуть мой подарок?

– Я… нет, не вернуть… я… поговорить… – кое-как выдавил Фёдор. – Поговорить, Илья Андреевич…

– Тогда заходите. – Илья Андреевич враз посерьёзнел. – Заходите, Фёдор, и поговорим.

Разумеется, тут царили книги. Пете б наверняка понравилось, подумал Фёдор, глядя на заставленные сверху донизу шкафы. По стенам висели картины – гравюры с боевыми кораблями русского флота.

Половину кабинета занимал огромный письменный стол, но, в отличие от аккуратнейшего Пети Ниткина, его кумир подобной добродетелью не отличался. Хаос тут царил поистине первозданный, посреди коего возвышалась, однако, пишущая машинка; весь угол между окнами занимал верстак с приборами и инструментами, каких Федя никогда не видел. По стенам тянулись витые жгуты проводов, как и дома у Солоновых; однако тут на стенах кроме привычных выключателей виднелись и круглые розетки, какие встречались Фёдору раньше только в физических лабораториях.

– Что там? А, это – это называется «паяльник». Американский, но с моими усовершенствованиями. А это – радиоаппарат. Не такой мощный, как в физическом кабинете, но тоже ничего. А на стенах – да-да, розетки. Их ещё называют штепселями. Очень удобно подключать различные электроприборы. Но, думаю, Фёдор, вы пришли сюда не за этим. Я вас слушаю.

…И Фёдор Солонов, сбиваясь и запинаясь, принялся рассказывать. Было ужасно страшно – а вдруг милейший Илья Андреевич вскочит, да и начнёт телефонировать жандармам?

Но Илья Андреевич не вскочил и конечно же не стал никуда телефонировать. Слушал Федю, не перебивая и даже как-то странно пригорюнившись.

– Понимаю, – вздохнул учитель, едва Фёдор закончил. – Сейчас чай поставлю. Нет, у меня не самовар – чайник на электричестве.

В другое время Федя бы уставился на этакую диковинку, но сейчас почти внимания не обратил.

– Значит, вы стали невольным свидетелем собрания инсургентов, где замешана ваша собственная сестра. Понимаю муки вашего выбора, Фёдор. Но повторите мне ещё раз, в чём была суть их спора? Правильно я понял, что это не бомбисты, это иные?

Федя кивнул.

– Эсдеки, не иначе… – непонятно пробормотал Илья Андреевич. – Бронштейн и Старик, хм, хм… – Он побарабанил пальцами по столу. – Отказ от террористической деятельности и осуждение эсеров… Хм, хм, интересно… Впрочем, – Положинцев взглянул на замершего Федю, – вас, кадет, это не слишком касается. Что же до вашего выбора – очень хорошо вас понимаю. Не сказать нельзя – всякий верноподданный государя обязан доложить о подобном. Но и сказать тоже нельзя – при, гм, известной ловкости наших доблестных жандармов получится такой карамболь, что хоть святых выноси. Семья ваша, Фёдор, увы, будет разрушена навсегда. Полковник Солонов не простит подобного старшей дочери. Впрочем, это вы знаете и так, иначе не пришли бы ко мне… – Илья Андреевич вздохнул. – Однако, как мне представляется, выход есть. Во-первых, – он принялся загибать пальцы, – вы, как истинный кадет-александровец, явились и доложили по команде. То есть совесть ваша чиста. Во-вторых, подумайте вот о чём, Фёдор: какая польза в том, чтоб устроить сейчас такую драму и скандал в вашем семействе?

Фёдор потряс головой, ничего не понимая.

– Вспомните «Кракена», – улыбнулся учитель. – В самой первой книге. Пробравшиеся в среду пиратов агенты английского короля замыслили убить или пленить всех капитанов Вольной эскадры. Что сделал наш трёхпалый герой? Он ведь не стал пытаться схватить их или как-то разогнать. А вместо этого…

– Стал следить за ними, – выдавил Федя.

– Именно, дорогой! Именно! И, сказать по чести, я считаю: нам следует поступить точно так же.

– Как же?

– Никому ничего не говорим. Сердце ваших родителей будет разбито, а сестра ваша, Федя, слава богу, никого не убила и не сотворила ничего особенно противозаконного. В молодости очень хочется «всё изменить»; потом это желание проходит. Вера очень увлечена этим Валерианом; что ж, это во многом её извиняет. Но! – Илья Андреевич поднял палец. – Мы, конечно, не оставим этих «стариков» с броншейнами просто так. Что вы скажете, Фёдор, если мы станем присматривать в оба глаза за этими субчиками? Они, похоже, решили, что нашли идеальное прикрытие – ну кто станет искать их прямо здесь, в Гатчино?

– Но… – пробормотал сбитый с толку Федя. – Но как же я смогу? Они ведь и собрались-то у нас, потому что вечеринка… все ушли…

– Прекрасно, дорогой мой кадет Солонов! – обрадовался Илья Андреевич. – Вы думаете, размышляете, конструктивно критикуете – прекрасно! Вижу, что в вас я не ошибся. Будем следить за мосье Валерианом. Будем приглядывать за мадемуазель Верой. Ну и, коль уж тут появились Старик со своим заклятым другом Львом, буду приглядывать и я. Почаще бывайте дома, Фёдор. Побольше говорите с сестрой. Помните, что нам надо её излечить от опасных иллюзий, а не столкнуть в жуткую яму. От иллюзий, что достаточно убить нескольких плохих людей, и жизнь волшебным образом изменится. Или не убить, но прогнать.

– А разве… плохих… не надо прогнать? – осторожно спросил Фёдор.

– Конечно, надо. Когда справедливый суд с обвинением и защитой выслушал доводы сторон и рассмотрел доказательства. Это, дорогой Федя, совсем негероично, скучно. Но, как показала история, единственный по-настоящему работающий метод, если вы хотите что-то улучшить. Это как со знаниями – вот, скажем, хотите вы знать хорошо физику. Или любое иное дело. Хорошо боксировать, или стрелять, или ездить верхом, или водить автомотор, или управлять аэропланом. Каков единственный путь добиться этого? Скучный, да, – но единственный? Увы, увы, дорогой, только учиться. Понимаю, для мальчишки это звучит совсем невпечатляюще. – Положинцев улыбнулся. – Но иного человечество так и не изобрело. Ну как, согласны, кадет?

– А если они подвзорвут кого? – проговорил Федя. – Ну, как семёновцев? Что тогда, Илья Андреевич?

– Если я правильно вас понял, дорогой, этот самый Старик, имеющий у них какой-то авторитет, решил отказаться от тактики террора – во всяком случае, на ближайшее будущее. Но потому мы и станем за ними следить. Надо выявить все их связи, знакомства, конспиративные квартиры, источники денег. Это, поверьте, куда важнее, чем засадить несколько человек в каталажку, откуда они вскоре выйдут, поскольку серьёзных преступлений за ними доказать не удастся. И всё, уйдут на дно, скроются. Так что, Федя, я бы предложил проследить за ними. Я договорюсь с господином подполковником. Уверен, Константин Сергеевич окажет вам всяческое содействие. Сколько вам сестра предложила за неприход в отпуск? Два рубля? Ну, посмотрим, как дальше дело пойдёт. Ступайте теперь, дорогой. Ступайте, а я подумаю, не может ли физика помочь нам и здесь…

– Илья Андреевич! – вдруг решился Фёдор. – А вот когда мы после взрыва сентябрьского местность осматривали – помните? Вы тогда ещё прибор привозили, электричеством ходы искали! Так и не нашли ничего?

– О! Хорошо, что вы не забыли, кадет. На самом деле нашёл. Подземных ходов тут немало. Иные – так и вовсе забыты. Я вот подал Министерству двора всеподданнейший доклад о некоей не отмеченной на планах галерее, каковая, я подозреваю, идёт от Приоратского дворца куда-то на восток, за деревню Малая Загвоздка.

Федя сам потом не мог понять, как же у него это вырвалось:

– Илья Андреевич! А под корпусом тоже есть что-нибудь?

– Под корпусом? – сощурился тот. – Нет, конечно. А почему вы решили, что есть, кадет?

Федя мгновенно взмок.

– Да если их здесь много, ходов подземных… – пробормотал он, в ярости на себя, что так глупо проговорился. – Вдруг и тут есть?

– Едва ли, – пожал плечами учитель. – Когда корпус строили, их бы наверняка нашли. И засыпали бы. Не об этом думайте, Феденька! А о том, как вашу сестру выручать будем. Ну да и я тоже обмозгую; давайте так – в следующую пятницу вы ко мне придёте. И обсудим. Надеюсь, я к тому времени что-то выяснить сумею.

* * *

Фёдор вернулся изрядно успокоенным. Слава богу, Положинцев на его оговорку про подземные ходы внимания не обратил. И выход предложил хороший, верный – на самом деле, что бы папа сделал с Веркой, узнай он? И что с мамой бы случилось? Нет, это верно, это правильно – проследить за этими, как их, эсдеками. Вот только как? Неужто Вера и в самом деле станет, что ни суббота, «вечеринку» устраивать? Да ещё чтобы мама с Надей и нянюшкой куда-то убрались бы? Не-эт, наверняка у них и ещё какие-то логова должны быть. Как сказал Илья Андреевич, «конспиративные квартиры».

Это казалось куда интереснее, чем Бобровский и его поиск бомбистов в потерне. И куда более важно, во всяком случае, для Фёдора.

Короче говоря, обратно в роту кадет Солонов шагал в куда лучшем расположении духа.

Офицеров-воспитателей по-прежнему нигде не видно, одна только Ирина Ивановна Шульц по-прежнему опекала немногих оставшихся в корпусе кадет седьмой роты, однако и она, похоже, была не в своей тарелке – постоянно замирала, словно к чему-то прислушивалась.

А потом Федя, проходя балконом главного вестибюля, заметил, как к выходу рысью промчались трое фельдфебелей – с цепями, замками и даже толстым сосновым брусом. С сосредоточенными и мрачными лицами промаршировала дюжина кадет выпускного возраста, из первой роты. Что-то всё это сильно напоминало происходившее после сентябрьских взрывов на вокзале.

Фёдор невольно так и замер на месте. В корпусе было тихо, неестественно тихо, он почти весь опустел. За окнами сеял декабрьский снежок, уже совсем скоро рождественский бал, на который они отправятся с Лизой, и всё вроде б выходило хорошо, но что-то и нехорошо.

И Фёдор никак не мог понять, что же именно.

Потащился дальше, в библиотеку. Однако, стоило за спиной его закрыться высоченным резным дверям с поддерживающими герб корпуса медведями, как к нему почти что бросился Пантелеймон Пантелеймонович, библиотекарь:

– Господин кадет! Да-да, вы! Седьмая рота, так? Шагом марш в расположение! Быстро-быстро!

Ничего не поделаешь. Пришлось «быстро-быстро» отправляться «в расположение».

Госпожа Шульц уже ждала их. Из шести десятков кадет седьмой роты в наличии оказалось всего десять, и потому Ирина Ивановна даже не стала никого выстраивать.

– Господа кадеты. Как и в сентябре, наш корпус объявляется на военном положении. Прямо сейчас, пока мы тут говорим, от Гатчино-Варшавской к императорскому дворцу начинает движение огромная манифестация… всяческих обывателей, рабочих и иных, прибывших из столицы, равно как и из окрестных мест. Они собирались со вчерашнего дня, многие остановились в близлежащих деревнях… Памятуя сентябрьские события, были приняты соответствующие меры. Государь велел не препятствовать мирному шествию. Он намерен принять депутацию и выслушать их. Офицеры корпуса в большинстве своём убыли в гатчинский гарнизон. Старшие возрасты вооружаются. Особые меры принимаются, чтобы обеспечить безопасность тех кадет, кто сейчас возвращается из отпуска. Седьмая рота должна оставаться здесь, но и, – Ирина Ивановна подняла палец, – пребывать в резерве старшего воинского начальника в полной готовности выступить для подачи помощи там, где она потребуется. Всё ясно?

Кадеты ответили «так точно!» с должной лихостью, после чего попытались было рассыпаться по корпусу в надежде что-то увидеть из окон, однако не преуспели – как и в сентябре, Ирина Ивановна Шульц железной рукой подавила всяческое вольнодумство.

Сама она тоже волновалась, хотя и изо всех сил пыталась скрыть.

Какое-то время всё оставалось тихо. Ирина Ивановна даже рукой махнула – мол, занимайтесь, господа кадеты, чем хотите, – когда стены корпуса содрогнулись от близкого взрыва.

И сразу же часто-часто захлопали совсем рядом выстрелы, нестройные, но во множестве. И было их куда больше, чем во время сентябрьских беспорядков. А ещё после сквозь толстые стены корпуса пробился многоголосый человеческий вопль, перекрывший даже частую стрельбу.

Началось. Буднично, внезапно, безо всяких грозных предзнаменований. Словно совсем рядом заворочался спавший исполин – Гулливер среди лилипутов, – играючи ломая и опрокидывая то, что казалось крепче гранита.

Кадеты высыпали из комнат, сбившись вокруг Ирины Ивановны, которая сидела донельзя бледная, зачем-то сунув правую руку в ридикюль.

Ещё один взрыв, теперь уже совсем рядом. Правда, стёкла выдержали. Третий. Четвёртый.

– Гранаты… – бескровными губами прошептала госпожа Шульц.

Вновь крики. Отчаянные, полные ужаса – так закричала как-то кошка Муся, ещё в Елисаветинске, когда её загнала в угол стая бродячих псов. На счастье, Федя Солонов тогда случился рядом, и в руках его оказалась увесистая сучковатая палка, после чего стая с позором ретировалась, а несчастная кошка была спасена.

А сейчас, казалось, кричали сотни, если не тысячи человек.

Выстрелы слились в сплошной треск, словно там, рядом с корпусом, шёл жестокий бой, словно целая японская дивизия оказалась здесь, неведомыми силами перенесённая из Маньчжурии.

– Ирина Ивановна! Что ж такое? – не выдержал Севка Воротников.

Та не успела ответить. Грянуло вновь, и за окнами заплясали алые сполохи, где-то поблизости начинался пожар.

– Что это? – беспомощно повторил Севка.

Голова госпожи Шульц поникла.

– Мятеж, мальчики… – как-то совсем по-домашнему выдохнула она. – Это мятеж. Попытка. Революция…

– Мы умеем стрелять. – Федя сжал кулаки. – Мы можем…

– Оставаться здесь! – прикрикнула Ирина Ивановна. – Это самое большее, что можно сделать. Это…

Двери ротного зала распахнулись, ввалилась нестройная толпа кадет седьмой роты, безо всяких церемоний загоняемая парой дядек-фельдфебелей.

– Петька! – Фёдор вскочил, завидев друга.

Да, каким-то образом тут оказалось множество успевших вернуться из увольнительных. Глаза у всех очумелые, все взъерошены, растрёпаны, у Льва Бобровского почти оторван рукав шинели.

– Вот, Ирина Иванна! – безо всяких церемоний крикнул один из дядек. – Прорвались мальчишки, значит!

– Откуда прорвались? Что там происходит, Фаддей Лукич?

– Леворюция, барышня! Чистой воды леворюция! – откликнулся старый солдат. И, махнув рукой, затопал вниз по лестнице.

– Революция… – побледнев, повторила Ирина Ивановна. И, словно разозлившись сама на себя, встряхнулась, пристукнула кулачком по спинке кресла.

– Новоприбывшие господа кадеты! Становись! Равняйсь! Смирно!

Хоть и в шоке, но господа кадеты приказ выполнили.

– Та-ак! Кадет Ниткин! Выйти из строя!

Петя повиновался, и у него даже получилось это несколько лучше, чем у мешка с картошкой.

– Кадет Ниткин. Доложите мне – и всем остальным – обо всём, чему стали свидетелем.

Петя судорожно кивнул. И принялся рассказывать.

…Оказывается, часть поездов до Гатчино отменили, и немало кадет, проводивших увольнительную в столице, возвращались в одно и то же время.

…Ещё с утра воскресенья в столице сделалось неспокойно. В неурочное время и безо всякого порядка раздавались заводские гудки. Петиному опекуну, генерал-лейтенанту Сергею Владимировичу Ковалевскому протелефонировали, что одновременно началась забастовка на многих заводах столицы, за исключением нескольких главнейших, где не так давно были повышены расценки. Генерал сообщил семейству, что Пете надо немедля вернуться в корпус, довёз на автомоторе до вокзала и посадил на поезд. По пути, особенно в рабочих кварталах вдоль Обводного канала, внимательный Петя замечал немалое брожение – на улицу высыпало множество народа. Иные валили фонарные столбы и выворачивали камни из мостовой.

Однако на самом вокзале всё оставалось более или менее спокойно, полиция наблюдала за порядком. Поезд долго не подавали; Петя заметил других кадет-александровцев, а потом его окликнул Лев Бобровский. Чуть позже появился и Костя Нифонтов. В общем, только из седьмой роты в поезде набралось их два десятка. Остальные уехавшие в столицу, очевидно, собирались возвращаться позже.

Поезд шёл медленно. Проводник сообщил, что, дескать, «депутации к государю следуют, состав за составом, оттого и задержки!».

И тем не менее на перрон гатчинского вокзала они выбрались, ещё ни о чём не подозревая.

…Привокзальная же площадь оказалась забита народом. Люди втягивались в устья Ксенинской и Георгиевской улиц, разворачивали транспаранты и трёхцветные флаги – бело-сине-красные гражданские, а не соболино-золото-серебристые имперские. Полиции видно не было, но, казалось, всё пройдёт мирно. Петя услыхал, что, дескать, «народ царю петицию несёт». Кадеты – и седьмой роты, и других, случившиеся в том же поезде, – сбились вместе, и старший среди них, кадет-вице-фельдфебель первой роты, приказал построиться, двинувшись к корпусу походным порядком, но не напрямик, а сперва по Ольгинской улице вдоль железнодорожного пути, и потом через Приорат пробраться на Конюшенную, откуда уже и в корпус.

Так и поступили; какое-то время казалось, что всё пройдёт благополучно, поскольку толпы народа следовали в ином направлении, ко дворцу; кадеты же от него удалялись.

Им удалось пробраться в Приорат, перемахнув для этого ограду; тут Петя потупился, сообразив, что, наверное, для кадета лазать через забор в императорский парк не слишком-то хорошо, но Ирина Ивановна только рукой махнула.

– Парки для людей, а не люди для парков. Уверена, государь вас простит, да, собственно, он и за проступок это не сочтёт при таких-то обстоятельствах!..

Приободрившись, Петя поведал, что, благополучно миновав пустой заснеженный парк, их отряд оказался на границе Александровской слободы – рабочего района вдоль железной дороги.

– И вы туда полезли?

– Так точно! – вылез Бобровский, явно ревновавший Петю к свалившейся на него чести. – Кратчайшим путём, госпожа преподаватель!

– Можно Ирина Ивановна, – вздохнула госпожа Шульц. – И, как я понимаю, хорошо, что дело кончилось только полуоторванным рукавом, так, Лев?

– Они первые начали! – разом выпалили сразу несколько кадет.

– Не сомневаюсь. Их было много?

…Их было много, и в кадет полетели отнюдь не снежки, а булыжники, бутылки и прочее. Хорошо, что старший кадет не растерялся, не позволил мальчишкам рассыпаться, влезть в драку; собрав александровцев, он бегом повёл их на прорыв. Пострадала только шинель Льва Бобровского, на котором повисли двое.

– Но я им дал! Дал! – завопил Лев, не выдержав.

– Дал, дал, – согласился справедливый Петя. – В общем, на этом-то и всё, Ирина Ивановна…

– Как это всё! Как это всё! – возмутились остальные. – Ты чего, Нитка?!

– Ну хорошо, хорошо. Как мы сквозь слободу проскочили, так стрельба и началась.

Госпожа Шульц на миг зажмурилась, выдохнула и вновь открыла глаза.

– Как это произошло, Петя?

Но тут уже все новоприбывшие загомонили разом.

Выходило, что палить начали сразу и чуть ли не со всех сторон. Потоки людей двигались по проспекту Павла Первого, мимо Коннетабля, сворачивая затем направо, к дворцу. И там что-то случилось, неведомо что, но стрельба вспыхнула моментально и во множестве мест.

– Во множестве мест… – мертвенно повторила Ирина Ивановна.

И точно – винтовочная перестрелка слышалась теперь со всех сторон. Палили и в Александровской слободе, и к северу, возле Мариенбурга. Палили и совсем рядом, у вокзала, что так и не успели восстановить.

А потом выстрелы стали приближаться. И рёв толпы. Федя вдруг очень чётко представил, как по их Корпусной улице катится сплошной живой вал, весь ощетинившийся штыками, сверкающий злыми вспышками выстрелов…

Зачем они сюда? Что им тут делать?!

– Господа кадеты, – Ирина Ивановна поднялась, – прошу всех надеть тёплую одежду, как для похода. Спускаемся вниз.

Притихшая и замолкшая седьмая рота повиновалась.

– Петь, Петь, а что же там?..

– Стреляют они там, – выдохнул Ниткин, вновь влезая в шинель. – Не пойму, откуда оружия столько?.. Ой!..

Со звоном треснуло, покрывшись паутиной трещин, пробитое пулей оконное стекло. Петя застыл, остолбенев и глядя на округлую дырку посреди панели. Федя пихнул друга в спину, затолкав под кровать, и вовремя, потому что тотчас стекло оказалось пробито ещё одной пулей.

– Выходи! Выходи! – Дверь распахнулась, Ирина Ивановна на миг мелькнула в проёме.

Седьмая рота – все, кто добрался до корпуса, – столпилась вокруг госпожи Шульц.

– Спускаемся вниз. – Она была бледна, но голос оставался твёрд. – Вниз, в подвал корпуса.

– Мы умеем стрелять! – возмутился Севка Воротников.

– Тихо! Стрелять, господа кадеты, в корпусе есть кому.

И точно. Ирина Ивановна не успела договорить, а выстрелы затрещали часто-часто и совсем близко.

Дверь ротного зала распахнулась, влетел, едва не растянувшись на пороге, не кто иной, как сам Илья Андреевич Положинцев.

– Госпожа Шульц! Ирина Ивановна!.. Толпа штурмует корпус! Константин Сергеевич велели передать, чтобы вы уводили мальчишек!

– Где сам подполковник?

– Где ж ему быть, – скривился Илья Андреевич. – У ворот… а может, уже и в вестибюле. Уходите, Ирина Ивановна! Немедля! Сюда, по главной лестнице! Где ваше пальто?

– Здесь. Я готова.

Госпожа Шульц и в самом деле подхватила одежду и шапочку, махнула седьмой роте:

– За мной!

Они бежали по широким пологим ступеням, мимо вазонов с пальмами и портретов отличившихся выпускников, всё ниже и ниже, а выстрелы гремели всё ближе и всё чаще. Илья Андреевич замыкал шествие, однако он почему-то одеваться не спешил.

Протопали все марши, оказались на первом этаже. Ирина Ивановна с Положинцевым осторожно выглянули…

Взрыв грянул прямо у дверей главного вестибюля. Высоченные резные створки сорвало с петель, всклубились дым и снег, над самым ухом грянули выстрелы.

– Вниз! – Илья Андреевич с неожиданной ловкостью извлёк из-под полы чудовищных размеров маузер. – Вниз, скорее, уходите, да уходите же! Я их задержу!..

– Илья Андреевич!..

– Ира, уходи немедля!.. – сорвался Положинцев, забыв даже о вежливости.

В разбитые двери корпуса, пятясь, отступали его защитники – сколько-то старших кадет с карабинами, офицеры-воспитатели. Сверху по главной лестнице затопало сразу много сапог, лязгнуло железо, Федя услыхал брошенное второпях: «Расчёт! С пулемётом сюда!..»

Ему показалось, что это был голос Двух Мишеней.

В следующий миг его почти оглушила длинная очередь.

– Вниз! Да вниз же! – Илья Андреевич весьма неделикатно сгрёб Ирину Ивановну в охапку, с неожиданной силой толкнув к лестничному спуску. – Вниз, в подвал, и налево! Сразу налево! Первый поворот!

– А вы?! Вы, Илья Андреевич?

– Сказал же, я их задержу! Быстрее, да быстрее же!

На миг умолкнув, в главном вестибюле вновь ударил пулемёт, взорвалась граната.

– Седьмая рота, за мной! – звонко скомандовала Ирина Ивановна.

В подвале горел свет, и выстрелы над головами грохотали уже куда тише. Только тут Федя понял, что они с Петей Ниткиным всё это время держались за руки.

Кадеты кубарем скатились вниз по ступеням.

– Давайте, давайте, влево первый поворот! – торопил их Положинцев. – Скорее, да скорее же!

Взрыв. Взрыв. Взрыв наверху, и вопли людей, полные ярости и боли. Пулемёт повёл очередь и захлебнулся. Грохот боя тотчас надвинулся.

– Сюда! Скорее!

Кадеты припустили, Ирина Ивановна – замыкающей. Положинцев куда-то исчез, словно испарился.

– Куда дальше? Дальше куда? – Оказавшийся впереди Севка Воротников метнулся туда-сюда.

Над головами часто-часто гремели выстрелы, надсаживаясь, орали люди. Кто-то – непонятно кто – прорвался в корпус; потянуло дымом.

– Бегом! – Ирина Ивановна рванула свой ридикюль; в руке её оказался плоский дамский браунинг.

Что-то взорвалось совсем близко, за спинами. Со звоном лопались лампочки, свет почти погас.

– Ирина Ивановна! – Федя бросился назад, к наставнице. Вместе с ним – Петя Ниткин и почему-то Костька Нифонтов.

Наверху палили, палили и палили, где-то рядом топали тяжеленные сапожищи.

– Седьмая рота! За мной! Сюда! И бегом по коридору! – вдруг грянул отлично знакомый голос.

Две Мишени. А за ним – капитан Ромашкевич.

Так, наверное, спускаются ангелы.

– Константин Сергеич! – завопили кадеты. – Александр Дмитриевич!

– Тихо! Тихо, господа! Что я сказал – бегом марш! Капитан Ромашкевич, головным! Выводите ребят!

– Всё понял, выведу! – Ромашкевич бросился к голове роты. – За мной, кадеты, за мной!..

– Ирина Ивановна! – Две Мишени, однако, кинулся в противоположном направлении. – Ирина Ивановна, вы целы?

– Цела, цела, – несколько сварливо бросила госпожа Шульц, изрядно удивив этим Фёдора – она словно и не рада, что Две Мишени вернулся!.. – А вы, господин подполковник?

– Цел, цел, – в тон ей отмахнулся тот. – Что со мной будет!

– Что там творится?

– Потом все расспросы, Ирина Ива…

Выстрелы грянули над самой головой. По узким ступеням, по той самой чёрной лестнице вниз скатилось человеческое тело, нелепо колотясь о камень.

– Сюды! – заорал кто-то наверху. – Сюды давай!

Ирина Ивановна и Две Мишени разом вскинули руки одинаковым жестом. Два браунинга ответили огнём, и сверху донеслась чёрная подсердечная брань.

– Фимку! Фимку убили! – истерично взвизгнул женский голос. Что-то пролетело в воздухе, ударилось о стену; Две Мишени резко пнул это что-то, отшиб далеко в сторону, а затем, широко расставив руки, почти что рухнул на кадет и госпожу Шульц, прикрывая их собой и разом заталкивая за угол.

Взрыв – у Феди в голове зазвенело, мир закружился; сверху уже топали ноги, грянул винтовочный выстрел, за ним ещё.

– Дьявол! Сколько ж у них гра…

Взрыв.

– Тут нельзя оставаться! Прорываемся! К мальчишкам!

Но сверху уже валом валили люди с винтовками, в чёрных пальто и бушлатах, вроде как флотских, без знаков различия; выстрелы загремели и в дальнем конце подвала, туда тоже ворвались нападавшие.

И тут Федю осенило.

– Сюда! Скорее!

Господи, помоги, взмолился он. Помоги отыскать правильную дверь!..

Стоп, да вот же она. В узкой нише, почти скрытая за стояками труб. И – незапертая.

– Что это, кадет?!

– Вниз! Вниз! – только и мог выдавить Федя.

Ирина Ивановна опомнилась первой. Решительно распахнула дверь, шагнула внутрь.

– Константин Сергеевич!.. Да помогите же мне, мальчики!

Они почти втащили подполковника внутрь. Закрыли дверь. Подперли старым ржавым ломом.

Здесь, однако, их встретила кромешная тьма.

– Что это? – услыхал Фёдор шёпот госпожи Шульц.

– Старый подвал, самый старый, – так же шёпотом отозвался Две Мишени. – Надо же. Думал, его наглухо заколотили давным-давно…

– Надо спускаться, – вдруг сказал Петя Ниткин. Сказал очень спокойно и очень рассудительно. – Иначе нас…

– А ты откуда знаешь? – прошипел молчавший до этого Костик Нифонтов.

– Знаю, – с прежним спокойствием сказал Петя.

– Света нет. – Две Мишени принялся рыться в карманах. – Сейчас, у меня были спички…

– Там, внизу, мешок с припасами. Там и фонарь, и свечки.

– Кадет Ниткин! – ахнула было Ирина Ивановна, однако подполковник быстро приложил палец к губам – голоса раздавались совсем быстро. Грохнул выстрел – похоже, палили просто так, во все стороны.

Вспыхнул фонарик. Две Мишени зажёг свечу, вручил её Косте Нифонтову.

– Потом станем разбираться, Ирина Ивановна, – сказал примирительно. – Не прожигайте, прошу вас, кадета Ниткина взглядом. Напротив, кадету Ниткину стоит вынести благодарность – за сделанное признание. Нам этот припас очень поможет…

Они медленно и осторожно двинулись прочь от ведущих наверх ступеней.

– Всё будет хорошо, – шепнул Две Мишени. – Верные войска должны вот-вот подойти. Капитан Ромашкевич выведет седьмую роту. Всё будет хо…

Бабахнуло; потерна наполнилась дымом.

– Дверь взорвали, – Ирина Ивановна развернулась, поднимая браунинг.

– Смотрите! – вдруг дернул её за рукав Костя Нифонтов.

Из-под двери в боковой стене потерны пробивался слабый свет. Две Мишени, ничтоже сумняшеся, рванул створку.

Потрескивая и стреляя искрами, здесь высилась невиданная электрическая машина. Опутанная кабелями, усеянная, словно глазами, желтоватыми стёклами циферблатов.

Она работала. Неведомо как и занятая неведомо чем.

По коридору топали многочисленные сапожищи, кто-то орал, вопил, толпа приближалась.

Две Мишени пожал плечами, тщательно осмотрел браунинг.

– Ирина Ивановна…

– Понимаю, – кивнула госпожа Шульц. – Надо прикрыть детей. Может, они успеют. Но… Константин Сергеевич, дорогой. У меня к вам просьба. Я… я не должна попасть к ним в руки. Не должна попасть живой. Вы понимаете меня?

Подполковник на мгновение закрыл глаза. Вновь открыл и резко, отрывисто кивнул.

– Обещаю вам это, Ирина Ивановна. Слово офицера.

– Тогда… – начала госпожа Шульц, и тут за дверью заголосили:

– Заперлись! Изнутри! Есть там кто-то! Точно, есть! Ерохин, давай лом! Петюнин, топор!.. А ну открывай, твари! Открывай, хуже будет!..

– Попили нашей кровушки!.. – взвыл женский голос.

Ирина Ивановна склонилась к Фёдору, Пете и Косте.

– Сейчас они начнут ломать дверь, – сказала она очень спокойно. – Мы её откроем. И… будем стрелять с Константином Сергеевичем, покуда хватит патронов. А вы – бегите. Как можно быстрее. Постарайтесь выбраться из корпуса. Прячьтесь. И… храни вас Бог. – Она быстро перекрестила каждого.

Феде Солонову не было страшно. Только зубы мелко стучали, и он никак не мог понять отчего.

– Давайте все сюда, – скомандовал было Две Мишени, но тут вдруг дверь застонала как-то совсем жалобно, задёргалась, забилась под ударами; а в следующий миг странная электрическая машина за спинами кадет и подполковника с госпожой Шульц затрещала, зажужжала особенно громко – и вдруг всё окуталось темнотой, сплошной, непроницаемой; едва слышны стали крики, грохот и треск за дверями.

Ноги у Фёдора словно приросли к полу. Дыхание пресеклось, и вот тут ему стало страшно по-настоящему.

Машина шипела всё громче, неведомая сила точно вдавливала их в каменные плиты; а снаружи раздались выстрелы, длинная очередь, словно там заработал настоящий пулемёт. Крики, проклятия – вновь очередь, ещё одна, потом ещё – пулемёт резал в упор.

И вдруг всё стихло.

– О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Вышши еси всех Ангел и Архангел и всея твари честнейши, помощница еси обидимых… – шептал рядом трясущийся Петя Ниткин.

Всё стихло, двери вдруг распахнулись, ударил сквозь тьму свет сильного фонаря; но разглядеть силуэт возникшего на пороге человека они так и не смогли. И сдвинуться с места тоже. Тьма держала их, не отпускала, тянула куда-то, в бездонную воронку, кружила, вырывая из времени и мира; у Фёдора всё помутилось в глазах.

Человек с фонарем что-то крикнул, что именно – разобрать было нельзя. Кинулся к ним, но тут тьма сделалась совершенно чернильной, что-то сильно ударило Фёдора в темя.

Полыхнул ослепительно-белый разряд, словно во мрак подвала ворвалась небесная молния, так, что Фёдор на миг ослеп; а когда вновь открыл глаза, вокруг было очень-очень тихо. И темно тоже было, но это была уже совсем другая темнота, привычная. Где-то рядом капала вода. Пахло кошками и сыростью.

В узкое оконце пробивался слабый свет. А за спинами…

За спинами не было никакой машины.

И впереди ничего не было. Вернее, ничего знакомого.

Глава X

6 (19) мая 1972 года, Ленинград

– Все целы? – Константин Сергеевич недоумённо переводил взгляд с госпожи Шульц на троицу кадет и обратно. – Господи, что это было? И… где мы?

– У-у м-меня ф-фонарь есть, – выдавил Петя Ниткин.

Зажгли. Луч заметался по серым бетонным стенам, вдоль которых тянулись трубы. Под ногами хлюпало, кое-где брошены были полусгнившие доски.

– Подвал какой-то…

– Только не наш, Ирина Ивановна. Если только нас всех не поразила одновременная галлюцинация.

Осторожно двинулись вперёд, по прогибающимся доскам.

Совсем близко хлопнула тяжёлая дверь, послышались шаги. Две Мишени и госпожа Шульц разом вскинули пистолеты – совершенно одинаковым движением.

Однако к ним никто не спускался. Напротив, сверху донёсся недовольный визгливый женский голос:

– Эй, Семёныч! Ты чё, с утра уже того, тёпленький? Я тебя куда послала, в восемнадцатую квартиру, а ты чего?

– Да не шуми ты, не шуми, – отозвался мужской голос, слегка запинаясь. – И вообще я… как с-стёклышко… с-стояк перекрывал…

– Как стёклышко он! – продолжала шуметь невидимая тётка. – Перегаром так и несёт!.. Ладно, стояк перекрыл? Вот и давай в восемнадцатую, они уже и в райисполком писали, и в райком…

– Ладно, ладно, иду я, иду… только наряд закроешь, ага? А то устал я что-то…

– Пьянчуга ты, – злобно сказала тётка. – Алкаш. Никакого с тобой сладу. Один сантехник на всю жилконтору – и не просыхает!.. А наряды закрывать требуешь!..

Взрослые переглянулись. Кадеты переглянулись тоже. Никто ничего не понял. Нет, кое-что они, конечно, поняли – главным образом насчёт «стёклышка», перегара и тому подобного. Но что за «райкомы» и «райисполкомы»?

– Да иду я, иду, Марь Петровна, – недовольно бухтел тот самый Семёныч.

– Дверь запереть не забудь!

– Да не забуду, не забуду… замок тут ржавый, намучаешься… а новый у вас не допросишься…

– Вперёд, – одними губами скомандовал Две Мишени. – Не хватало ещё, чтобы нас тут закрыли!..

Они шли на свет и голоса, по импровизированной дорожке из старых, кое-как сбитых вместе досок. Очень скоро они кончились; вверх вели узкие ступени.

– Быстрее!

Обитая железом дверь в подвал и впрямь запиралась на висячий замок. Лестница шла выше – обычная лестница, узкая, без всяких изысков – чёрный ход, скорее всего, какого-то доходного дома. Обычная дверь, серая, вела на улицу.

– Наверх!

Взбежали на один марш.

Внизу, шаркая ногами, появился мужичок в кепке и сером ватнике, в чёрных сапогах, с серой брезентовой сумкой через плечо. Смоля папиросу и что-то бормоча, он довольно долго терзал замок подвальной двери, пока не запер.

Сплюнул и, всё так же шаркая, отправился восвояси.

Хлопнула дверь.

– Где мы, Ирина Ивановна? – жалобно спросил вдруг Костик Нифонтов. – Куда корпус делся?..

– Не знаю, Костя, дорогой. Но постараемся узнать. Ну, Константин Сергеевич!.. Давайте ступим в неведомое!..

– Только браунинг спрячьте, Ирина Ивановна.

Толкнули дверь. Изнутри она была покрашена серой краской и изрядно грязна. И вообще на лестнице воняло – тоже изрядно, видно, дом был из дешёвых.

Две Мишени решительно шагнул через порог, Федя – за ним следом. И невольно зажмурился – от яркого солнца и голубого безоблачного неба. В лица повеяло теплом, весной. Из-под ног взлетел толстый наглый голубь.

Они оказались во дворе-колодце: посредине небольшой скверик с тройкой старых тополей, окружённый низкой зелёной оградкой; желтовато-песочные стены с густой россыпью окон, возле многих – коричневые коробы ледников.

Двор был пуст; по левую руку виднелась арка, за ней – шумела улица. И не просто шумела, шумела совершенно не так, как привык Фёдор и остальные. Низкий басовитый гул, сопровождаемый высоким скрежетом.

– Ничего не понимаю… – Две Мишени снял фуражку, утёр лоб. – Весна. Теплынь. И… эта… жилконтора?..

Федя подумал и стянул шинель, остальные последовали его примеру.

Они топтались на одном месте. Видно было, что взрослые растеряны, и от этого становилось ещё страшнее.

Из подъезда напротив вдруг вылетел мальчишка, наверное, ровесник Фёдора, Пети и Кости. Были на нём короткие синие штаны выше колен да видавшая виды рубаха в клетку с закатанными рукавами. Светлые волосы растрёпаны, а под глазом свежий синяк.

Мальчишка замер на миг, уставившись на незнакомцев со странным восторгом; а потом вдруг сломя голову бросился к ним.

– Здрас-сьте, – выпалил он единым духом. – Идёмте, идёмте скорее, вам нельзя тут, нельзя, пойдёмте…

– Мальчик, – Ирина Ивановна Шульц, похоже, если и растерялась, то куда меньше остальных, – мальчик, что это? Почему нельзя?.. Куда идти?

– К нам, – быстро проговорил тот. – Меня Игорем звать, я… я вас ждал. Дед не верил, не верил, а я сказал – ждать обязательно, я и ждал. В школу не ходил, вроде как болен. Идёмте, идёмте, я сейчас всё объясню!

И потянул их к арке.

– Главное – ничему не удивляйтесь. Просто идите, – торопил Игорь. – Мы вас ждали. Дед, бабушка… все. Сигнал был. Мы знали, что вы придёте… Я тут входы в подвал проверял, бегал, а вы уже сами вышли… Только скорее, тут нельзя долго, нельзя!

– Почему, Игорь? – очень спокойно и очень серьёзно спросила Ирина Ивановна.

– Милицию могут вызвать. – Мальчик кинул быстрый взгляд на тёмные окна, угрюмо уставившиеся на них с высоты. – Или неотложку. В Кащенко отвезут, и всё!..

– Куда отвезут? – не понял Две Мишени.

– В дурдом. Ну, к психам. К ненормальным, – принялся объяснять мальчик Игорь, не переставая тянуть их к арке.

Фёдору пришлось схватить Петю Ниткина за руку, потому что тот с разинутым ртом глазел по сторонам, хотя, на взгляд Фёдора, ничего такого уж необычного во дворе не было. Ну разве что асфальт под ногами. В Гатчино такой имелся только на главных улицах, да и то не на всех.

Но тут они вышли из арки, и…

– Постойте, это ж Кронверкский проспект! – вырвалось у Константина Сергеевича.

– И Народный дом государя Александра Третьего[1]! – подхватила Ирина Ивановна.

Они стояли на оживлённом перекрёстке. Вокруг спешили люди – одетые совершенно не так, как ожидал увидеть Фёдор. Нет, не в каких-то фантастических нарядах: на мужчинах простые пиджаки или рубашки, брюки и штиблеты, а вот на женщинах – короткие платья, до колен или даже выше, особенно на молодых; очень многие простоволосы, хотя те, что постарше, носили платки. А вот шляпки – почти никто!

А ещё по улице ехали автомоторы – не приходилось сомневаться, что это автомоторы, четыре колеса, внутри люди, – но совершенно необычных, обтекаемых форм. По другой стороне проспекта тянулась чёрная железная ограда, за ней поднимались деревья сквера, ещё дальше высилось знакомое Фёдору по открыткам здание Народного дома.

Вдоль улицы сверкали трамвайные рельсы, и по ним как раз катил жёлто-синий вагон – такой же зализанный, округловатый, как и автомоторы на дороге.

– Этого не может быть… – выдохнул Костя Нифонтов.

– Ничему не удивляйтесь, – почти с мольбой выдохнул Игорь. – Ну трамваи, да… ну машины…

– Это не наш мир, – вдруг остановилась Ирина Ивановна. – Это… это…

– Не бойтесь, идёмте же! – продолжал умолять мальчик Игорь. – Скорее, скорее!..

– А куда? И далеко ли?

– Да недалеко совсем!..

– Будущее, – вдруг сказал Петя Ниткин. – Я знаю. Это – будущее.

Все так и замерли.

– Идёмте! – Игорёк чуть не плакал. – Идёмте, пялятся уже на нас!..

На них и впрямь косились. Здесь почти никто не носил бород, словно вновь явился государь Пётр Алексеевич и стал брать за них особую подать. И одежда была у всех какая-то уж очень простая, лёгкая…

– Встали тут, – проворчала какая-то бабка и, шаркая, принялась их обходить.

– Идёмте, мальчики. – Ирина Ивановна схватила Петю и Костьку за руки, Фёдор пошёл сам.

Будущее. Ну да, будущее, что же ещё?

– Вас переодеть бы надо, – в лихорадочном волнении говорил меж тем Игорь, – да негде там было. Вот я деду твердил, что на чердаке сумку держать надо, а он!..

Они шли по проспекту, и Федя чувствовал, как подгибаются коленки. Что с ними случилось? Что с корпусом? Что с родителями, с сёстрами?.. Как они тут оказались, но самое важное – как им вернуться назад?!

Навстречу пробежала стайка ребят и девчонок, ровесников кадет и Игоря – ребята явно в форме, правда, непривычно унылой: серые пиджаки и брюки. «Ни ремня, ни фуражки, шпаки какие-то», – подумалось Фёдору. Девчонки – в коричневых платьях и чёрных передниках, похожих на гимназические, только куда короче. Федя не выдержал – покраснел.

Ирина Ивановна тоже покраснела.

У всех ребят на шее повязаны были красные платки на манер скаутских.

Девчонки дружно вылупились на Ирину Ивановну.

– Ух ты, какое макси… – услыхал Федя шёпот одной.

– А шляпка? Шляпка? Ну точно, это из кино!..

– Скорее! Скорее! – всё тянул и тянул их Игорёк.

Они меж тем дошагали до большого перекрёстка. Над кронами взметнулась игла Петропавловки; по правую руку словно какой-то великан уронил плоский серый блин странного круглого здания, куда постоянно входили и откуда постоянно выходили люди – непонятно было, как они там все помещаются?

Слева поднимался красивый светло-серый дом в пять этажей, перед ним стоял памятник – некий усатый мужик; Феде его облик ни о чём не говорил, а вот Ирина Ивановна вдруг прищурилась:

– Батюшки-светы… да это ж никак господин Горький?

– Горький, Горький, – подтвердил Игорёк. – Писатель такой, знаменитый. Идёмте!

И тащил их дальше.

– Нет, а что, красиво… – негромко сказал Две Мишени. – О, а вот и «Стерегущему» памятник!..

– И соборную мечеть построили, – одобрила и Ирина Ивановна. – А ведь только собирались строить!..

Мимо них катила совершенно небывалая, невиданная жизнь. Нет, нельзя сказать, что всё было тут «дико, странно и непонятно» – ну, автомоторы несколько отличаются, хотя на грузовики взглянешь и сразу поймёшь, что это именно грузовик, а не что-то там иное. Трамваи другие – а рельсы такие же, провода, дуги…

– О, и особняк Кшесинской!.. А дальше всё совсем уже не так… Троице-Петровский собор – где он?

Федя тут раньше не бывал и как оно – не знал. Но взрослые, Петя Ниткин и даже Костька Нифонтов явно понимали, о чём речь.

– Был собор – и нету…

– Ба говорит – много чего теперь нету. – Игорёк перетащил их через улицу. Взметнулся высокий дом с многочисленными полуколоннами, всё того же строгого стиля. Пробежали аркой во двор – хороший двор, зелёный, чистый. Игорёк толкнул дверь – чёрный ход, что ли?..

Но нет, лестница оказалась чистой, куда приятнее той, где они оказались поначалу. Бегущие вверх марши обнимали обрешёченную шахту лифта – очень простого, безо всяких вычурностей.

Двери тут были высокие, филёнчатые, солидные. Правда, без бронзовых табличек с именами жильцов или хозяев.

Наконец Игорёк остановился возле одной. Снял с шеи ключ на верёвочке, отпер.

– Входите, входите же!.. Ба! Деда! Сюда, сюда! Я… я привёл!

Длинный коридор, слева вешалка. Справа – целый ряд дверей. Пахло чем-то жареным.

– Игорёша? – раздалось близкое.

Появилась аккуратная, чистенькая старушка – нет, просто пожилая женщина, стройная не по годам, с аккуратно завитыми и подкрашенными хной волосами, в длинном халате и переднике. Ахнула, увидав гостей.

– Господи боже мой!.. Коля! Коля!!!

Из дальнего конца коридора уже раздавались быстрые шаги, старик – нет, тоже не старик, пожилой мужчина с окладистой бородой, совершенно лысый, в домашнем костюме: мягкая куртка с накладными карманами, подпоясанная витым шнурком.

Что-то было в этом костюме знакомое и привычное, он словно пришёл из Фединых дней…

– Здравствуйте, господа, – выдохнул старик. – Господи, Господи, Мура!.. Случилось!.. Проходите, скорее проходите!.. Игорёк, ты – гений. Посрамил деда, и как же я счастлив!..

– Господа… – выдавил наконец Две Мишени. – Простите… но мы всё равно ничего не понимаем…

– Сейчас. Сейчас, мои дорогие. Я всё объясню.

…В этой квартире Феде казалось, что никакое это не будущее – потому что мебель стояла тяжёлая, резная, отлично ему знакомая: в таком же стиле обставлена была дача «зимогоров» Корабельниковых.

Господи, что же там с Лизой?!

Они все сидели за столом, накрытым белой скатертью; мальчик Игорь забрался с ногами в кожаное кресло.

– Господа, – прокашлялся хозяин, – позвольте представиться. Дед вот этого обнаружившего вас сорванца – Онуфриев Николай Михайлович. Профессор, доктор физмат, то есть физико-математических, наук. Физик-теоретик и…

– И практик. – Бабушка Игоря поставила на середину стола самовар, но не настоящий, а на электричестве, как у Ильи Андреевича Положинцева.

– И моя супруга Мария Владимировна.

Та поклонилась:

– Мария Владимировна, в девичестве – Пелёнкина. Выпускница гимназии княгини Александры Алексеевны Оболенской, тысяча девятьсот семнадцатый год. Последний…

Лицо у неё дрогнуло, и Федя вдруг подумал – что-то очень, очень плохое случилось тогда, в этом их тысяча девятьсот семнадцатом.

Две Мишени кашлянул, выразительно глянув на госпожу Шульц – дескать, как будем представляться?.. Но Ирина Ивановна его опередила:

– Кадеты Александровского корпуса Фёдор Солонов, Пётр Ниткин и Константин Нифонтов. Ваша покорная слуга, преподаватель русской словесности Ирина Ивановна Шульц. И… – теперь уже она взглянула на подполковника.

– И преподаватель военного дела того же корпуса Аристов Константин Сергеевич, – скромно закончил Две Мишени.

– Очень, очень приятно… да что я несу, замечательно! Феноменально! Великолепно! – не смог сдержаться профессор. – Откушайте, что бог послал, и поговорим наконец…

Кадеты дружно протянули чашки к самовару, хозяйка по очереди цедила кипяток.

– Если без предисловий, господа – вы в будущем; впрочем, вы, наверное, уже и сами догадались. У нас сейчас девятнадцатое мая тысяча девятьсот семьдесят второго года. По новому стилю. По-старому – шестое мая.

– Мы в будущем… – Две Мишени откинулся, на миг зажмурил глаза. – Но как?..

– Это очень длинная и довольно печальная история, Константин Сергеевич. Прошу вас и вас, Ирина Ивановна, и вас, дорогие кадеты, послушать со вниманием. Я опущу многие детали, но если в главном, то… Мой отец, Михаил Владимирович, тоже был физиком. Преподавал в Петербургском университете. Он-то и заложил основы нашей теории времени. Теории, ставшей нашим счастьем и проклятием…

– Коля, поменьше красивостей, – строго сказала Мария Владимировна.

– Да, прости, Мурочка, дорогая. – Профессор потёр лоб. – Самое главное – невозможно попасть из будущего в прошлое. Прошлое уже случилось, его изменить нельзя. Невозможно попасть из прошлого в будущее – его ещё нет. Погодите! – Он поднял руку, видя, что Две Мишени уже открыл рот, собираясь не то возражать, не то спорить. – Минутку внимания, сейчас всё станет более или менее ясно. Мой отец исследовал так называемые мировые линии, его интересовали самые глубокие аспекты мироздания. Своё время он опередил очень и очень намного. Однако это всё так бы и осталось умозрительной игрой, если бы он, пытаясь создать теорию, в которой временны́е путешествия, излюбленный приём современных сказочников, были бы возможны, не создал – больше как игру ума! – иную теорию, теорию временно́й квантованности… простите. Теорию прерывности потока времени. Теорию параллельных потоков, каждый из которых опережает другой на некий временной интервал. Для простоты – на день. Или на два. Для нашего объяснения не важно. Нельзя попасть в прошлое своего потока. Нельзя попасть в будущее своего потока. Но можно попасть в прошлое параллельного потока. Другое дело, что оно, быть может, будет отличаться от твоего. Вот скажите, господа… вы сможете меня проверить. Если изначальные вычисления верны, то вы из своего тысяча девятьсот восьмого года, верно?

– Верно, – кивнул Две Мишени.

Фёдор ощущал, что голова у него вот-вот вскипит безо всякого пламени, словно тот самый электрический самовар. Костя Нифонтов имел вид совершенно обалдевший, и только Петя Ниткин слушал профессора Онуфриева, словно Моисей самого Господа Бога.

– Отец был прав… – прошептал Николай Михайлович и тоже прикрыл на миг глаза. – Так вот. Временные эти потоки разделены определёнными интервалами… точнее, мы можем взаимодействовать с ними, разделёнными этими самыми интервалами. То есть…

– То есть это не наше будущее, – проговорил Петя Ниткин, в упор глядя на профессора. – Наше – совсем иное, верно?

– Какая сообразительность! – восхитился Николай Михайлович. – Да, это не совсем ваше будущее. Ваше ещё не наступило. Однако сходства между потоками куда больше, чем различий. А различия зачастую не оказывают особого влияния, даже если…

– Кто же сейчас на престоле? – вдруг перебила Ирина Ивановна. – Кто правит Россией?

По лицам хозяев пробежала тень.

– Пока оставим это, – мягко сказал профессор. – В нашей истории в 1908 году на престоле пребывал государь Николай Александрович. Николай Второй, сын императора Александра Третьего. Александр Александрович, увы, безвременно скончался в 1894 году, 1 ноября по старому стилю, в Крыму, в Ливадийском дворце.

– Какой ужас!.. – содрогнулась госпожа Шульц. – Нет, наш государь, дай Бог ему здоровья, правит по-прежнему!.. Наследник цесаревич – да, действительно Николай Александрович, но…

– Вот видите, – остановил её хозяин. – Сразу нашлось отличие. Но при этом вы шли через город, видели его, хоть и немного, – Петропавловка на месте? Киров… то есть Троицкий мост – на месте? Зимний дворец? Ростральные колонны?..

– Их они не видели, деда!

– Значит, ты им их ещё покажешь, внучек. Но я не о том. Инерция обществ оказывается слишком велика. Казалось бы, при таких различиях – два столь разных императора на престоле! – и жизнь должна оказаться совершенно иной. Но… словно Провидение и в самом деле подсказывает нам, куда направить свои стопы и усилия.

– Но, сударь, откуда в подвалах корпуса взялась та самая машина, что перенесла нас сюда?

– Всё по порядку, досточтимая Ирина Ивановна. Сформулировав свою теорию, отец принялся искать способы проверить её экспериментально. Установил связь со знаменитым Николой Теслой, слышали о таком?

Петя Ниткин яростно закивал. Константин Сергеевич и Ирина Ивановна тоже кивнули, хотя и без Петиного энтузиазма.

– Как ни странно, знаменитый инженер ответил малоизвестному физику из далёкой России. Завязалась переписка. Тесла многое подсказал – основываясь на его теории эфира, которая якобы опровергнута современной наукой, отец начал строить прототип аппарата для переноса материальных тел из одного временного потока в другой…

– Коля! – решительно остановила профессора Мария Владимировна. – Прекрати, дорогой. Людям не до твоих теорий. Объясни им всё толком, а не сможешь – я скажу.

– Ах да, да, дорогая. Подвалы корпуса, да… – Николай Михайлович элегантно огладил бороду. – Видите ли, господа… мы добились успеха. После множества лет и попыток мы нашли точку эквилибриума…

– Они нашли место в вашем временном потоке, где только и можно установить парный аппарат, – перебила Мария Владимировна. – И это оказались как раз подземелья Александровского корпуса.

– Дорогая, ну дай уж мне рассказать! – укорил супругу профессор. – Мы поняли, что есть возможность перехода в ваше время. Сперва мы установили одностороннюю связь… смогли наблюдать вашу жизнь. Потом мы попробовали перенос материального объекта. Камень упал в Неву. Другой угодил в речной берег. Мы научились… как бы это сказать…

– Научились менять прицел.

– Да, спасибо, Мурочка. Именно менять прицел. А потом…

– А потом нашёлся человек, который решил уйти туда.

– Именно, дорогая. Нашёлся доброволец, променявший удобства жизни двадцатого века на… на далеко не всегда приглядную реальность века девятнадцатого. Потому что это… это была дорога в один конец, господа. Надо было оставить всё, абсолютно всё, перенестись в иное время, иной век… – Николай Михайлович покачал головой.

– Дорога без возврата.

– Да. Но такой человек нашёлся. Нашёлся среди нас, узкого кружка чрезвычайно увлечённых энтузиастов. Александр Сергеевич Пушкин…

– Поэт? – вырвалось у Ирины Ивановны.

– Нет, его полный тёзка, – очень серьёзно ответил профессор. – Ученик моего батюшки. Человек, сказавший, что готов рискнуть всем и вся ради великой цели… Вы, должно быть, уже догадались, какой именно.

Две Мишени переглянулся с Ириной Ивановной.

Мария Владимировна поднялась, открыла застеклённую дверь величественного шкафа с книгами. Достала синеватый том с золотым тиснением, слегка потёртый, – и распахнула на первой странице.

И Фёдор Солонов увидел – знакомый портрет молодого Пушкина, задумчивого, с пером в руках и над листом бумаги. Такой же был и в его хрестоматии; однако строчкой ниже под портретом стояли даты: «1799–1837».

– Да, – негромко сказал Николай Михайлович, – в данном потоке великий наш Пушкин, солнце русской поэзии, погиб на дуэли в расцвете сил и таланта. Погиб в результате нелепой ссоры… И это исправить уже было нельзя.

– Нельзя в нашем времени, – добавила Мария Владимировна. – Но можно – в вашем.

– Требовались для этого сущие пустяки – отринуть привычную жизнь, рискнуть всем, нырнуть в неведомое…

– Коля! Без красивостей!..

– Дорога в один конец. Наш гонец, наш посланец, даже уцелей он после переноса, не имел никакой возможности вернуться. Таких знаний у нас не было. Он должен был шагнуть туда, в эпоху Николая Первого и… остаться там навсегда.

Тишина. Костя Нифонтов сжался, втянул голову в плечи; Петя Ниткин, напротив, слушал старого профессора, затаив дыхание. Взрослые – Константин Сергеевич с Ириной Ивановной – застыли, словно пара мраморных статуй в государевом парке. В лицах – ни кровинки.

– И он шагнул, господа. Мы… видели его первые мгновения там. Он упал в глубокий снег – тогда мы ещё не так хорошо умели прицеливаться. Ошибались частенько… в вертикальной плоскости. Но, так или иначе, наш посланец, наш Александр Сергеевич выжил. Упал, поднялся, и… помахал нам. Нас он не видел, но мы его да – несколько мгновений. Их хватило, чтобы мы поняли – перенос возможен и люди остаются в живых. Не представляю, как мы не умерли от радости прямо у аппарата…

– Но вы же могли его видеть, – вдруг вмешался Петя Ниткин. – Вы могли наблюдать за нашим потоком, следовательно…

– Браво, молодой человек. Да, могли, мы договорились о местах, где он будет появляться, если останется в живых. Не сразу, но у нас получилось. А потом он оставил нам целое послание – счастье, что мы его успели сфотографировать…

– Наш товарищ, – опять перебила Мария Владимировна, – совершил невозможное. Он добрался до самого государя Николая Павловича. И уж не знаю, как, но не только предупредил его, но также и убедил, что Пушкина надо спасать ему лично.

– И Пушкин был спасён… – прошептала Ирина Ивановна, закрывая лицо руками. – То есть это были вы…

– Николай наш Михайлович несколько отвлёкся, – строго взглянула на неё Мария Владимировна. – Суть в том, что наш товарищ сумел изменить ваше настоящее. Дуэль была расстроена, в вашем потоке поэт прожил долгую и счастливую жизнь, ему благоволили три императора, и знаменитый памятник скульптора Опекушина в Москве поставили несколько позже, чем у нас, – лишь в 1888 году.

– А этот… ваш товарищ? – прочистил горло Две Мишени.

– Он прожил, увы, недолго, – вздохнул профессор. – Скончался от холеры. Впрочем, он в любом случае был обречён навсегда там остаться. Время в потоках течёт не совсем с одинаковой скоростью, здесь, у нас, несколько быстрее, – но с момента спасения Пушкина у вас прошло семьдесят лет, а нашему Александру Сергеевичу на момент переноса было, увы, уже хорошо за сорок.

– Но мы знаем, что он умер счастливым, – твёрдо сказала Мария Владимировна. – Спасти Пушкина было мечтой всей его жизни. Мечта исполнилась, при всей её невероятности.

– Мы поняли, что дорога открыта, – прокашлялся профессор. – Признаюсь, было множество споров – морально ли наше вмешательство, имеем ли мы право…

– Имеем! – Мария Владимировна даже кулаком пристукнула. – Потому что Пушкин должен был жить. А вот Лермонтова мы уже не спасли. Хотя Александр Сергеевич наш и пытался… Но это уже совсем другая история.

– Совсем другая, – медленно сказал Две Мишени. – Господа, простите, но мой вопрос будет сугубо практическим – там, в нашем… потоке, как вы говорите, начались кровавые беспорядки, смутьяны и бунтовщики ворвались в корпус, мы… я должен быть там. Мои мальчишки, мои кадеты – что с ними? Вы сказали, что можно увидеть какое-то определённое место?

– И когда они происходят, сейчас? – вдруг спросила Ирина Ивановна. – Но у нас зима, а у вас – весна…

– Господин подполковник, понимаю ваши чувства. Конечно, ваше самое страстное желание – это вернуться к себе домой…

– Я так понял, что для вас это не представляет проблемы, – перебил Константин Сергеевич. – И, как бы ни интересовал и ни занимал меня неведомый мир, как бы ни сгорал я от желания изучить тут всё – мне надо возвращаться.

– Мне тоже. – Ирина Ивановна положила руку подполковнику на предплечье. – Нам всем надо возвращаться. У мальчиков там семьи, родные… судьба.

– У нас там революция, – сумрачно перебил Две Мишени. – Каждый штык на счету. Поэтому задам вопрос, уважаемый Николай Михайлович: как скоро мы сможем оказаться дома? И второй – уж раз вы вмешались в наши дела, коль сберегли для нас Пушкина, то, быть может, сумеете помочь и сейчас?

Старый профессор вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью. Вздохнула и Мария Владимировна, и даже мальчишка Игорёк в кресле.

– Ирина Ивановна, Константин Сергеевич, дорогие мои… поверьте, никто не собирался выдёргивать вас из вашей жизни. Это никак не входило в наши намерения. Вероятно, ваше появление здесь стало результатом стечения обстоятельств…

У Феди всё так и похолодело внутри. Чем-то жутким вдруг повеяло от слов хозяина, тоскливым и безнадёжным.

– Что вы этим хотите сказать? – хрипло спросил подполковник. – Что мы…

– Останемся тут навсегда? – вдруг выдал молчавший доселе Костя Нифонтов.

– Друзья мои. – Профессор снял очки, с силой потёр глаза. – Вы первые гости у нас из иного временного потока. Сейчас объясню, почему; время как физическая величина обладает удивительным свойством. Выражение «река времени» при всей банальности довольно точно его отражает – это однонаправленность течения… ну, в интересующих нас условиях. Вы двигались против течения. Это всегда трудно…

– Значит, по течению спускаться будет легче, – перебила Ирина Ивановна. – Верно?

– Верно. Но существует проблема… точного попадания. Представьте, что вы – на плоту, вас несёт бурный поток, и вам нужно не просто соскочить на берег, но и… попасть точно в небольшой квадрат фут на фут, чтобы было понятнее. Прыгнуть с воображаемого нами плота на берег не составит большого труда. Но вот точно попасть, не отступив ни на дюйм, ни на линию – это задача посложнее.

– Профессор! Но как же ваш… агент? Тот самый, что спас Пушкина? Он-то попал куда надо!

– Верно, государыня моя Ирина Ивановна. Он попал куда надо. Его не существовало в вашем потоке. Ему было всё равно, куда прыгать, если вернуться к нашему примеру. А у вас – у каждого! – есть своё собственное время, своя… своя струйка в великой реке. И чтобы стать самим собой, вам нужно точно в неё угодить. С идеальной точностью. В случае же промаха… – Он опустил голову, пальцы его нервно сжались. – Наши модели рисуют самые разные исходы. Но ни одного благоприятного.

Воцарилось молчание.

– Я согласен рискнуть, – хрипло сказал Две Мишени. – Если вы способны наблюдать за переходом, то, значит, сможете увидеть… что случилось со мной. И если настройки ваших приборов окажутся верными…

Федя заметил, как побелела госпожа Шульц.

– То вы сможете послать следом за мной и остальных. Если же нет… что ж, значит, я предстану перед Создателем несколько раньше, чем сам планировал.

– Никто ни перед кем представать не будет, – решительно заявила Мария Владимировна. – Мы должны будем точно нацелить ваше перемещение. Геройски на пулемёты тут бросаться не надо. Поверьте, Константин Сергеевич, это не тот случай.

– А вообще этот бунт?.. Почему он вдруг вспыхнул? – вдруг спросила Ирина Ивановна. – Вы знаете отчего?

И вновь Николай Михайлович потупился.

– Бунты и революции вообще удивительные события, – проговорил он вполголоса, не отрывая взгляда от белой скатерти. – Вчера их не было, и, казалось, ничто не предвещает: власть крепка, полиция на местах, открыты рынки и лавки, и свора босяков разбегается, едва завидев одного-единственного городового. А назавтра – повсюду баррикады, идут грабежи, и те же босяки до смерти забивают не успевшего скрыться жандармского чина. Верные слуги государства вдруг оказываются первейшими борцами за свободу, и всё рушится, рушится в бездну…

Он замолчал. Огромные напольные часы негромко и неумолимо отбивали секунды.

– К чему эти ваши слова, Николай Михайлович? – Ирина Ивановна тоже говорила вполголоса, словно они оба боялись пробудить что-то жуткое, невидимое, дремлющее совсем рядом.

– Тут я должен бы начать рассказывать вам, что приключилось в нашем мире, – горько усмехнулся профессор, – но это очень долго, и я буду сильно пристрастен. Поэтому постараюсь коротко и сухо. А дальше вы увидите всё сами. У нас, дорогие мои кадеты, Ирина Ивановна, Константин Сергеевич, сперва погиб Пушкин… потом безвременно опочил великий император Александр Третий. Россия и при его сыне, государе Николае Александровиче, развивалась и богатела, но слишком многим хотелось большего, одним – чтобы как в Европе: парламенты, партии, кабинеты министров и прочее, другим казалось, что у них всего слишком мало, в то время как у других слишком много. Я не вдаюсь сейчас в выяснение, насколько это всё было справедливо или оправданно или соответствовало действительности. Это просто было. У нас тоже случилась Русско-японская война, но куда более неудачная. Нет, самураи не взяли Владивосток, до такого не дошло, но флот наш погиб при Цусиме, а уступки по мирному договору мы сделали куда бо́льшие. Точно так же, как и у вас, у нас вспыхнули волнения. Их удалось свести на нет, государь издал указ о создании Думы, премьер Столыпин, как и у вас, продвигал земельную реформу. Но, увы, у нас Петра Аркадьевича в 1911 году застрелил террорист, и… – Профессор махнул рукой. – Реформа осталась незавершённой, недоделанной, со многими недостатками. А потом грянули балканские войны, следом же пришла и мировая война. Германия с Австро-Венгрией против Англии, Франции и России. Потом к ним примкнули Соединенные Штаты, и…

– Ты всё равно не сможешь объяснить в подробностях, – вздохнула Мария Владимировна. – Скажу совсем коротко: государя у нас больше нет, дорогие мои. И страна называется не Российская империя, не Российская республика (Аристова передёрнуло), даже не просто Россия. Страна называется Союз Советских Социалистических Республик. Многим жизнь в ней нравится. Некоторым – нет. Но так обстоит дело, я полагаю, при любых правителях, начиная с древних фараонов.

– Социалисты победили, – сухо продолжил Николай Михайлович. – Захватили власть в октябре семнадцатого. А до этого, в феврале, в первую, так сказать, фазу волнений – отрёкся государь. Погодите! – Он поднял руку. – Сейчас я могу сообщить лишь голые факты. Первая мировая легла на страну тяжким бременем. Это, очевидно, поспособствовало… впрочем, итог один: с февраля Россией правило Временное правительство из депутатов Государственной Думы… первоначально. А потом – вооружённый переворот, и социалисты, те самые, что «были никем», как поётся в их песне – стали всем.

– А государь? – тихо спросил Константин Сергеевич. – А как же армия, как же гвардия, как же…

– Государь, – жестко сказала Мария Владимировна, – вместе с семьёй – государыней, четырьмя дочерями – великими княжнами и наследником-цесаревичем, вместе с немногими оставшимися верными ему слугами – был расстрелян в Екатеринбурге. Летом восемнадцатого года. Династия пресеклась.

Федю Солонова словно хлестнул огненный бич. Нет, нет, не может быть, никогда!..

– С… дочерями? – пролепетала Ирина Ивановна. – Господи Боже милосердный…

– С дочерями, – кивнула Мария Владимировна. – Великие княжны: Ольга, двадцати трех лет, Татьяна, двадцати одного года, Мария, девятнадцати, Анастасия, семнадцати. Семнадцать ей только-только исполнилось…

– И с наследником-цесаревичем, – продолжил профессор. – Алексей, ему должно было вот-вот сравняться четырнадцать.

Ирина Ивановна глухо всхлипнула и закрыла лицо руками. Константин Сергеевич, весь белый, поднялся, сжимая кулаки.

– Как же Господь попустил такое?! – вырвалось у него.

– Сядьте, господин подполковник, – вздохнул Николай Михайлович. – От государя все отвернулись. Кто-то винил его во всём случившемся; кому-то было всё равно, кто-то и впрямь надеялся на лучшую жизнь. Так или иначе, социалисты взяли власть и…

– И никто не поднялся против них? – глухо спросил Две Мишени, глядя в пол.

– Поднялись, Константин Сергеевич. Поднялись, но – проиграли. Социалисты – или большевики, как они себя называли, почему – сейчас не так важно, выдвинули простые и понятные лозунги. Мир народам. Земля крестьянам. Фабрики и заводы – рабочим. Они мобилизовали массы. Обещали, обещали и обещали: свободу, справедливость, равенство, братство. Мировую революцию. Земшарную республику Советов, как писал один их поэт… Обманули, конечно.

– Кто-то надеялся на лучшую жизнь? – Ирина Ивановна подняла взгляд. Глаза её блестели. – Какая может быть лучшая жизнь, если она начинается с такого злодейства? Ведь государя не судили?..

– Вы абсолютно правы, – кивнул профессор. – Никто не озаботился подобными формальностями.

– Но дети… дети-то в чём виноваты?!

– Ах, Ирина Ивановна!.. Нет смысла задавать эти вопросы. Кто-то пытался сказать, что это, мол, «возмездие кровавому царскому режиму»…

– Какое отношение к этому имели юные девушки и мальчик-подросток?!

– Никакого.

– Тогда почему…

– Дорогие мои, – опять перебила Мария Владимировна, – нет смысла задавать сейчас эти вопросы. У нас это случилось. Мы старались сделать всё, чтобы подобное не случилось у вас.

– Правильно ли я понял, – сумрачно сказал подполковник, – что у власти сейчас – наследники тех, кто свершил цареубийство?

Хозяева кивнули.

– Скорее преемники. Но нельзя сказать, что жизнь очень плоха. Никто не голодает. Все дети учатся, школы и университеты бесплатны, открыты для всех, только сдай экзамены. У людей есть работа. Нет больше сословий и сословных границ, все равны… ну, в общем. Много музеев, и билеты недороги…

– Эрмитаж был бесплатен, – прошептала Ирина Ивановна. – И Русский музей тоже. И другие…

– Зимний дворец тоже можно было осматривать…[2]

– В общем, люди скорее довольны. Ворчат, конечно, – с продуктами случаются нехватки, а рынки очень дороги…

Федя ощущал, как у него кругом идёт голова.

– Мы мальчишек совсем замучили, – поднялась Мария Владимировна. – Говорим, говорим без устали, а они…

– Мадам, – очень вежливо сказал вдруг Петя Ниткин, – а может, вы нам просто дадите какой-нибудь ваш учебник? Вот пусть бы Игорь и дал. Мы б и узнали всё, что случилось, всё, что нам надо знать.

– Учебники-то дадим, – закряхтел Николай Михайлович, – да только уж больно они, гм, своеобразные. Тяжело вам читать будет. Старую Россию там на все корки ругают.

– Ну, не везде. Про Петра Великого, про Суворова, про войну двенадцатого года – совсем неплохо написано. Да и про Крымскую – тоже, – не согласилась Мария Владимировна.

– У меня тоже голова кругом. – Ирина Ивановна прижала пальцы к вискам. – Как и у ребят, я вижу…

– Шли бы вы лучше отдохнуть, гости дорогие. Отмахали шестьдесят лет с гаком; до вечера ещё далеко, но прилягте – вдруг уснуть получится?

И Федя Солонов сам не сообразил, как оказался на диване, под одеялом; и, стоило ему смежить веки, как он мигом провалился в бездонный, точно смерть, сон.

* * *

А когда вновь открыл глаза, стояло уже позднее утро следующего дня.

И это был не сон.

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

Это Петя Ниткин читал вслух Символ веры. Петя Ниткин, который, конечно, по Закону Божьему имел двенадцать, но в корпусе молитвы читал с прохладцей, так, явно по привычке!..

– И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Петя читал со страстью, словно слово его могло сейчас взломать тот ужасный абсурд или абсурдный ужас, куда они угодили и от которого вчера лопалась голова.

Федя дослушал до конца. Знакомые слова сами собой повторялись, заставляя на краткий миг избыть гнетущую тревогу – что там, дома, что с сёстрами, что с мамой и папой?..

– Петь…

– Я, – откликнулся Ниткин. Он сидел, уронив руки, на узкой кровати у противоположной стены.

– Петь, мы ж вернёмся, так?

– Конечно, – сказал Петя. – Конечно, вернёмся. Господь не оставит. Не попустит.

– Но… тут ведь такое было… Государь… цесаревич… великие княжны… государыня…

– У меня есть мысль, – ответил Петя не слишком понятно. – Не бывает ничего бессмысленного, Федь. Вот честное слово, не бывает. Смысл есть, всегда есть, просто мы его пока не видим.

Федя хотел спросить ещё, но тут заглянула Мария Владимировна, позвав всех завтракать.

Завтрак был странный. Манная каша, чай и бутерброд с колбасой – розовая мякоть с вкраплениями белых овалов жира.

– «Телячья», вчера достала. Постоять пришлось, – вполголоса рассказывала хозяйка Ирине Ивановне. – Так-то со снабжением у нас ничего, Николаю Михайловичу заказы на работе дают, но то одно пропадёт, то другое. То макароны вдруг исчезнут дней на десять, то крупа какая. Гречка, например, давным-давно в дефиците. Чай хороший. Кофе в зёрнах то появится, то пропадёт. Колбаса, что похуже, есть всегда, а вот эту – «Телячью» – покупаешь, только когда выбросят.

– Куда выбросят? – не понимала Ирина Ивановна.

– Ах, простите, простите старуху, дорогая. «Выбросят» – значит неожиданно появится в продаже.

– А почему же всего не хватает? – удивлялась госпожа Шульц. – Ведь социалисты обещали…

– Ну, нельзя сказать, что не хватает, – качала головой Мария Владимировна. – Никто не голодает. Как у нас говорят: «На прилавках пусто, а в холодильниках у всех всё есть». Конечно, с детством моим не сравнить. Тогда-то всё было, и сколько хочешь – имей только деньги.

– Будь справедлива, Мурочка. Ты сама сказала – никто не голодает. Многие, очень многие вполне довольны жизнью, – заметил профессор. – Это мы с тобой помним, как оно было «добезцаря», а таких уже и не осталось почти. И мы-то с тобой из благополучных семей инженеров, а простому люду…

– Ах, дорогой, брось эти народнические бредни! – отмахнулась Мария Владимировна. – Всегда недовольные найдутся. Давай не будем спорить, отправляйся лучше настраивать машину, а я наших гостей… ну, всё-таки познакомлю с жизнью нашей. Всё-таки первые. – И она улыбнулась.

– Не так сразу, – остановил супругу профессор. – Сперва считать надо. Может, позову Станислава Сергеевича и…

– Не зови, – негромко, но твёрдо сказала Мария Владимировна. – Никого не зови, дорогой, и никому ничего не говори. Ты сам всё подсчитаешь, а я потом проверю. Это у меня хорошо получается. А говорить никому не говори. Вот садись и считай. Я тебе кофе сварю, хорошего, крепкого. А Игорёк гостям город покажет. И расскажет. Мно-ого всего разного тут у нас случилось за шестьдесят-то с лишним лет.

– Война, – очень взрослым голосом сказал вдруг Игорёк. – Блокада…

– Ну да, – вздохнул профессор. – Война и блокада. Вторая мировая, через два десятка лет после первой… Но это такая тема… бесконечная…

Он махнул рукой и отправился в кабинет.

– Буду считать, дорогие мои, – сказал уже с порога. – Отправим вас всех вместе, аккуратно, как следует!

– Вот не разговоры разводи, а считай! Логарифмическую линейку возьми, кстати. Я её на кухне нашла.

– Ах, спасибо, Мурочка, а я-то гадал, куда её засунул…

– Иди уж! – Мария Владимировна самолично захлопнула дверь кабинета. – Ну а вы, гости дорогие? Перво-наперво вас надо переодеть…

– Как именно? – Феде показалось, что в голосе Ирины Ивановны звучит самый настоящий ужас. – Как вон те, на улицах? В совершенно неприличном? С голыми ногами? Никогда! Мария Владимировна, вы же сами помните, вы же были гимназисткой, вы… И вообще, кому какое дело, как я одета?!

– Ш-ш-ш, дорогая, не сердитесь на старуху. Ну разве сами вы не понимаете? Вам нельзя привлекать внимание!.. Мальчики-то, кстати, ничего, форма почти как у суворовцев, только погоны с вензелями снять…

– Как это «снять погоны»? – вырвалось у Феди. – Погоны – это честь мундира, мы, александровцы…

– О Господи, Царица Небесная, – вздохнула Мария Владимировна. – Дорогой кадет, представьте, что вас забросили с заданием во вражеский тыл…

– Ба, да чего ты, – вдруг перебил Игорёк. – Старорежимная ты у меня какая-то. Не надо им ничего нынешнего надевать. Так и пойдём. Я тоже сперва думал, что переодеваться, всё такое. Но сюда-то мы дошли, и ничего. Так что…

– Что «так что»?! – упёрла руки в бока Мария Владимировна.

– Да очень просто, – снисходительно пояснил Игорёк. – Снимается кино. Кино снимается, вот и всё. Сколько раз я сам видел. Кто спросит – со съёмок идём. Обеденный перерыв. Ещё и расписаться будут просить[3].

– Где расписаться? – удивился Константин Сергеевич.

– Уж где придётся. Артистов у нас все любят.

Мария Владимировна вздохнула.

– Времена сейчас, конечно, не те, что раньше, не как после революции. Но… всё равно.

– Ба, да не волнуйся ты! Люди в костюмах просто идут, вот и всё.

– Иногда действительно лучше вообще не таиться, – задумчиво сказала Ирина Ивановна. – В чужой одежде мы чужие. А так – и впрямь артисты. Сыграем, если надо, а, Константин Сергеевич?

– Сыграем, – кивнул подполковник. – Только с оружием не расставайтесь, Ирина Ивановна.

– Ни за что! – Ирина Ивановна прижала к груди ридикюль.

– У вас там что, пистолет? – нахмурилась Мария Владимировна. – Бросьте, милочка, не нужно вам этого; ни большевиков я не люблю, ни тех, кто сейчас правит, их наследничков, но на улицах Ленинграда…

– Что? Каких улицах?

– Санкт-Петербург так теперь называется, – вздохнула хозяйка. – Петербург-Петроград-Ленинград. Сперва переименовали, когда война с германцами началась, ещё при царе, а потом, когда Ленин, у большевиков главный, умер – снова, теперь в его честь.

– Ленинград… – вдруг проговорил Костька Нифонтов, катая чужое название во рту, словно конфету. – А ничего так. Звонко.

– Звонко, – согласилась Мария Владимировна. – Мы привыкли.

– Быстры они, однако… – проворчал Две Мишени.

– Да они почти всю страну переименовали, – засмеялась вдруг хозяйка. – Царицын теперь Волгоград, Самара – Куйбышев, Симбирск – Ульяновск, Вятка – Киров, Екатеринбург – Свердловск. Николай Михайлович мой всё сердится, сердится – а я ему, мол, да ладно, название в рот не положишь, имя на плечи не накинешь. А зато вот совсем бедных теперь не стало, бродяг-побирушек да нищих. В общем, на улицах у нас не нападают. Так что пистолеты лучше здесь оставить. У нас это запрещено. Строго запрещено! Единственное, что и впрямь может вам угрожать, – если задержат с незаконным оружием. Эх, не убедил меня внук мой богоданный, лучше б переоделись бы вы…

Две Мишени хмыкнул, но всё-таки выложил браунинг с запасными обоймами. Ирина Ивановна, однако, лишь покачала головой.

– Да не полезет никто к ней в сумочку, ба, – очень по-взрослому заметил Игорёк. – Не те времена[4].

– Не те, верно, – вздохнула бабушка. – И слава богу, что не те. В те-то так не походили б. А сейчас – и верно, кино снимается, и всё…

…Осталась позади лестница, они все вместе вышли на улицу.

– Прямо через двор пойдём, – показала Мария Владимировна. – В «Петровский». Магазин так называется. За домиком Петра, значит…

– Ну, ба, мы уж туда не потащимся, – заявил Игорь. – Там только очереди. Мы через мост поедем, на Марсово. А оттуда на Дворцовую, а потом по Невскому пройдёмся…

– Именно что по Невскому. А то ведь он был, не поверите, «проспектом Двадцать пятого октября», – вздохнула хозяйка. – В войну вернули. Как переименовали, так и обратно сделали. Ох, не на месте у меня сердце. Пугана ворона куста боится. Уж слишком хорошо тридцатые помню…

– А что там было, в тридцатые? – тут же выпалил Петя.

– Потом расскажу, дорогой. Ну, бегите да возвращайтесь поскорее. Игорь! Если что – ты знаешь, кому звонить. Две копейки у тебя есть?

– Есть, ба. – Игорёк явил взыскующему взору бабушки медную монетку.

– Номер помнишь?

– Да помню я, ба, всё помню!

Через мост они шли пешком. На них посматривали, что правда, то правда, но посматривали с интересом, не более. Их обгоняли трамваи, иные – зализанных модных очертаний, но один раз прополз тёмно-красный, из двух вагонов, почти неотличимый от тех, что ходили в Петербурге 1908 года, разве что на глаз чуток побольше[5].

– Рассказывай, Игорь, – попросила Ирина Ивановна. – Рассказывай, пока мы окончательно не сошли с ума. Что у вас тут было, когда и как. Что государя и династии больше нет – мы уже поняли. Рассказывай остальное. Можно коротко.

Игорёк вздохнул. И начал рассказывать:

– Ну, в общем, война была… Первая мировая… в четырнадцатом началась.

– Это твой дед нам уже сказал. Давай теперь подробности. Из-за чего всё началось и чем кончилось? Подробно! – потребовал Две Мишени.

Игорёк снова вздохнул. Все трое кадет, и Фёдор, и Петя, и Костька, слушали мальчишку из семьдесят второго года: о том, как началась Первая мировая война, как шла, как народу она надоела и как большевики, то есть социал-демократы, и эсеры, то есть социалисты-революционеры, объясняли солдатам, что надо скинуть царя, что будет тогда мир «без аннексий и контрибуций», и все заживут. Ирина Ивановна несколько раз останавливала порывавшегося кинуться в спор подполковника, так что Игорёк лихо-бодро-весело доскакал до Февральской, как он её назвал, революции, ухитрившись уложить её в несколько фраз:

– В Петрограде хлеба не стало. Народ недоволен был. Солдаты на фронт не хотели. Началось восстание. А царь испугался и отрёкся. И стало Временное правительство, министры-капиталисты…

– Из кого… – начал было Две Мишени, но Ирина Ивановна опять его остановила:

– Константин Сергеевич, дайте мальчику договорить.

– А потом Ленин приехал. Главный большевик. Народу совсем плохо стало, и случилась Великая Октябрьская социалистическая революция. Чтобы, значит, «мир – народам, землю – крестьянам, фабрики и заводы – рабочим…».

– А потом? – угрюмо спросил подполковник.

– А потом большевики Брестский мир с Германией заключили, но Гражданская война началась. Белые едва Москву не взяли, но красные – большевики то есть – их победили. Эти белые потом из Крыма за границу уплыли.

– А потом? – Ирина Ивановна опередила подполковника.

– Потом… – Игорёк почесал затылок. – Потом, в общем, эта, как её, индустриализация. Россия-то при царе отсталой была. Дед сердится, когда я так говорю, а ба говорит, что если б не была отсталой, то ничего бы и не случилось.

– А ты сам? – вырвалось у Феди.

– Сам я? Ну, не знаю…

– Федя! Не отвлекай Игоря, – строго сказала Ирина Ивановна. – А ещё дальше?

– Дальше, в общем, главным в стране Сталин стал, Иосиф Виссарионович, – продолжал Игорь. – С хлебом плохо было, крестьяне хлеб растили по старинке, лошадёнка да соха. А так колхозы сделали…

– Что-что?

– Коллективное хозяйство.

– Коммуна, что ли? – удивился Константин Сергеевич.

– Не, не коммуна. – Игорёк страдальчески наморщил нос. – Пусть про это ба лучше расскажет. Она в деревне тогда жила. Временно. Говорит, так надо было. Но заводы построили, колхозы тоже… жизнь лучше сделалась…

– А свобода? – всё-таки встрял подполковник. – Государя… убили, министров-капиталистов прогнали… Землю крестьянам, значит, отдали, это хорошо…

– Земля у нас теперь общая, – выдал Игорёк. – Как учительница наша говорит – в общенародной собственности. И заводы тоже. Буржуев у нас нет! И дворян тоже нет. И купцов. В общем, этих…

– Сословий?

– Ага, ага, точно, сословий! – обрадовался Игорь. – Все равны. Я с ба и с дедом спорю порой. Они говорят, что ничего подобного. Что сословия, мол, всё равно есть, только называются по-другому и меньше их.

– Разберёмся, – сказал Две Мишени. – Ну а партии есть? Дума?

– Партия есть! Как не быть! – Игорёк вдруг показал вперёд.

– Мраморный дворец, – вгляделась Ирина Ивановна. – А что это за лозунг на нём?

– «Народ и партия едины», – прочитал Фёдор. Белые буквы на алом фоне – что они значили? «Партия» – она из кого состоит? Не из народа, что ли?

– То есть одна партия – это те самые большевики?

– Угу. Только они теперь по-другому называются. Коммунистическая партия Советского Союза. А Советский Союз – это мы теперь. Вместо России.

– Вместо России… – выдохнул Константин Сергеевич, и Федя тоже ощутил, как похолодело в груди.

– Союз Советских Социалистических Республик, – не без гордости сказал Игорёк. – Наша страна. Ба с дедом у меня чуть того, старорежимные, но хорошие.

– А мы? – вдруг тихо спросила Ирина Ивановна, останавливаясь.

– Ну, – смутился Игорь, – вы тоже! Не зря ж я вас ждал!

– Так ведь мы – за государя, – Федя не мог этого не сказать. – За нашего русского царя.

– А… ну-у… – Игорёк явно растерялся. – За царя – это ж не всегда плохо! Вот в тысяча восемьсот двенадцатом – тоже вроде как за царя воевали, но на самом-то деле за Россию!

– За Россию. И за царя.

– Погодите, не спорьте! Игорь, дальше рассказывай!

…Они почти достигли набережной. На массивном гранитном постаменте красовалась зеленовато-серая от старости бронзовая доска:

«По просьбе трудящихся Ленинграда, в память С. М. Кирова, выдающегося деятеля Коммунистической партии и Советского государства, руководителя ленинградских большевиков – этот мост 15 декабря 1934 года назван Кировским».

– Даже мост не Троицкий, – с горечью заметил Две Мишени[6].

– Мост-то совсем недавно построили, – подхватила и Ирина Ивановна. – Что-то я никакого Кирова среди тех, кто его возводил, не упомню. А, Игорёк?

Но Игорёк только пожал плечами.

Они миновали гордо застывшего бронзового Суворова. Князь Италийский, граф Рымникский застыл в вечной готовности к бою, занося меч для удара.

Проскрежетал мимо трамвай, сворачивая направо, к казармам Павловского полка; поднялись впереди купола Спаса на Крови, но сам храм стоял потускневший, посеревший, какой-то словно весь не то пыльный, не то закопчённый. Маковки его утратили позолоту и яркость, один из крестов отчётливо покосился. Меньшие главы опутывала серая паутина деревянных лесов, уже давнишних – словно неведомый паук поработал.

Две Мишени вдруг остановился, снял фуражку и широко перекрестился. Ирина Ивановна, Федя и даже вольнодумец Петя Ниткин последовали его примеру, Костька Нифонтов воровато оглянулся, а Игорёк вдруг испуганно замахал руками:

– Вы чего! Вы чего! Забыли – артисты вы! Артисты! Кино снимается! А креститься у нас не крестятся!

– Это почему же? – искренне удивился Две Мишени. – Храм же стоит!

– Стоять-то стоит. – В голосе Игорька слышалось настоящее страдание. – А только… не надо так. Не принято.

– Si fueris Romae, Romano vivito more[7], – одёрнула подполковника Ирина Ивановна. – Но церкви же… соборы… есть же, правда, Игорь?

– Есть, – прошептал тот.

– А ты ходишь?

– Н-нет…

– Отчего же? – Ирина Ивановна подняла бровь, словно на уроке, когда какой-нибудь кадет начинал «плавать» у доски.

– Я ж пионер… и вообще… у нас говорят – Бога нет, Гагарин в космос летал, Бога не видал…

– В космос летал? – живо заинтересовался Петя.

– Угу. Я потом расскажу, вечером, ладно?

Меж тем они миновали Конюшенную площадь – из ворот здания, что раньше было Конюшенным двором, выезжали автомоторы, один за другим.

– Такси здесь теперь, – объяснил Игорь.

Федя невольно подумал, как же там, в здании, помещаются все эти автомоторы, но, пока раздумывал, они повернули ещё раз налево, и Костя Нифонтов вдруг прочёл вслух:

– Улица Желябова…

Это Федя знал. Цареубийцы – Желябов, Перовская, Гриневицкий, Кибальчич…

– Ничего удивительного, – холодно бросил подполковник. – Если вспомнить судьбу династии…

Они шли дальше, и Игорь продолжал рассказывать. Правда, про тридцатые годы он говорил очень скупо, дескать, ничего особенного, заводы строили, каналы копали, жизнь лучше становилась…

– А потом война началась, – выдохнул он. – Вторая мировая…

…Они брели дальше, почти ничего не видя вокруг. Потому что Игорь рассказывал, рассказывал и рассказывал.

Глава XI

7 (20) мая 1972 года, Ленинград

Город плыл над ними и вокруг них. Ирина Ивановна, подполковник, Петя Ниткин с Костей Нифонтовым узнавали какие-то здания, постройки или, напротив, дивились изменениям. Фёдор же, никогда здесь не бывавший, вбирал в себя всё, уже понимая, что не удивляется странным автомоторам, привык; их Игорёк именовал «машинами». И вообще, вся жизнь вокруг – ну конечно, она была иной, совсем иной, но точно так же работали магазины, женщины, большей частью немолодые, стояли почему-то в длинных очередях к обшарпанным ларькам, несли в сетчатых сумках какую-то снедь.

И всё это время, пока они шли по Большой Конюшенной, она же Желябова, пока поворачивали на Невский, по которому катил поток «машин», «автобусов» и «троллейбусов», как поименовал их Игорь, пока Константин Сергеевич мимоходом удивлялся тому, что с проспекта исчезли трамвайные рельсы, – всё это время их новый знакомый беспрерывно говорил и отвечал, если спрашивали; но вопросы становились всё реже, потому что Игорёк рассказывал о вещах совершенно немыслимых.

О том, как германцы – «фашисты», как он их называл, – внезапно напали утром двадцать второго июня, тридцать один год назад; как в считаные дни захватили Минск и Ригу, в считаные недели дошли до Смоленска, как окружали раз за разом наши войска и как в сентябре окружили сам Ленинград, как подступили к Москве…

Получалось у Игоря это не слишком-то связно, но достаточно, чтобы у Феди всё закипело в груди. Как же так?! Чтобы германцы – дошли бы до Москвы?! Наполеон, конечно, тоже дошёл…

Две Мишени, похоже, чувствовал то же самое. Но Игорёк не вдавался в подробности, что, отчего и почему, а вместо этого заговорил про блокаду, про ледяной ад, которым обернулся город, про замёрзшие улицы и площади, остановившуюся жизнь и бесчисленные трупы, трупы, трупы, когда увозимые на саночках в братские могилы, а когда подбираемые специальными командами.

– Ба рассказывала – мертвецов на юг везли, на кирпичный завод. Там теперь парк – парк Победы называется. Сжигали в печах. Сто тысяч, говорят, сожгли так[8]… Сожгли и прах в карьер, значит, ба говорила… Она тут всю блокаду провела, чудом выжила, говорит…

Ирина Ивановна вздрогнула, прикрыла глаза ладонью. Торопливо зашептала молитву.

Две Мишени сделался совершенно белым.

Игорёк тоже пригорюнился.

– Без отпевания… – хрипло проговорил подполковник. – Вот так взять – и сжечь…

– Ба говорит – страшно было очень, – тихо продолжил Игорёк. – Страшно, говорит, было не встать. А и лежать нельзя. А хлеба давали всего ничего – сто двадцать пять грамм на день, это осенью… потом прибавили, но столько народу померло…

– Тридцать золотников, чуть меньше, – мигом подсчитал Петя Ниткин. – Но, Игорь… так же жить нельзя?

– Они и не жили, – мрачно сказал Игорёк. – Они умирали. Ба на военном заводе работала, в конструкторском бюро, там дополнительно кормили. Немного совсем, но всё же. А деда на фронте был, военинженером. Ну а потом… – Голос его окреп, посветлел. – Потом мы наступать начали. Погнали фашистов. И гнали до самого Берлина! И Берлин взяли, и на рейхстаге знамя наше подняли! Наше, красное!..

– Красное… – со странным выражением повторил Две Мишени. – Ну, значит, красное. Когда оно над вражьей столицей – не важно, какое, главное, что наше, русское.

…А вот после войны, говорил Игорёк, он уже не так хорошо знал. Жизнь наладилась. Разрушенные города отстроили. Люди квартиры получали, бесплатно. Новые заводы открывались, в космос спутник запустили первыми, потом и человек наш полетел – Юрий Гагарин, тоже первым.

У Феди снова сжало сердце, на сей раз – от гордости.

– Смогли, значит! – обрадовался и Костька Нифонтов.

– Смогли, – кивнул Игорёк. – Всем показали! И бомбу атомную сделали – ой, ну про это дед вам лучше расскажет. А мы давайте мороженого съедим! Тут совсем недалеко – самая лучшая мороженица в городе!

– Стоит ли? – усомнилась Ирина Ивановна. – И так на нас косятся! Полицейские тоже!

– У нас они милиционерами зовутся, – поправил Игорёк. – Ничего, не бойтесь! Всё хорошо будет!..

Госпожа Шульц покачала головой, вздохнула, но ничего не сказала.

Лучшая в городе мороженица, как оказалось, не так уж сильно отличалась от известных Фёдору. Не так много изменилось в этом деле за шесть десятков лет.

Полукруглые диваны зелёного плюша, на отделанных зелёной плиткой стенах – керамические зелёные цветы.

– У нас потому это место «Лягушатником» зовут, – заметил Игорёк вскользь. – Садитесь, садитесь, я всё знаю, я закажу, и деньги у меня есть!..

Мороженое было и впрямь вкусное, хоть и не такое, как Фёдор привык. Игорёк, утомившись, сосредоточенно трудился над своей порцией; остальные, понимая его, тоже молчали, стараясь осмыслить услышанное.

Нет, совсем неплохая здесь жизнь, думал Федя. Никого не увидишь в лохмотьях; не толпятся на паперти нищие; все одеты скромно, разряженных богатеев тоже нет.

Ему стало интересно, как здесь учатся ребята, что читают, что думают – например, понравился бы им «Кракен»?

Он задумался так глубоко, что не заметил, как с ними заговорили.

– Какие у вас мальчики замечательные! – Сухонькая старушка в шляпке и вуалетке улыбалась им всем. – И мундиры… неужто в суворовском форму поменяли?

Мадемуазель Шульц и Две Мишени беспомощно переглянулись, а старушка уже неслась на всех парусах.

– Давненько я этакого покроя не видела, и вензеля…

Федя заметил, как Ирина Ивановна закатила глаза с видом: «Говорила же я вам!»

– А это кино, – возник за спиной у неё Игорёк с вазочками мороженого, отправившийся незадолго до этого за добавкой. – Кино… снимают.

– Ах, кино… – проговорила старушка, однако улыбалась она при этом как-то совершенно по-особому. – То-то я смотрю, и звёздочки на погонах не по уставу у гос… товарища полковника.

– Под… – начал было Две Мишени и тотчас осёкся, потому что Ирина Ивановна очень чувствительно пнула его в голень под столиком.

– Кино, кино, – нетерпеливо подпрыгивая, сказал Игорёк. – Про… про революцию. Про «добезцаря». Они вот, вот – кадеты, значит. И – и учителя. Наставники. Из корпуса…

– Из Александровского кадетского корпуса, – продолжала улыбаться старушка. – Хотя вензель немного неправильный. Там просто АК должно было быть, насколько я помню…

– Ой… кино… – вдруг вздохнули у Феди над ухом. – А это – неужели Тихонов?! Ах!..

Федя, Пётр и Костя разом обернулись. Там, нависая над перегородкой, маячили две головки с косичками, бантами и непременными тут красными галстуками.

Никто и глазом не успел моргнуть, а девчонки уже оказались подле их столика. Чуть постарше, наверное, чем сами кадеты, одеты в коричневые платьица с чёрными передниками, так похожие на гимназические, если бы не длина!..

Ох длина!..

Ирина Ивановна метнула на мигом покрасневших до ушей кадет испепеляющий взгляд. В корпусе такой означал самое меньшее пять дополнительных упражнений и страницу из прописей.

– Какой он вам Тихонов, девочки, – неодобрительно сказала старушка в шляпке. – И вообще, что за воспитание? А ещё пионерки!..

Под взглядом Ирины Ивановны Федя, чувствуя, как полыхают уши, поспешно уткнулся носом в мороженое. Правда, перед глазами всё равно стояли сверкающие девчоночьи коленки меж краем юбки и светлыми гольфами.

Ох, Лизе бы это не понравилось!..

– А вы в каком кино снимаетесь? – бойко выпалила одна из девчонок, русая и с курносым носом. И вдруг ойкнула, словно только сейчас заметив Игоря: – А ты, ты-то что тут делаешь?

– В каком надо, в таком кино и снимаемся, – хладнокровно ответил Игорь. – Я ж тебя не спрашиваю, почему ты школу прогуливаешь, Маслакова.

– Я не прогуливаю! – возмутилась курносая, но явно заинтересованный взгляд на Федю вновь кинула. – Нас отпустили раньше!

– А я болею, – с прежней невозмутимостью отрезал Игорёк. – У меня справка есть. Короче, отвянь, Юлька.

– Но ты ж нас познакомишь, да, Игорь? – вступила вторая девочка, шатенка, потише и поскромнее на вид.

– Фёдор, – махнул рукой тот. – Костя. Петя. Ну, довольна, Светка?

– А вы в какой школе учитесь? – немедля осведомилась бойкая Юля, без всяких церемоний присаживаясь рядом с Фёдором.

– Они не отсюда, – поморщился Игорь. – Сказал же тебе, Маслакова, – не приставай!

– А ты мне не указывай, Онуфриев!

– Мы издалека, мадемуазель Маслакова, – вмешалась Ирина Ивановна. – А вы, значит, знаете Игоря?

Заслышав «мадемуазель», старушка в шляпке вопросительно подняла бровь.

– Конечно, знаю! – жизнерадостно выпалила означенная Маслакова, нимало не смутившись. – Мы в одном классе учимся, в сто восемьдесят пятой, на Войнова![9]

– В одном классе… – начала было Ирина Ивановна, наткнулась на выразительный взгляд Игорька и осеклась. – Что ж, не сомневаюсь, он скоро вернётся к занятиям. Болезнь его проходит.

– Да уж видим, – хихикнула Юлька Маслакова. – Простите, а вы – артистка? А как вас зовут? Я вас точно в каком-то кино видела, точно!.. Светка?..

– Точно! Точно! И я видела! – пискнула Светка.

– Нам пора. – Две Мишени поднялся. – Всего хорошего, mesdemoiselles.

На улицу они все выскочили, словно из-под обстрела. С Игорька слетел весь его уверенный вид.

– Ну кто ж знал, что они сюда притащатся?! – начал он уныло, едва заметив взгляды Ирины Ивановны и подполковника.

– Должен был подумать, – вырвалось у Феди.

– Да Ленинград – огромный город, тут год ходи, знакомого не встретишь!..

– Давайте-ка лучше всего вернёмся домой, – проговорила Ирина Ивановна. – И, хотя мне очень не нравятся здешние моды, – последнее слово получилось донельзя ядовитым, – но так нельзя. «Снимается кино» – это хорошо, но дразнить гусей не следует. Как отсюда быстрее всего добраться до ваших бабушки с дедушкой, Игорь?

– На метро, – вздохнул тот. – Ох и влетит же мне… Маслакова – она такая, всей школе растреплет, и параллельному классу, и учителям, и родителям…

– Ну ничего такого уж страшного, – пожал плечами подполковник. – Надеюсь, что очень скоро мы сможем вернуться назад, и тогда всё это уже не будет иметь никакого значения.

– А вы так торопитесь? – вдруг спросил Игорёк. – Вам тут, у нас, так не нравится? Потому что царя убили, да?

Две Мишени вдруг остановился.

– Нам тут нравится, – ответил он очень серьёзно. – Я благодарю Провидение, что такое приключилось со мной. Я скорблю о страшной кончине государя и его близких, и – вы правы, Игорь, – это никогда не оставит меня. Однако у нас есть наш мир, наше собственное время, наше собственное Отечество и собственный государь, которому мы присягали. Мы обязаны вернуться. У кадет, ваших, Игорь, ровесников, там остались семьи. Хотя, конечно, нам безумно интересно всё, изобретённое и открытое за шесть десятков лет.

Игорёк тяжело вздохнул.

– У нас хорошо на самом-то деле, – пробурчал зачем-то. И снова повторил: – Никто никого не угнетает. Богатеев нет. И нищих тоже.

– То, что нищих нет, – это очень хорошо, – серьёзно кивнула Ирина Ивановна.

– И вообще тут интересно! – подал голос Костька, провожая глазами то, что Игорёк назвал «троллейбусом».

– Интересно, – согласилась Ирина Ивановна. – Но нам надо торопиться. Бог весть, что сейчас творится в Гатчино; и бог весь, что переживают сейчас ваши родители!..

…Метро, конечно, поражало. Движущиеся лестницы, на которых Петя, казалось, готов был кататься вечно; подземные дворцы, отделанные мрамором; голубые поезда, катящие сквозь тьму; да, в этом мире было на что посмотреть!..

– Замечательно тут у них всё, – с завистью проговорил Костька сквозь шум несущегося под землёй поезда. – Эх, нам бы такое!..

– И у нас такое будет, – отозвалась Ирина Ивановна. – В Москве уже проекты составляются, я слышала…[10]

– Так то когда ещё будет, – протянул Костя, – а тут уже всё готовое!..

…«Домой», то есть к Онуфриевым, вернулись в молчании.

– Николай Михайлович, наверное, всё уже подсчитал, – рискнул Федя.

– Я вот никуда не тороплюсь, – буркнул Костя. – Куда нас отправят? Обратно в тот подвал? В то же самое время, да? Так пристрелят нас там, и вся недолга.

– Ничего подобного, – услыхала их Мария Владимировна. – О том, чтобы вас туда отправлять, и речи быть не может. Слава богу, мы немного научились… за это время.

Она встретила их в фартуке – хлопотала на кухне.

– Прислуги у нас нет, сами, всё сами, – и улыбнулась.

– А почему у профессора…

– У профессора и доцента, – строго поправила Мария Владимировна.

– Тем более. Почему у профессора и доцента нет хотя бы кухарки? – осведомилась Ирина Ивановна. – У меня вот есть. Замечательно пироги печёт. И царское варенье делает.

– Долго объяснять, Ирина Ивановна, дорогая. Как говорится, у нас теперь все равны, слуг нет, кто не работает, тот не ест…

– Странно как-то, – пожала плечами госпожа Шульц. – Если у меня есть деньги и я плачу достойное жалованье…

– Эксплуатация человека человеком, дорогая! – высунулся из кабинета Николай Михайлович. – Никак не возможно. Нельзя.

– Неужто никому подработка не нужна? – продолжала недоумевать Ирина Ивановна.

– Как не нужна! Нужна. Порой и договоришься… но вот так, как в старые времена, – такого нет больше. Ничего частного не осталось, ну, почти ничего. Портной мой, Иван Сергеевич… Техник зубной… Вы ж поймите, социализм у нас. Все работают на государство.

– Так это ж хорошо, – услыхал Фёдор Костю Нифонтова. – У нас на казённых заводах и платят, говорят, лучше, и условия…

– Сложно всё, – вздохнула Мария Владимировна. – Уж больно много было… всякого. Но чего мы тут в прихожей разговоры разводим? Проходите, дорогие мои, проходите!..

… – Значит, так. – Они вновь сидели за чайным столом, и патефон – ну, конечно, совсем не такой, как привык Федя, – негромко исполнял «Щелкунчика». Николай Михайлович говорил, позабыв о еде и дирижируя сам себе вилкой. – Значит, так. Расчёты я закончил. Мурочка моя проверила, пару ошибок нашла, вдвоём мы их исправили.

– Значит, – выдохнул Две Мишени, – мы сможем вернуться?

Профессор кивнул. Переглянулся с супругой. Та, в свою очередь, тоже кивнула, словно давая сигнал.

– Сможете, – сказал профессор. – Во всяком случае, ничто в расчётах этому не противоречит и не запрещает. Однако сперва… мы… мы надеемся на вашу помощь.

– Мы с радостью, Николай Михайлович. – Ирина Ивановна даже прижала руки к груди. – С радостью и от всей души!..

Однако хозяин лишь покачал головой.

– Видите ли… Эта помощь может оказаться… – он вдруг поднял взгляд, – …эта помощь может оказаться слишком…

– Что мы должны сделать?

– Не только «вы», Константин Сергеевич, дорогой. Весь ваш корпус.

Тут рот открылся даже у Пети Ниткина.

– Помните, с чего начался мой рассказ? С того, что прошлое изменить невозможно. Оно уже было. Оно уже произошло. Мы не можем отправиться обратно в своё время и спасти нашего Пушкина. Только вашего.

– Но он же тот самый Пушкин, – подняла бровь Ирина Ивановна.

– Тот. Но в вашем времени. А мы бы хотели… – Тут голос его сделался еле слышен. – Мы бы хотели изменить именно своё.

– Погодите, – поднял руку Две Мишени, – вы же сами только что сказали, что это невозможно!

– Мы очень долго именно так и думали. Пока я не нашёл странную иррегулярность, постоянно возникающую в расчётах, если я привносил в них сущность, изначально отсутствовавшую во временном потоке. И эта иррегулярность, выходило у меня, вела к изменениям, к тем, которые мы, изначально находящиеся в данном потоке, осуществить не могли.

Наступило молчание.

– Погодите… – Ирина Ивановна подняла руки, словно держа незримую чашу. – Вы хотите сказать, что мы можем что-то изменить в вашем времени? Но как?.. Прошлое уже свершилось, и для вас, и для нас!..

– Рад, что вы спросили, моя дорогая. Мы долго пытались решить этот вопрос, что называется, «на кончике пера», и всякий раз приходили к парадоксальному выводу – что пришельцы из иного временного потока на самом деле способны изменить прошлое, в котором их изначально не было.

Подполковник Аристов потряс головой.

– Профессор, я закончил Николаевскую академию, но логики здесь не улавливаю. Прошлое свершилось, не так ли? Ведь даже когда ваш посланец спасал Пушкина в нашем времени – он спасал его в нашем настоящем, а не прошлом.

– Всё верно. Но модели показывают интересное свойство потоков: они могут разделяться и сливаться вновь. Небольшое изменение, совершённое сущностью, не принадлежащей к изменяемому потоку, порождает разделение. Вернее, мы так это называем. Опуская высокоумные математические рассуждения, скажу так: вы можете отправиться в наше прошлое, изменив его. Поток, в котором мы сейчас, разделится надвое; потом, согласно нашим расчётам, два этих «подпотока» должны медленно сливаться. При этом изменения… – он потёр лоб, – при всей радикальности каким-то образом наложатся друг на друга…

– Простите, но как же так? – не выдержал Петя Ниткин. – Взять хотя бы наш поток, как вы говорите, – в нём Пушкин жив!.. Чему же тут на что накладываться?..

– Ваш случай, дорогой Петя, совсем иной. Наш посланец явился в вашем настоящем, а не в прошлом. Вам же предстоит оказаться именно в уже случившемся прошлом. Нашем прошлом. Ваши действия породят вторую версию реальности. Находясь внутри неё, вы ничего не сможете заметить, для вас это будет неотличимо от… от того, что увидели бы мы. Но…

– Нет, не понимаю, – огорчённо заметила Ирина Ивановна. – Представьте, мы… мы кого-то убили в вашем прошлом, убили, защищаясь. То есть в одном потоке он жив, в другом – мёртв. Как это может «наложиться»?!

– Для этого мне пришлось бы прочитать вам целую лекцию о квантовой физике и принципе неопределённости вкупе с котом Шрёдингера, – вздохнул Николай Михайлович. – Поэтому просто примите как данность, что в слившемся обратно потоке реализуется одно из двух состояний вашего гипотетического покойника – он будет либо жив, либо мёртв. Если он будет жив, то ничего не изменится. А если будет мёртв, то начнут меняться и события, с ним связанные. Но это возможно, только если в нашем временном потоке возьмётся дополнительная энергия – ваша.

– Энергия?

– Душа, Константин Сергеевич. Душа, которой распоряжением Всевышнего должно было пребывать в ином континууме, в ином временном потоке. Есть теория, что все изменения такого рода должны сгладиться и наша версия реальности всё равно сделается такой же, как она и есть… но наши вычисления говорят, что это может быть не так.

– Вы… вы доказали это? – вздрогнула Ирина Ивановна, и Феде тоже сделалось не по себе. – Вы математически доказали существование бытия Божьего?

– Нет, конечно. – Николай Михайлович с силой потёр глаза. – Бытие Божие недоказуемо. Я лишь констатирую, что только «душой» можно назвать то, что позволяло уравновесить наши вычисления. Но речь не об этом! А о том…

– А вы, профессор, уже и не сомневаетесь, что нас можно использовать словно неких кондотьеров, так? – тяжело проговорил Две Мишени, глядя в глаза хозяину. – Вы с удовольствием рассуждаете, как мы изменим вашу историю – отнюдь не о том, сумеете ли вы вернуть нас обратно, как обещали!

Хозяева переглянулись, как показалось Феде – с растерянностью.

– Постойте, погодите…

– Нет, профессор, это вы погодите. Мы оказались тут, у вас, совершенно случайно; мы не разбираемся в вашем мире и, хотя нам всё очень интересно, особенно ваши технические новинки, задерживаться здесь мы не можем. Время ведь идёт в обоих потоках, верно?

– Верно. Но здесь, где мы сейчас, оно идёт несколько быстрее. Я уже говорил об этом – со времён спасения Пушкина у вас прошло как раз семьдесят лет, а у нас только двадцать. Вообще соотношение объективного времени потоков – это очень сложная проблема, там, похоже, встречаются периоды взаимного схождения и расхождения…

– То есть там прошло уже дня три, если не четыре, – заволновалась Ирина Ивановна. – И вы не знаете, что там происходит?

– Нет. Машина с нашей стороны не запускалась в силу экстраординарных обстоятельств…

– Так запустите! – Госпожа Шульц грозно сдвинула брови, словно на уроке, когда кто-то из кадет начинал слишком уж баловаться. – У нас там революция!.. Мы должны знать!.. А вы собираетесь загнать нас куда-то еще!..

– Но для вашей же пользы! – заспорил Николай Михайлович. – Дело в том, что, согласно моим расчётам, из нашего прошлого вам будет куда легче оказаться в своём собственном настоящем.

– Но там же нет вашей машины!

– Вам она и не потребуется. Прошлое само отторгнет вас, отправив по принципу соответствия в тот поток, к которому вы принадлежите, в его настоящее.

– Как вы можете знать?! – Ирина Ивановна вскочила, сжав кулачки. – Как вы можете утверждать такое наверняка?! Мы же первые! Первые, кто у вас оказался! А вы, вы готовы нас забросить куда-то… зачем-то… – Она кипела от возмущения.

Профессор смущённо забарабанил пальцами по скатерти.

– Ирина Ивановна, дорогая, поверьте, никто не хочет причинить вам никакого вреда, но…

– Но ваши дела – они важнее?!

Наступила тишина, звонкая, режущая. И даже Мария Владимировна молчала, прижимая руки к груди.

– Наши дела… в какой-то мере да, – криво усмехнулся профессор. – Если вы слышали рассказ моего внука – про войну и блокаду…

– Слышали, – жёстко сказал Две Мишени. – Невероятный, непредставимый ужас. Но…

– Но мы хотим его предотвратить. Но не только его. Вы не представляете, дорогие гости, через что прошла Россия в двадцатом веке. Когда отрёкся государь, когда к власти пришли эсдеки, «большевики», когда начался их «военный коммунизм», Гражданская война, страшный голод, чудовищные людские потери, эмиграция, взаимное озверение, террор… Знаете такого поэта – Александра Блока?

– Ещё бы не знала! – возмутилась Ирина Ивановна. – «Прекрасная Дама», «Снежная маска», «Девушка пела в церковном хоре» – ещё бы не знала!

– Он умрёт от голода в Петербурге. Август тысяча девятьсот двадцать первого. Он примет новую власть, станет сотрудничать с ней – из лучших, из самых благородных побуждений, – но получит только место на кладбище. – Голос Николая Михайловича сделался совершенно жестяным. – А Николая Гумилёва? Не слыхали?

– Слыхал, – вступил Константин Сергеевич. – Не все его одобряют, но поэт, бесспорно, очень сильный.

– Он напишет несколько гениальных стихотворений, – сухо проговорила Мария Владимировна. – Я слушала его, совсем молодой…

– Гумилёв будет расстрелян самой справедливой и гуманной народной властью, – опустил голову профессор. – Расстрелян по обвинению в контрреволюционном заговоре. Это просто два примера; оппоненты, коих я слушал в молодости, твердили, что всё это было необходимо, что всё это требовалось для всеобщего блага. И да, верно – страна сейчас живёт, не зная голодовок. Нет, как уже говорилось, ни бедных, ни богатых. В Европе, в Америке – да, там получше, побогаче. Бывал, приходилось, в командировках. Но куда лучше, чем в африках-азиях, если не считать Японию…

– Вы же сами против революции, – вступила Мария Владимировна. – Как и мы были, когда в Гражданскую воевали с большевиками. Нам потом повезло – оказались ценными техническими специалистами, проскочили сквозь сита.

– Какие сита?

– Долго рассказывать, Ирина Ивановна, дорогая. На всю ночь затянется. Но было время, в тридцатые годы… когда победители нас, «бывших», выкорчёвывали. Своих тоже немало, кстати.

– Выкорчёвывали?

– Расстреливали, Константин Сергеевич. По приговорам и без оных. Потом это время «культом личности» назовут.

– Какой «личности»?

– Был у нас такой… семинарист недоучившийся…

– Не о том речь ведешь, Николай Михайлович, золотой ты мой, – вздохнула хозяйка. – Понимаете, друзья мои, – вы у нас первые из гостей. Теоретически мы вас ожидали, Игорёк – вот особенно, а практически… – она махнула рукой, – …практически не верили. А оно вон как обернулось… понимаете, дорогие, вы – наш последний шанс. До следующих гостей из вашего потока мы с супругом моим, скорее всего, не доживём. Знаете, сколько времени ушло, чтобы машину на вашей стороне наладить? Годы, дорогие мои, годы. Мы не можем ждать. Мы ещё помним, как было тогда… и что последовало после. Невозможно описать – две голодовки, да какие!..

– То есть мы, чтобы вернуться, должны вам послужить. И никто не знает, поскольку мы первые, сумеем ли мы вернуться. Так? – Ирина Ивановна не отступала.

– Всё так. – Хозяйка не отвела взгляда. – Эх, дорогая вы моя девочка!.. У вас самих – революция, которая, если не подавить…

– А мне у вас нравится, – дерзко вмешался в разговор взрослых Нифонтов. – Хорошая же у вас жизнь!..

– Сейчас, спустя пятьдесят лет и три войны, если с Гражданской считать, – да, хорошая. Только к ней совсем по-иному идти надо было. Во Вторую мировую – Великую Отечественную – двадцать миллионов погибло. Если не больше.

– Революцию надо предотвратить, – решительно сказал профессор. – И нашу, и вашу. Вашу – попроще, нашу – куда труднее.

– А я бы – блокаду, – сказал Федя. – И вообще эту, Вторую мировую.

– Золотой ребёнок, – кивнула Мария Владимировна. – Эх, если б и впрямь можно было этакий «патруль времени» отправить – всюду, где ужас, кровь, боль и смерть. Р-раз! – и всё. Ничего не случилось. Ни революции, ни Ледового похода нашего, ни красных, ни белых, ни колхозов, ни расстрелов, ни войны, ни блокады…

– Так не получится, – подхватил Николай Михайлович. – А получится только так, как я говорю. В ваше настоящее через наше прошлое. И если вы справитесь, то и впрямь – не случится ни войны, ни блокады. Не вымрет половина города.

– А почему войны не случится? – удивился подполковник. – Что мы успели узнать – это германцы на нас напали!..

– Ты, любезный друг мой, – напустилась на супруга Мария Владимировна, – говори, да не заговаривайся!

– Тихо, Мурочка, тихо. Видите ли, Константин Сергеевич, я даже приблизительно не возьмусь сказать, как можно предотвратить только Вторую мировую войну и нападение Германии на нас.

– А я тебе, деда, всегда говорил – Гитлера убить, и всё! – подал голос Игорёк.

– Тут у нас начинается долгая дискуссия о роли личности в истории, – извиняющимся тоном отозвался означенный дед. – Внук мой с юношеским задором считает, что всё упирается в одного-единственного негодяя, я же пытаюсь ему втолковать, что дело совсем не в нём одном. И в Германии, и в России. Почему нам и требовался в идеальном случае весь ваш корпус, уважаемый Константин Сергеевич.

– Бросить наших мальчишек единолично предотвратить вашу революцию?! – У подполковника аж побелели губы.

– Любезный Константин Сергеевич, если я вам расскажу, из кого состояли наши полки, полки Вооружённых сил Юга России, вы разрыдаетесь, – сухо заметила хозяйка. – Мальчишки-юнкера неделю удерживали московский Кремль. Из Ростова зимой нашего восемнадцатого года уходило множество гимназистов, старших кадет, юнкеров, в то время как в самом городе оставались многие тысячи боевых офицеров, прошедших германский фронт, – они решили, что их это не касается, все эти революции и перевороты. Вот и вы сейчас…

– Простите, мадам, но у нас сейчас своя собственная революция и, уверяю вас, меня она очень даже касается, – холодно отрезал Аристов. – В любом случае впятером мы едва ли что-то сможем изменить в вашей истории. Но, я надеюсь, сможем изменить в нашей. Вообще, как вы себе это представляете, профессор? Мы очутились в мире, очень похожем на тот, что покинули, и?.. Что мы делаем? Ведь вы сами говорили об огромной инерции, да и мы видим – всё почти такое же, несмотря на, простите, совсем иной ход истории! Совсем иного государя на престоле!

– Вот потому-то я и спорю со своим ретивым внуком, – последовал ответ. – Инерция и в самом деле огромна. Пытаться встать на пути несущегося поезда – безумие. Но можно перевести стрелку.

– И как же, по-вашему, мы можем перевести эту самую стрелку?

– Мы сейчас готовим вам подробнейшую инструкцию. С планами города, фотокарточками действующих лиц и так далее. Наша задача – не допустить февральского переворота.

– И, не допустив, мы окажемся в нашем времени?

– Так говорят мои расчёты.

Наступило молчание. Петя Ниткин глядел на профессора; Костя Нифонтов, напротив, набычился, опустил голову и что-то сердито бормотал себе под нос.

Федя едва собрался спросить, так когда же они увидят эти «подробнейшие инструкции», как вдруг в прихожей грянул раскатистый телефонный звонок.

– Я подойду, ба, – сорвался Игорёк.

– Уже девочки звонят, – фыркнула Мария Владимировна. – Ох уж эти современные дети! Вот когда я была гимназисткой…

– А тогда письма писали, – вырвалось у Феди.

– Верно! – расцвела хозяйка. – Письма писали, засушенные цветочки вкладывали… Вот вы, Фёдор, знаете язык цветов?..

– Ему ещё рано, – железным голосом отрубила Ирина Ивановна. – И вообще…

Что «вообще», они так и не узнали, потому что в комнату очень тихо вошёл заметно побледневший Игорёк:

– Деда… тут этот… тебя… Никаноров… Он… он…

Николай Михайлович скривил губы, поднялся.

– Прошу прощения, это не займёт много времени, – и скрылся за дверями.

– Что опять натворил, горе ты моё? – воззрилась на внука Мария Владимировна.

– Н-ничего…

– Ой, не ври старой бабке! – погрозила хозяйка пальцем.

– Да ба, я точно ничего… вот в «Лягушатне» Маслакову встретил… И Светку Тимонину… Но они только и знали, что «Тихонов, Тихонов!» пищать…

– Н-да, ничего себе совпадение, – вздохнула Мария Владимировна. – А вот что там с этим Никаноровым?..

Ушедший говорить по телефону профессор всё не возвращался. Из прихожей доносилось неразборчивое бормотание, и Федя пожалел, что нельзя воспользоваться стаканом, как тогда, дома…

А потом всё стихло, и дверь отворилась.

На достопочтенном профессоре лица не было.

– Игорь Иванович. Рассказывай.

Игорёк побледнел ещё больше.

– Деда, да я ж ничего… Вот бабушке сказал… ну, девчонок из моего класса встретили, Юльку со Светкой… Так они ж ничего не…

– Они-то, может, и не. А вот мой коллега Сергей Сергеевич Никаноров – он таки да.

– Постой, Коля, а откуда он?..

– Мы и не подозревали с тобой, что он, оказывается, двоюродный дядя той самой Юли Маслаковой. – Николай Михайлович словно разом постарел лет на десять. – Ах я, дурак набитый… Не проверил… А славная девочка Юля, оказывается, вполне дружна со своим дядей Серёжей. И раззвонила ему всё о вашей встрече. Ну а Никаноров – кто угодно, но не глупец. Решил задачку. И, видишь ли, пытался припереть меня к стенке.

– Простите, милостивый государь, но мы ничего не понимаем…

Профессор вздохнул.

– Видите ли, Ирина Ивановна, голубушка. Изначально нас – исследователей парадокса времени – насчитывалось больше. Сергей Сергеевич Никаноров – ученик моего отца, очень талантливый, настоящий самородок, отдадим ему должное. Вот только взгляды у него…

– Большевицкие, – врубила Мария Владимировна. – Эх, жаль, не встретился он мне летом девятнадцатого…

– Мура! Ну не встретился он уже тебе, не встретился! – раздражённо заметил профессор. – Я знаю, я знаю, ты бы не промахнулась, у тебя и значок «За отличную стрѣльбу» имеется, ещё с того времени!

Федя воззрился на хозяйку с новообретённым уважением. «За отличную стрѣльбу», ого!

– В общем, он догадался, – хмуро сообщил Николай Михайлович собравшимся. – Понял, что нам удался перенос из другого временного потока. И, конечно, вцепился в меня и когтями, и зубами.

– И что же хочет?

– Ну понятно что, Мура. Теперь возвращение оттуда перестаёт быть чистой теорией. Становится практикой. Никаноров требовал подробностей.

– Но ты же ничего ему не сказал, так?

– Не сказал. – Профессор отвернулся. – Однако он угрожает.

– Чем же? – поджала губы хозяйка.

– Мура! Ты сама не понимаешь? Доносом в КГБ конечно же!

Что такое это «кгб», Федя не понял. Но попадать туда явно не следовало.

– Он не дерзнёт, – осипшим вдруг голосом сказала Мария Владимировна. – Его же самого привлекут… за соучастие и недонесение…

– Господа, – вступила Ирина Ивановна, – вы спорите о чём-то, нам совершенно непонятном. Мы едва ли можем тут чем-то помочь, здесь, в вашем времени. Нам надо возвращаться. Вы обещали…

– И мы выполним своё обещание. – Николай Михайлович поднялся. – Во всяком случае, так быстро, как сможем. Расчёты закончены. Осталось только добраться до машины и всё сделать.

– Она не в том подвале, где мы оказались?

– Нет, Константин Сергеевич. Совсем в ином месте. Пришлось перенести, в том числе и из-за только что позвонившего… индивида.

– Но что он хочет?

– Не важно, – отмахнулся профессор. – Вы правы, госпожа Шульц, наши трения и споры вас не касаются. Вы не просили о переносе сюда, вы оказались здесь случайно. Не буду даже упоминать, что, скорее всего, этот перенос спас вам жизни; вы, в конце концов, не просили вас спасать. Да, мы готовились. Мы очень тщательно готовились, пытаясь изменить наше прошлое и настоящее. Потому что нормальная жизнь России прервалась в феврале семнадцатого, и дальше всё по спирали пошло вниз. Да, сейчас – много-много лет спустя и много-много потерянных человеческих жизней, разрушенных храмов, сожжённых усадеб и прочего, небрежно отброшенного большевиками как не стоящее внимания, – у нас появился шанс, и мы не можем его не использовать.

– Несмотря на то что вы собираетесь решить за всех, кто живёт сейчас в вашем времени? – медленно спросила Ирина Ивановна. – Вас ведь не интересует их мнение, так?

– Милая барышня, – отвернулся профессор, – да, сейчас жизнь совсем иная. Мы с Мурой живём уже в пятой стране, если разобраться. В пятой, хотя никуда не переезжали.

– Это как? – удивился Федя.

– Очень просто, господин кадет. Мы родились в великой Империи; глазом не успев моргнуть, оказались в Российской республике; затем, после октября семнадцатого, когда большевики взяли власть, – в Советской России, потом – в Союзе Советских Социалистических Республик. И Советская Россия девятнадцатого или двадцатого года совершенно не походила на Советский Союз конца двадцатых, а он – на себя же десять лет спустя. Менялось всё. Был «военный коммунизм», когда запретили торговлю и все трудились за паёк; была «новая экономическая политика», когда новоявленные правители России, поняв, что довели её до ручки, дали на время задний ход, разрешив предпринимательство, частную торговлю и прочее; было уничтожение этой «новой политики», голодные и полуголодные годы, обожествление тогдашнего главы большевиков, Иосифа Джугашвили. Был террор. Была война. Потом Джугашвили умер, окончились массовые репрессии, мы, которые «из бывших», перестали дрожать от каждого звонка в дверь, раздававшегося в неурочное время. Это была уже совсем иная страна, пятая по счёту. В которой живём и сейчас. По-прежнему трещат с трибун высокопарные фразы о «движении к коммунизму», в которые никто не верит; но, по крайней мере, людям дали жить. И они приспосабливаются, как могут. Да, мы не можем спросить каждого из них, хотят ли они таких перемен. Мы взяли эту ответственность на себя. Мы считаем, что так будет лучше.

– Как же вы можете что-то считать, если сами не представляете, что получится в итоге? – покраснела Ирина Ивановна. Она сердилась. – Что, вновь вернётся государь? И пятьдесят с лишним лет словно бы исчезнут?.. Или, как вы говорите, сольются? Полноте, милостивый государь, да когда вы на исповеди-то последний раз были?!

– Очень давно, милостивая государыня, – сухо ответил профессор. – Очень, очень давно. Так что да, грешен я, грешен. Но от мысли своей не отступлюсь. Можно сказать, поступаю, как мои враги, большевики, которые тоже народ не спрашивали, хочет ли он в светлое завтра, как они говорили.

– Similis simili gaudet, – бросила Ирина Ивановна.

– Совершенно верно. «Подобный подобному радуется», или, выражаясь по-русски, «рыбак рыбака видит издалека». И, уж коль у нас пошли в ход латинские изречения, позволю себе и я вспомнить одно подходящее – Summum jus – summa injuria, «высшая законность – высшее беззаконие». Впрочем, не прекратить ли нам дозволенные речи? Вы желаете вернуться? Вы вернётесь. Но, я ручаюсь, увидев то, что творится в нашем семнадцатом году, вы сами не останетесь в стороне.

– Но что мы сможем там сделать, милостивый государь? Я профессиональный военный, прошёл Туркестан и Маньчжурию и – помня о ваших подробных инструкциях – не перестаю задавать этот вопрос. При куда большем числе защитников не получилось отстоять даже наш корпус, а вы хотите, чтобы мы впятером повернули весь ход истории?

– Что не сделает большой отряд, исполнит малый, – парировал профессор. – Давайте отпустим мальчишек, у них и так уже, вижу, ум за разум заходит.

* * *

…Ум у Феди и впрямь заходил за разум. Они все забились в дальнюю и узкую спальню-пенал, куда следом проник и Игорёк. Петя Ниткин стребовал с него самые разные книжки и немедля в них уткнулся, время от времени фыркая от непривычной орфографии.

– Собрать сведения… – бормотал он себе под нос. – Телефон тот же… машины… прочее…

– Не хочу я отсюда никуда уходить, – вдруг сказал Костя, глядя в окно. – Незачем. Папке с мамкой легче будет, без меня-то…

– Ты что?! – поразился Федя, и даже Петя оторвался от созерцания каких-то чертежей. – Ты что ж, думаешь, они обрадуются, узнав, что ты пропал?

– Не обрадуются, – пожал плечами Костик, – но и грустить не будут. Вы же им скажете, верно?

– Не дури, Нифонтов! Отца с матерью и сестру бросить собрался?!

– А ты меня не учи! – немедля вскинулся Костя. – И не совести! Не духовник, чай!

– А ты не дури! Игорь, ну вот ты ему скажи – как ему тут оставаться-то?!

Однако Игорёк как-то кисло взглянул в сторону:

– Да остаться-то можно, дед бы придумал… и документы тебе бы справили, Костька…

– Ополоумел?! – Забывшись, Фёдор едва не кинулся на Игорька.

– А что мне там делать, дома-то? – зло бросил Костик. – Папка гниёт заживо в своём каземате крепостном, невесть зачем там сидючи! Мамка едва концы с концами сводит, чтобы сестру в гимназии выучить да замуж выдать, хоть какое приданое собрать! И кем я там буду?! Таким же вечным капитаном в захолустье, богом забытом?! А тут, смотри, какая жизнь шикарная! И это… метро, и ракеты, и мороженое вкусное, и машины, и вообще всё, что хочешь! И с девчонками дружить можно! А вы меня гоните куда-то, какую-то революцию предотвращать! – Он аж вскочил, кулаки сжаты, скулы лихорадочно горят. – Слёзы одни дома, ничего больше!.. Ищи дурака!.. Не хочу я туда!.. – Костя вдруг схватил Игорька за руку, сильно потянул. – Христом Богом прошу, помоги тут остаться! Деду твоему сапоги ваксить буду, что хочешь, сделаю!..

– Да не надо ему ничего ваксить, у него и сапог-то нету! – опешил Игорёк.

– Ну, полы мыть могу! Я вообще много чего умею!

– Спятил. Ну точно, спятил, – услыхал Фёдор Петин шёпот.

– Ничего я не спятил! – обозлился Костя. – Тебе-то, Нитка, хорошо! У тебя дядя – генерал! Дом – полная чаша! На автомоторе, сам видел, тебя забирают! Про Слона и говорить нечего, отец – полковник гвардии, завтра тоже генералом сделают, на дивизию поставят, а то и начштаба корпуса!.. А мне чего?..

– Тебе маму свою не жалко? – вдруг спросил Петя.

Костик сердито дёрнул ртом, скривил некрасиво.

– Мне, Нитка, всех жалко. И сестру, и папку, и мамку. И себя тоже жалко. Да и то сказать, коль тут останусь, вы же им весточку передадите, что не сгинул я, не пропал. А я уж постараюсь… их тоже сюда вытащить. Нечего им там делать, не по справедливости там всё, не по чести!.. Не зря, ох не зря революции все эти послучались!

– Тоже мне, теоретик! – разозлился и Фёдор.

– Тихо! Да тихо же! – не выдержали разом и Петя, и Игорь. – Костя, ты… ну, не знаю… с дедом поговори…

– Поговорю. – Костя облизал пересохшие губы. – В ноги упаду. Что захочет, всё сделаю. Лишь бы оставил.

– Ой, дурак, – вздохнул Петя.

– Чего «дурак»-то сразу, а, Нитка?! Сам, что ли, не хотел бы остаться?! Тут они вон в космос летают! Не то что у нас – в навозе копаются!..

– Навоз скоро кончится, – беспомощно сказал Игорёк. – Лошадей не станет, ну, извозчиков тоже. Машины будут. Совсем скоро.

– Это когда? – потребовал Костя.

– Ну-у… к концу тридцатых, так, примерно…

– То есть через тридцать лет. Спасибо, не надо, – насмешливо раскланялся Костик. – Нет, решено. Остаюсь. А вы как хотите. Буду профессору помогать. Учиться буду. Ещё такие машины строить. Чтобы потом папку с мамкой и сестрой сюда тоже забрать.

– Уж если просить станешь да в ногах валяться – проси, чтобы их тогда уж немедленно б сюда переправили, – пожал плечами Фёдор. – Сейчас, не откладывая. Всего-то и надо – машину у нас построить. Это, мне кажется, попроще выйдет.

– А что? Точно! – загорелся Костя. – Ты, Слон, голова!

За толстыми стенами не было слышно взрослых. Майский вечер подкрадывался медленно-медленно, исподволь, словно хищник к добыче. Федя встал к окну – через мост, то ли Троицкий, то ли Кировский, неспешно катили трамваи с автобусами, шагали редкие прохожие; в прихожей вновь зазвонил телефон. Игорёк сорвался, побежал брать трубку.

– Маслакова, ты, Юлька?.. Чего тебе? Сказал же, болею, в школу не выписали ещё… Ты чего хотела? Домашку мне дать? Сказать, что задали? Маслакова, а ты здорова вообще-то? С чего это вдруг такая забота? Да ничего я не грубый, удивляюсь просто… Да, мои друзья. Нет, не отсюда. Да, издалека. Чего твой дядя Серёжа говорит? А я почём знаю?.. Ладно, Юлька, диктуй… Чего там по русскому?

Какое-то время Игорёк невнятно бубнил что-то в трубку, записывая номера упражнений и параграфы учебников; однако, судя по всему, эта самая Юлька Маслакова оказалась упорной:

– Ага… записал… спасибо… да говорю ж тебе, издалека приехали… Где я с ними познакомился? Маслакова, ну чего ты словно рыба-прилипала? Понравился тебе кто-то? А? Ну, кто? Фёдор небось? Или Петя? Или Костик? Петя – это который умный, в очках…

Петя покраснел. Костик тоже навострил уши и слушал с неослабевающим вниманием.

– Просто интересно? Вот пристала, Юлька! Чего тебе интересно? Что дядя твой про них тоже расспрашивал? Ну вот и узнала б у него! Что он собирается? Куда идти?..

Тут Игорёк замолк и долго слушал собеседницу, не перебив ни словом.

– Понятно, – проговорил наконец отчего-то осипшим голосом. – С-спасибо, Юль. Что? Прийти? Куда? Сюда? Ко мне? Сейчас? А тебя отпустят?.. Так… погоди, я тебе перезвоню, ладно? Да точно, точно, обещаю! Ну, пока, пока, говорю ж, что перезвоню! – и помчался в соседнюю комнату.

Трое кадет остались ждать.

Петя Ниткин по-прежнему жадно листал книги – их перед ним было разложено уже, наверное, с дюжину.

А потом в дверях появились вдруг Игорёк с Николаем Михайловичем. За ними следом – и госпожа Шульц с подполковником.

– Мальчики, одноклассница Игоря, Юля, только что передала нам, что дядя её – тот самый Никаноров – очень сильно вами интересуется, и ей это не нравится. Можно с ней поговорить и познакомиться, только осторожно…

– Вот где мундиры-то наши, боюсь, нас и выдадут, – сказал Федя. – Одно дело, если фильма снимается, и другое совсем – когда мы тут все словно в карнавальных костюмах сидим…

Телефон грянул вновь. Игорёк схватил трубку, словно спасательный круг:

– Алё! Да, Юлька, прости – что? Сюда идёт? Дядя Серёжа? Уже? Алё! Алё!.. Трубку повесила, – сказал он, ни к кому не обращаясь.

– Сюда идёт, – сердито проговорила Мария Владимировна, возникая в дверях. – Ну, пусть идёт. В дверь поколотится да и…

– Нет, мы его пустим, – возразил профессор. – Скорее, скорее, выходите!

Федя едва успел подумать, что испуг хозяина странен – разве кто-то может врываться в его квартиру, кроме полиции, – но спорить не стал.

Они вновь оказались на улице, в тихом зелёном дворе, Игорёк поспешно повёл их прочь от парадного.

– Я тут такие места знаю, ни в жисть никто не сыщет!

Они почти бежали наискосок через сквер, и тут им наперерез бросилась фигурка с косичками. Федя узнал – та самая Маслакова, русая и курносая.

– Ой!

Девчонка тяжело дышала. На ней было короткое, до колен, платье, явно домашнее.

– Ты откуда? – беспомощно вопросил Игорёк.

– Забыл, что я рядом живу? – удивилась Юлька. – Совсем заболел, Онуфриев!

– И-извини, – пробормотал Игорь. – Спасибо тебе, что п-предупредила…

– Пожалуйста, – вежливо сказала девчонка, пристально оглядывая всю шестёрку. – Я… мне… в общем, не нравится, как дядь Серёжа про вас расспрашивал. Он хороший и всё такое, а вот расспрашивал как раз… нехорошо.

– Спасибо вам, милая Юлия, – негромко сказала Ирина Ивановна. – Вы рисковали. Но, прошу вас, скажите, почему именно «расспрашивал нехорошо»?

Маслакова переступила с ноги на ногу, наморщила курносый нос:

– Да так. Взгляд прищуренный. Головой качал, губы кривил укоризненно этак. Я его знаю, дядя Серёжа так делает, когда злится. Я и подумала – чего ж ему на вас злиться? Вы ему ничего плохого не сделали, ведь верно?

– Верно, мадемуазель, – кивнул Две Мишени. – Мы его никогда и в глаза не видели, вашего дядю.

– В общем, расспросил он меня и сразу ушёл, хотя никогда так не делал раньше. Уж если приходил, то приходил. А тут подхватился и бежать!.. Маме сказал, мол, не жди. Срочное дело. Вот я и подумала… что-то здесь не так…

– А он кому-то ещё звонил, твой дядя? – напряжённо спросил Игорёк.

– Звонил. Но так, чтобы мы с мамой не слышали. Мама даже обиделась. Чего от нас прячешься, сказала, звони своей Татьяне, я не вмешиваюсь… а он: я по делу, какие сейчас Татьяны? Вот не бывало такого!.. А вы вправду артисты? – Она аж привстала на цыпочки, обводя их взглядом. Дольше всего взгляд этот задержался на Фёдоре, и тот немедля ощутил, что краснеет.

– Нет, милая Юлия, – негромко и ровно сказала Ирина Ивановна. – Мы не артисты. Я вот – учитель. Русская словесность. А Константин Сергеевич преподаёт военное дело.

– Пойдёмте сядем, – вздохнул Игорёк.

Скамейка оказалась кривая, скверно покрашенная и вдобавок вся покрытая различными словами, вырезанными с особым тщанием.

– Ну и ну, – вздохнула госпожа Шульц. – Даже и тут…

– А… а вы откуда? – с отчаянным любопытством спросила Маслакова. – Вы ж не из Ленинграда?

– Не из Ленинграда, – покачала головой Ирина Ивановна. – Мы очень, очень издалека, дорогая.

– И говорите странно. У нас так не говорят. – В глазах у Юли вспыхнул страх.

– Маслакова! Не придумывай. Никакие это не шпионы, если ты про это!.. Поменьше надо было про майора Пронина читать! – Игорёк сделал движение, словно собираясь схватить Юлю за руку, но вовремя опомнился.

– Поистине, мы были б удивительными шпионами – отправившимися на охоту за чужими секретами в компании трёх молодых людей приятной наружности, – улыбнулась госпожа Шульц. – Да и приметные мы, всякий запомнит. – Она кивнула на татуировки Двух Мишеней.

– Д-да, – выдохнула Маслакова. – П-простите…

– А почему вы считаете, что ваш дядя может доставить нам неприятности, мадемуазель? – вежливо осведомился подполковник.

– Может, – мрачно сказала Юлька. – Дядя Серёжа, он такой… сердится всё время. Даже на маму прикрикнуть может. Хотя она не родная его сестра, а двоюродная…

– А… ваш почтенный батюшка? – осторожно спросил Две Мишени, и курносый нос враз опустился к земле.

– Папа от нас ушёл. Давно, я тогда совсем маленькая была. Я его и не помню.

– От нас тоже ушёл, – вдруг сказал Петя Ниткин. – У меня тоже дядя есть и тоже Серёжа! Представляете?

– Какое совпадение, – улыбнулась Ирина Ивановна. – Ну прямо как у Салиаса[11] в романе!

– Что же он может сделать такого плохого, ваш уважаемый дядя? – с прежней вежливостью продолжал Две Мишени.

– Не знаю. Но я испугалась. Он сердился очень, дядя Серёжа. А когда он сердится… всякое может случиться.

– А кто он?

– Секретный физик, вот кто!

Петя Ниткин немедля воспылал интересом, однако Ирина Ивановна подняла руку.

– Петя, погодите. Видите ли, мадемуазель Юлия, мы…

– А вы откуда? – бесхитростно перебила её та. – И одеты так странно, и впрямь как для кино. Только для какого кино? Как называется? Кто режиссёр? Я кино люблю, я про «Ленфильм» всё знаю!

– Отвянь, Юлька, – Игорёк закрыл их собой, но сказал беззлобно. Так, словно в шутку, но Феде стало неприятно. «Отвянь» – разве так с барышнями говорят? – Ну, чего пристала? Видишь, люди сказать не могут. А так бы давно уже сказали. Не сечёшь, что ль?

– Секу, – уныло призналась Юлька. – Эх… Ну… я пойду тогда?

– А мы обратно вернёмся, – решительно сказал Две Мишени. – Хватит уже тут прохаживаться. Променад закончен, господа кадеты.

– Не. – Юлька вдруг решительно топнула. – Я с вами, можно? Что-то я как-то… не должна я вас тут оставлять.

– Маслакова, не придумывай!

– А что ты как Егор Маркелыч?!

– Егор Маркелыч учитель, ему положено!

– А тебе нет! Короче, я с вами!

Две Мишени пожал плечами, Ирина Ивановна развела руками, и все вместе они заторопились к подъезду.

Там, у самых дверей, в сгустившихся лёгких сумерках, вспыхивал и угасал алый огонёк – тёмная фигура застыла, привалившись к стене.

И подполковник, и Ирина Ивановна разом остановились. Госпожа Шульц сунула руку в ридикюль, Константин Сергеевич – в боковой карман френча.

– Э-э-это, – задрожала вдруг Юлька, – э-это…

И спряталась за спину Феди Солонова.

– Поздновато гуляете, – сказала вдруг фигура. Затушила сигарету одним коротким движением.

Человек был высок, выше подполковника, широкоплеч. Куда старше, но держался уверенно, без тени боязни. На плечах – лёгкое летнее пальто. Правая рука тоже в кармане, как и у Аристова.

– Чего вам? – сердито бросил Игорёк. – Мы домой идём.

– Домой, домой, – усмехнулся человек. – А я только что оттуда. Не захотел твой дед со мной говорить, видишь, какая история, Игорь свет Иванович. Ну да я не гордый. Могу и тут подождать. Я же знал, что деваться вам некуда.

– Что вам нужно? – резко сказала Ирина Ивановна. – Чего вы требуете от ребёнка?

– Что мне нужно, гражданочка? – Человек не вынимал правой руки из кармана. – Да ничего особенного. Пришёл вам дельце предложить, выгодное.

– Не слушайте его! – Игорёк попытался обойти человека, однако тот лишь поцокал языком.

– Ай-яй-яй, как невежливо. Нехорошо так разговаривать со старшими, Игорь, плохо дед тебя воспитывает.

– Что вам надо, изложите, и, если можно, побыстрее. – Тон подполковника сделался обманчиво-мягким. Рука в кармане чуть шевельнулась, что-то тихо щёлкнуло.

– Как там у вас говорится? – притворно задумался человек. – Изволите ли видеть, имею честь знать, кто вы такие. Зачем вы здесь, тоже знаю. Знаю, что вам этот старик предложил. Что наплёл. У него идея фикс – прошлое изменить, чтобы революции бы нашей не случилось. Чтобы, значит, всё обратно вернуть. Царя Николашку, камарилью придворную. Помещиков и капиталистов. Мы для этого кровь проливали? Для этого сперва беляков расколошматили, а потом и фашистов разбили?.. – Он говорил всё громче. – Короче, вам что нужно? Попасть к себе обратно, в своё собственное время. Я могу вас туда отправить, просто и без затей. А прошлое менять нельзя. Никто не знает, что получится, может, вообще весь мир исчезнет. Профессор, конечно, гений, но даже гений всего предусмотреть не может. Тем более – вокруг посмотрите! Жизнь-то какая, свободная, хорошая!.. Не голодает никто. У всех работа есть, да что там есть, у каждой заводской проходной написано: «требуются»!.. Квартиры людям дают бесплатно. В школах все учатся – бесплатно. В институтах – бесплатно. И всё это советская наша власть народу дала!.. – Он перевёл дух. – Короче, нечего вам здесь делать. Уходите к себе, уходите, откуда пришли. И я вас туда прямо отправлю. В ваше время, в ваш год. А наше время не трогайте. Не ваше оно, и не вам тут шуровать.

– А я не хочу! Не хочу обратно! – вдруг тонко вскрикнул Костик. – Я тут хочу остаться!

И выскочил вперёд.

Человек в пальто заметил сжавшуюся комочком Юльку.

– А ты что тут делаешь?! Марш домой, немедля! Мать небось с ума сходит! Ты как вообще здесь очутилась?!

И он сделал шаг, протягивая левую руку, словно намереваясь схватить девчонку за плечо. Правая оставалась в кармане.

Ирина Ивановна и подполковник, не сговариваясь, преградили ему дорогу.

– Оставьте девочку в покое, господин Никаноров.

Стали в голосе Ирины Ивановны хватило бы на добрый броненосец.

– И выньте руку из кармана. Медленно, – продолжил Две Мишени. – Нас двое. Мы вас всё равно опередим. Выньте руку и поговорим спокойно, если, конечно, вам есть что сказать.

Никаноров явно колебался. Правая его рука что-то стиснула в кармане пальто, но тут Ирина Ивановна каким-то плавным неразличимым движением отпустила ридикюль; плоский небольшой браунинг смотрел её визави в грудь.

– Видите, Сергей Сергеевич, мы тоже не безоружны, – спокойно сказала госпожа Шульц. – Поэтому давайте не будем совершать необдуманных поступков. И девочку вы тоже трогать не будете.

Никаноров тяжело усмехнулся. Вытащил руку из кармана, демонстративно вытер о полу лёгкого пальто.

– Глупые вы, – вздохнул. – Одно слово – «контра», как отец мне рассказывал. Ну да ладно. Предложение моё остаётся в силе: забирайте ребят и поедемте. Я вас всех немедля верну домой, в ваше время. Не надо вам связываться с нашим миром. Он наш, и только наш. Не слушайте старика, он совсем из ума выжил со своей ненавистью к дню сегодняшнему. Сами посудите – ну никто ничего подобного не делал, чем обернётся – не представишь! Такие дела экспериментально не проверяются!..

– Вы угрожали ребёнку, – с прежним холодом прервала Никанорова Ирина Ивановна. – Одно это заставляет усомниться в ваших словах, милостивый государь.

– Отойдите с дороги, – проговорил и Две Мишени. – И расстанемся на этом. Константин! Следуйте за нами.

– Не хочу! – взвизгнул Костя, дёрнулся было и оказался перехвачен железной дланью подполковника.

Рука Никанорова нырнула вновь было в карман, но Ирина Ивановна оказалась куда быстрее. Небольшой браунинг молча и твёрдо смотрел Сергею Сергеевичу прямо в лоб.

– Отойдите.

– Идиоты… – прошипел тот. – Проклятые глупцы… да вы хоть понимаете, что один мой звонок – и здесь будет…

– А ты всё не угомонишься, Серёженька. – В парадном, словно призрак, возник Николай Михайлович. И держал он ни много ни мало, но внушительную двустволку. Двенадцатого калибра, как мигом определил Федя. – Комитетом пришёл пугать? «Незаконное ношение оружия», да, Серёжа? А то, что они сразу же твою собственную установку конфискуют, а тебя самого – в шарашку, не думал, нет? И, кстати, на твой-то пистолетик у тебя как, разрешение имеется?

– Наградной, – хрипло ответил Никаноров. – Всё имеется. Послушайте, Николай Михайлович… при всех наших разногласиях… Вы не понимаете, что…

– Я, Серёженька, всё понимаю, – ласково сказал профессор. – Я тебе сколько раз всё это втолковывал, забыл уже, что ли? Вот только не думал, что ты гостей моих вылавливать решишь. Сплоховал, признаю.

– Отправь их обратно, слышишь?! – Никаноров отбросил вежливость.

– Отправлю, можешь не сомневаться, – с прежним спокойствием сообщил Николай Михайлович.

– Отправь их, откуда пришли. – В голосе Никанорова появились умоляющие нотки. – Отправь, и всё!

– Отправлю, отправлю, – пожал плечами профессор. – А ты, Сергей Сергеевич, езжай домой. Давай я тебе такси вызову.

– Доберусь, – расстроенно отозвался Никаноров. – Ишь ты, с ружьём… неужто стрелять собрался?.. Юность боевую вспомнил?

– Может, и вспомнил, – Николай Михайлович вдруг подобрался, расправил плечи. – «Из Румынии походом шёл Дроздовский славный полк…»[12] Может, и вспомнил. Как до самого Орла дошагали.

– А как потом до самого Новороссийска драпали, забыл? – Рот Никанорова презрительно дёрнулся. – Думаешь, где надо, об этом не знают?

– Сейчас не тридцать седьмой. – Двустволка дрогнула, стволы недвусмысленно поднялись. – Прошло ваше время, заразы, срока давать!

– Это мы ещё посмотрим!.. Незаменимых у нас нет, запомни, Онуфриев!

– Помню-помню. Ступай, Серёженька. И ни в какой комитет ты не пойдешь, и в милицию не позвонишь. Тебе твоя машина так же драгоценна, как и мне. Никому ты её не отдашь; рукой правой пожертвуешь, а машиной – нет.

– Ошибаешься, Николай Михайлович. Если подумать, что всё вокруг нас вдруг исчезнет… – Никаноров вдруг ухмыльнулся. – Ну, бывай, дорогой. Только уж, чур, не обижаться, если что.

– И без глупостей. – Стволы вновь качнулись. – А то я вашу братию знаю. И детей положите, и девушку. Чтобы некого бы мне отправить назад было. Пистолет твой наградной мне не нужен, иди себе, Серёжа, иди с Богом.

– Да, пойду, пожалуй, – сказал Никаноров. Нехорошо сказал, плохо. Нет, голоса не повышал и даже плечи опустил, словно в унынии, а только Феде Солонову было яснее ясного, что так просто это дело не кончится. – А ты, – обвиняющий перст его указал на Юльку, – марш домой! Мать небось с ума сходит!.. Я с тобой ещё разберусь, дрянь ты этакая!

Сергей Сергеевич и впрямь повернулся, пошёл прочь. Николай Михайлович ждал, покуда тот не скрылся за углом, вздохнул, кивнул на дверь – давайте заходите.

И Юлька с ними.

Ничего девчонка из будущего, смелая. Интересно, подружились бы они с Лизой?

– Юлечка, – только теперь заметил её профессор, – какими судьбами?

Та принялась рассказывать; Николай Михайлович слушал, кивал.

– Матери позвони. И беги, Мария Владимировна тебя проводит, а то уже поздно. Да и Сергей Сергеевич твой…

– А про что он такое говорил? – Глаза у Юльки были на пол-лица.

– Рано тебе это ещё знать, – сердито сказал профессор. – А потому не приставай, дорогая моя, ничего не скажу.

– Ну вот, – огорчилась девчонка. – Всегда так…

– Юленька, – возникла с кухни Мария Владимировна. – Давай позвоним и…

– А я знаю, – вдруг сказала та. – Вы – из прошлого, да?

Все так и обмерли.

– Из прошлого, – второй раз вышло куда увереннее. – Я догадалась. Теперь ясно, про что дядя Серёжа толковал…

Никто не проронил ни слова.

– Я не выдам! Честное пионерское! Не выдам!

– Конечно, не выдашь, Юленька, – вздохнула Мария Владимировна. – Сообразительная ты наша…

И тут Юля Маслакова ухитрилась удивить всех ещё один раз.

– Дядя Серёжа в милицию побежит, – сказала она без тени сомнения. – У вас же оружие, пистолет, да? Вот он и сообщит.

Профессор с Марией Владимировной переглянулись.

– Поехали. Сейчас. Немедленно!..

Глава XII

7 (20) мая 1972 года, Ленинград – декабрь 1908 года, Гатчино

Федя Солонов ехал на автомоторе. Автомотор назывался «Волга». ГАЗ-21, уточнил неугомонный Петя Ниткин, хотя зачем ему эти сведения, он и сам сказать не мог. Внутрь они набились прямо как дрова в телегу – сидели друг на друге.

– Все правила нарушаем, – вздыхал Николай Михайлович. И то верно – на переднем сиденье оказались Ирина Ивановна с донельзя мрачным и надутым Костей Нифонтовым, а позади – Две Мишени и они с Петей. Мария Владимировна осталась дома – отправить обратно Юлю.

А та, прощаясь, вдруг заплакала. Игорёк, которого тоже не взяли, отвернулся.

Да и у Феди, он сам не знал отчего, на сердце кошки скребли.

Слишком мало побыли в этом удивительном новом мире. Мире без нищих и богатеев, в справедливом мире. Где по гладким асфальтам катились зализанные, обтекаемые автомоторы, так непохожие на те, что бегали по его родному Гатчино, не говоря уж о тихом Елисаветинске, где подобных чудес и вовсе никто никогда не видывал.

Петя Ниткин, конечно, не отрывался от книжки. Его блокнот стремительно распухал от быстрых карандашных записей.

– Николай Михайлович… – вдруг сказал Две Мишени. – Я понимаю, вы сражались против взявших власть эсдеков-большевиков. Я понимаю, вы хотите исправить неправильное, с вашей точки зрения, прошлое. Нет-нет, я не спорю – на всё воля Божия, и, если Он, в величайшей любви Своей, попустил подобному случиться, значит, в этом кроется некий божественный промысел. Но – насколько прав ваш оппонент? Что, если это и впрямь угрожает вашей действительности? Не проще ли было вам с супругой уйти к нам, в наш временной поток, как вы говорите? Вы блестяще образованны, детство и юность ваши прошли в Империи, вам не потребовалось бы даже приспосабливаться. С документами, – подполковник чуть усмехнулся, – в нашем 1908-м должно быть куда проще, чем у вас. Да и то сказать, я бы смог оказать вам известную протекцию. Профессоров теоретической физики вашего масштаба у нас не в переизбытке. Вы могли бы открыть своё дело. Разбогатеть. Трудиться на благо России. Тем более что ваши посланцы не без успеха обосновывались у нас.

Николай Михайлович ответил не сразу. Автомотор выбрался за пределы города, темный лес надвинулся с обеих сторон узкого шоссе.

– Константин Сергеевич, – странно сухим голосом наконец заговорил профессор, – а разве вы покинули бы своих солдат? Разве вы согласились бы уйти, бросив дело всей своей жизни? Отказавшись от возможности исправить величайшую несправедливость целого века? Да, мы с Мурой в 1919-м почти дошагали до Москвы – с так называемым Дроздовским полком, в составе Вооружённых Сил Юга России, тех, кто сражался с большевиками. Но не хватило сил. Кто-то говорит, что наше дело – белое дело – было обречено с самого начала; кто-то с этим не согласен. Но сбежать с поля боя?.. Дезертировать?.. Забиться в уютную норку и позабыть обо всём, что оставил позади?.. Да, конечно, мы спокойно могли бы отправиться к вам. Пришлось бы слегка повозиться с, как у нас говорят, легализацией, но, вы правы, это не составило бы непреодолимых трудностей. Однако, увы, не могу. Нет, если не останется другого выхода… Но это именно последнее средство. Если нас загонят в ловушку здешние власти предержащие – тогда да. К этому мы тоже готовы. Однако мы не оставляем надежды…

– А вы точно уверены, что вашим согражданам… – начала Ирина Ивановна, но профессор отмахнулся с досадой.

– Ну только вы не начинайте, милочка! Не сравнивайте меня с большевиками. Они строили свою злую утопию, а мы хотим вернуть всё к нормальности.

– Вы даже приблизительно не знаете, к чему это приведёт, – покачала головой Ирина Ивановна.

– Отчего же? Знаю. Знаю, что ничего экстраординарного не случится. До сего момента всё наши расчёты оправдывались, предсказанное математическими методами исполнялось. Конечно, никто не даст полной и абсолютной гарантии, но таковой в нашей жизни не существует вовсе. Вот мы с вами едем, а на нас и метеорит упасть может, хотя вероятность этого очень мала.

– Вы горды, профессор, – заметил Две Мишени.

– Горд? О да, господин подполковник, мы с Мурой очень горды. Нас остались считаные единицы – тех, кто противостоял большевикам с оружием в руках. Большинство выживших рассеялось по заграницам; ну а те, кто остался… иные, как мы, проскочили сквозь сети. Во многом благодаря нашим знаниям, хотя часто и они не спасали. Так что да, мы горды. Мы последние, кто помнит, как можно было жить по-человечески.

– Я не видел ничего ужасного в жизни вокруг себя, – пожал плечами подполковник. – Мы раз за разом возвращаемся к этому, и, какие бы отдельные ужасы вы нам ни поведали, глаза мои меня не обманывают: город стоит, и люди в нём не кажутся несчастными, голодными или угнетёнными. Совсем напротив.

Профессор не ответил. Лишь ссутулился за рулём, глядя строго вперёд.

– Отправьте нас домой, Николай Михайлович. Едва ли мы что-то изменим в вашем прошлом.

– Прочтите мои наставления, – отрывисто сказал тот. – Там, помимо всего, краткие итоги большевизма. В потерянных жизнях. Тех, кого в нашей истории расстреляли и уморили.

– Но это уже история, – мягко заметила Ирина Ивановна. – А может получиться ещё хуже.

– Не может. Ничего не может быть хуже того, что произошло.

– Я с вами не согласна, милостивый государь. Вы не знаете и не можете знать, как на деле изменится всё вокруг вас, в вашем временном потоке. Мы так и не добились от вас определённого ответа. А знаете почему? Потому что вы сами его не знаете. Вычисления, говорите вы, показали, что потоки разделятся, а потом вновь сойдутся?

– Да! – вдруг яростно выкрикнул профессор. – Никто не знает как! Никто! Потоки разделятся, а потом вновь амальгамируют! Я не знаю, что будет с материальной культурой, с людской памятью, с природными явлениями! Физика и математика могут предсказать очень и очень многое, но не до такой же точности! Принцип неопределённости, до которого у вас пока ещё не дошли!..

– Так получается, что господин Никаноров был прав?

Николай Михайлович раздражённо дёрнул плечом.

– Вы возвращаетесь домой. В нашем временном потоке вы пробудете относительно недолго. Там не потребуется никаких машин, вас вытолкнет само движение времени.

– А если нет? – вдруг глухо спросил Две Мишени. – У нас, если вы забыли, милостивый государь, своя собственная революция.

Профессор только отмахнулся.

– Это ещё не революция. Это беспорядки, инспирированные эсерами. Они будут подавлены. Войска верны государю, у вас не случилось цусимской катастрофы, у вас жив адмирал Макаров, и Порт-Артур не сдался, а продержался до конца войны. То, что корпус разорят, – прискорбно, но ремонт сделать нетрудно. Вставить стёкла, покрасить стены, завезти новую мебель… И, если вы хорошо запомните всё то, что узнали здесь, – предотвратить самое худшее у вас будет куда легче.

Костик Нифонтов тихо всхлипнул. Фёдор только теперь сообразил, что тот, оказывается, молча плакал всю дорогу.

– Почти приехали.

Машина катила по узкой асфальтовой дороге, по обе стороны в сумерках смутно виднелись дачные дома.

– Академический посёлок, – сказал профессор. – Тут у меня дача. Да-да, не удивляйтесь. С точки зрения громадного большинства моих сограждан ваш покорный слуга бесится с жиру. У меня прекрасная квартира в самом центре, у меня хороший загородный дом в замечательном месте – вам оно известно как Келломяки[13]. У меня машина – купить такую очень непросто, надо и много зарабатывать, и долго ждать своей очереди. Нас стороной обошли репрессии, мы с женой живём хорошо, зажиточно. Но, господа, человек – это всё-таки немного больше, чем просто «хорошая жизнь». И если Господь вложил в нас некие таланты, то, значит, Он хотел, чтобы мы нашли бы им применение.

Ему никто не ответил.

…Дом стоял в окружении вековых сосен, двухэтажный, под островерхой крышей. Тёмный, пустой, ждущий. Темнота совсем уже сгустилась.

Профессор торопливо отпер боковую дверь.

– Спускайтесь! Сейчас я подвал открою…

Костик Нифонтов вновь тихонько заныл.

– Нет, нет, и речи быть не может! – строго заметил профессор. – Динамика времени, последствия переносов – мы только начали ею заниматься. Уйти в настоящее другого временного потока, отстающего от твоего, – можно; а вот что будет, если обратно? Ещё решаем, ещё обсчитываем…

– То есть Косте у вас остаться нельзя, а нас засунуть в…

– Ничего подобного! Про вас я знаю – вы вернётесь в своё время. А вот про Костю у нас и вообще вас, как гостей на долгий срок, – не уверен. Ещё не досчитал. Ну, скорее, друзья!..

В подвале было сухо, горела электрическая лампочка, и в углу вздыхала железным нутром здоровенная машина – куда больше той, что Федя Солонов запомнил по корпусу.

Николай Михайлович поспешно поворачивал переключатели, двигал рубильники. Вспыхивали лампочки, начинали светиться шкалы приборов, тонкие иглы стрелок качались вправо-влево.

Резко зазвонил вдруг звонок возле ведущих наверх ступеней, и профессор замер.

– Ах ты ж!.. Ну, Никаноров, ну, мастак! Догадался!.. Примчался, и наверняка не один!.. Ну да ничего, милицию он сюда привести не осмелится. А если и осмелится… ха, они всё равно не поймут и не поверят, на что эта машина способна…

Звонок грянул вторично.

Машина гудела всё громче. В подвале ощутимо запахло свежестью, как после грозы.

В дверь наверху заколотили. Грубо, резко, властно.

– Гражданин! Откройте, милиция!..

– Скорее, скорее!

Профессор втолкнул их всех в тесный круг перед самым аппаратом. Ирина Ивановна и Две Мишени вдвоём держали вырывавшегося Костика.

– Откройте, гражданин Онуфриев!

– Прощайте, – сказал профессор.

И перекинул главный рубильник.

* * *

Тьма. Хруст, как будто рвалась мокрая мешковина. Боль в плече – тупая, давящая. Подкашиваются ноги – Фёдор падал, камни пола жёстко ударили в бок. Грянули со всех сторон выстрелы, кто-то истошно орал совсем рядом; но вокруг царила тьма.

– Федя! Костя! Петя!

Ирина Ивановна тоже здесь. Но почему так всё болит – и почему темно? Где они?..

Жёсткие руки коснулись его, приподняли.

– Кровь?! Федя, что…

– Константин Сергеевич, смотрите!..

Чиркнула спичка. Госпожа Шульц высоко подняла огонёк.

Кирпичные своды. Широкая низкая дверь. Донельзя знакомые своды и донельзя знакомая дверь.

– Погодите – наш корпус?

– Федя, ты ранен? Ирина Ивановна!..

За дверью, не смолкая, гремели выстрелы.

– Революция? Семнадцатый год?

– Петя, зажигай спички! О чёрт, у него же плечо прострелено!

– Как? Откуда?!

Новая спичка.

– Мой браунинг!.. Пустой!.. Петя, свети!..

Щелчок обоймы.

– Я всё расстреляла.

За дверью меж тем раздались команды, кто-то повелительным голосом распоряжался:

– Отделение, за мной!..

Федя, несмотря на боль и туман в глазах, узнал этот голос.

Илья Андреевич Положинцев.

Судя по всему, его узнали и остальные.

Ирина Ивановна метнулась к дверям.

– Илья Андреевич!..

Шаги многочисленных ног замерли.

А потом дверь приоткрылась. Не распахнулась, а именно приоткрылась, в щель ударил луч электрического фонаря.

Илья Андреевич протиснулся внутрь.

– Боже всемогущий!.. – только и смог он сказать.

– Скорее, Илья Андреевич, Солонов ранен!..

– Ох ты ж!.. Бежим, бежим скорее – бунтовщиков тесним, доктор Иван Семёнович развернул перевязочный пункт наверху!..

Две Мишени, по-прежнему держа Фёдора на руках, бросился к выходу. Уже с порога Федя обернулся – подвал был совершенно пуст. Никакой машины в нём не было – кирпичные стены да штабеля каких-то ящиков. Ничего больше.

Дальнейшее слилось для Феди Солонова в сплошной неразличимый калейдоскоп. Вот он очутился на перевязочном пункте; вот усталый, но, несмотря ни на что, державшийся бодрячком доктор Иван Семёнович обработал ему рану, извлёк пулю, изумлённо поднял бровь:

– Вот уж не ожидал тут этакую увидеть!.. Старая знакомая, японская «арисака», две с половиной линии, чуть больше… Что случилось, Константин Сергеевич? Где мальчишку зацепило? И как? Его ж навылет должно было прошить!..

– Не знаю, Иван Семёнович, видать, через доску ударило… – неуверенно проговорил Две Мишени.

– Хм… ну, может, и через доску… Пулю-то эту я с закрытыми глазами узнаю – сколько их повытаскивать пришлось… Ничего, воитель Феодор, повезло тебе, полежишь в госпитале, до свадьбы заживёт!.. Неглубоко совсем пуля зашла-то, видать, и впрямь пробила что-то сперва… Подожди тут, кадет, подожди чуток – перенесём тебя в палату… Слава богу, помощь вовремя подоспела – Семёновский полк выручил!..

Иван Семёнович отошёл – его забот требовали другие раненые. Две Мишени и Ирина Ивановна с Петей и мрачным, как на похоронах, Костей сгрудились вокруг поставленных на козлы носилок, где лежал Фёдор.

– Что случилось? Получается, что мы… дома? – Ирина Ивановна извлекла свой браунинг, осмотрела. – Ого… не одну обойму я расстреляла, а десятка два, наверное. Если не три, судя по гари.

– Больше, – мельком взглянул подполковник. – Это, сударыня, вы сотни две патронов выпустили, не меньше. Я, кстати, тоже.

– От кого же мы отстреливались? – тихо проговорила Ирина Ивановна. – И где? И почему я ничего не помню?

– Я тоже не помню, – сообщил Петя Ниткин, хотя его никто ни о чём не спрашивал.

Костик только буркнул, что он, мол, как и все.

– Константин Сергеевич! – В вестибюль вбежал запыхавшийся Коссарт, в руках – винтовка. – Слава богу! Живы!.. И Ирина Ивановна!.. О! Федя, Солонов! Господи боже!..

– С ним всё хорошо, рана нетяжёлая. Как обстановка, Константин Фёдорович? Где остальная рота?

– Всё хорошо, Александр Дмитриевич всех вывел. Семёновцы подошли, бунтовщики бегут. Вам, я смотрю, Константин Сергеевич, тоже досталось? Китель прострелен!..

– Китель?.. – Две Мишени глянул на левый рукав. – Точно…

– И справа тоже!.. Воистину, уберёг Господь!..

– Воистину, – вздохнул Константин Сергеевич. – Ну, идёмте, капитан. А вы, Ирина Ивановна, – он обернулся, – мы должны ещё поговорить… обо всём.

– Вот что, господа кадеты, – одними губами сказала госпожа Шульц, обхватывая за плечи и Костю, и Петю так, что все они нагнулись к лежащему Фёдору. – Никому, ни одной живой душе обо всём, что с нами приключилось, – ни слова! Ни полслова, ни четверть слова! Даже на исповеди!.. Потому что, просочись хоть что-то, – не миновать нам скорбного дома до конца дней наших. Всё ясно?

– Ясно, Ирина Ивановна, – солидно ответил Петя. Костя Нифонтов помолчал, глядя в пол, потом нехотя выдавил:

– Ясно…

…Федя Солонов лежал в чистой госпитальной постели и смотрел в потолок. Рядом устроился верный Петя Ниткин и вслух, с выражением, читал другу «Двадцать лет спустя».

Плечо заживало, и заживало хорошо. Побывали у Феди и родители, и сёстры; и ещё – каждый день дядька-фельдфебель, улыбаясь в усы, приносил изящные конвертики от Лизаветы.

С Лизаветой и её семейством всё было хорошо, хотя страху они натерпелись. Погромщики накатились было на их дачу, сторож Михей немедля сбежал, однако сама Варвара Аполлоновна Корабельникова, не растерявшись, использовала по назначению «американскую автоматическую дробовую магазинку Браунинга», купленную при первой встрече Фёдора с Лизой. Нападавшие разбежались. Лиза клялась, что видела среди них Йоську Бешеного.

По всему корпусу стучали молотки и топоры, пахло свежей краской. Заштукатуривались следы пуль на стенах, вставлялись стёкла.

С мраморных и паркетных полов смыли кровь.

Где-то по окрестным кладбищам хоронили убитых бунтовщиков. Были погибшие и среди кадет, особенно старших возрастов.

Федя лежал и смотрел в потолок. И видел он не слегка пожелтевшую побелку, не едва наметившуюся тёмную трещинку в углу, а широкую Неву и Троицкий мост, прозванный «Кировским», и обтекаемые жёлто-синие трамваи, неспешно взбирающиеся по пологому его изгибу. Странные, непривычные автомоторы, трепещущие всюду красные флаги, будки с телефонами-автоматами, позвонить по которым стоило две копейки, заполненные народом улицы…

Да, Костьку Нифонтова можно было понять.

Петя остановился, поднял глаза от книги.

– Федь? Ты слушаешь?

– Думаю я, – честно ответил Фёдор. – Про… сам знаешь что.

Петя вздохнул, закрыл «Кракена».

– Я тоже думаю. И ещё думаю, где же мы были… ну, пока тут не оказались. Константин Сергеевич говорил – думал, браунинг свой никогда не отчистит. От кого-то мы знатно отстреливались…

– Вот только от кого? И были ли мы… там? В их 1917-м?

– Были, – уверенно сказал Петя. – Пуля твоя откуда взялась? Значит, с кем-то дрались, и всерьёз.

– А машина куда исчезла? Что твоя наука говорит?

Петя вздохнул.

– Наука говорит – это невозможно. Время, перенос туда-сюда – ещё могу представить. Но чтобы машина сама себя перенесла?.. Но вообще, Федя, это ж здорово, что мы там побывали. Я столько повыписывал себе!..

– Молодец, – рассеянно сказал Федя. Он подумал о пуле – о длинной пуле с закруглённой головкой, что весёлый доктор Иван Семёнович принёс ему на память. Конечно, в России продаётся всякое оружие, может, и «арисака» попалась. Но главное – что им удалось и что нет? Почему осталась его рана, порванная и изрядно грязная одежда, пороховой нагар на пистолетах, а воспоминаний никаких, ни у кого? И ещё – они вернулись в тот же день декабря своего 1908 года, чуть ли не в тот же момент, ну, может, на час позже. Совершенно не так, как предсказывал профессор Онуфриев, совсем не так!..

Фёдор сказал об этом вслух, и Петя Ниткин немедля расцвёл. Он, само собой, тоже это заметил и уже начал думать.

– Так ты ж не знаешь, как там у профессора всё придумано было! – не выдержал Федя. Петькина самоуверенность порой бесила даже лучшего друга.

– Не знаю, – сознался Ниткин. – Я кое-что из его математики стянул, – он покраснел, – но, чтобы разобраться…

– Так спроси у того, кто здесь машину эту ставил, – сердито сказал Фёдор.

– У кого?

– У Ильи Андреевича, само собой! У Положинцева!..

– А ты с чего так решил?

– Так больше некому!

– Как это «некому»? – удивился Петя. – Илья Андреевич, конечно, первым в голову приходит, потому что физик…

– А кто ещё в подвалах корпуса мог разгуливать?

– Кто угодно, – строго сказал Петя. – Кто угодно мог, если узнает про потерну и отыщет в неё вход. Потому что мы ж так и не знаем, куда она точно выходит и где заканчивается!

– Всё равно он, – с уверенностью сказал Федя. – Вот увидишь!

– А чего ж тут видеть? Я пойду и сам спрошу!

– А он откажется от всего. Доказать-то нечем!

– Ну вот ты сам понимаешь, что нечем.

– Петь… но ведь так же нельзя!

– Чего нельзя?

– Молчать нельзя! Делать вид, что ничего не случилось, нельзя!

– Нельзя. А что ты сделаешь? Куда пойдёшь? Кому расскажешь и зачем? И что потом будет? Я вот, пока у профессора сидел, много чего себе на заметку взял. Надо с тем же Ильёй Андреевичем поговорить – про телефоны те же, к примеру…

Федя застонал.

– Так он же сам оттуда!

– Может, и оттуда. А может, и нет. Но телефоны новые всё равно нужны. И радио. И винтовки. Я вот прочитал, что оружейник наш один, Владимир Григорьевич Фёдоров, новую самозарядную винтовку создаст, «автомат Фёдорова». И будет он неплохим, только делать сложно будет на заводах, точность обработки потребуется. Можно ему подсказать кое-что, незаметно так.

Эта мысль Феде понравилась.

– Винтовка Мондрагона, конечно, есть, но автомат Фёдорова лучше, как я прочитал, – продолжал Петя. – А вообще… вообще нам надо быть готовыми. Путь к нам они открыли.

– Так ведь помогли! Разве лучше было б, погибни Пушкин?

– Кто-то помог. А кто-то и навредить может, – учительским тоном заявил Ниткин. – Но вообще мы об этом потом подумаем, ладно? Тебе лежать надо! Так, где я остановился?..

Продолжить ему не удалось – появились Две Мишени с госпожой Шульц.

– О, Петя! Как хорошо с твоей стороны читать раненому товарищу!.. – Ирина Ивановна пододвинула табурет. – Мы так и знали, что тебя тут найдём.

– Только Костю Нифонтова не найти никак, – заметил подполковник. – Прячется. Злится.

– Так он остаться хотел, Константин Сергеевич, – сказал Фёдор. – Вот и злится. Что ж тут удивительного?

– Удивительного ничего нет, а вот болтать он может начать, – строго сказала Ирина Ивановна. – Обижен он на нас очень.

– А начнёт язык распускать – и себя погубит, и нас, – заметил Две Мишени.

– А что же сделать можно? – Федя приподнялся на подушках; неловко было валяться перед учителями, тем более что «рана совсем лёгкая, царапина», как он уверял в письмах и родным, и Лизавете.

– Убеждать. Говорить. Не оставлять одного. Ему сейчас очень хочется всё кому-то выложить, душу облегчить, – очень серьёзно сказала Ирина Ивановна. – Я бы ещё его семье написала…

Федя с невольным стыдом подумал, что папа ведь обещал помочь капитану Нифонтову; надо напомнить, напомнить обязательно!.. Вот прямо сейчас!..

– Ирина Ивановна! Погодите! Не надо писать! – взмолился Федя. – Давайте я сперва папе напишу… – И он как мог, запинаясь, пересказал давнюю встречу с семейством Нифонтовых, а потом и последний разговор с Костей – что отец его служит в крепостном полку Кронштадта и сильно страдает от старых ран в сырых и промозглых казематах.

Две Мишени нахмурился.

– Будем следить в оба глаза. И Бобровскому велим. Но… попробую я и сам с полковником Солоновым потолковать.

– Я с вами, Константин Сергеевич. Вдвоём вернее будет.

– Да папа ж не спорит! – поспешно возразил Федя. Ему показалось – подполковник с Ириной Ивановной думают, что папа не хочет помочь Нифонтову-старшему.

– Мы знаем, Федя. Но Нифонтовым и впрямь надо помочь.

– Надо, – вдруг сказал Петя Ниткин. – Костька – он злой, потому что защищается. Думает, что все вокруг только и хотят, что в него зубами вцепиться.

– Тогда будем ему помогать, – решительно заявила Ирина Ивановна. – И… дорогие мои кадеты, никто из вас ничего не вспомнил?

Петя с Фёдором дружно покачали головами. Две Мишени вздохнул.

– Вот и мы тоже. А жаль, приключения там, видать, были захватывающими, судя по пороховому нагару в стволах…

– И дырках во френче, – сердито перебила госпожа Шульц.

– На войне без дырок нельзя! И потом, всё же кончилось хорошо!..

Наступило молчание. Двое взрослых – один подполковник и одна учительница, и двое кадет младшего возраста, седьмой роты, – они сейчас сделались словно равными. Во всяком случае, говорили друг с другом они именно как равные.

– Хорошо ли? – уронила Ирина Ивановна. – Что мы там натворили – и какие будут последствия?

– Вопросы без ответов, – вздохнул подполковник. – Во всяком случае, надо записать всё полезное, что мы узнали, – без указания источников, само собой.

– Я уже! – похвастался Петя Ниткин.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Две Мишени. – А ещё – отыщите Нифонтова, будьте так добры, кадет. А вы, Фёдор, хотели написать отцу – мы подождём с Ириной Ивановной. А на пути поставим по свечке всем угодникам нашим. Да и молебен закажем. Во избавление от опасности.

Они ушли, захватив письмо Фёдора отцу. Явился фельдшер, осмотрел, сменил повязку.

– Мясо молодое, дырка махонькая, – усмехнулся в усы. – Всё заживет, господин кадет.

Федя и не сомневался, что заживёт. Но шрам-то останется, а шрам – это первое кадетское отличие!.. На подбородке у него уже есть, а теперь и на плече, да какой! От пули!..

Петя Ниткин убежал искать Нифонтова. Принесли положенный болящему полдник: большую кружку крепкого чая, французскую булку, кубики золотистого масла, ломтики холодной буженины, яблоко. На тумбочке в изголовье остался заложенный на середине «Кракен». Всё хорошо. Все живы. Ужас кончился. Сёстры и мама, конечно, дико перепугались, потому что папа со своим Туркестанским полком отражал нападение на императорский дворец, но с северной окраины Гатчино пробились роты гвардейской артиллерийской бригады, оттеснившие погромщиков за железную дорогу.

В общем, всё хорошо, но разве может быть хорошо, что вообще такое случилось? Что в корпус ворвалась вооружённая толпа? Откуда у них вообще взялось оружие? Кто ими командовал? Зачем им потребовался корпус? Грабить тут нечего – глобусы да чернильницы или физические приборы вроде осциллоскопа толпе ни к чему. Квартиры офицеров?..

Федя лежал, чувствуя, что мысли кружат, подобно охотничьим псам, готовым вот-вот взять след красного зверя, но последнего шага сделать никак не удавалось.

Потом приходил доктор, потом капитан Коссарт с учебниками, потом снова фельдшер; а потом явился Петя Ниткин, волоча за собой мрачного, аки грешник пред вратами адскими, Нифонтова.

– Ну, чего вам? – буркнул тот, плюхнувшись на табурет. – Чего меня сюда затащили? Чего я тут не видывал?.. И ты, Петька, – чем ты думал? Остались бы там, занимался б своими науками…

– А мама? – тихо сказал Петя. – Не, Кость, и ты б свою маму не бросил. Это ты так, для форса.

Костик засопел.

– Всё равно, – вздохнул горько. – Такую жизнь потеряли, эх, эх!

– Да какую «такую жизнь»? – возразил Петя. – Мороженое у нас вкуснее! Трамваи – сам видел, похожие! Подземка – ну и что, что подземка. И у нас будет.

– Свобода у них, – с тоской сказал Костя, как-то совсем по-взрослому.

– Какая ещё «свобода»?

– А такая. Сам же слышал – царя нет, народ сам собой правит! Ничего, не пропали без царя-то!

Эти фразы, слава богу, Косте хватило ума произнести еле слышным шёпотом.

– А мы не знаем, – хладнокровно заметил Петя. – Может, с царём-то лучше бы получилось!

Косте явно надоело спорить. Увидел в изголовье у Феди красное яблоко; Фёдор перехватил его взгляд.

– Бери, Костька, бери, если хочешь.

– А можно?.. Спасибо… ну, так чего звали-то?

– Кость, – Федя приподнялся, – ты никому только не говори, что с нами сталось. А то ведь в дом для умом скорбных отправят.

– А с чего ты, Слон, решил, что я скажу кому-то? – враз ощерился Нифонтов.

– Так ты ж остаться хотел, – напрямик сказал Фёдор. – Обиделся на нас всех небось. Ругаешься вот.

– А ты б не ругался?

– А я б не ругался. Не наше это время и дела не наши. Наши – вот они, тут.

– Тьфу на тебя, Слон! Ну чего ты брехню эту повторяешь? Своим умом жить надо!

– Именно, что своим!

– Тихо, тихо! – зашипел на них Петя. – Сейчас фельдшер притащится!

Костик сидел, мял края Фединого одеяла.

– Не говори никому, Костя, ладно? И… – Феде вдруг стало жарко, его словно окатило горячей волной. – И батьку твоего переведут из крепости. Вот ты письмо получишь – а там про его перевод. Или ещё как узнаешь.

Костик дёрнулся, точно получив нагайкой.

– Опять ты за старое, Слон? Наболтал тогда, а теперь…

– А ты напиши домой, – резко сказал Федя. Он не знал, откуда явилась эта уверенность, но почему-то в словах своих не сомневался. – Напиши, и увидишь.

Костя ощутимо заколебался.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю. Ты напиши, напиши.

– Ну… напишу. Ладно.

– А пока молчать будешь?

– Да буду, буду, Слон!

– Честное кадетское?

– Честное кадетское!

Замолчали. Костик мрачно крутил край пододеяльника. И Феде тоже стало грустно – Приключение с большой буквы закончилось. Невероятное, о чём они даже помыслить не могли. Поистине Божественный промысел, как сказал бы отец Корнилий.

И вот оно позади. К тому же о бог весть какой части этого Приключения они вообще ничего не знают – вот пуля из плеча Фёдора только и осталась; и что же теперь, возвращаться к скучным урокам, делать вид, что ничего не случилось, ничего не произошло, ничего не было?..

– Ну, я пойду?.. – Костя поднялся. – Не бойтесь, никому не скажу. А насчёт папки моего… Коль и вправду, Слон, – вот честное кадетское, век за тебя Бога молить буду. И мамка, и сеструха… Все станем. И за тебя, и за батьку твоего.

Непривычно было слышать такое от постоянно ощетиненного, постоянно готового дать отпор Нифонтова, и Федя ощутил, как щёки заливает краска; однако Косте он ответил твёрдо, без тени сомнения:

– Вот увидишь, Кость. Можешь мне потом в лицо при всех плюнуть, коль не так выйдет.

Петя аж подпрыгнул.

– Ну смотри, Слон… – только и молвил Костя уже в дверях.

– Ты чего? Ты чего? – напустился Петя на друга, едва за Нифонтовым закрылись створки. – С чего ты взял-то такое?

– Не знаю, Петь. Честное слово. Кадетское. Понятия не имею. Но вот будет так, будет!.. – Федя попытался аж пристукнуть кулаком и застонал от боли в плече.

Разумеется, тут же появился фельдшер, погнавший Петю Ниткина «от греха подальше».

Стало совсем скучно.

А потом пришёл Илья Андреевич Положинцев.

Пришёл, фыркнул, со вздохом облегчения отстегнул распиравшую его форменный сюртук здоровенную кобуру маузера, положил рядом.

– Уф. Ну, раненый, тебя небось уже замучили вопросами о здоровье, добавлять не буду.

Федя растерялся. Вроде бы, кроме как на Илью Андреевича, и подумать не на кого – кто ж, кроме него, мог поставить такую машину в подвалах корпуса? Кто бы ещё смог её собрать, наладить, запустить?

И сейчас – зачем пришёл? Хочет что-то сказать? В конце концов, они с учителем физики говорили не только на темы занятий, и книги о «Кракене» они оба любят…

– Вижу, что неплохо дело твоё. – Положинцев оглядел Фёдора цепким, внимательным взглядом, и Феде подумалось, что Илья Андреевич явно разбирается не только в физике. – Скоро встанешь. Да, собственно, уже бы вставал, но эскулап наш Иван Семёнович известен своей осторожностью. Тем более что Рождество близится, бал рождественский! Его высокопревосходительство начальник корпуса решил, что отменять его нет оснований. Говорит, мол, мы не дадим смутьянам и бунтовщикам разрушить нашу жизнь.

Феде стало не по себе. Разом вспомнил тот день, хриплые крики, полные жгучей, подсердечной ненависти, выстрелы… как-то неправильно будет беззаботно танцевать, когда только-только кровь смыли…

– Смутился? – заметил Илья Андреевич. – Молодец, Федя. Мне тоже это не по душе. Рождество – праздник светлый, Господь в мир явился, о душе подумать бы, когда столько смертей… Эх. Ну да посмотрим, поглядим, как оно всё обернётся…

– Илья Андреевич… простите… мы… мы…

Слова застревали у Фёдора в горле. С одной стороны – ну ясно же, что учитель физики не просто титулярный советник Положинцев!.. Ясно ведь! А с другой, Петя прав – какие наши доказательства? Только потому, что использует передовые приборы? Так кто ж его знает, какие там приборы уже изобретены, в Англии той же, в Германии!

– Да, Федя?

– Илья Андреевич… а что было в корпусе? А то я ничего не помню… не помню даже, как пулю поймал…

– Так. Так. – Взгляд учителя сделался суровым, резким. – А что ты помнишь, Федя, дорогой мой?

– Ничего, – честно сказал Фёдор. И это было правдой – он ведь ничего не помнил, что случилось до того, как они все пятеро оказались в знакомом подвале. И как в него попали, он не помнил тоже. – Седьмая рота уходила подземным ходом… капитаны Коссарт и Ромашкевич уводили… а мы – мы как-то отстали. Нас отрезали. Константин Сергеевич и Ирина Ивановна начали отстреливаться… А потом… нет, не помню. Наверное, в меня попали…

– Понятно. – Взгляд Ильи Андреевича потеплел. – Бунтовщиков, Фёдор, кто-то явно направлял. Пока главные их силы пытались штурмовать государев дворец, а другие пытались грабить Гатчино, эти повалили сюда. Злые, решительные. Шли убивать – убивать… – он сделал паузу, словно не решаясь произнести, – …«барчуков». Ну, они там ещё всякое-разное кричали. Потом-то, внутри, уже была совершенная вакханалия. Я-то как раз со взводом сверхсрочников потерну ту и очищал. Давненько не приходилось по людям стрелять, Феденька, ох давненько… не по супостату, не по басурманину какому, как в Туркестане, а по людям русским, православным, нашим! Задурили им головы, видать, на смерть погнали… Но – нельзя было им дать до мальчишек, до вас, дорваться. Вот и стреляли. В упор. И не колебались. Ух, как же злы ваши дядьки были! По старинке, в штыки ударили, опрокинули, погнали… Насилу я их образумил, а то бы всех перекололи, даже тех, кто сдавался.

Он покачал головой, отмахнулся, словно сам себя останавливая.

– Главное, Федя, что до самих кадет они не добрались. Младших вывели, старшие отбились. А потом и семёновцы подоспели. Разогнали нападавших. Теперь следствие идёт. Так, значит, ты совсем не помнишь, когда в тебя попали?

Федя помотал головой.

– Доктор наш мне сказал, что тебя пулей из «арисаки» ранили. «Арисака» у нас зверь не то чтобы совсем редкий, но так просто не раздобудешь: или в лавке покупать, или… – он задумался, – …или с войны кто-то привёз. Могли, могли… Ну или… или… впрочем, прости, Фёдор. Главное, что всё кончилось хорошо. А вот физику надо будет нагонять, всё равно надо будет. Я тут тебе задания принёс. Правая рука работает, следовательно, писать кадет может. – Учитель улыбался. – Завтра ещё зайду. Может, вспомнишь чего, Федя.

– А зачем? Зачем, Илья Андреевич? Зачем мне вспоминать-то? Наверное, и господин подполковник, и госпожа Шульц – они-то лучше смогут рассказать! Их-то не ранило!

– Их не ранило, уберёг Господь, – кивнул Положинцев. – Расспросил я уже и Константина Сергеевича, и Ирину Ивановну. И Петра Ниткина. И кадета Нифонтова. Но никто точно так и не вспомнил, как же оно так получилось, что в тебя, Фёдор, попали.

– А почему это так важно, Илья Андреевич?

– Потому что, Феденька, вы пятеро оказались запертыми в одной из кладовых при потерне, – охотно пояснил Положинцев. – И вытащили тебя оттуда уже раненого. И я видел, когда вы туда заскакивали, – мы с другого конца галереи уже заходили. Вы заскочили, дверь закрыли, бунтовщики начали было ломиться, но тут и мы подоспели. Не сразу, но оттеснили их. И вас вывели – а ты уже в крови весь. Так и не понял я, когда ж в тебя попали. Невесть откуда рана взялась!..

– А что говорил господин подполковник? – дерзнул Федя. Ему стало очень не по себе.

– Да ничего, мол, не помню, – досадливо отмахнулся Положинцев. – Все одно и то же твердят. Ничего сказать не могут. А я тоже не могу понять – где ж я так сплоховал? Кстати, – он вдруг наклонился к Фёдору, – когда собирали оружие бунтовщиков там, в галерее, никаких «арисак» обнаружено не было. Как и гильз к ним.

– Ну, не знаю, может, убежали… – промямлил Федя.

– Может. Наверняка даже. Убежали, должно быть, – кивнул Илья Андреевич. – Ладно, кадет, заговорил я тебя. Лечись, поправляйся скорее. Зима идёт, а снежные городки не строены. Катапульты для снежных ядер не сделаны. – Учитель улыбнулся, вставая. – Всё будет хорошо, Фёдор. Вот увидишь.

Федя только и смог, что молча кивнуть.

Декабрьские дни для кого-то летели стремглав, а для кого-то, как для Феди Солонова, едва-едва ползли ленивым огородным слизнем. Его высокопревосходительство начальник корпуса и впрямь заявил, что, «кроме благодарственного молебна во избавление от бедствий, иных изменений он не допустит», и по расписанию состоятся как полугодовые испытания, так и рождественский бал.

Фёдор вставал, ходил с рукой на перевязи, что, с его точки зрения, выглядело очень мужественно. И верно: другие кадеты, даже Лев Бобровский, глядели на него с завистью. От Лизы каждый день приходили розовые конвертики; записки были коротки, но, когда читаешь, в груди теплело. Федя старательно отвечал, ибо каждое Лизино письмо заканчивалось неизменным:

«P.S. Пожалуйста, напиши мне. Про что хочешь».

Федя писал. Что отпущен из госпиталя, хотя и должен всё равно что ни день являться к доктору. Что учителя много задают, безо всяких скидок на случившееся. Что кадет Воротников опять подрался с главным силачом шестой роты и одолел, за что был, с одной стороны, «вельми прославлен», как смеялся батюшка, отец Корнилий, а с другой – поимел большие неприятности от подполковника Аристова. Что он сам, Фёдор Солонов, дочитал всего «Кракена» и теперь не знает, что случилось с кораблём после боя с «Ночной ведьмой»; повреждения всё-таки слишком тяжелы. Что сестра Вера, по словам домашних, ходит туча тучей и даже, как выболтала сестрица Надя, перестала встречаться с кузеном Валерианом.

На последнее Лиза ответила с большим энтузиазмом, написав, что кузен также пребывает в изрядной меланхолии, в университет почти не ходит, ссылаясь на упадок душевных сил, а всё больше лежит на диване при кабинете, глядя в потолок.

Ну и, конечно, Лизавета ждала бала.

Рана заживала, плечо уже почти не болело. Доктор Иван Семёнович велел заниматься лечебной физкультурой; уроки шли своим чередом. Корпус словно изо всех сил старался забыть о случившемся; и лишь запах свежей краски упорно напоминал всем и каждому, что тот жуткий день – не фата-моргана.

Две Мишени и Ирина Ивановна сделались оба какими-то одинаково тихими, без прежнего огня, словно их что-то сильно угнетало, не давая покоя. Нет, они очень старались, и уроки были по-прежнему интересны, – но Федя-то чувствовал. И Петя Ниткин тоже, и даже угрюмый Костька Нифонтов соглашался. Впрочем, угрюмым он быть перестал, наверное, через неделю после их Приключения, когда он вдруг почти налетел на Фёдора, размахивая каким-то конвертом:

– Слон! Федя! Слон, слышь, Слон!..

– Чего, чего, Кость?

– Чего! Чего! Папку из крепости перевели! В столицу! Волынский полк, представь себе!

– Здорово! – искренне обрадовался Фёдор. – Говорил же я тебе!..

– Ну да! А моё слово, Слон, твёрдо! Свечку уже поставил! И ещё поставлю!.. Спасибо и тебе, и батьке твоему! Грех искупил!..

Про грех Феде понравилось не слишком, но очень уж Костька радовался, чтобы затевать сейчас ссоры. Да и то сказать – Приключение их сблизило, они словно сделалась посвящёнными таинственного ордена, и собачиться по мелочи казалось совсем уж глупым. В общем, Фёдор решил пропустить это мимо ушей; тем более что свечку за них Костя таки поставил.

…В общем, все старательно делали вид, будто ничего не случилось. Вот совсем ничего; и можно весело готовиться к Рождеству.

Пришли морозы и пали снега. Морозы не так что нос на улицу не высунешь, а только хрустит весело под валенками. Высоки и чисты зимние небеса, сияют колючие звёзды, и невольно Фёдор думал: а какова была она, Звезда Вифлеемская? Наверное, ярка, ярче всего, что светит с тёмного небесного свода. Отец Корнилий говаривал, что иные учёные всё ищут да ищут «иль планету, иль комету», а только искать её нет смысла: был то Господень промысел, ангелы его и светили.

Гатчино едва успело принарядиться, прихорошиться после огня и крови. Разукрашенные ёлки прикрыли чёрные проплешины от пожаров, которые хозяева не успели починить или хотя б закрасить; поднялись-протянулись гирлянды фонариков; нищие собирались к храмам, в предрождественские дни всегда щедро подаяние.

Корпус тоже наряжался, огромную парадную залу освободили, мебель убрали, колонны обвивали разноцветные бумажные цепи с вырезными звёздочками, флажки выстраивались длинными вереницами, и каждая была приветствием-поздравлением: «Счастливого Рождества!»

Кому-то оно, может, и было счастливым, да только не Фёдору.

Не так оно всё было. Совсем не так. Невольно приходило на память, как ещё год назад он ждал Рождества, лёжа в огромной гулкой казарме 3-й Елисаветинской военгимназии; вспомнил, как захватывало его высокое и светлое волшебство – Христос родился! И не положено мальчишке являть такое – только девчонкам впору! – а вот само из сердца просится. Может, и вправду, как нянюшка говорит, «без Христова Рождества были б на земле одна только тьма да зло языческое»?

Тогда, в Елисаветинске, он, Фёдор, радовался! Несмотря на тонкое одеяло, под которым не согреешься, когда дежурный дядька срывал на воспитанниках зло – велел все шинели собрать, не укрываться ими; несмотря на то что на соседней койке всхлипывает Макарка Зорин, худосочный, малосильный. Его обижали, он ушёл в бега, был пойман на вокзале, доставлен в корпус, жестоко высечен и теперь лежит на животе, точит слезу в подушку – а куда деваться, точи – не точи, тут и останешься, Макарка, у тебя-то папы-полковника нету.

И еда была скверная в военгимназии, и от старших доставалось, а всё равно радость перед Рождеством была настоящая. Здесь же, в уютной комнате, что Федя делит с лучшим другом, где вкусно кормят, где интересно учат, где, в конце концов, он, Фёдор Солонов, пережил самое невероятное Приключение, за которое любой кадет, наверное, левую руку бы не пожалел, и приходит-прикатывает Рождество Христово – а радости как не было, так и нет.

Неужто прав был Костька? Неужто и впрямь не отпустит их этот чудный новый мир, мир будущего, куда они лишь одним глазком заглянули и теперь забыть не могут?.. Конечно, не возвращаться им было нельзя. Да и профессор… мягко говоря, не обрадовался бы он таким гостям. Совсем не обрадовался бы.

…А бал всё ближе, а дел всё больше: чтобы мундир парадный сидел бы как влитой, чтобы сиял положенный только по таким случаям витой аксельбант, чтобы в пряжку пояса можно было б смотреться, как в зеркало, как и в лёгкие чёрные полуботинки. Им, седьмой роте, открывать бал, как и на Государевом катке. Всё должно быть по высшему разряду – а у него, Фёдора, опускаются руки.

Потому что в голове – иной мир, его чудеса, едва-едва приоткрывшиеся случайно занесённым туда гостям. И мысли крутятся бессмысленно, словно ослики в наглазниках, вращающие мельничные жернова, когда нет ветра.

Он ругал себя, пытался вернуться к обыденному, но любимые совсем недавно книжки лежали аккуратной стопкой, нераскрытые, позабытые; корпусной тир, где Федя занимался стрельбой, не привлекал тоже. Одно радовало – что хорошо заживало плечо.

– Молодой, кровь с молоком, – одобрительно ворчал доктор. – Дырка зарастает так, что любо-дорого глядеть!

А вот любезный друг Петя Ниткин, кажется, ничем подобным не маялся. С головой ушёл в свои занятия, постоянно пропадая не где-нибудь, а у самого Ильи Андреевича Положинцева, чего Федя решительно не понимал.

– Чего ты там забыл? – сердился он на приятеля.

– Как это «чего»? – удивлялся Петя. – Мы же хотим точно узнать, кто он? Хотим выяснить, кто поставил машину в подвале корпуса? Кто ею пользовался? Да и тех же инсургентов, бомбистов я, кстати, тоже не забываю!

– Вспомнил тоже!

– Конечно, вспомнил. Кто-то же заложил взрывчатку под эшелон семёновцев! Злодеев, кстати, так ведь и не нашли.

Федя только вздыхал. Вокзал отремонтировали, о взрыве напоминала теперь только скромная бревенчатая часовенка – временная, рядом уже начали строить постоянную, из белого камня.

Правда, на свежепокрашенных стенах вокзала, на брёвнах часовни нетрудно было заметить совсем свежие следы от пуль.

Костька Нифонтов тоже держался на удивление хорошо; после того как Нифонтова-старшего перевели в Волынский полк, Нифонтов-младший честно исполнил обещанное, подолгу пропадал в корпусной церкви, так что отец Корнилий даже весьма хвалил его за усердие.

Но Фёдор знал – Костя и впрямь молится за них с отцом.

В общем, все как-то справлялись, все – кроме Феди.

И наконец он не выдержал.

Русская словесность закончилась, дядька Фаддей Лукич поторапливал первое отделение седьмой роты, а Федя Солонов вдруг остановился возле учительской кафедры, где Ирина Ивановна Шульц неторопливо убирала какие-то мелочи в ридикюль.

Где, как твёрдо помнил Фёдор, лежал и плоский дамский браунинг.

– Ирина Ивановна… – Он замялся, вдруг осознав, что не знает, о чём говорить. Вот внутри всё кипит и бурлит, а слов не получается, хоть убейся.

Ирина Ивановна опустила ридикюль, вгляделась в Фёдора.

– У-у, – сказала негромко, – плохо дело, да, Федя?

Она всё поняла сразу.

– Не очень, – честно сказал кадет Солонов.

– Понимаю, – так же вполголоса и серьёзно продолжила госпожа Шульц. – Вот что, кадет, приходите-ка вы сегодня после занятий ко мне. Доставите мне книги из библиотеки корпуса, я там заказала целый воз. Большую часть я сама заберу, а вы возьмите, сколько унести сможете. Договорились? Вот, держите записку на получение…

Книг Ирина Ивановна и в самом деле заказала немало. Федя со своим ещё побаливавшим плечом смог поднять лишь одну стопку и как-то затосковал: помощника из него явно не получалось, стыдоба!

Вздохнув, Фёдор огляделся – ага! Друг Ниткин!

– Петя, стой!

Петя послушно замер.

– Вот, Ирине Ивановне снести надо…

Петя Ниткин был настоящим другом. Он ничего не стал спрашивать, а просто взял все остальные связки и, пыхтя, потащился следом за Фёдором.

Квартира Ирины Ивановны оказалась в первом этаже, в окна осторожно скреблись заснеженные ветви; возле кормушки с салом и семечками прыгала целая дюжина синиц. Синицы ругались между собой, отпихивали друг друга, торопливо склёвывая корм.

Кадеты позвонили в дверь.

Впустила их крепкая, ещё молодая баба в переднике, заляпанном мукой, и так при этом посмотрела, что Федя аж поёжился. Да уж, такая небось и саму Ирину Ивановну строит, как полк на плацу…

В квартире умопомрачительно пахло пирогами и чем-то ещё вкусным, так что Петя Ниткин, ставя на пол свою ношу (весьма увесистую), громко сглотнул. Поесть они не успели.

Ирина Ивановна сразу поняла, в чём дело.

– Ну, обедать оставайтесь у меня. Матрёша, что сегодня? Насчёт пирогов я уже поняла…

– А караси с кашей, барышня, – отозвалась суровая Матрёна. – Карасики вот да каша гречневая, да пироги с калиной-рябиной…

Тут уже сглотнул Федя. Да, в корпусе кормили – не сравнить с военной гимназией, но карасей с кашей и там отродясь не водилось.

Ирина Ивановна ничуть не удивилась появлению Пети, как будто так и должно было быть.

Они оказались в небольшой гостиной, посреди неё стоял круглый стол под льняной, расшитой мережкой, скатертью (Федина матушка в своё время немало расшила таких вот скатертей в подарок сёстрам и кузинам). У стены – старинный буфет с толстыми голубоватыми стёклами, уставленный праздничными тарелками, штофами и вереницами помутневших стопок из синего стекла. Напротив входной двери был проход в ещё одну комнату, а справа – в кухню, виднелся угол изразцовой печи и заставленный горшками стол.

– Поедите, потом поговорим.

Матрёна тем временем поставила в середину стола блюдо с карасями с кашей, а следом за ней из кухни явился кот, каких Федя Солонов никогда в жизни не видал. Огромный, как тигр из джунглей, пушистый, вальяжный. Хвост он нёс высоко поднятым, словно штандарт на поле боя.

Однако выпрашивать карасей кот не стал – то ли уже получил причитающуюся долю, то ли считал ниже своего достоинства попрошайничать. Он мягко вспрыгнул на буфет – Матрёна даже и попытки не сделала его согнать – и улёгся там, свысока оглядывая гостей зелёными драконьими глазами. Под этим взглядом Фёдору даже стало не по себе.

– Это Михаил Тимофеевич, – пояснила госпожа преподаватель. – Прислан к нам из сибирских лесов воеводою…[14] то есть из Тобольской губернии приехал ещё котёнком. Можете себе представить?

– Ещё как! – с жаром ответил Петя. – Настоящий воевода!

Кот глянул на него, как показалось Феде, с одобрением. Мол, хвалите меня, хвалите, такого красивого.

Караси оказались выше всяких похвал.

– Ешьте, ешьте, – явно польщённая энтузиазмом кадет, проворчала Матрёна. – Сейчас ещё варенья поставлю, царского![15]

– Матрёша у меня на все руки мастерица, – подтвердила госпожа Шульц. – Ну, Федя, а теперь рассказывай. Говори всё как есть.

– Ой! – Петя Ниткин вдруг покраснел. – Мне уйти, наверное, Ирина Ивановна?

Федя взглянул на друга. Петя всё это время был очень-очень занят, поймёт ли он вообще? Да и как говорить такое при ком-то ещё?

– Ты… прости меня, Федь, – вдруг виновато сказал Ниткин, вставая. Поправил круглые свои очки, как всегда при смущении. – Прости, я, конечно, свинья изрядная. Бросил тебя. Закопался в свои книжки. Так друзья не поступают. Простите меня, Ирина Ивановна.

У Феди кровь так и прилила к щекам, стало жарко.

– Оставайся, Петь, – сказал он. – Ты… я… тоже должен был тебе сказать…

– Конечно, должен был. На то ведь они друзья и есть, – с убийственной серьёзностью подтвердил Петя. – А ты молчал.

Федя коснулся левого плеча, ощупал повязку под мундиром. Совсем уже тонкую, доктор Иван Семёнович сказал, что вот-вот и вообще снимет – а привычка уже есть. Ирина Ивановна заметила его движение:

– Не думай, Федя, о том, что… – Она осеклась. – Вообще не думай. Считай, Господь тебя отметил. На воинах своих верных Он порой отметы ставит, дабы отличить – дед мой так говаривал, а он ещё с турками и персиянами дрался. Ну, говори!..

И Федя заговорил.

О том, как стало пусто и нелепо всё. О том, что Нифонтов, может, не так уж не прав. О том, что профессор явно был не прав – эвон что время выкинуло! А не окажись он, Федя, с пулей в плече – вообще б не узнали, что где-то ещё побывали!.. И послушайся они Нифонтова – научились бы новому, добыли бы знания; всё равно ведь вернулись они в своё время, почти в тот же самый день и час, и даже мгновение. И оттого он, Фёдор Солонов, никак не может отрешиться от мысли, что мир вокруг него – не настоящий, а истинный остался где-то там, за неведомой бездной, и им уже никогда не глянуть на ту её сторону. Ведь все их здешние «чудеса техники» на самом деле – позавчерашний день; и они вновь побредут, набивая шишки, в то время как всё это давным-давно уже открыто, создано, изучено. Эх, если б они только послушались тогда Нифонтова!..

Ирина Ивановна внимала, не перебивая. Матрёша внесла самовар.

– Всё разговоры разговариваете, а чай сам себя не выпьет! И варенье само себя не съест!

Царское варенье, трепетно-золотистое, с крупными ягодами крыжовника, исчезало с похвальной быстротой – конечно, главным образом стараниями Пети.

– Федя! – Ирина Ивановна смотрела на него очень серьёзно, по-взрослому. – Да, мы пробыли там очень недолго. Не узнали почти никаких тайн, кроме того ужаса, в который рухнула наша страна, да, да, именно наша! Потому что там ведь тоже были твои, Федя, мама и папа, сёстры, бабушки и дедушки; и мои тоже, и твои, Петя. Больше скажу – мы с вами там были. Для вас, мальчики, того, что вы не видели, как бы и не существует; хотя понять, хотя бы примерно, то, что случилось там, мы можем – вспомните сентябрь. Взрывы на вокзале, множество невинных жертв, столкновения с полицией… вооружённый мятеж. Чем дальше, тем хуже. И очень скоро, боюсь, нам придётся останавливать уже настоящую войну. Потому что тех, кто хочет повернуть всё по-своему тут, тоже хватает.

Федя невольно подумал о Вере и о тех инсургентах, что собрались тогда у них дома. Подумал, что надо бы рассказать и об этом. Но что-то его остановило. Ведь он уже поделился с Ильёй Андреевичем; правда, теперь, после всего случившегося, не стоит ли поделиться и с госпожой Шульц? Или нет, сперва поговорить вновь с учителем физики?

– Нам предстоит защищать нашу жизнь, Феденька, – негромко и печально продолжала меж тем Ирина Ивановна. – И драться насмерть. Я потолкую с Константином Сергеевичем, он, насколько я знаю, озабочен сейчас примерно тем же. Могу сказать, что с подполковником Фёдоровым он уже встретился. Так что, Федя, не печалься – нам надо постараться перенести сюда, к нам, всё самое лучшее, что мы успели запомнить и понять. Тот мир, куда Господь сподобил нас заглянуть, отнюдь не преисподняя, но зачем повторять их ошибки? Лучше взять разумное и доброе, отринув дурное и злое. Это очень простая мысль, но разве не она нами правит, разве не так надлежит нам жить?

Она замолчала, пристально глядя на Фёдора, так что тому вновь и очень захотелось рассказать о Вере и её приятелях.

– Всем нам нелегко, дорогой мой, – продолжила она совсем по-домашнему. – Но рассуди сам – Господь нас поистине вознаградил с невиданной щедростью. Так чего же нам унывать? Занятия кажутся серыми и скучными? Но, чтобы драться, надо уметь драться. Вот Сева Воротников – каждый божий вечер молотит мешок с песком, английским боксом занимается, пыхтит, старается. Конечно, если бы он так же старался в классе у меня или у Иоганна Иоганновича – было б куда лучше; но всё равно, старается! А интерес… он придёт, Федя. Попробуй. Ты отлично стреляешь; я попрошу господина подполковника, чтобы тебя допустили бы до упражнений с прицелами – подзорными трубами. Нам это понадобится, я чувствую, и очень скоро. И потом, – Ирина Ивановна вдруг улыбнулась, – тебе есть о ком подумать перед балом. Который совсем уже скоро. Да пей, пей чай. Царское варенье поможет, вот увидишь.

И впрямь, помогло то ли царское варенье, то ли длинное письмо от Лизаветы – необычно серьёзное.

«Помнишь наше с Ниткиным пари? Я, наверное, все библиотеки перерыла! Папа даже в архивах искал! И знаешь что, Федя? Мне кажется, я нашла. Я поняла. Перед балом или после него расскажу. Пусть Ниткин готовится!..»

Там ещё было много всякого. Про то, как отбивались от буйной толпы, как мама Лизы, Варвара Аполлоновна, палила со второго этажа, и как откатились мародёры, решив поискать добычи полегче; как она сама подавала матери патроны. А вот кузен Валериан весь день пропадал невесть где, забыв о собственной меланхолии; вернувшись же, заявил, что переезжает в Петербург, где будет делить квартиру с неким товарищем по университету и что «ему давно пора жить самостоятельно».

Лиза этому немало удивлялась. Мама, по её словам, удивлялась тоже, но не только. Кузен, вернувшись, нарвался на весьма холодный приём – мол, где ты был, когда мы тут самым настоящим образом отстреливались? Кузен обиделся, отвечать не стал, собрал небольшой саквояж и отбыл, пообещал прислать за остальными вещами ломового извозчика. Пока, правда, не прислал.

Дочитав послание, Федя понял, что улыбается до ушей.

Ирина Ивановна сдержала обещание. Две Мишени начал заниматься с ним сам, и куда серьёзнее, чем все прошлые наставники. Теперь Феде приходилось подолгу упражняться во «взятии ровной мушки, размещению на цели и единообразию прицеливания». Федя услышал о естественной точке прицеливания, о том, что старую фразу о том, что меч есть продолжение руки стрелки перефразировали в «винтовка есть продолжение тела», о том, как правильно должно лежать оружие, и о том, что и самому стрелку лечь надлежит правильно, не говоря уж о разнице между выстрелами из «холодного» и «горячего» ствола.

Это помогло.

А вот домой, в отпуск, Федя теперь почти не ходил. Тяжко стало смотреть в глаза Вере, очень хотелось выдать всё, что он думает о её новых друзьях. Родителям он отговаривался уроками и близящимися полугодовыми испытаниями.

Сразу за которыми должен был последовать бал.

Илья Андреевич Положинцев, однако, о Феде тоже не забыл. Навещал в госпитале, а потом, когда Федю отпустили, без обиняков позвал для разговора.

Карасями с кашей Илья Андреевич не угощал, да и кота у него не было. Выглядел он плохо – осунулся, словно постарел разом лет на пять, если не больше.

– Ты, Фёдор, видел своими глазами, что случается, когда народ поднимают на бунт. – Учитель ходил туда-сюда по кабинету. Пахло там словно в лудильной мастерской, во все стороны торчали провода; Федя смотрел на всё это и вновь повторял себе: какие ещё нужны доказательства? Кто, ну кто, кроме Положинцева, мог собрать такую машину и устроить её в подвале корпуса?

– Видел.

– Пришло время узнать, чем заняты приятели твоей сестры, как мы и говорили.

Тут Феде стало не по себе, уж больно мрачный и решительный вид имел весёлый и жизнерадостный обычно физик.

– Но как, Илья Андреевич? Они ж только один раз у нас собирались… – пробормотал Фёдор.

– Придётся, мой дорогой, осваивать искусство уличной слежки, – без улыбки сказал учитель. – Да-да, следить за собственной сестрой, поскольку мы всё равно не хотим, чтобы она угодила прямиком в Охранное отделение.

– Так, Илья Андреевич, кузен-то этот, Валериан, съехал, в Петербурге где-то теперь… – Феде это нравилось всё меньше и меньше.

– В Петербурге? Ничего, это мы разузнаем. А вот сестра твоя, полагаю, не преминет его навестить – для, так сказать, продолжения борьбы за освобождение рабочего класса. Отпускным билетом я тебя снабжу.

Это было уже совсем ни на что не похоже.

– Конечно, ещё лучше было б отправить тебя переодетым в партикулярное, – задумался Положинцев. – Неплохая идея, как думаешь?

– Да я ж не знаю, поедет ли Вера вообще… и потом, даже если буду за ней топать, ну, узнаем, где этот Валериан живёт, – так вы это и так узнаете…

– Не тушуйся, Фёдор Солонов. Помни, что нам нельзя привлекать внимание ни к этому кузену, ни к твоей сестре.

– Может, они и вовсе рассорились? – с надеждой предположил Федя.

– Очень на это надеюсь, – кивнул Илья Андреевич. – Однако он – единственная наша ниточка к инсургентам. Они сейчас, конечно, попрятались, ушли в тину. Бунтовщиков разыскивают, да только, боюсь, немногих изловят: хитры, бестии. Кто-то уже небось в Варшаве, а то и вовсе за границей, кто-то через Финляндию улепётывает. Но рассчитывать на это нельзя. Заграничные дела нам с тобой, брат Солонов, не осилить. Догадываюсь, что домой ты не очень-то сейчас стремишься; но делать нечего, придётся. И будь с Верой повежливее, букой не гляди, разговоры разговаривай, подробности выясняй. Потом ко мне придёшь. Решим, что делать дальше. Понимаю, не сразу нам, скорее всего, повезёт, чтобы у тебя получилось бы проследить их в Петербурге. Но ничего, gutta cavat lapidem, капля точит камень.

От Ильи Андреевича Фёдор ушёл в самом мрачном расположении духа. Следить за сестрой ему теперь, после всего случившегося, совершенно не улыбалось.

…С Лёвкой Бобровским он столкнулся, когда его первый раз выпустили из госпитальной палаты. «Ле-эв» торчал на лестничной площадке, где ему явно быть не требовалось, очевидно поджидая его, Фёдора.

И точно.

– Слон! Слон, здорово! – искренне обрадовался Лёва.

– Здорово, Бобёр, – в тон ответил Федя. – Ты чего здесь?..

– Тебя ждал, – не стал вилять Бобровский. – Спросить хотел.

– Ну так спрашивай, не тяни!

– Спрошу. Но ты сам-то как? Как плечо?.. – Лев соблюдал вежливость.

Федя ответил. Бобровский старательно выслушал, кивая, однако видно было, что занимает его совсем иное.

– Слушай, Слон. А ты не знаешь, что с Нифонтовым могло случиться? – наконец выпалил он.

– С Костькой-то? А что с ним случилось? И мне-то откуда знать, Бобёр? Я ж тут валяюсь!

– Ну-у, – несколько смешался Бобровский, – ты ж с ним был, когда… в общем, когда всё случилось. Нас-то вывели, а вы там оставались! В потерне!

– Так и чего?

– Да он какой-то сам не свой с той поры, – нехотя признался Лёвка. – Как подменили. Я сперва подумал – это вас там так приложило, однако ж на Ниткина поглядел – Нитка как Нитка, такой же заучка, как и был. А вот Костька… на себя не похож. Спросишь о чём – огрызается, ходит, всё бормочет чего-то, ничего не хочет, а когда отвечает – так невпопад. Того и гляди испытания завалит!

Фёдор развёл руками и весь последующий допрос только и отвечал, что ничего с ними особенного не случилось, сидели взаперти, а пулю он поймал, когда они все неудачно выскочили в потерну.

– Вот и ты – Слон как Слон, – разочарованно заключил Бобровский. – Ничего с тобой не стряслось – и это с пулей-то! А Костька… – Он только рукой махнул. – И не говорит ничего, молчит. А друг ведь как-никак.

«Друг»… это от Лёвки слышать было непривычно. И Фёдор всей душой хотел бы помочь, но… всё равно сказать он ничего не мог. Пришлось отговариваться какой-то ерундой, и Лев ушёл, крайне раздосадованный.

Однако декабрь стремительно истаивал, и погода, как назло, стояла самая что ни есть рождественская. Мама прислала письмо, говорила, как они все ждут его каникул, что Варвара Аполлоновна собирается устроить маскарад, где соберётся всё общество Гатчино, что Феофил Феофилович, хозяин оружейной лавки, с трудом отбившийся от погромщиков, собирался, несмотря ни на что, открыться и намекал, что у него якобы «что-то есть» для него, Фёдора.

Подходили и испытания. Зашёл Константин Сергеевич, осведомился – в состоянии ли кадет Солонов их держать? Быть может, отодвинуть их на время после каникул? Звучало это донельзя соблазнительно, однако как радоваться праздникам, когда над тобой, словно нож гильотины, висят испытания? Нет уж, лучше сделать всё сейчас и сразу!..

– Никак нет, господин подполковник! – чётко, по-уставному доложил Федя. – Я буду готов!

– И хорошо, – улыбнулся Две Мишени. И полушёпотом добавил: – Я бы тоже проходил сейчас, а не откладывал.

Так Фёдор и оказался в классной комнате со всем первым отделением седьмой роты, усердно скрипя пером, пока госпожа Шульц, нарядная, в идеально белой блузе и столь же идеально чёрной юбке в пол, чётким голосом диктовала своим кадетам отрывок из «Пугачёвского бунта» Пушкина; строчка за строчкой ложились на листы разлинованной бумаги, и каждый лист украшала гордая печать корпуса – медведи словно бы подмигивали Фёдору ободрительно.

Следующим испытанием была математика, и тут уже пришлось попотеть: кроме двух задач требовалось выйти к доске и доказать теорему. Федя даже ухитрился подсказать бедолаге Воротникову, мучившемуся с «пифагоровыми штанами».

В общем, всё шло хорошо, настолько хорошо, что всё приключившееся с ним, Фёдором Солоновым, и остальными, начинало казаться сном, сказкой, удивительной выдумкой.

Но зарастающая рана в плече была настоящей.

Но торопливо набросанные чертежи в записной книжке Пети Ниткина были настоящими. Но Две Мишени уже встречается с оружейником Фёдоровым – нет, никому ничего не приснилось. Всё случившееся с ними случилось на самом деле. И при этом случилось ещё много такого, что они не помнят. Вот совсем. И профессор об этом ничего не упоминал…

Бывает, говорят: в тебя словно вонзается что-то, как заноза, сидит, не давая покоя. Раньше Фёдор этого не понимал; теперь понял, как только эта незримая заноза дошла и до его сердца.

Ему не видать покоя до той самой поры, пока он не узнает всё до конца.

Взгляд вперёд – 4

27–28 октября 1914 года, Петербург

Осенью ночь наступает быстро, напрыгивает, словно тварь из засады. Мрак точно стекает с высот, с вершин холмов и деревьев, заполняет низины, и только золотые кресты на церковных куполах горят последним светом заката.

Бронепоезд пробирался по дудергофской ветке, что вела через Красное Село к развилке у Лигово и дальше, к Балтийскому вокзалу. Канонада была уже хорошо слышна, орудия гремели к северо-западу, у Петергофа и Стрельны. Там ещё держались верные части, но вот к востоку царила мёртвая тишина.

Кадет-вице-фельдфебель Фёдор Солонов, с верной винтовкой (оптический прицел тщательно укрыт кожаным чехлом и плотно замотан), несмотря на пронзающий ветер с залива, не уходил с передней площадки головного броневагона. За спиной его сыпал злыми искрами в низкое серое небо сердитый паровоз; следом за ними двигался эшелон с кадетами. Младшие роты остались в Дудергофе и при них – часть грузовиков да немногочисленные офицеры.

Корпус словно остался совершенно один. Кто-то ещё сражался, но Феде они сейчас казались бесплотными призраками. Казалось, даже отправь туда конных делегатов, они вернутся ни с чем, просто никого не встретят, а сами звуки выстрелов – непонятный мираж, невесть откуда спустившийся на балтийские берега.

Но нет; Фёдор слишком хорошо знал, что там, в туманной дали, нагло выпятив бронированные борта прямо под позорно молчащие жерла береговых батарей, и «Красной Горки», и «Серой Лошади», и кронштадтских фортов, стоят уродливые серые утюги германских линкоров: новейшие «Гельголанд» и «Ольденбург», чуть постарше, но почти столь же грозные «Нассау» и «Позен», а с ними старички-броненосцы «Брауншвейг», «Эльзас», «Лотринген» и «Гессен». А ещё – крейсера, миноносцы и, самое главное, транспорты. Транспорты, доставившие сюда пехоту в коротких шинелях мышино-серого цвета.

Тьма сгущалась, однако что справа, что слева от железнодорожного полотна не видно было ни единого огонька, словно не только отключилось электрическое освещение, но народ страшился зажечь даже свечи с керосинками.

Прошли станцию Горелово. Пустота, фонари не горят, вокзал покинут. Забастовщики, если тут и имелись, себя не выказали.

Две Мишени велел на всякий случай заготовить всяких революционных лозунгов, намалевав их на первых попавшихся холстинах; но пока дорогу бронепоезду никто не преградил. Обыватель попрятался; с наступлением ночи должен был утихнуть бой и у побережья. Впрочем, какой смысл там сражаться, если враг уже давно обошёл оборонявшихся, наступая на столицу через Гатчино с Царским Селом?

И самое главное – что в самой столице? Что там защищать и кого? Какой пункт? Во что вцепляться зубами и стоять до последней крайности? Где старшие роты, где начальник корпуса? Как их искать в огромном городе, охваченном анархией?

Константин Сергеевич должен знать, не может не знать, убеждал себя Фёдор. Иначе и быть не может!

– Кадет Солонов, – раздалось сзади, и Федя едва не подпрыгнул. Вот и говори после этого, что медиумов не бывает!..

Две Мишени тоже вышел на узкий решётчатый парапет, опоясывавший носовую орудийную башню броневагона.

– Что ты здесь делаешь, Федя? – совсем невоенным тоном осведомился наставник.

– Веду наблюдение, господин полковник! – Фёдор вскинул ладонь к папахе, и Две Мишени тоже подобрался.

– Вольно, кадет. – Аристов вздохнул, оперся о перила. Паровоз за их спинами пыхтел и чавкал рычагами, словно забияка перед дракой, распаляя себя. – Я вот тоже смотрю. И – ничего…

– Так точно, ничего. Словно вымерло всё, гос… Константин Сергеевич.

– Именно, что вымерло. Сейчас уже Лигово будет, а там и до Балтийского рукой подать…

– А дальше? – осмелился спросить Фёдор. – Дальше куда, Константин Сергеевич? Наших ведь сыскать надо…

– Займём вокзал, – отрывисто бросил Две Мишени. – Там – уголь, вода, прямо на Обводном канале – Измайловские провиантские магазины, запасов там немного, но на первое время нам хватит – если, конечно, их не разграбили. А потом будем искать наших. И вообще всех, кто сопротивляется. Если германцы и эти… – голос его полнило отвращение, – из Временного собрания по-прежнему наступают на столицу, значит, тут у них не всё прошло гладко, значит, тут кто-то ещё не сдался. Значит, их нужно найти. Найдём ведь, господин кадет-вице-фельдфебель?

– Так точно, господин полковник! – в тон бодро гаркнул Фёдор. – И наших всех. И… и Ирину Ивановну…

Рука полковника в чёрной лайковой перчатке очень, очень сильно сжала поручень.

– Обо всём по порядку, – чужим голосом сказал он. – Наша первая задача, кадет, это взять Балтийский вокзал. Если я хоть что-то понимаю в мятежах и бунтах, толпа сейчас разбивает винные лавки и богатые магазины. До армейских складов, тем более – не главных, может и не добраться. Но долго это не продлится конечно же. Часть пулемётов с бронепоезда снимем. Грузовиков у нас маловато, только три на платформы погрузить и сумели, но ничего. Как там говорилось? «Чтобы непременно были заняты и ценой каких угодно потерь были удержаны: а) телефон, б) телеграф, в) железнодорожные станции, г) мосты в первую голову»?[16] Видишь, Фёдор, аж наизусть заучил. С тех самых дней помню… Негодяй, конечно, каких свет не видывал, но в вооружённых восстаниях понимал крепко.

Бронепоезд замедлял ход, приближался поворот на Ревельскую ветку, на прямой ход к вокзалу.

– По пути будут промышленные кварталы. Железнодорожные пути ведут к Путиловскому заводу, в порт и так далее. Сейчас нас никто не пытается остановить, но там – я не уверен. Хотя, конечно, надеюсь, что смутьяны там перепились и сейчас расползаются кто куда.

– Грабить они будут, – сказал Фёдор мрачно. – Не расползутся никуда, Константин Сергеевич, ей-богу, не расползутся!

– Тогда пусть молятся, – посулил полковник. И посулил так, что у самого Фёдора по спине прошёл холод.

Состав миновал Лигово. Дорога оставалась пустой и мёртвой, не работали новомодные светофоры, да и старые верные семафоры застыли, словно ждущие обречённого виселицы.

– Бросили работу, черти, – пробормотал Две Мишени.

Ход пришлось замедлить, бронепоезд еле полз.

Однако, несмотря ни на что, они продвигались вперёд. Миновали Дачное. Открылся прямой путь; скоро будет развилка к Путиловскому заводу и окружной дороге. Справа и слева тянулись однообразные и пустые огородные угодья пополам с выгонами; Фёдор с облегчением заметил кое-где в окнах домиков слабые огоньки. Слава богу, а то уже начинало казаться, что весь великий город опустел, что исчезли все до единого его жители…

Холодало, но Фёдор упрямо не уходил с площадки. Две Мишени тоже оставался рядом, и Федя видел, что полковник, обычно спокойный, расстегнул кобуру.

– Совершаем ошибку, кадет-вице-фельдфебель, – сквозь зубы проговорил он. – Торчим здесь на виду у всех; а если впереди баррикада?

Фёдор слегка тряхнул винтовкой.

– Понимаю. Но идём-ка внутрь, господин кадет. Это приказ.

Пошли. Полковник направился, однако, обратно, в носовой отсек броневагона, где в полной готовности застыл расчёт короткоствольной горной трёхдюймовки.

Рядовых здесь не было. Все, вплоть до заряжающего, офицеры. Феде это не слишком понравилось, хоть и говорили, что экипаж бронепоезда надёжный, но кто сейчас по-настоящему надёжен? Разве что они, кадеты, да питерские юнкера, да ещё гвардейские полки, и то не все.

– Я не я буду, если развилку на окружной не завалили. – Семён Ильич Яковлев, полковник, начальник четвёртой роты, стоял за командира расчёта.

– Может, и не завалили. – Две Мишени взялся за перископ наблюдения. – При том бардаке, господа, что сейчас в столице всё что угодно может быть. Семён Ильич, у вас тут прожектор имеется?

– А как же. – Яковлев повернул рычаг. – Опускной, как положено. В бою уберём, иначе его первым же осколком снесёт.

Щёлкнул переключатель. Офицеры задвигались, каждый старался протиснуться к смотровым щелям, закрытым толстыми стеклянными блоками.

Луч прожектора протянулся над рельсами, упёрся в путепровод – там шла к порту и заводам Путиловская ветка.

– Здесь интендантские магазины рядом, – задумчиво сказал один из офицеров-артиллеристов из команды бронепоезда, его Фёдор не знал. – И огороды гвардейских полков…

– Сигналь! – Две Мишени оторвался от перископа. – Стоп машина! Путь завален! Как раз под эстакадой!

Яковлев рванул ручку машинного телеграфа, одновременно нажимая сигнал тревоги. По броневагонам пронёсся короткий вскрик ревуна.

– Заряжай! – скомандовал Две Мишени. – Фёдор, к месту! Команде твоих охотников – к бою! Быть готовыми, но не высовываться без приказа!

– Есть, господин полковник! – откозырял Федя, однако далеко уйти ему не удалось. Из темноты щёлкнули первые винтовочные выстрелы. Коротко взлаял пулемёт, и броня отозвалась, отражая густо летящие пули.

– Даже разговаривать не стали… – процедил сквозь зубы Константин Сергеевич. – Семён Ильич, распоряжайтесь. Постарайтесь не задеть пути.

Яковлев усмехнулся, подкрутил усы.

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие! – Он вскинул ладонь к виску, словно служака-фейерверкер. – Заряжай!

Горная трёхдюймовка с коротким стволом дрогнула, поворачиваясь.

– По баррикаде! По отражателю ноль! Угломер тридцать ноль-ноль!.. Прицел!..

Цифра следовала за цифрой.

– Трубка на картечь!.. Три патрона, беглый огонь!

– Солонов, к месту!

Пришлось бежать «к месту».

Его команда стрелков-отличников устроилась в штабном вагоне. Поручик Котляревский, сидя в высокой командирской башенке, уже отдавал команды остальным броневагонам. Пашка Бушен и остальные нетерпеливо топтались посредине, всем явно мешая.

Грянули орудийные выстрелы – один, второй, третий. Котляревский замер в своей башенке, прильнув к панорамному перископу.

– Отлично Семён Ильич стреляют, прямо по баррикаде попал, – сообщил он вниз. Передвинул рычажки на пульте управления, нажал кнопку.

– Теперь гранатой, – шепнул Варлам Сокольский. – Гранат пару по обе стороны насыпи, и…

И точно. Снаружи грохнуло ещё дважды, и наступила тишина.

– А ну как там наши были? – осторожно предположил Севка – нет, не Воротников, а Севастьян Филипьев, тоже из второй роты. – Наши, которые от немцев обороняются?

– Наши б такую глупость не сделали б, кадет, – откликнулся сверху поручик. – Наши бы просто рельсы разобрали и засели бы не на самой насыпи, а по сторонам. Не-эт, это запасники, больше некому. Или эта… «рабочая гвардия»?

Низкая броневая дверь распахнулась, в отсек, сгибаясь, вошёл Две Мишени.

– С баррикады на обстрел из стрелкового оружия не отвечают. Стрелки-отличники, идём на разведку.

– Я подведу бепо, – объявил поручик.

– На кого из вашей команды вы можете положиться полностью и совершенно, Николай Вениаминович? – вполголоса осведомился полковник. – Расчёт головного орудия-то – целиком офицерский… Да и здесь я у вас нижних чинов не вижу.

– Нижние чины в паровозной команде, механики, взвод стрелков – все сверхсрочники – сейчас в казарменном вагоне… – Котляревский явно замялся. – Остальные, господин полковник, увы, увы…

– Дезертировали, – закончил Две Мишени. – Две трети экипажа, так?

– Так, – убитым голосом подтвердил поручик.

– Могли бы, – холодно заметил Аристов, – поставить нас в известность и раньше. Александровцы так не поступают, Николай Вениаминович.

– Виноват, – зло отвернулся Котляревский. – Других солдат не имею, господин полковник. И знаете, что они мне кричали, когда разбегались? Что германец придёт, порядок наведёт.

Две Мишени только руками развёл.

– Простите меня, Николай Вениаминович. Был несдержан.

– Вы меня простите, Константин Сергеевич. Как говорится, чем богаты.

– Но и за сверхсрочников вы не ручаетесь?

– Не ручаюсь, – подтвердил поручик. – Уж больно брехни много ходит. Вот болтают, что, дескать, всю землю у бар отберут и мужику бесплатно нарежут.

– Так баре давным-давно землю продали, у кого она и была. А у кого осталась – внаём сдают. Монастырские угодья урезали. А в Сибири иль в Семиречье – бери землицы, сколько влезет!

– Да что ж, господин полковник, вы меня-то агитируете?..

– Эх, был бы жив… – Две Мишени осёкся, махнул рукой. – Солонов! Готовы? Идём.

И вытащил маузер из кобуры.

Фёдор передёрнул затвор. Ему ответило слитное щёлканье – стрелки-отличники повторили его движение.

– Посветите, Николай Вениаминович.

– Так точно, господин полковник! Пулемётчики вас прикроют.

Две Мишени поморщился, махнул рукой.

Броневая дверь распахнулась. Сырая тьма плеснула внутрь, расступилась перед спрыгивавшими вниз кадетами. Никто не подвёл – мигом рассредотачивались, низко пригибаясь; но со стороны баррикады не последовало ни единого выстрела.

Две Мишени снял маузер с предохранителя, взвёл курок.

Пригибаясь, кадеты двинулись к баррикаде. Мощный прожектор бронепоезда упёрся в хаотично набросанные прямо на рельсы бочки, брёвна, опрокинутую телегу, какие-то ящики…

Тишина. Никого.

Фёдор понимал, почему нельзя было таранить баррикаду – что, если там разобраны рельсы или заложены фугасы?

Их редкая цепь приблизилась почти вплотную. Две Мишени показал ладонью: «Залечь!» – а сам двинулся вперёд.

Баррикада ничем не ответила.

Полковник добрался до неё, несколько мгновений спустя махнул остальным – подходите, мол.

Картечь изрешетила доски, брёвна топорщились свежей белой щепой. Справа и слева от рельсов – неглубокие воронки, куда ударили трёхдюймовые гранаты. Два тела в шинелях, лицами вниз, рядом валяются винтовки с примкнутыми штыками. А у опоры, облицованной диким камнем, упираясь спиной, застыла третья фигура – ткань на груди темна от крови, папаха с алой лентой наискосок сбилась на сторону.

– Женщина! – выдохнул Пашка Бушен.

И точно.

Больше на баррикаде никого не оказалось, ни живых, ни мёртвых.

Полковник склонился над раненой.

– Солонов, Сокольский! Перевязать, быстро!..

Женщина вздрогнула.

– Явились, палачи… – У неё уже совсем не оставалось сил, слова получились еле слышные. От дыхания шёл парок, а Фёдору показалось – это душа уже расстаётся с телом. – Не… не задавите… Свобода… восторжествует…

Правая рука её шевельнулась, мелькнула воронёная сталь пистолета; полковник, впрочем, оказался быстрее, одним несильным толчком сапога выбил оружие.

– Не стоит, – сказал мягко. – Позвольте, мы сделаем перевя…

И осёкся. Раненая вздрогнула, голова неестественно запрокинулась, папаха окончательно свалилась наземь.

– Преставилась… – выдохнул кто-то из Фединых стрелков.

Две Мишени снял фуражку, перекрестился.

– Прими, Господи, рабу Свою в месте спасения, на которое она надеется по милосердию Твоему…

– Аминь, – нестройно отозвались стрелки.

– Разбираем этот мусор, – отрывисто бросил полковник.

Путь расчистили вмиг. Две Мишени подобрал небольшой чёрный пистолет, подумал, аккуратно положил мёртвой за отворот солдатской шинели.

– За что погибла, спрашивается? Такая молодая…

– Ваше приказание выполнено, господин полковник! – выпалил Фёдор. – Рельсы расчищены!..

Константин Сергеевич молча кивнул.

– Даже не похоронить толком…

Покачал головой, вздохнул, надел фуражку.

– Идёмте, мальчики, – сказал необычно мягко. – С этим надо кончать… пока люди русские друг друга совсем не перебили…

Бронепоезд тронулся; путепровод скрылся во тьме. До Балтийского вокзала оставалось всего ничего.

– Что там было, Константин Сергеевич? – осведомился кто-то из штабных.

– Ничего особенного, господа, трое убитых. Остальные, если и были, разбежались. Отличительный знак – красная лента наискосок на головном уборе, – Две Мишени говорил нарочито отрывисто и ни словом не упомянул о том, что одна из погибших – женщина.

– Красная полоса наискось – то есть рабочие дружины, – кивнул поручик. – Умно…

– Значит, столица таки в их руках, – тяжело вздохнул подполковник Чернявин, начальник третьей роты. – Не врали, гады…

– В их руках могут оказаться только заводские кварталы, Василий Юльевич, – возразил Аристов. – Центр же, с правительственными учреждениями, Арсеналом, дворцом, министерствами, Генеральным штабом…

– Надейся на лучшее, готовься к худшему, Константин Сергеевич.

Полковник ничего не ответил.

– Скоро всё узнаем, – посулил поручик из своей башенки. – Вокзал уже совсем скоро. Нам сильно повезло, что путь свободен.

Молчание стало всеобщим. Тяжким, угрюмым, почти безнадёжным.

…Балтийский вокзал, раньше весёлый и нарядный, где допоздна горели огни, где работали рестораны, а зачастую давались и концерты, встретил александровских кадет тьмой и пустотой. Ни единого огня. Безжизненные платформы; на запасных путях застыли брошенные маневровые паровозы; рядом с ними – вагоны, тоже брошенные, двери широко распахнуты.

Бронепоезд остановился, не заходя под стеклянную крышу над упиравшимися в дальнюю стену вокзала путями; эшелон с кадетами немного погодя встал рядом – не сразу нашли нужную стрелку.

Дальше пошла привычная кадету-вице-фельдфебелю Солонову работа.

Третья рота, старшая из имеющихся, сноровисто развернулась на платформах, прикрывая выгрузку остальных. Четвёртая и пятая затопали строем прямо в вокзал – велено было занять телеграфную станцию. Офицеры снимали с бронепоезда лёгкие пулемёты – «мадсены» и «фёдоровы». С платформ съехали грузовики.

Две Мишени и Фёдор со своими стрелками-отличниками быстро миновали тёмное здание, выбравшись через выбитые окна на привокзальную площадь.

Электрические фонари, коими так гордился Питер, не горели. На кольце между вокзалом и Обводным каналом застыли трамваи, пустые и тёмные – «тройка», «восьмёрка», «двадцатка». Всё брошено, всё мертво. У самого тротуара застыла извозчичья пролётка, меж оглобель темнела туша павшей лошади – скорее всего, убитой.

– Да что ж они, умерли тут все, что ли?.. – Лихой, он же Зиновий Лихославлев, нервно тискал винтовку.

– Едва ли. – Мишка Пряничников, Миха, поднял палец. И точно – откуда-то из центра города слышалась редкая стрельба, одиночные выстрелы.

– Уже хорошо, – сквозь зубы процедил Две Мишени. Маузер казался продолжением его руки. – За мной, господа кадеты! По правую сторону тут городские скотобойни, там брать нечего, и господ «временных» там, скорее всего, тоже нет. А сразу за каналом – что у нас, господа кадеты?

За каналом, вспомнил Федя, располагалось Николаевское кавалерийское училище, то самое, знаменитое, с почти столетней историей и несколько своеобразными, по мнению кадета-вице-фельдфебеля Солонова, традициями. Традициями, кои были совершенно чужды Александровскому кадетскому корпусу.

Училище выходило фасадом на Лермонтовский проспект, два корпуса старых провиантских складов теперь составляли его конный манеж. Училище всегда считалось белой костью, лучшие выпускники оттуда шли в гвардейскую кавалерию, юнкера-николаевцы слыли самыми отчаянными и бесшабашными среди всех столичных юнкеров. Неужели они сдались без боя?..

Две Мишени без долгих разговоров повёл Федину команду на другой берег Обводного.

Измайловские магазины были целы. Во всяком случае, внешне. Полковник Аристов отослал пару стрелков обратно на вокзал, чтобы отправили два отделения, занять магазины; с оставшимися же завернул за угол, выйдя на Лермонтовский, где за нешироким сквериком стоял главный корпус училища.

Все окна темны, ни огонька, ничего. Парадные двери заперты, окна не разбиты, но внутри явно никого не было.

– Ушли, господин полковник, – выпалил Пашка Бушен. – Ушли в порядке – видите, даже двери аккуратно так заперты!..

– Точно. – Две Мишени выключил фонарик. – Ушли, скорее всего. Может, как раз они у Стрельны и держатся… Что ж, пусть занимают магазины и переносят оттуда всё, что смогут, к вокзалу, а мы с вами пойдём дальше, господа стрелки-отличники. Пойдём, проведаем, как там дела у революционного нашего пролетариата. Это вниз по Обводному, там завод на заводе. Идёмте!..

Четвёртая рота в полном составе прибывала к магазинам, с ней вернулись и посланные полковником гонцы.

– За мной!

Они вновь перешли на южный берег канала и повернули направо, по течению, по направлению к порту.

Луна с готовностью проливала на вымерший город свой серый, смывающий цвета и краски свет. Пятиэтажный доходный дом у самого трамвайного кольца, вывеска «Пекарня» над выбитыми окнами, фасад закопчён. Валяются переломанные столы и стулья с высокими резными спинками, изнутри несёт гарью. Заведение разгромили и сожгли совсем недавно.

Две Мишени только сжал губы да махнул рукой с маузером – вперёд, мол.

Миновали Везенбергскую улицу: ещё одна бакалейная лавка разграблена и сожжена; за Обводным каналом виделся пивоваренный завод Дурдина, на их стороне – русско-американская резиновая мануфактура «Треугольникъ», длиннющие краснокирпичные здания в три этажа, вытянувшиеся вдоль канала, и грузовые баржи, причаленные к набережной.

Здесь, у резиновой мануфактуры, жизнь обнаружилась.

Огни они заметили, ещё когда переходили Обводный. И сейчас Две Мишени, едва они чуть приблизились к полыхавшим на набережной кострам, вскинул сжатый кулак – сигнал «всем стоять».

Там горели костры, стояло четыре грузовика – «паккарды»; вокруг слонялось десятка два личностей, одетых частью в шинели, частью в матросские бушлаты, а большей частью в тёмные гражданские пальто. Все вооружены, из кузова ближайшего грузовика смотрел «максим», правда, за пулемётом никого не было. Вспыхивали огоньки цигарок, доносились голоса; здесь никто не ожидал нападения, никто не выставлял караулов, и вообще, похоже, народ тяготился этим ничегонеделанием в ночи.

Кадеты пробирались вдоль стены дома, по жесту Двух Мишеней разом вжались в камень, исчезли, слились со старой штукатуркой, только что были – и вот их уже нет.

Напротив, у пивоваренного завода, тоже обнаружились живые души, правда, куда меньше. Грузовиков там не имелось, костёр горел всего один, и народу там насчитывалось едва ли с дюжину.

– С этими всё ясно. – Две Мишени, прищурившись, глядел на толпившихся у огня. Фёдор смотрел тоже – на поднимающийся махорочный дым, тускло поблёскивающие в лунном свете штыки, на лозунги, небрежно намалёванные белой краской по тёмным холстам и кое-как прикрученные к бортам грузовиков. Они, семеро стрелков-отличников с автоматическими винтовками Фёдорова, расстреляли бы эту толпу в несколько секунд, но что потом?..

– По Таракановке пойдём, к сухопутной таможне…

Так и сделали. Таракановка, мелкая неширокая речка с низкими берегами, где тут и там чернели причаленные плоскодонные баржи, вывела их почти к самым Нарвским воротам.

Почти – потому что там тоже горели костры, стояли вооружённые люди, тоже никуда не торопившиеся.

Две Мишени, помрачнев, махнул рукой – назад, мол.

Фёдор его понимал. Было отчего расстроиться – николаевские юнкера ушли, заводы охраняются рабочими отрядами, и, хотя в центре постреливают, совершенно непонятно, куда двигаться и где искать бесследно сгинувшие в каменном лабиринте Петербурга две старшие роты александровцев.

– Нужен пленный, господа кадеты.

Они возвращались тем же путём.

Вышли на Обводный, однако у «Треугольника» дружинники явно всполошились. Махали руками, показывали пальцами – невесть как, но явно заметили кадет, деловито тащивших всяческое добро из Измайловских магазинов.

Затарахтел мотор, один из грузовиков окутался сизым дымом. В кузов быстро набились вооружённые люди, стояли на подножках, висели по бокам. Рядом с шофёром устроился пулемётчик, и не с тяжёлым «максимом», но с лёгким «льюисом», выставив далеко вперёд толстое дуло в кожухе.

– Быстрее!

Побежали, по-прежнему прижимаясь к стенам. Грузовик позади них набирал скорость.

Правда, мотор у него хрипел и захлёбывался, катил он медленно, и у него никак не получалось догнать кадет-александровцев.

Однако к трамвайному кольцу перед вокзалом они добежали, изрядно запыхавшись. В сквере уже успел расположиться целый взвод, третья рота деловито оборудовала передовые позиции.

Фёдор, задыхаясь, почти упал на пожухлые листья. Рядом застыли кадеты третьей роты, их начальник Чернявин скрючился за пулемётом.

– Пусть проедут, – одними губами сказал Две Мишени. – Может, пронесёт…

Не пронесло.

Грузовик завернул и поехал вдоль трамвайных рельсов, направляясь к вокзалу. Люди полезли из кузова, замялись перед тёмными провалами выбитых окон.

– Тихо вроде всё… – донеслось до Фёдора.

– Да нет здесь никого!

– Почудилось Емельянке невесть что!

– Да видел я, сам видел, мешки тащили через мост!

Всего дружинников тут было, наверное, десятка полтора. Наставив винтовки, они топтались перед зданием: чёрные зияющие дыры оконных проёмов, тишина, ни звука, ни огонька…

– Ну тебя, Емеля, язык что помело!..

– Брать, – выдохнул Аристов. Чернявин молча кивнул, шёпотом принялся отдавать распоряжения.

…Их прикрывали тёмные трупы трамваев. Стрелки-отличники Феди Солонова и два десятка кадет третьей роты выступили все разом, наставив стволы.

– Ни с места! – рявкнул Две Мишени.

В тот же миг, как по волшебству, винтовочные дула возникли и в вокзальных окнах, словно там только и ждали момента.

– Бросай оружие! – подхватил Чернявин.

– Бросай! – Из ближайшего окна наводил пулемёт Семён Ильич Яковлев.

– А? Что?..

Дружинники так и замерли.

– Клади винтовки! Или – залп по счёту «два»!

Молодой парень в худом пальто не выдержал первым. Положил винтовку на камни брусчатки, мелко и поспешно закрестился.

– Вот молодец, – одобрил Две Мишени. – А вам что, особое приглашение требуется?

Дружинники складывали оружие, явно оробев.

– Руки вверх, подходи по одному для обыска!

– Да кто вы такие? – Вожак, тот самый, что сидел с «льюисом», положил пулемёт вместе с остальными, но, видать, оказался смелее других. – Мы – рабочая дружина с «Треугольника»! Порядок охраняем! А вы что за…

– Кадеты энто, – с ненавистью выдохнул усатый дядька постарше. – Ишь, при погонах… александровские, я ихнюю сволочь знаю…

Фёдор Солонов чуть сдвинулся. Ствол его «фёдоровки», куда более годной для городских перестрелок, чем длинная снайперская винтовка, глядел прямо в лоб усатому.

– Осторожнее, любезный, – процедил сквозь зубы Две Мишени. – Давай-ка заходи внутрь, посидим рядком да поговорим ладком…

Третья рота осталась караулить – не явятся ли ещё желающие проверить, что случилось с первой отправившейся на разведку командой. Пленных затолкали в пакгауз и заперли, отделив двоих – вожака и усатого.

Первый, высокий и плечистый, с мозолистыми руками, глядел смело, с вызовом. Допрос проводили Две Мишени и Яковлев; усатого увёл Чернявин.

– Имя, прозвище как?

– Степанов Иван. – Мужчина не опускал взгляда.

– А по батюшке?

– По батюшке – Тимофеевич!

– Ну так и расскажи нам, Иван Тимофеевич, коль ваша дружина «за порядком следит», что в граде Петровом делается?

– А что, твоё благородие не знает, что ль? – хмыкнул Степанов. Была на нём добротная чёрная кожанка, добрые же сапоги, новенький широкий ремень.

– Какие задачи вашей дружины? – резко спросил Две Мишени. – Численность? Вооружение? Есть ли немцы в городе?

Фёдору сперва показалось, что вожак дружинников отвечать не станет, но тот лишь дёрнул плечом:

– Задача… одна задача – порядок держать. Чтобы с заводом ничего не случилось. Он трудовому народу ещё пригодится – галоши-то всем нужны, и буржуям, и пролетариям! Народу нас сотни полторы будет. Из оружия – винтари всё больше да пулемёт. Был.

– Именно, что был. Ну а немцы где? Неприятель истинный?

– Немцы-то? Немцы в Стрельне. Мятежников давят, контру всяческую. Вместе с солдатами из полков свободы.

– Из каких полков? – непритворно изумился Яковлев.

– Из полков свободы, – охотно пояснил Иван. – Волынский полк, Литовский, Кексгольмский… Волынский первым и восстал.

– Волынский, значит, – мёртвым голосом сказал Две Мишени. – А где остальная гвардия, где преображенцы, где семёновцы?

– Так это мятежники и есть, – с прежней лёгкостью сказал Степанов. – Они-то и сбежали, когда германец нам пришёл свободу дать.

– Германец вас, дураков, только в рабство забрать может, а не «свободу дать»! – в сердцах передразнил пленника Две Мишени.

– Германец живёт хорошо, а мы что ж, не могём?

– Могём, могём. Ну а почему вокруг всё темно и магазины разгромлены? Куда твоя дружина смотрела, Иван Степанов?

– Мы завод охраняем, – оскалился тот. – Как раз потому, что лавки разбивать начали. Сказал же, твоё благородие, мы за порядок!

– За порядок. А против государя восстали, присяге изменили. Так?

– Стой, Константин Сергеевич. Вот что, православный человек Иван Степанов. Рассказывай, что в городе творится, что, где и как; а мы – слово офицера и дворянина! – и тебя, и твоих отпустим на все четыре стороны. Винтовки не вернём, ну да ты себе другие достанешь.

Дружинник заколебался.

– На вот, закуривай. – Две Мишени протянул портсигар. – С германцем воевать надо, Степанов, а не друг другу глотки рвать. Он на нашу землю пришёл, никто их сюда не звал.

– Бывает, что друг и нежданно заглянет. – Командир дружины пустил дым. – Да-а… хорош у тебя табачок, твоё благородие… Ну, так и быть, скажу – вреда с того не будет, сами всё равно узнаете. Значится, так…

…Где государь и наследник-цесаревич, Степанов не знал. Слышал только, что их ищут, Временное собрание ищет изо всех сил. Зато знал другое – восставшие полки и рабочие дружины заняли окраины города, заводские кварталы, ждали подхода немцев и запасных частей, присоединившихся к «борьбе за свободу». В центре же засели немногочисленные юнкера и отдельные гвардейские роты, удерживая Госбанк на Садовой улице, Министерство внутренних дел и штаб жандармского корпуса, главный телеграф, телефонную станцию, арсенал и Петропавловскую крепость. Зимний дворец, Главный штаб, Адмиралтейство, а также мосты через Неву тоже оставались в их руках. Про александровских кадет Иван не слышал. Фронт проходил примерно по реке Фонтанке, однако все вокзалы остались в тылу восставших, отчего и не охранялись – не от кого. Поезда ходить перестали, персонал разбежался. Кто грабить, кто спасаться от ограблений.

– А почему света нет?

– Так инженер% разбежались и мастера тоже. Газовый завод тоже встал, стачка!

– А против чего ж бастуют?

– А против врагов революции! – охотно пояснил дружинник. – Но там тоже работать нельзя, начальство сбегло!

– Пусть лучше бастуют, чем пожар устраивают, – буркнул Две Мишени. – Ну а германцы-то что ж к вам на подмогу не спешат?

– Как не спешат? – удивился рабочий. – Очень даже спешат! Корабли ихние зайти не могут, кто-то из флотских мины вывалил в Морской канал, так я слышал.

– Гвардейский флотский экипаж?

– Не, твоё благородие. Эти-то флотские сразу Временному собранию присягнули, великий князь Кирилл Владимирович к Таврическому дворцу их и привёл.

Офицеры переглянулись, у Феди Солонова сделалось нехорошо в груди. Это как же так? Уже императорская фамилия этим «временным» присягает?!

– Значит, немцев ждёте, Иван Степанов?

– Ждём, – безыскусно подтвердил тот. – Временное собрание-то в Таврическом дворце заседает, а министры царские, говорят, то ль в Зимнем засели, то ль в Главном штабе. Не ведаю.

– Ну, не ведаешь, и ладно. Ступай, человече. Мы своего слова хозяева. Давши – держим. И тебя отпускаем, и твоих. И… мой тебе совет, Иван. Сидите на своём заводе, носа не высовывайте.

– Это почему ж, твоё благородие?

– Жалко мне тебя, – честно сказал Две Мишени. – В Маньчжурии я такими же, как ты, командовал. В одной траншее лежали, в атаки вместе ходили, с япошками на штыках дрались. И как-то ладили. Сколько раз меня такие же вот солдаты спасали – не перечесть. Чего теперь-то нам собачиться? Враг наш – не вы, но немцы. Их изгнать надо, меж собой разберёмся…

– Э-э, твоё благородие, – усмехнулся Степанов. – Красно говоришь, да не всё верно. С япошками нам делить нечего было и драться с ними не за что было тож. Замирились, при своих, считай, остались, а сколь народу положили? Так и с германцами. Германцу, ему чего надо? С нами торговать, чтобы мы б у него покупали, а он – у нас. А царь-то, царь с ними замиряться после балканской замятни и не стал. С лягушатниками связался! Вон у батьки моего в деревне – коса немецкая, добрая, сносу ей нет. А с французишки того какой толк? Для богатеев только! Немец – он, как мы, работящий. А лягушатник? Тьфу, задом вертеть только и силён! Кто Москву нам сжёг? А от немца нам ничего плохого, кроме хорошего, и не было никогда.

– Славно рассуждаешь, Иван Степанов. В моём полку быть бы тебе обер-фельдфебелем, не меньше!

Дружинник фыркнул.

– Спасибо на добром слове, твоё благородие. Отпускаешь, значит, и меня, и моих?

– Отпускаем, – кивнул Яковлев. – Сюда, на вокзал, не суйтесь. И мы к вам соваться не станем. Русскую кровь лить – последнее дело.

– Дело-то последнее, а мальчишек драться притащил, твоё благородие.

– Мальчишки присяге верны и мы тоже, – строго сказал Аристов. – Ступай теперь, Иван Тимофеевич. Уводи своих. Да скажи там, на заводе, полезут если – по-другому говорить станем.

– Да больно надо – сюда к вам лезть! – буркнул Степанов, но не слишком уверенно.

Отперли дверь.

– Вот и хорошо. Эй, братцы! – обратился Две Мишени к притихшим дружинникам. – Ступайте себе. Мы вам зла не хотим и от вас не ждём. Ваш набольший сказал – вы за порядком следите, вот и хорошо.

Рабочие попытались было спорить, мол, как же нам за тем порядком следить, если винтовок нет, но быстро скисли.

Выбрались наружу, завели грузовик, уехали.

– Достанется им сейчас, свои ж засмеют, – бросил им вслед Чернявин, узнав об исходе переговоров.

– Сами виноваты. Однако, господа, прошу на совет. Знаю, что время позднее, да и кадет кормить надо, а и мешкать дальше уже нельзя…

Иван Тимофеевич Степанов, несмотря на отобранный пулемёт, слово своё сдержал. Спустя короткое время к вокзалу явились начальники рабочей дружины с «Треугольника» – уже немолодые, руки все в мозолях. Явились они с белым флагом и без винтовок, только с револьверами на поясах.

– Мы, господа хорошие, вреда никому не хотим. Кроме врагов свободы, понятное дело. И потом – увозили б вы отседова своих мальчишек. Грех это, господин полковник, мальцов под пули. И сами б уходили. Чего драться-то, теперь заживем! Свобода будет!

Полковник Аристов не спорил. Угостил делегатов папиросами, покивал. Спросил:

– А как же с хлебом-то сейчас в городе? С провизией? Поезда не ходят…

– На Николаевский вокзал ходят. И на Финляндский. Туда чухонки-молочницы товар возят. Коровы-то каждый день доятся, свобода иль не свобода. Так что Бог не выдаст, свинья не съест, господин полковник. Главное – что свобода!..

– А что… – дёрнулся было Аристов, однако и Чернявин, и Яковлев разом на него зашикали. Спора не случилось, депутация «Треугольника» благополучно вернулась к себе.

– Фёдор, – Две Мишени поднялся, поправил ремни, – поешь со своей командой и будьте готовы, до утра ждать нельзя. Бардак этот должен кончиться, сюда рано или поздно наведаются уже не рабочие дружины, а боевые полки. Пора действовать.

– Завтра с утра тут уже будут германские части, господа, – вполголоса сказал Яковлев. – Вы правы, Константин Сергеевич, это уже не наши питерские рабочие, с которыми вполне договориться можно.

– Мы их опередили, но ненамного. Переночуют, с рассветом двинутся, – согласился Чернявин. – Царскосельскую ветку никто не обороняет, приедут, как на параде…

– Значит, действовать надо сейчас. Семён Ильич, ваша третья рота самая старшая. Она и пойдёт.

– А где наши первая и вторая, так никто и не знает, – вздохнул Чернявин.

– Надеюсь, что в центре, – отрывисто сказал Две Мишени. – Но туда, господа, нам с вами соваться нет никакого смысла. Оборона есть смерть вооружённого восстания, как говорится.

– Это кто сказал? – заинтересовался Яковлев. – Никогда не слыхал подобной фразы!

– Да был тут один такой… – неопределённо ответил Аристов. – Солонов! Готовь своих молодцов.

– Константин Сергеевич, да что вы задумали?!

– Центр города блокирован. Если сейчас и не полностью, то завтра его запечатают. И добьют. Гвардия застряла в Стрельне, и я уверен, что их туда просто выманили. Германцы высадили десант – «десант свободы» – заставили развернуться все верные государю части, а сами спокойно зайдут в город с юга. Не важно, по Николаевской дороге или по Царскосельской, или по обеим вместе. Временное собрание – в Таврическом дворце. Значит…

– Значит, туда и надо бить, – заключил Яковлев. – Вот только когда они туда соберутся…

– Они и сейчас почти все там. Заседают, а вокруг счастливо манифестирует освобождённый народ.

– И мятежные полки…

– И мятежные полки. Но они нас не ждут, к тому же, господа, пришла пора снова вспомнить специальный автомоторный отряд «Заря свободы». У нас, помнится, и лозунги соответствующие имелись…

Торопливо очищены консервные банки – «Щи съ мясомъ и кашею, порцiя на обѣдъ. Вѣсъ 1 фунтъ 70 золотниковъ»[17], – стрелки-отличники кое-как, наспех, пришили к папахам красные ленты наискось. Над грузовиками подняты кумачовые транспаранты. Заурчали моторы, вспыхнули фары; третья рота плотно, локоть к локтю, набилась в кузова, облепила подножки. Почти сотня штыков, три пулемёта, гранаты и даже миномёт – всё тот же «ланц» с дальностью в двести саженей. Четвёртая рота ведет разведку, вместе с пятой охраняют вокзал и бронепоезд. Запасов хватит, натащили из Измайловских магазинов, окна заложены, подходы пристреляны, в бойницах пулемёты; с налёту не возьмёшь.

Конечно, в грузовиках ехали сейчас и многие офицеры корпуса: казак-подъесаул Евграф Силантьев, начальники отделений третьей роты капитаны Бужинский и фон Кнорринг, преподаватель тактики подполковник Чеботкевич и ещё с полдюжины. И конечно же полковники Яковлев с Аристовым.

По вымершим питерским улицам ехали быстро. Не мудрствуя лукаво прямо по набережной Обводного канала до пересечения с Лиговской.

Здесь их встретила первая застава.

Фёдор невольно вспомнил рабочих-дружинников – не отличаясь выправкой, они тем не менее выглядели куда лучше тех, кто грелся сейчас у костров или слонялся туда-сюда, спрятав ладони в рукавах шинелей.

Напоминали они не солдат, а каких-то наполеоновских гренадер, возвращающихся с добычей из разграбленной Москвы. На перекрёсток натащили всяческой мебели (явно из разорённых квартир и ближайших магазинов), у иных поверх шинелей накинуты шубы, у пары прямо на шее висят связанные шнурками новенькие ботинки.

Но мародеры или нет, а баррикады они возвели серьёзные. Не проедешь, бампером не оттолкнёшь…

Приближающиеся грузовики заметили. Правда, как и в той деревеньке, особой тревоги не выказали – потому что Две Мишени, сидевший за рулём головной машины, дисциплинированно остановился, высунулся из кабины:

– Эгей! Отворяй ворота, пехота! Автомоторный отряд «Заря свободы»!

– Куда следуешь? – спросил какой-то усач, как раз с шубой на плечах. Встать по уставу перед офицером он и не подумал.

– К Таврическому дворцу, – без малейшей запинки ответил Две Мишени. – Приказ явиться срочно!

– Нету больше приказов, – захохотал усач. – Свобода у нас теперь!

– Да здравствует свобода! – немедля подхватил полковник. – Но ты нас таки пропусти. А то вдруг в Таврическом решат, что мы того, гидра контрреволюции, и в расход пустят!..

– Уа-ха-ха! Гидра! Славно сказано! – загоготали охранявшие перекрёсток. На иных Фёдор, при свете костров и фар, смог рассмотреть погоны Литовского полка, на иных – 1-го Пулемётного, но хватало там и личностей, явно к армии не принадлежавших.

– Проезжай, – отсмеявшись, махнул усач. – А то, может, задержишься? Городового мои недавно спымали, вешать сейчас будем врага трудового народа!

Фёдор ощутил, как пальцы сами собой сжимаются на цевье.

– А зачем его вешать? – равнодушно осведомился меж тем полковник. – Охота тебе, воин свободы, руки марать? Понимаю, был бы толстосум какой, буржуй, что не хочет с простым людом делиться; а тут какой-то околоточный! Сам посуди, что с него за прибыток?

– А ты, полковник, хорошо рассуждаешь! – опять загоготал усач. – Ей-богу, позвал бы в наш отряд, нам лихой народ в надобности! Это ж не просто фараон какой, у меня с ним личные счёты! Не чаял свидеться, ан вот как – столкнулись!

– Ну, дело твоё, начальник, – пожал плечами Две Мишени. – Нам недосуг вот только. Вели пропустить. Да, и как тебя звать-величать-то? А то словно и не люди мы с тобой!..

– Как звать, как звать!.. – Федя подумал, что усач им попался уж больно смешливый. – Я ж тебя не спрашиваю, полковник, где погоны свои добыл, с кого снял!..

– Да с чего ты решил? – искренне удивился Аристов. – Полковник я и есть, служу свободной России. Раньше царю кланялись, а теперь новые времена; а что чин мне присвоили – так не отказываться же, верно?

– Ну, ладно, – махнул рукой усач. – Зови своих, полковник, отворяй ворота, мои ребята, вишь, заняты.

К кострам вытолкнули человека со связанными руками, в грязной шинели, едва заметна была овальная бляха на груди – единственное, что напоминало о его звании. Ни ремня, ни портупеи, ни погон, ни шапки, лицо – сплошное месиво запёкшейся крови. Губы разбиты, едва стоит.

– На чердаке прятался, – деловито сказал усач. – Да горничная одна углядела. Прибежала, нам сказывала. Ну, молись, фараон, коль умеешь! Смертынька твоя пришла, за все твои прегрешения против трудового народу!

– Это ты, что ль, Жук, народ трудовой?.. – с трудом просипел городовой. – Каторжник ты беглый, вот ты кто!..

– Да кончаем с ним, чего мешкаешь?! – крикнул кто-то в солдатской шинели.

Две Мишени напоказ ещё разок пожал плечами и повернулся спиной, как бы являя полное отсутствие интереса к происходящему. Однако видел Фёдор Солонов, видели его стрелки-отличники, видели офицеры: правая рука Аристова нырнула за отворот шинели, массивная кобура с маузером осталась висеть, как висела.

– А как же ты его вешать-то собрался, добрый молодец, здесь ведь даже фонарей не осталось – все свалили! – повернувшись вполоборота, бросил Аристов.

– И то верно! – опять хохотнул бывший каторжник Жук. – Перестарались мы вчера маленько, подгуляли ребята! Ну да ничего, сейчас чего потяжелее на шею субчику этому накинем – да и в канал, рыб кормить! Славная потом тут рыбалка выйдет, жирный прикорм!..

Две Мишени едва заметно кивнул своим. Грузовики и без того щетинились стволами, лёгкого и слитного движения их, словно колосьев под ветром, никто и не заметил.

– Залп, – спокойно проговорил Аристов, выхватывая из-за пазухи верный, как смерть, браунинг.

Выстрелы грянули дружно, прошлись, словно коса, над отрядом Жука, собирая обильную жатву. Фёдор всадил пулю прямо в висок одного из тех, кто держал городового; остальные стрелки-отличники тоже не подкачали.

Аристов опустил руку с пистолетом, перед ним оседал на землю Жук с простреленной в двух местах грудью, глаза выпучены.

– Не хвалился бы ты, едучи на рать, – сказал ему на прощанье полковник.

Вмиг разметали преграду, быстро оттащили убитых в стороны. Трясущийся городовой сделал шаг к освободителям, силясь что-то сказать.

Аристов быстро разрезал на нём верёвки.

– Врач нужен. И быстро. Эх, нет времени… ты, братец, идти сможешь?

– Смогу, вашевысокородь, – просипел спасённый. – Морду расквасили, а так ничего…

– Ступай на Балтийский вокзал. – Две Мишени быстро набросал карандашом на листке из планшетки несколько слов. – Спросишь там штабс-капитана Мечникова. Скажешь – от полковника Аристова. Он поможет.

– Премного благодарен, господин полковник, век за вас с жёнкой моей Бога молить станем…

– Ладно, братец, ступай, нам недосуг. Ступай, пока ноги ходят! Так, погоди, дам тебе одного кадета…

Избитый городовой захромал по набережной; рядом с ним вышагивал кадет третьей роты. Грузовики повернули на Лиговскую[18], набирая скорость, покатили к Николаевскому вокзалу. Сырая осенняя тьма нехотя расступалась, пробитая жёлтыми лучами фар; по сторонам тянулись ряды доходных домов, многие витрины лавок на первых этажах или забиты досками, или частично выжжены. В окнах – ни огонька. Фонари не горят.

Улица была пуста. Очевидно, «солдаты свободы» удерживали только Новокаменный мост, а дальше до самого вокзала постов уже не было. По правую сторону Лиговской уже начинались здания завода Сан-Галли, а впереди, на Знаменской площади, весело горели костры, и было их куда больше, чем на Новокаменном мосту.

Фёдор мимоходом подумал, что стрельба в такой близости от «революционных войск» неминуемо должна была вызвать тревогу, однако же нет, навстречу им не разворачивались пулемёты и не торопились броневики. Видать, на короткие перестрелки здесь, вдали от Фонтанки, разделившей город на два враждующих лагеря, внимания не обращали. Автомоторный отряд «Заря свободы», распустив, словно алые паруса, кумач своих лозунгов, не скрываясь, ехал прямо на баррикады.

«Две Мишени что, решил и тут прорываться наудачу?!» – мелькнуло у Фёдора. Такие фокусы один раз удаются, и всё!

Однако полковник Аристов не собирался испытывать судьбу. Передовой грузовик александровцев свернул в Лиговский переулок, миновал крошечный скверик с памятником Пушкину, и свернул вновь, намереваясь выбраться на Невский.

Как ни странно, Пушкинскую улицу «полки свободы» перекрыть поленились.

Грузовики с третьей ротой в кузовах перемахнули «ах, Невский, всемогущий Невский!», повернули на Надеждинскую. Фёдор успел бросить взгляд вдоль великого проспекта – к его удивлению, там, за Фонтанкой и ближе к Гостиному Двору вполне себе горели огни, там электричество подавалось; скорее всего, решил Фёдор, на Фонтанке или на Мойке, а может, и на самой Неве стоят баржи с генераторами[19].

Приближаться к Аничкову мосту подполковник не собирался – там, надо полагать, собрались лучшие из «революционных частей», удерживающих сейчас здешний фронт.

Миновали Александровскую больницу – там царило оживление, стояли грузовики, горели костры, слонялись вооружённые люди; на украшенные лозунгами «Да здравствует свобода!» машины никто не обратил внимания.

Здесь следов погромов было больше. Разбитые витрины, валяются какие-то тряпки, застрял в разбитой топорами двери массивный диван – кому ж это пришло в голову тащить его вниз из ограбленной квартиры?

Фары осветили неподвижное тело, застывшее у края тротуара. Две Мишени притормозил – так и есть, ещё один городовой. Забили насмерть.

Сидевший рядом с Фёдором брат-кадет из третьей роты судорожно всхлипнул.

Повернули направо по Бассейной, проехали до Преображенской. Тут резко и сильно запахло гарью, но Две Мишени не сворачивал.

Здесь, за Виленским переулком, начинался квартал гвардейских казарм. Лейб-гвардии Сапёрный батальон, лейб-гвардии Конная артиллерия и, конечно, лейб-гвардии Преображенский полк.

…Но классические желтоватые здания с белыми колоннами сейчас являли собой жуткое зрелище. Гарью несло именно отсюда – и от казарм остались одни лишь закопчённые стены. Крыши и перекрытия рухнули, развалины ещё дымились.

Гвардия ушла, и в её опустевшем доме похозяйничали мародёры.

Не снижая скорости, машины миновали выгоревший квартал. Непохоже было, чтобы пожары хоть кто-то пытался бы тушить.

Жизни зато здесь им встретилось куда как больше.

Сновали кучки подозрительных молодчиков, тащили ещё более подозрительные узлы, в которых легко угадывались скатерти, набитые разным добром. Кто-то в солдатских шинелях, но куда больше народу – в гражданском, однако вооружены до зубов.

Две Мишени промчался мимо.

Мешкать нельзя. Несколько десятков кадет-александровцев не спасут огромный город, если станут гоняться за каждым грабителем.

…Хотя, быть может, жертвы этих грабителей решили бы по-иному.

Вот и Кирочная, вот и угол Таврического сада. Внутри, за оградой, шевелился сейчас исполинский бивуак. Огней здесь было словно в рождественские праздники, сад заполняли войска – а под жильё себе они, ничтоже сумняшеся, заняли доходные дома вдоль Потёмкинской улицы.

Тут разбито и разграблено было всё, что только возможно. В парадных торчали часовые – некий порядок таки поддерживался. Здесь Фёдор увидел и первый броневик – направив тупое пулемётное рыло в их сторону, зелёное чудище, казалось, забылось тяжёлым пьяным сном.

И вновь александровцев никто не остановил.

Казармы Кавалергардского полка, что на Шпалерной, сожжены тоже. Толпа выместила на них всю ярость, какую только нашла в себе.

Миновали оранжерею Таврического дворца, свернули направо, по той же Шпалерной, к Государственной Думе.

И упёрлись в уже настоящие баррикады – оплетённые колючей проволокой массивные заграждения из брёвен, с пулемётными гнёздами на флангах. Все окна дворца – ярко освещены, стоят грузовики с работающими моторами, натянуты тенты, под ними – явно стащенная из разорённых квартир мебель. Всё черно от народа, но сидел он тут не просто так. Из дворца то и дело выбегали озабоченные порученцы, выкрикивали команды, десяток-другой вооружённых людей поднимался от костров, и ещё один грузовик срывался с места, уносясь в сырую ночь.

Фёдор мельком подумал, куда они могут все направляться сейчас, в это время суток; стрельбы слышно почти не было, редко раздавался одиночный; грузовик перед ними, где за рулем сидел сам полковник Аристов, спокойно затормозил перед заграждением. Две Мишени спрыгнул на влажную брусчатку. Поправил фуражку, шагнул навстречу лениво поднявшемуся караульному. Впрочем, караульному – слишком сильно сказано: просто расхристанному солдатику ростом едва выше собственной винтовки.

– Автомоторный отряд «Заря свободы»! Прибыли для выполнения заданий Временного собрания! – услыхал Федя.

Часового то ли сбили с толку лозунги над кабинами грузовиков, то ли убедил донельзя уверенный вид самого полковника; в общем, солдатик лишь кивнул, пыхнул цигаркой (немыслимое дело для караульного!), однако Две Мишени и бровью не повёл.

Все три машины александровцев спокойно подъехали почти к самому входу, и третья рота резво посыпалась из кузовов. На них косились, но не более – вокруг хватало людей в форме и с погонами на плечах.

– Идём внутрь, – вполголоса распорядился полковник. – Фёдор, твои стрелки – со мной. Третья рота, пристраиваемся пока, где сможем. Держимся все вместе. Если дело будет плохо – рассыпаемся и самостоятельно отходим к вокзалу. Если всё будет хорошо… – Он выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы. – То, надеюсь, отходить уже не придётся. Рискованно, но иного выхода не вижу. Наши сидят за Фонтанкой и, похоже, прорваться сюда уже не могут. А завтра в городе ждут немцев. Значит, александровцы, нам осталось только одно…

Кадеты молчали. Но – не сомневался Фёдор Солонов – всеми ими владела сейчас одна и та же мысль: если не мы, то кто же?..

А значит, надо идти напролом.

…Не мешкая, Аристов построил своих кадет, повёл прямо ко дворцу. Навстречу выскочил какой-то хлыщеватый тип в кожаном пальто, перетянутый ремнями так, что удивительно, как ему ещё удавалось дышать.

– Автомоторный отряд «Заря свободы»! – гаркнул прямо в лицо не успевшему опомниться хлыщу Две Мишени. – Следуем в распоряжение Временного собрания! Лично к военному министру Гучкову!

Хлыщ удивлённо захлопал глазами, раскрыл рот, закрыл и снова открыл, словно пытаясь подобрать слова, – над верхней губой ходуном заходили квадратные усики, аккуратно подстриженные со всех сторон. Две Мишени, как донельзя занятый человек, у которого на счету каждая минута, выразительно пожал плечами, отодвинул хлыща с дороги и строевым шагом вошёл в широкие двери, кадеты – следом.

Открылся огромный вестибюль, в торжественном строю вытянулись нарядные белые колонны[20]. Тут тоже хватало вооружённого люда, но порядка почти совсем не чувствовалось.

Хлыщ в кожаном пальто, однако, оказался настойчив. Забежал сбоку, заглядывая в лицо Аристову:

– Позвольте, позвольте, гражданин! Вы кто такой, вы куда вообще?!

– Не «куда вообще», а к гражданину военному министру, – снисходительно бросил Две Мишени. – Полковник Аристов, к вашим услугам.

Имя это хлыщу явно ничего не говорило. На боку у него висела массивная деревянная кобура маузера, но, похоже, ему она только мешала, немилосердно лупя по бедру.

– Проводите в приёмную гражданина министра! – властно бросил Две Мишени. – Части, сбитые с толку вражеской пропагандой, готовы сложить оружие – вы чем тут вообще заняты, гражданин? И кто вы такой?

Хлыщ явно растерялся.

– Идёмте, гражданин, идёмте, – громко сказал Две Мишени, сам, однако, замедляя шаг. Кадеты окружили их плотным кольцом, хлыщ, увлекаемый железной дланью полковника, только слабо пискнул: «Но позвольте, милостивый государь!..»

– Ведите, ведите, гражданин! – продолжал внушать хлыщу Аристов.

Эх, мелкие ж мальчишки совсем, думал Фёдор, как бы случайно ткнув хлыща в спину стволом «фёдоровки». Третья рота, ну что с них толку? В крепком месте держаться можем, а тут?..

– К гражданину военному министру… только они все заседают… военный комитет Временного собрания… – Кажется, хлыщ понял, что дело плохо, однако у него хватило ума сообразить, что рыпаться сейчас может выйти вредно для здоровья.

Кадеты дружно топали нарядными переходами и галереями Таврического, вокруг творился форменный бедлам – здесь помещался аппарат Думы, и из дверей доносились пулемётные очереди пишущих машинок, плыл сизый махорочный дым, бегали, ходили (а также сидели и лежали) самые причудливые личности: балтийские матросы в патронных лентах, серая армейская пехота, а рядом – гражданские сюртуки с форменными вицмундирами, от которых уже с треском поотрывали вензель государя. Полковник неумолимо тащил за собой растерявшего всю наглость щёголя в коже; Большой зал остался в стороне, Временное собрание переместилось оттуда в более удобные кабинеты.

– Да послушайте же, гражданин! – начал вырываться хлыщ. – У меня срочный приказ!.. Продовольственного комитета! Я, как исполнительный комиссар…

– Благодарю, гражданин комиссар, – спокойно сказал Аристов. – Вы нам очень помогли. Покорнейше прошу принять мои самые нижайшие извинения.

– А зачем вы сюда мальчишек тащили? – вмиг обнаглел тот.

– А что же, мне их на улице бросать? – искренне удивился полковник. – Это они – отряд «Заря свободы»! Это с ними я сюда прорывался, под обстрелом, между прочим! А у вас там на улице полный бардак, простите! Я своих бойцов там не оставлю! Да и с дисциплиной у нас куда лучше, думаю, сами уже убедились!

– Убедился, убедился, – проворчал гражданин исполнительный комиссар. Вырвался из плотного кольца кадет и рысью бросился прочь, то и дело оглядываясь.

– Ну, пошли… – совсем не по уставному начал Две Мишени, и тут боковая дверь, одна из многих, выходивших в широкий коридор перестроенного под кабинеты дворцового крыла, распахнулась – и перед кадетами возник человек в полувоенном френче, сильно хромавший, с поседевшей аккуратной бородой от уха до уха, в пенсне. Несмотря на увечье, был он яростно-энергичен и, несмотря на поздний час, совершенно бодр.

– Передайте приказ во все округа немедленно! Слышите, Николай Васильевич, немедленно!.. О! – Он заметил полковника и остальных кадет. – С кем имею честь, гражданин полковник? И что вы здесь делаете, гм, во главе сей грозной мальчишеской рати?

Фёдор узнал его тотчас.

Александр Иванович Гучков, человек совершенно фантастической биографии. Доброволец, сражавшийся с англичанами на стороне буров в Южной Африке, тяжело раненный там, едва не потерявший ногу и с тех пор жестоко хромавший. И потом участвовавший, несмотря на увечье, во всех «приключениях нашего века», как он выражался. Ходил с генералом Линевичем прорывать блокаду Харбина; в Мукдене остался в занятом японцами городе, отказавшись бросить раненых; успел даже поучаствовать в последней балканской замятне два года тому назад.

И теперь возглавивший Военно-морское министерство.

Две Мишени даже ничего не успел ответить, а Гучков уже поднял бровь, пристально и остро глядя на него сквозь хрустально поблёскивавшее пенсне:

– Позвольте, позвольте… Константин Сергеевич Аристов, если не ошибаюсь? Так, гражданин полковник?

– У вас, гражданин министр, поистине великолепная память, – слегка поклонился Аристов. – Харбин, 1902 год. И Мукден, 1905-й.

– Не требовалось много стараний, чтобы вас запомнить, полковник, – пожал плечами Гучков. – Однако вы не ответили на мой вопрос.

– Я привел отряд, гражданин министр, – очень вежливо ответил Две Мишени. – Автомоторный отряд «Заря свободы». Из числа кадет Александровского корпуса. Хочу заметить, гражданин министр, что караульная служба Временного собрания поставлена из рук вон плохо.

– «Заря свободы»? Красиво. А вы знаете, гражданин полковник, что большой отряд ваших кадет присоединился к защитникам обречённого строя? Что они засели у Аничкова моста и отстреливаются?..

– Никак нет, гражданин министр. – На лице Аристова не дрогнул ни единый мускул. – Их местонахождение было мне неизвестно. Но теперь есть шанс, что мне удастся воззвать к их благоразумию.

– Да уж, воззовите, – хмыкнул Гучков. – Вот что, полковник, как вы понимаете, несмотря на всю приятность нашей беседы, длить её мне никак не возможно. Вы, принявший сторону свободы, должны понять. Честь имею, гражданин полковник. Оставьте свой отряд здесь, отправляйтесь к Аничкову мосту и уговорите ваших воспитанников сложить оружие.

«Ага, как же, – злорадно подумал Фёдор. – Сложат наши оружие, держи карман шире! Нашёл дураков!..»

– Ваши указания, гражданин министр, будут приняты мною к неукоснительному исполнению, – вновь поклонился Аристов.

– Зайдите в канцелярию, выдадим вам мандат, – расщедрился гражданин министр. – Сделаем это немедленно. Ивашов! Николай Васильевич, выдайте мандат гражданину полковнику и автомоторному отряду «Заря свободы» в том, что они действуют по распоряжениям Военно-морского министерства…

Из раскрытой двери донеслось что-то неразборчивое.

– Вот и прекрасно, – бодро потёр руки Гучков. – Рад был встрече, гражданин полковник. Мукден не скоро забудешь…

– Так точно, гражданин министр. Вот только, если позволите…

– Что вам, полковник? – недовольно обернулся Гучков, уже успевший набрать скорость.

– Один вопрос, гражданин министр, Александр Иванович. Чтобы я имел бы лишний аргумент в разговоре с… заблудшими кадетами моего корпуса.

– Спрашивайте, только быстро, я очень спешу, сейчас продолжится заседание собрания, и я…

– Где бывший император? – понизив голос, почти шёпотом спросил Две Мишени. – Александр Иванович, мы с вами были под огнём – в Харбине и в Мукдене. Скажите мне, что с царём? Есть ли какие-то… бумаги, акты, на которые я бы мог сослаться? Его исчезновение поддерживает тех, кто продолжает… пребывать в заблуждении.

Министр приостановился, обернулся, поправил пенсне, остро и внимательно взглянул на полковника.

– Вы задаете странные вопросы для борца за свободу, гражданин. Настолько странные, что они заставляют задуматься о…

– Что же тут странного? – пожал плечами Аристов. – Две старшие роты моего корпуса, лучшие, самые убеждённые – они пригодятся свободной России. Их надо переубедить. Их воспитывали в верности царствующему дому. А всё, что мы знаем, – что император просто исчез, вместе со всем семейством и наследником престола. Бежал? Что-то ещё?.. Нас достигали самые дикие слухи. С чем мне идти к моим кадетам?..

– С тем, – резко перебил полковника Гучков, – что бывший император струсил, всё бросил и сбежал! Сбежал неведомо куда!.. Бросив всех, кто сейчас умирает за него, с его именем!.. Вы должны помнить, полковник, я был ярым монархистом, пока не осознал – после мукденского позора, кстати! – что России нужен иной путь. Путь всех цивилизованных стран Европы и Америки. Ведь не станете же вы, полковник, утверждать, что мы – русские, православные, – чем-то хуже французов, итальянцев, американцев или англичан? Что только у них могут быть настоящие парламенты, политические партии, ответственные министерства, ответственные перед народом, а не перед абсолютным монархом?!.. Разумеется, нет! Нет и ещё раз нет!..

Министр разошёлся, словно на митинге, перед многотысячной толпой.

Две Мишени шутливо вскинул руки, словно сдаваясь.

– Гражданин министр!.. Никто не спорит. Значит, император скрылся? А вы не опасаетесь, что он…

– Вот поэтому уже сегодня утром в столицу прибудут дружественные части добровольцев Гинденбурга и «фрейкорпс». Сегодня большой день, полковник, и лучше бы вам постараться привести своих кадет к… разумному решению. А то у нас ещё и этот Петросовет теперь… Петербургский совет рабочих и солдатских депутатов. Эсдеки мутят воду, эсеры тоже… впрочем, сейчас не до этого. Возьмите мандат в канцелярии – и желаю удачи!..

– Благодарю, гражданин министр, – сдержанно ответил Две Мишени. – Разрешите идти?

– Ступайте, полковник. – Гучков уже развернулся, устремляясь прочь по коридору.

– Петросовет… – задумчиво проговорил Аристов. И шагнул в распахнутую дверь канцелярии, Фёдор – за ним.

Там волнами плавал сизый дым. Курили все – и дамы за пишущими машинками, и привалившиеся к стенам солдаты, невесть что здесь забывшие; некто с острой бородкой клинышком, при старомодном монокле возбуждённо диктовал ближайшей пишбарышне, аж притопывая в ажиотаже:

– …немедленно предписывается взять под строгую охрану макаронные предприятия, с имеющимися запасами муки высшего сорта, по списку: общество «Бликген и Робинсон», адрес – в следующей колонке, Лидия Андреевна, в следующей! – адрес Лиговская улица, 52; общество «Звезда», адрес Забалканский проспект, 105…

Две Мишени решительно взял Бороду Клинышком за плечо.

– Гражданин комиссар, распоряжением гражданина военного министра Гучкова, только что покинувшего сие помещение, я должен получить мандат Временного собрания на автомоторный отряд «Заря свободы» численностью в семьдесят два человека при трёх пулемётах!

Неведомо, был ли диктовавший носитель монокля и в самом деле «комиссаром», но возражать он не стал.

– А, гражданин полковник! Это про вас Александр Иванович кричали сюда?

– Так точно, о нас. Распорядитесь выдать мандат, гражданин комиссар, у меня бойцы молодые, а нам с рассветом идти к Аничкову…

– О! О! – Борода Клинышком схватил Аристова за руку, принялся неистово трясти, словно пытаясь совсем оторвать. – Аничков! Твердыня! Несчастные обманутые кадеты, бедные мальчики, сбитые с толку ложью своих горе-командиров!.. Лидочка! О, как удачно, вы закончили страницу!.. Берите чистый лист, скорее, скорее! Да не простой, возьмите с водяным знаком… да, да, бланк Временного собрания, раз сам Александр Иванович велели… печатайте: «Мандат, выдан гражданину полковнику…»

– Аристову Константину Сергеевичу…

– …Сергеевичу, командиру…

– Автомоторного отряда «Заря свободы»…

– …свободы…

Пишбарышня, со слегка растрепавшейся причёской, но, как и все гражданские в канцелярии, охваченная какой-то дикой, неправдоподобной экзальтацией, лупила по клавишам «ундервуда» с редкостным остервенением, словно под каждой литерой крылось по коварному врагу свободы.

«Лист с водяными знаками, – подумал Фёдор, глядя на внушительную бумагу, на которой Борода Клинышком рисовал замысловатую подпись, а машинистка Лидочка, не дыша, прикладывала одну за другой аж целых три печати: пару синих и одну, видать, особо важную, красную. – Лист с водяными знаками, это значит – заказывали заранее, где-то печатали, откуда-то завозили… Готовились долго, всё продумали, даже такую мелочь!..»

– Готово! – Борода Клинышком протянул полковнику бумагу. – Сейчас поставим мгновенное фото, и всё готово!

– Мгновенное фото? – Кажется, Две Мишени даже растерялся на миг. – Это как же так?

– О, полковник, новейшее изобретение! Прямо из Северо-Американских Соединённых Штатов! Очень удобно! Лидочка! Камеру!

Камера и впрямь появилась – на обычной треноге, но небольшая, совсем не похожая на огромные устройства, привычные Феде. Передняя стенка откинулась вперёд, Борода Клинышком деловито раздвинул «гармошку». На передке коричневой кожи красовалась чёрно-белая табличка: «Момент».

Именно «Момент», а не «Моментъ», как полагалось по правилам.

Комиссар перехватил недоумённый взгляд Фёдора, рассмеялся:

– Что с них взять, с американцев? Нация передовая, образец для нас, но порой и на старуху проруха случается. Ошиблись в названии, когда делали по заказу партию для России, гражданин кадет, представьте себе! Мы всей канцелярией очень смеялись…

Полыхнула магниевая вспышка, комиссар кивнул Аристову.

– Теперь минутку подождать…

Подождал на самом деле дольше, вытянул сбоку из аппарата отрезок бумаги, аккуратно оторвал, открыл небольшую крышку, отделил снимок; протёр смоченным в какой-то химии тампоном, велев Лидочке «дождаться, когда высохнет, наклеить и опечатать».

– Ну, смотрите, гражданин кадет, фото получилось, как в лучших домах Лондона! Теперь давайте ваших остальных, младших командиров отряда. В аппарате восемь кадров. Лидочка, приготовьте ещё мандатов.

Что и было проделано – так на мандатах отряда «Заря свободы» появилась четвёртая печать.

Заполучив бумаги, полковник как мог скоро повёл кадет подальше от канцелярий и кабинетов, пытаясь отыскать место потише. Просто удивительно, что даже сейчас, за полночь, шум и гам не утихали.

– Солонов!

– Я, гос…

– Гражданин! – прошипел Две Мишени.

– Я, гражданин полковник!

– Останетесь за старшего. Я должен кое-что выяснить, насчёт этого… Петросовета. – И добавил, ещё понижая голос: – Читал про них… у профессора.

Фёдор тоже помнил – из пересказов Пети Ниткина и самого полковника.

– У вас есть бумаги, думаю, нам здесь ничто не угрожает. Пока не угрожает.

…Пустой кабинет отыскался в самом конце длинного коридора. Сюда комиссары Временного собрания ещё не добрались, наверное, просто не успели.

Вся третья рота набилась внутрь, просторный кабинет мигом заполнился. Фёдор выставил часовых, а сам тяжело опустился на пол, привалившись к стене. Не самое удобное положение, но выбирать не приходится.

Кто-то из кадет грыз галеты, Пашка Бушен отправился за водой, наполнить фляжки. Вернувшись, доложил:

– Что тут в туалетах творится… Боже милостивый!

– А сами эти «временные»? – вполголоса спросил Фёдор.

– А у них своё, под охраной, нас туда не пустили, – ухмыльнулся Пашка. – Ну да мы и не рвались особо. На рожон не лезли.

– Молодцы, – чуть отстранённо сказал Федя. Он сейчас думал о странном фотографическом аппарате «Момент» без твёрдого знака на конце. И это заставляло подозревать…

– Пашка! Остаёшься за старшего, я быстро!

Прежде чем Бушен успел возразить, Фёдор шмыгнул за дверь.

Время шло, и даже в канцелярии всё стало потихоньку затихать. Никто, однако, не расходился – быть может, ждали окончания очередного заседания «временных».

В уже знакомой канцелярии треск пишущих машинок стих, у окна стоял самовар – труба выведена прямо в форточку – и весь личный состав, как сказал бы Две Мишени, отдыхал.

– Чего вам, гражданин кадет?

Борода Клинышком оказался на посту и бдил.

– Виноват! – немедля вытянулся Фёдор, являя собой сейчас полное соответствие всем мыслимым и немыслимым уставам: плечи развёрнуты, спина прямая, точно и впрямь «аршин проглотил», во взгляде – искреннее обожание начальствующей персоны. – Просто… спросить хотел. Про аппарат. Никогда такой не видывал! А посмотреть можно?

– Уже убрали, доставать зря не будем, – сухо сказал Борода Клинышком. – Здесь не в игрушки играют, гражданин кадет.

– Так точно! Значит, его из самой Америки привезли?

– Да, представьте себе, гражданин кадет, из самой Америки!

– А кто ж его привёз? – самым что ни на есть невинным голосом, хлопая глазами, точно красная девица, осведомился Федя.

– Много будешь знать, гражданин кадет, скоро состаришься. Из Петросовета гражданин Благомир Благоев.

– Спасибо, гражданин комиссар, – очень вежливо поблагодарил Федя. – Уж больно аппарат интересный! Я фотографией сам увлекаюсь.

Борода Клинышком фыркнул.

– Ступай, гражданин кадет, ступай. Завтра у вас трудный день, борьба за свободу продолжается, хорошо бы, чтоб все, засевшие в центре города и в министерствах, одумались бы, перешли бы на нашу сторону…

– Перейдут, гражданин комиссар, – убежденно сказал Федя. – Разрешите идти?

– Ох, военная косточка, – вздохнул гражданин комиссар. – Ступайте, кадет, ступайте…

Благомир Благоев. Это имя в материалах, что Две Мишени, Петя Ниткин и Ирина Ивановна Шульц вынесли из событий той революции, не упоминалось. Конечно, отличия в истории имелись, но всё-таки не слишком значительные. Как теоретизировали Ирина Ивановна с Константином Сергеевичем, изменения просто не успели как следует нарасти – скажем, остались в живых те, кто должен был бы погибнуть на японской войне (к примеру, экипаж броненосца «Петропавловск» во главе с адмиралом Макаровым). Чем дальше, тем таких изменений будет больше, и проявлять себя они станут сильнее – вплоть до момента, когда история в разных временных потоках разойдётся окончательно.

Но зато Благомир Благоев был известен как депутат Государственной Думы и социал-демократ. Болгарин, чья семья сражалась в чете знаменитого Христо Ботева[21], потом в войне за освобождение Болгарии, но потом как-то оказалась в России.

Во всяком случае, так писали о Благоеве газеты.

Поскольку с подачи Двух Мишеней Фёдору пришлось провести немало часов над политическими раскладами Империи, всё это он знал неплохо.

Значит, Благоев…

Об этом следовало рассказать полковнику.

Фёдор выбрался в затихавший коридор, где вдоль стен вповалку уже спали солдаты, завернувшись в шинели; другие хлебали что-то из котелков – где-то внизу должны были выдавать еду.

И кадет-вице-фельдфебель Солонов сделал то, что только и могло получиться в этот безумный день.

– Где тут Петросовет, гражданин? У меня записка туда!

Солдат, устроившийся с грязными сапогами на некогда нарядной оттоманке и будучи почти всецело поглощён дымящейся кашей, махнул рукой.

– На первый этаж дуй…

На первом этаже отыскать Петросовет оказалось даже легче, чем гражданина военного министра.

Тут потоком шли рабочие вперемешку с солдатами. На Фёдора не обратили никакого внимания – все вокруг в шинелях, все вооружены, на большинстве – погоны. У кого-то красные повязки на левом рукаве, у кого-то кумачовые полосы наискось через папаху или шапку. Людской поток вынес Фёдора в полуовальный двусветный зал, где меж высоких колонн с пышными коринфскими капителями натянуто было тёмно-синее полотно, а на нём белыми буквами красовалось:

«Петербургский совет рабочих и солдатских депутатов»

Под надписью стоял длинный стол, покрытый роскошной муаровой тканью, и за ним в полном составе восседал этот самый Петросовет – девять человек, а вокруг толпилось настоящее людское море. К потолку тянулся махорочный дым, тускло сверкали штыки, которые тут никто и не думал убирать.

Справа от стола – трибуна, куда только что взгромоздился очередной оратор. Был он небольшого роста, с рыжеватыми остатками волос, в партикулярном и даже несколько старомодном сюртуке; резко взмахнув рукой и сильно наклоняясь вперёд, он начал – и Федя враз узнал этот голос, да и трудно было б его не узнать:

– Товагищи солдаты и матгосы, товагищи геволюционные габочие! Боевой пголетагиат! Геволюция победила – но богьба наша не закончена! Она только начинается! Сбгошено иго кговавого цагизма, но власть, товагищи, ещё не в наших гуках! Она в гуках бугжуазии, помещиков и капиталистов! Попов!..

Тот, кого звали «товарищ Старик» на приснопамятной сходке в их, Солоновых, собственной квартире, сейчас словно обрёл крылья. Никто не замечал смешной его картавости, лысины, неопрятных редких волос. Он не говорил, не выступал, не читал речь – он вещал, с дикой и страстной убеждённостью, какую Фёдор не встречал ещё ни у одного человека.

Его даже не слушали – ему внимали, боясь пропустить хоть одно слово.

А Старик мчался на всех парусах.

Вся власть Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Промедление смерти подобно.

Никакое другое правительство не сможет дать народу волю, рабочим – заводы, а крестьянам – землю, кроме как правительство Советов.

Немедленный роспуск армии, полиции, чиновничества.

Немедленная конфискация всех сельскохозяйственных земель и передача их крестьянам.

Не надо бояться германских добровольцев, хоть и посланных реакционным кайзеровским правительством. Напротив, немецкие рабочие, одетые в солдатские шинели, понесут в Германию слово правды о нашей революции. Там тоже зреет восстание, под руководством нашего товарища Карла Либкнехта.

Надо помнить, что пока ещё пролетариат не владеет всеми инструментами для управления государством. Техническую работу смогут выполнять бывшие чиновники – разумеется, под строгим рабочим контролем!.. Однако, по мере того как новая жизнь покажет свои неоспоримые преимущества, контроля и принуждения бывших эксплуататорских классов будет требоваться всё меньше и меньше, а потому…

«Старик» сделал короткую паузу, лихорадочно схватил стакан с водой.

И тут его прервали.

С места поднялся плечистый и кряжистый мужчина, с окладистой каштановой бородой, взглянул строго:

– Товарищ докладчик упрощает. Не просто «рабочий контроль», но беспощадный террор против всех врагов новой жизни!

И этот голос Фёдор узнал тоже.

Товарищ Бывалый. Да-да, он самый.

Товарищ докладчик резко обернулся с трибуны.

– Нет, нет, вы меня не собьёте, товагищ Благоев!.. Ваша позиция по теггогу – агхивгедная, о чём я не устану писать и говогить!.. Габочий контголь – важнейшая мега, но нельзя же пгиставить контголега к каждому чиновнику!.. Поэтому тгебуется завоевывать стогонников, пегеубеждать, агитиговать!..

– Эксплуататорские классы ни за что не расстанутся со своими привилегиями! – повысил голос Благоев – он же «товарищ Бывалый». – Их сопротивление можно сокрушить только беспощадным революционным террором, красным террором! Все, повинные в бесчисленных преступлениях против рабочего класса и беднейшего крестьянства, должны понести суровую кару! Земля должна гореть у них под ногами, и это, товарищи, будет действеннее самого тщательного рабочего контроля!..

Собрание зашумело, задвигалось, раздались крики: «Верно говоришь! К ногтю кровопивцев!»

Фёдор медленно попятился к выходу.

Ему никто не препятствовал.

Глава XIII

Конец декабря 1908 года, Гатчино

…Остались позади испытания. Седьмая рота толпилась перед учительской, тянула шеи, перешёптывалась: ждали фельдфебеля Фаддея Лукича с окончательным списком набранных каждым баллов. Дело было серьёзное – не набравшим необходимый минимум предстояло покинуть корпус и отправиться или «на попечение родителей», или в другое заведение. Болтали, что даже два или три балла у александровских учителей легко обернулись бы пятью или даже шестью в иных корпусах, попроще; но быть изгнанным – это жуткий и вечный позор. Если и окончишь классы, то в лучшем случае ждёт тебя провинциальное двухгодичное училище, а потом – линейная пехота, запасные батальоны.

Поэтому даже бравировавший всем и вся Севка Воротников трясся как осиновый лист. Семейство ему уже успело написать, что, ежели он опять всё провалит, домой пусть не возвращается.

На математике Фёдору удалось виртуозно подсказать Севке доказательство «пифагоровых штанов», и Воротников, что называется, выкрутился – получил вполне приличные «восемь».

Петю Ниткина, как лучшего, выпускали, «аки зверя рыкающего», в самом начале, на свежую экзаменационную комиссию, прибывшую из округа. Петя входил в кабинет вполне сносным строевым шагом, вставал по стойке «смирно» перед длинным столом, крытым зелёным бархатом, рапортовал, тянул билет, после чего вызывался «отвечать без подготовки, с дополнительными материалами» – и комиссия не сразу осознавала, в какую ловушку она угодила.

На испытаниях по физике Петя принялся излагать теорию атомов и молекул, дошёл до неких «молекулярных орбиталей», на каковых Иван Андреевич Положинцев его прервал, предложив комиссии немедля поставить означенному кадету двенадцать с плюсом и записать особое мнение, необходимое для похвальной грамоты. Комиссия в некотором замешательстве глядела на меловую доску, всю исчерченную и покрытую причудливыми символами, среди которых оказались и такие:

[22]

И, что называется, «немедленно и более того, сейчас же» со всем согласилась.

…Треск пишущей машинки смолк, дверь учительской распахнулась, Фаддей Лукич в парадной форме торжественно направился к доске, где вывешивались официальные объявления, неся на вытянутых руках заветные листы бумаги.

Кадеты, толкаясь, ринулись следом.

– Тихо вы, тихо, шебутная братия! – осадил их Фаддей Лукич. – Вешаю, уже вешаю!..

Последовала молчаливая, но суровая борьба за право смотреть, пока наконец Севка Воротников, как самый высокий, не принялся читать список по алфавиту, называя сперва лишь общие баллы.

Седьмая рота выдержала испытания хорошо, даже очень. Никто не опустился ниже красной черты, никого не отправят на переэкзаменовки и уж, понятно дело, никого не отчислят!..

Своей очереди Феде пришлось ждать некоторое время, однако он не торопился. В списке роты он оказался третьим, уступив лишь Пете Ниткину да – совсем немного! – Лёвке Бобровскому. Ниже десяти Федя нигде не опустился, у Ирины Ивановны получил одиннадцать за пропущенные две запятые, у Иоганна Иоганныча Кантора – тоже одиннадцать, за мелкую помарку со сложными дробями; зато у Двух Мишеней отхватил честные двенадцать с плюсом, и это оказался единственный предмет, где он обошёл Петю, довольствовавшегося простыми двенадцатью баллами.

Физик Илья Андреевич, однако, после окончания испытаний атаковал Петю и долго его допрашивал на предмет столь удивительных познаний; Петя краснел, бледнел и наконец – небывало дело! – выдавил, что читал некую книжку про кризис современной физики, где были разные формулы и соображения, но, похоже, сбился и на испытании, когда понял, что запутался, уже летел на всех парусах, отдавшись вдохновению и моля Матерь Божию не выдать.

Илья Андреевич смеялся до слёз.

– Тем не менее, поелику всю теорию вы, дражайший мой импровизатор, изложили весьма верно, чётко и правильно, похвальную грамоту вы целиком и полностью заслужили. Но я и помыслить не мог, что вы, господин кадет, почитываете работы герра Макса Планка!

– Почитываю, – скромно сказал Петя. – В изложении конечно же.

– Боже, и я вас ещё чему-то пытаюсь научить!..

– Ну, я электротехнику люблю, – признался господин кадет, «почитывающий» Макса Планка. – И про атомы люблю, загадочно уж очень!..

Илья Андреевич долго качал головой, но, кажется, удовлетворился Петиными не слишком стройными объяснениями.

– Совсем, Петька, головы лишился! – бранил потом друга Фёдор. – Я в твоих писаниях одни греческие буквы и мог различить, а уж комиссия едва из пенсне не повыпрыгивала!

Петя виновато вздыхал.

– Никто не должен догадаться, где мы побывали! Особенно если Илья Андреевич сам из этих, из того потока!

Ниткин только разводил руками и божился, что впредь такого не допустит.

– Ладно, – поостыл Фёдор. – Содеянного не воротишь. Самое главное – что испытания кончились. Теперь вот Рождество, а там бал – и каникулы!

– Бал… – вздохнул Петя. – Так на него с кем-то ведь идти надо…

– Лизу спросим, – вспомнил Фёдор. – У неё подруга, Зина, она хорошая, про «Кракена» книжки любит…

– Вот и иди тогда с ней, – обиженно пропыхтел вдруг Петя, густо краснея. – Не надо мне искать никого!.. Как будто я сам не могу! С ней и иди, а я… я вообще не пойду никуда…

– Петь, я… так ведь Лиза уже согласилась… – вырвалось у Фёдора. Внутри всё сжалось – друг обиделся, обиделся, правда, на пустом месте, из-за девчонки… хотя, конечно, не просто девчонки…

– Петь… ну что же теперь, не ссориться же?..

Ниткин не ответил. Забрался к себе на постель, лёг, отвернувшись к стене.

– Петь?..

– А как её хоть зовут?.. – раздалось бурчание из-под одеяла.

– Зина! – обрадованно выпалил Фёдор. – Зина! И… она хорошая, честное слово!..

Ниткин вздохнул.

– Может, не ходить совсем, а?

– А чего не ходить? – горячо заспорил Федя. – И потом… она, Зина, такая… мама у неё экономка, ей на такой бал, как у нас, никогда не попасть!

– Ладно, так уж и быть… Только чтобы она на бал пришла, хоть я её и не знаю… Так что, ты говоришь, она любит? «Приключение октопуса» или как там его? Дай хоть прочитать, а то о чём я с ней говорить стану?

Федя поспешно шлёпнул на стол другу своего драгоценного «Кракена», подарок Ильи Андреевича Положинцева.

– Вот! Читай!..

– Прочту, чего уж там… – проворчал Петя. – А адрес её ты помнишь?

– Узнаю! Всё узнаю! – Федя торопился окончательно погасить ссору. – Ты не обижайся, Петь… ну, честное слово, ничего дурного в том нет, если ты незнакомой девочке напишешь приглашение…

– Ладно, давай спать, – оборвал его Петя, хотя обычно заставить его погасить свет было задачей, сравнимой с двенадцатью подвигами Геракла. И добавил уже вполголоса: – И всё равно она откажется.

Ответное письмо от Зины пришло «ужасно быстро», как сказала бы Лиза, – уже к вечеру следующего дня.

Петя раскрыл золотистый, слегка надушенный конвертик с делано-равнодушным видом:

– Ну что, отказалась, конечно? – проворчал он, не заглядывая в листок.

– А я откуда знаю? – изумился Фёдор. – Тебе письмо, ты и читай!

Петя Ниткин взглянул – сперва одним глазом, искоса, потом уже как следует:

– Надо же, согласилась… – и вдруг густо, густейше покраснел.

– Ну вот, видишь, как хорошо!

– Угу…

Наступал Сочельник. Кадеты разъезжались; Петю Ниткина забрали мама и дядя; большинство из седьмой роты тоже отправились кто куда. Фёдору добираться было недолго; дома его встретил роскошный аромат пирогов, объятия родных; правда, сестра Вера казалась какой-то грустной и задумчивой, но этого следовало ожидать – после рассказа Лизы о впавшем в меланхолию кузене Валериане.

Дома всё чистое, постланы праздничные скатерти, блестят оклады икон в красном углу, и нянюшка вешает нарядную лампадку – только на Рождество да на Пасху. Припасены и поросятки, и куры, и гуси – на следующий день отцу с мамой и самим ехать с визитами, и принимать, немало угощения требуется.

Стоит пушистая ёлка, золотистые орехи, серебряные шары, и – самое главное – рождественская звезда сверху. А понизу – глянь-ка! – катается чёрненький живой комочек с белыми носочками на мягких лапках, с длинными усами, удивляется.

– Надя подобрала, – засмеялся папа, перехватив взгляд Фёдора. – А то бы замёрз, пропал бы… хороший котейка. Черномором назвали.

Черномор носился по комнатам, всё осматривал, обнюхивал, проверял – нет ли где мышиного хода?

– Он хоть и мелкий, а бойкий! – одобряла котёнка няня.

И даже строгая мама не поджимала губы, а так и норовила погладить блестящую чёрную шёрстку.

Повязку Федя ещё носил, хотя плечо уже почти и не болело – так велел доктор, Иван Семёнович.

И вот в этой привычной, родной суете, столь желанной ещё год назад – да что там год, месяц! – Федя Солонов застыл, словно потерянный. Потому что в голову упрямо лезли страницы из книг и журналов, бегло просмотренные там, в потоке иного времени: как не стало там никакого Рождества, не стало рождественской ёлки, сделавшейся вместо этого «новогодней» (хотя Фёдор и помнил, что ещё государь Петр Алексеевич повелел устраивать «новогодние украшения из ветвей еловых альбо сосновых»), и вообще всё, всё, всё стало совершенно иным.

И ему теперь это «иное» никогда не забыть – и никогда никому не рассказать, кроме лишь тех, кто побывал там вместе с ним. И долгая рождественская служба, на которой Федя, если уж совсем честно, был-то всего раз и устал, представала сейчас чем-то очень важным, необходимым, без чего не обойтись. Почему не обойтись, отчего? А вот не обойтись, и всё тут.

«Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся. Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока…»

И грустно, тяжко, совсем не празднично на сердце. Федя бесцельно побродил по комнатам – сёстры суетятся, мама с нянюшкой орудуют на кухне, папа исполняет роль стратегического резерва; скоро идти всем в храм, на Всенощную.

Если домашние и заметили его угрюмость, то, наверное, списали на рану и вообще всё случившееся. Мявкнув, забрался на руки Черномор – глупый, ласковый, ко всем ластится, словно и не котёнок, а щенок.

Фёдор сидел на диване, рассеянно гладил Черномора, глядя прямо перед собой. Мыслей как-то само собой точно и не стало совсем, а в голове вдруг всплыл тёмный, пронизанный огнями хаос, пробитый треском выстрелов, разорванный яростными, полными боли, страха и ненависти криками. Кто-то умирал, погибал тяжело и страшно, в отчаянии и агонии; Федя вдруг скорее угадал, чем увидел, как Две Мишени, собой закрывая Ирину Ивановну, стрелял из маузера в набегающие фигуры, что уже наставили штыки; и в руке Ирины Ивановны часто и зло вспыхивал огнём браунинг, да не её обычный, дамский, а тяжёлое боевое оружие, наверное, Константина Сергеевича.

Фигуры падали, а потом Федя услыхал гневное: «Огонь, кадеты! Беглый огонь!..» – и понял, что лежит за пулемётом, за тяжёлым «максимом», и пальцы закаменели на рукоятках; уже поднят предохранитель, он, Фёдор, нажимает спусковой рычаг меж рукоятями, а Петя Ниткин, лежащий рядом за второго номера, направляет в окно приёмника холщовую ленту, набитую патронами…

Выстрелы оглушали, но Федя не мог понять, куда и в кого он стреляет, и что вообще происходит – и где Костька Нифонтов?

– Фёдор!.. Федя, ты чего? – Перед ним стоял папа, смотрел озабоченно. – Зову, зову, а ты как неживой. Это Черномор тебя так убаюкал? Вставай, шинель надевай, на службу пора!..

Фёдор поспешно поднялся.

Он вспомнит, он непременно всё вспомнит!..

Сейчас он уже не сомневался, что это донельзя, чрезвычайно важно.

* * *

Пролетел Сочельник, отстояли Всенощную, настало Рождество, светлый праздник – Христос народился!..

Гатчино словно бы изо всех сил старалось забыть совсем недавно случившуюся бойню. По улицам вышагивали гвардейские патрули; проезжали всадники – лейб-атаманцы в тёмно-синих чекменях, лейб-казаки в алых. От Рождества до Крещения – Святки, две недели все радуются и веселятся, ходят в гости, празднуют. А на Святках – Василий Великий, гуляют пуще прежнего, а еды готовят ещё больше, чем на Рождество; словом, радость одна, и совсем не до тяжёлых дум.

Кадеты, отправившиеся было по домам перед Сочельником, вернулись – потому что предстоял большой рождественский бал.

А к нему в корпусе уже и впрямь было всё готово. Пахли свежей краской стены; блестели начищенные дверные ручки; побитая пулями лепнина починена, проткнутые штыками картины заменены.

Правда, так быстро нельзя оказалось заменить огромный портрет государя; его просто сбили со стены и изорвали в мелкие клочья. А вот пальмы благополучно пережили вторжение…

В огромном актовом зале сияли люстры, и гвардейский оркестр на хорах настраивал инструменты; дядьки расставляли серебряную посуду на длинных столах вдоль одной из стен; кадеты же чуть ли не всем корпусом высыпали во двор и на широкое пространство перед воротами, где сейчас одни за другими подъезжали сани и саночки вперемешку с новомодными автомоторами.

Барышни, в шубках, с муфточками, выскакивали из саней, элегантно появлялись из закрытых кабин автомоторов, одинаково крутили головками, отыскивая «своих» кадет.

…Лиза и Зина появились вместе, держась за руки, словно сёстры.

– Федя!.. – Лиза весело помахала им; Фёдор помахал в ответ.

А вот Петя с Зиной вдруг застыли друг перед другом, буйно краснея и отводя взгляды.

– Эй, вы чего? – пришла на помощь Лизавета. – Пётр, позвольте представить мою подругу Зину; Зина, это Пётр Ниткин, тот самый, который…

От пылающих щёк что бравого кадета, что бедняжки Зины, казалось, сейчас начнёт плавиться снег. Пришлось Лизе хватать подругу за локоть и чуть ли не силой тащить вперёд, болтая разом за четверых, потому что и у Фёдора вдруг отнялся язык.

В вестибюле корпуса вставшие за гардеробщиков дядьки принимали от юных дам шубки, ухмыляясь в седые усы, рассовывали по карманам пятачки и гривенники, щедро оставляемые на длинной стойке.

Лизавета явилась на бал в светлом платье цвета сливочного мороженого, из блестящей тафты; на груди, по манжетам и подолу отделка мелким кружевом и бисером. Волосы заплетены высокой «корзинкой» с вплетённой в неё узкой ленточкой в тон платья; Зина, глядя на подругу, чуть заметно вздохнула: на ней самой наряд был куда скромнее и практичнее: синее шерстяное платье с белоснежным кружевным воротником, а в толстой и длинной косе ниже спины – белая же шёлковая лента.

Петя Ниткин, по-прежнему красный аки рак варёный, подал Зине руку кренделем; Зина, столь же пунцовая, аккуратно, словно вдевая нитку в игольное ушко, взяла своего кавалера под локоть.

При этом они держались друг от друга как можно дальше. И, как показалось Фёдору, даже дышать перестали.

Лиза довольно чувствительно пихнула Федю в бок и выразительно притопнула носком туфельки.

– Ой. Это я просто… Петя, он так смущался…

– Ну да, – снисходительно кивнула Лизавета. – Я Зину еле уговорила. Боялась она, понимаешь? Ну, идём теперь, идём же!..

Парадной лестницей поднимался сплошной поток кадет и их спутниц, мелькали и парадные мундиры офицеров, пришедших с супругами – александровские дамы старались не ударить в грязь лицом перед явившимися матерями гимназисток-тальминок.

…Сперва выступали корпусные оркестры, духовой и балалаечники; хор исполнял «Славься», «Va, pensiero»[23]; старший возраст показывал акробатические номера и живые картины; потом объявили перерыв, и все устремились к самоварам и столам с «заедками», как называла десерты Федина нянюшка.

Чего тут только не было! Пряники простые и фигурные, песочные пирожные, меренги, а в середине каждого стола красовалось по знаменитому шоколадному торту, разрезанному на узкие кусочки, и на каждом – целый миндальный орешек, наполовину утонувший в глазури; дядьки строго следили, чтобы никто бы больше одного кусочка не брал.

…Но всё равно это было только преддверие настоящего бала. Правда, Лиза успела заговорщически подмигнуть Пете:

– Пари! Господин Ниткин, помните ли наше пари?

Феде это не понравилось – особенно если вспомнить, что должно было случиться, если Лиза проиграет; поцеловать Петю – хотя интересно, как она это собирается делать при Зине?

– Помню… – буркнул Петя. Ему, похоже, пришли в голову те же мысли, и он с некоторым испугом покосился на ничего не подозревавшую Зину.

– Я всё расскажу. Скоро! – с таинственным видом посулила Лиза; но тут оркестр грянул полонез, все три широченные двери в танцевальную залу распахнулись, и пары двинулись на блестящий натертый паркет.

Что можно говорить о бале тех дней и времён? Старые люди бы сказали: эх, и не бывало с той поры такого бала, чтоб сравнить! Вот, дескать, в наши времена случались балы так уж балы! Полонез – как река живая, конца-краю не видно! Мазурка – так стены трясутся, крыша ходуном, пол чудом не проваливается. Вальс – так закружишься, что ног под собой не чуешь, в глазах всё мелькает, пестрит от платьев; оркестр уже третий раз сменили, два прежних из сил выбились, отдыхают.

Да, сказали б старые люди, не те времена пошли, да и народ не тот, хлипкий пошёл народ!

Хорошо, что ни Фёдор, ни Петя, ни Лизавета с Зиной старыми людьми не были.

Конечно, танцевать на балу всё время только с одной девочкой являло собой пример совершенно неприличного поведения, и кадеты это прекрасно знали. Лиза бодро принялась подводить Федю с Петей к своим подругам, другие мальчишки приглашали Лизавету с Зиной; потом был танец учителей, Две Мишени протянул руку в белой перчатке Ирине Ивановне, та вскинула ладонь ему на плечо, пара закружилась, а Лизавета вдруг деловито потащила всю троицу, Зину включая, в уголок.

– Ну как, господин Ниткин? Согласны меня выслушать? Зина о нашем пари знает, между прочим.

У Феди так и вертелся на языке ехидный вопрос, а знает ли Зина о том, что её подружка должна сделать в случае проигрыша, но, само собой, он ни слова не проронил.

– Госпожа Корабельникова… может, не сейчас? – взмолился Петя.

– Отчего ж не сейчас? Когда ещё встретимся! Не-эт, слушайте, пока танцы снова не начались!

– Так разве ж такое второпях расскажешь! – застонал Ниткин. – Вам же надо подготовиться… схемы… чертежи… вокзала и платформы… кто где стоял…

– Не отпирайтесь! – строго сказала Лизавета и для верности погрозила пальчиком. – Если сможете, господин Ниткин, приходите в гости – мы с Зиной будем очень рады. Тогда и чертежи покажу. Но в двух словах – обычному человеку там скрыться негде, единственный путь – это через подвал…

– Который осмотрели вдоль и поперёк, – подхватила Зина. – И большой зал, и буфетную, и кассу. И бойлерную. И даже вокзальный, э-э-э, кабинет, э-э…

– Задумчивости?

– Там не больно-то поразмышляешь, – хихикнула Лизавета. – Я всё это прочитала. И нарисовали – мы с Зиной нарисовали. И куколок расставили. Кто куда смотрит, и как мимо них можно было прошмыгнуть.

– Как в «Гении русского сыска», – застенчиво добавила Зина.

– Кукол?.. – невольно рассмеялся Фёдор.

Петя Ниткин, однако, не засмеялся.

– Куклы? Вот это правильно! Хитро придумано!..

– Это Зина придумала, – сказала честная Лизавета. – Мы большой план начертили, кукол поставили и давай крутить и так и этак. И получалось, что…

– Что там никак не проскочить! – не выдержал Фёдор. – Про это ж во всех книгах написано!

– Написано! – Лиза сверкнула глазами. – Да только это ж давно было. Как написали тогда, так с тех пор и пишут. Повторяют просто. И никто кукол, как мы, не расставлял!

Тут можно было бы поспорить – расставляли или нет; но Петя Ниткин задумчиво кивнул:

– Да, такого никогда не делали…

– Ну вот! – приободрилась Лиза. – А мы с Зиной сделали!

– Вы это уже три раза повторили, госпожа Корабельникова. – У Пети, похоже, кончалось терпение.

– И выяснили – что есть один-единственный способ проскочить. – Лиза таинственно понизила голос. – Чтобы не попасться, этот господин должен был словно сквозь стены всё видеть. Точно знать, кто где стоит, кто куда смотрит. И рассчитать всё до секунды. Или у него должны были быть сообщники, которые бы подсказывали. Но главное – он… он словно сверху всё видел. Всё знал. Иначе бы не так сделал – кинулся бы в обход. А там всё обыскивали, и даже с ищейками!

– Надо было, чтобы он видел, где кто стоит – до дюйма, и каждый шаг рассчитывал бы, словно на арифмометре, – вставила Зина.

– Ну и что? Что это доказывает? – сердился Петя.

– Вот то и доказывает! Мы с Зиной прошагали весь путь, сколько раз, сколько перепробовали! Не пройти там обычному человеку, ни за что не пройти!

– Но ведь прошёл! – упрямился Петя.

– Значит, не простой человек прошёл! Или… вообще не человек… – ещё понизила голос Лизавета, хотя сквозь музыку её и так было едва слышно.

– Нечистая сила, значит? – фыркнул Петя, а вот Фёдору стало вдруг нехорошо. «Нечистая сила» – кто ж знает, не от врага ли рода человеческого всё то, что с ними случилось?.. Он вспомнил вдруг печальный Спас на Крови, серый, опустевший, покинутый – и захолодело вдруг сердце.

Зина быстро и молча перекрестилась, Лиза, чуть погодив, последовала примеру.

– Что вы говорите, господин Ниткин! Как же могла это быть нечистая сила, если государю жизнь спасли и всем, кто с ним был?..

– Ангел то был, – прошептала Зина. – Ангел Господень…

Петя молчал.

– Придёте в гости, покажем всё с куклами, – решительно сказала Лизавета. – У нас все подробности записаны. Ух, знали б вы, господин Ниткин, сколько раз мы это повторяли!.. Зина всё прочитала, что о той бомбе написано!.. Ну и я тоже.

– Ангел Господень мог бы бомбу просто… – Петя покрутил пальцем в воздухе. – Зачем предупреждать? А если б не поверили? Он же не в ангельском чине своём явился! И потом, зачем ангелу сообщники, сами же сказали!..

– Сообщники – это если обычный человек бы пошёл, – тихо, но твёрдо возразила Зинаида.

– Значит, ангел Господень? – с неким ехидством осведомился Петя.

– Ангел, – кивнула Лиза, и они с Зиной дружно перекрестились. – Иначе никак.

– Не может быть, – твёрдо сказал Ниткин. – Сослаться на силы Господни легче лёгкого. Вы проиграли, мадемуазель Корабельникова, – и осёкся, явно вспомнив о последствиях своего выигрыша.

– Ничего я не проиграла! – Лиза топнула ножкой. – Приходите в гости, мы всё покажем. У нас всё записано и зарисовано!..

– Да, я «Официальное описание» в библиотеке взяла, – поддержала подругу Зина. – Там всё изложено – до мельчайших подробностей. Приходите, господин Ниткин, мы вам всё покажем.

– Ну, хорошо, – как бы нехотя согласился Петя, хотя Фёдор видел, как у друга отлегло. – Придём, на этих Святках и придём. Каникулы как-никак!

– Замечательно! Прекрасно! – Лизавета аж в ладоши захлопала. – Я всё устрою! Обещаю! И мы с Зиной вам всё докажем! А теперь…

Фёдор понял – оркестр как раз сделал паузу, предстоял ещё один вальс.

– Разрешите пригласить на тур вальса, мадемуазель. – Он по всей форме щёлкнул каблуками.

– С удовольствием приму приглашение, – подмигнула Лизавета, вкладывая ладошку в руку Фёдора, обтянутую белой перчаткой.

* * *

– Федя, ты спишь? Федь, а Федь!

– Ну чего тебе, Петь? – проворчал Фёдор, с трудом отрывая голову от подушки.

– Федя, я про ангела…

– Нашёл время. – Солонов перевернулся на другой бок. Бал давно закончился, завтра все разъезжались на каникулы, на все Святки.

– Федь! Да Федя же! Нет, ты послушай – я теперь уверен, что это был человек оттуда. Только он бы смог!

– Ну так и что? Я тоже про это думал. Может, тот спаситель был и оттуда. Но что это меняет? Они Пушкина у нас спасли. Отчего бы и его императорское величество не спасти?

– Не-эт, ты не понимаешь! – горячо зашептал Петя. – Пушкина они как спасли? Послали своего человека, он убедил государя Николая Павловича, тот самолично с жандармами примчался к месту дуэли!

– Ну и что?

– Ничего сверхъестественного. Никаких сил ангельских. А тут – нечто невозможное, неисполнимое!

– Погоди, ты ж девчонкам не веришь конечно же?

– Именно что верю! Именно! – Петя сидел на постели, сжав кулаки. – Верю! Зина – она умная! Лиза – она хитрая! Я, пока танцевали, Зину расспрашивал: они огромный чертёж вокзала нарисовали, на целую комнату, из кукольного дома обстановку использовали – она в правильном масштабе. Даже об этом подумали!

– Ну молодцы, – одобрил Федя. – Давай спать, а, Петь?

– Тебе лишь бы спать! – обиделся друг. – Нет, ты послушай, послушай! Если они правы – а они правы, боюсь! – то это значит те, кто приходит оттуда: такое могут, такое, что нам кажется, это ангельский чин вмешался!

– Ну и что? – вновь повторил Фёдор. Надо сказать, в голову ему сейчас, посреди ночи, не лезло вообще никаких мыслей, ни умных, ни даже глупых, просто очень спать хотелось.

– Да как же ты не понимаешь? – огорчился Петя. – Ну смотри – этот господин, предупредивший урядника, почему он скрылся?

Фёдор очень хотел запустить в друга подушкой. Сдержался с трудом.

– Потому что уже не было времени им что-то придумывать, разрабатывать, искать подходы! – с торжеством поведал Петя, приняв молчаливое сопение соседа за сосредоточенное внимание. – Всё, что они могли, – это вот чтобы он так подошёл бы к конвою и в лоб им всё сказал. Ни документов у него не было, ни адреса – ничего. Только потому ему и пришлось скрываться.

– А дальше?

– А дальше ему помогли! – убеждённо сказал Петя. – Следили из своего потока и подсказывали!

– Чепуха! Профессор говорил…

– А может, это вовсе и не профессор! Был же там этот, Никаноров? И другие тоже могли быть! Значит, может у них такое найтись, чтобы связь была между потоками!

– Может, и так, – Федя не нашёлся, что возразить. – Но нам-то что с того?

– С того, что, может, они и за нами следят! И вообще их тут гораздо больше, чем нам кажется!

– И что нам с этим делать?

– Как это «что»?! – поразился Петя. – Мы должны их наперечёт знать! Чтобы они у нас тут не хозяйничали!

– Но ведь и Пушкин, и государь, коль их рук дело, – это ж хорошо, верно?

– Верно. А вот я как того Никанорова вспомню, так в дрожь бросает! А если он не один такой? А если их много?

Друга Петю явно уносило куда-то в неведомую даль. Начал с того, что «ангел» Лизаветы и Зины был пришлецом из иного временно́го потока, а теперь и вовсе перескочил на злокозненного Никанорова. В общем, тут Фёдор таки запустил в Петю подушкой, поймал её обратно и, не слушая более никаких возражений, с головой нырнул под одеяло.

* * *

Святки. Обычно весёлые, сытые, обильные, с непременным катанием с горок и на коньках, ходят ряженые, водят медведей, барышни устраивают гадания – всего не перечислишь. И на сей раз в Гатчино, казалось, всё свершится, как и в прошлые года, однако ж нет.

Высшее общество, хоть и не отменило всего полностью, но притихло, государев двор, скуповато отметив Рождество, оповестил, что обычных святочных забав не случится. Волнения, выплеснувшиеся из рабочих кварталов столицы и близлежащих деревень, как будто бы утихли, но могилы были ещё слишком свежи.

Впрочем, Федя Солонов на это не обращал внимания. Хватало иных забот.

Во-первых, неугомонный Бобровский снова вылез со своими бомбистами; теперь, когда «всё успокоилось», как он выразился в письме Фёдору, самое время довести дело до конца. Лёвка Бобровский был, конечно, пижон и задавака, но кое-что понимал крепко. И умел, взяв след, идти по нему до конца, несмотря ни на что.

Во-вторых, Лиза Корабельникова, как и обещала, позвала их с Ниткиным в гости, уже перед самым Новым годом. Мама обрадовалась – приглашения в дом Варвары Аполлоновны Корабельниковой ценились высоко. Петя тоже обещал приехать.

В-третьих, с сестрой Верой явно творилось что-то совсем не то, родители ходили озабоченные и совсем не в праздничном настроении; Фёдор же почти не сомневался, что знает причину – и не только в меланхолии Лизаветиного кузена Валериана.

Он смотрел и слушал. Слушал и смотрел. Останавливался у дальнего конца платформы, якобы посмотреть на паровозы (что простительно мальчишке, даже и в кадетской форме), ловил обрывки фраз, брошенных машинистами, кочегарами, смазчиками, обходчиками; стал читать газеты, в изобилии валявшиеся у папы в кабинете; и даже болтовня нянюшки с молочницами не избегла его внимания.

И всё это, всё, что удавалось перехватить, зацепить, поймать – ему чем дальше, тем больше не нравилось.

А родные ничего не замечали; папа был по горло занят в своём полку, отличившемся при подавлении беспорядков; мама, Надя и нянюшка просто хотели забыть поскорее весь тот ужас – в самом деле, ведь случались волнения и раньше; с ними справились, справятся и на сей раз.

Федя же помнил слова физика Ильи Андреевича – о том, что ему, Солонову-младшему, придётся следить за старшей сестрой.

А ему придётся. Потому что в том мире, что так понравился Костьке Нифонтову, где якобы нет ни богатых, ни бедных, бессудно убили государя со всей семьёй, и это открыло путь таким кровавым рекам, о каких здесь и сейчас, в тихом и благополучном Гатчино, и помыслить было невозможно.

Однако же один раз, в близком времени, такое уже случилось…

До того дня оставалось уже меньше десяти лет. Кажется – огромный срок, но Фёдор Солонов, побывавший в будущем, отчего-то так не думал.

Наследник цесаревич Николай Александрович, будущий император Николай Второй, уже имеет четырёх дочерей; самая старшая, Ольга, всего на год старше его, Фёдора; а сыну его Алексею всего три годика…

«Мы присягали России, Ѳеодоръ Алексѣевичъ, – говорил ему как-то папа, говорил необычно сурово и серьёзно. – А государь – символ её. Живой символ, как знамя. Люди дрались и умирали, чтобы только знамя – кусок раскрашенной тряпки на простой палке! – не досталось бы врагу. Хотя, казалось бы, да пусть подавятся! Не винтовка, не пулемёт и уж тем более не пушка – чего за него биться, за это знамя?! Тем более что это же просто дань традиции – некогда значки и знамёна были нужны, чтобы лучше отличать отряды на поле боя. Сейчас, когда фронт растягивается на десятки вёрст, для чего нам эти ненужные стяги? Однако же вот нельзя без них, сын. Символ, средоточие, то, без чего полк – всего лишь скопище невесть зачем получивших оружие людей. А не станет символа России – не станет и её самой. Нет, земля не исчезнет, не рухнут города, не выйдут из берегов реки, да и люди останутся, но это уже будет совершенно иное, сын. Совершенно иное…»

«Папа был прав», – подумал Фёдор.

Подняв воротник шинели и потуже завязав башлык, он шагал сейчас по предновогоднему Гатчино. Был самый канун Василия Великого, в дворцовом парке ещё играла музыка на Государевом катке, а он, Фёдор, шёл на Бомбардирскую, 11, в гости к Лизавете Корабельниковой.

Честно говоря, думать про её пари с другом Ниткиным Феде совершенно не хотелось. И вовсе не потому, что при проигрыше Петя бы невозбранно поцеловал Лизу, но оттого, что вскрыло это глупое пари такие бездны, от каких хотелось бежать куда глаза глядят. Что, если и впрямь Петя прав, если они, их страна, их Россия – их «поток», как говаривал профессор Онуфриев, – сделалась полигоном, где меряются силами такие вот Онуфриевы с Никаноровыми? И один Бог знает, кто ещё участвует в этой борьбе!

«Господи, вразуми меня!..» – горячо взмолился Фёдор.

…У Корабельниковых дым стоял коромыслом – потому что Петя Ниткин приехал раньше Фёдора и сейчас, словно примерный ученик, сидел на диване, глядя на покрытый листами картона пол, где Лизавета с Зиной на самом деле в мельчайших подробностях изобразили всю немудрёную обстановку провинциального вокзальчика.

Федя был встречен, проведен и усажен на тот же диван, что и Ниткин. Лизе, похоже, очень нравилась роль хозяйки. Круглолицая Зина смущалась и краснела, глядя на Петю, а вот того, похоже, сейчас занимали только расставленные на картонках куклы.

– Готовы? Готовы? – подпрыгивала Лиза. – Ну, слушайте! Вот это вот – поезд. Это – кусты. Это – кипятильня…

Петя Ниткин внимал Лизавете, словно соловью, а Фёдор, однако, почти сразу перестал её слышать. Как именно подруги-тальминки пришли к своим выводам, сейчас было не так важно. Важнее другое – если это действительно проделали явившиеся из другого временного потока, значит, они способны на куда большее, чем старый профессор с его мечтой изменить историю своего собственного мира.

И обязательно ли пришельцы должны явиться именно из того 1972 года? Сколько вообще существует таких потоков? Два? Десять? Тысяча, миллион, миллиард, бесконечность? Как далеко обгоняют его, Феди Солонова, сегодняшний день другие миры? Какой там сейчас год? 2022-й? 2222-й? Или вообще невообразимо далёкое будущее, где (он поёжился) вот-вот свершится пророчество Иоанна Богослова?.. Или уже свершилось?..

Он смотрел на аккуратных куколок в руках девочек, как они ловко двигали их по нарисованной зале, крутили туда-сюда; и вновь, как и совсем недавно дома, в Сочельник, накатило странное чувство оторванности, отрешённости от всего земного, и Федя вдруг понял, что они, все пятеро, стоят на мосту, тёмное небо над головой, тёмная вода внизу, тускло светят фонари, совсем рядом цокают конские копыта, а Две Мишени, держа руку в кармане шинели, где спрятан верный браунинг, направляется к странной паре – двое немолодых рабочих, один – в поношенном пальто, старой кепке, больших очках и с завязанной грязным платком щекой, словно у него сильно болели зубы…

Другой, в короткой тужурке, усатый, резко подался вперёд, заслоняя собой перевязанного. Рука его тоже нырнула в карман, но чуть-чуть запоздала.

Две Мишени выстрелил, раз, другой и третий. Две пули – в грудь усатого, третья – в лоб того, что в очках.

– В Неву, обоих! – рявкнул подполковник.

…И видение оборвалось.

Оказалось, что все трое – и Петя Ниткин, и Лиза с Зиной – застыли вокруг него, глядят с испугом.

– Федя! Фёдор!

– Очнулся!

– Слава богу! – Это вырвалось у Лизаветы, и она немедля покраснела.

– Ты чего ж не слушаешь? – с некоторой даже обидой сказал Ниткин. – Лизавета с Зинаидой так старались, а ты…

Фёдор вздохнул. Ну не объяснять же сейчас, при девчонках, что ему привиделось?

Он вновь подумал о тех бумагах, что им вручил профессор Онуфриев перед тем, как они оказались в прошлом иного временного потока, в «чужом» 1917-м, в роковом октябре, который иные считали началом кошмара и ужаса, а другие – началом становления совершенно новой, невиданной, справедливой жизни.

Записи эти бесследно исчезли вместе с воспоминаниями о том, что же с ними там приключилось. Федя в общих чертах помнил, о чём там шла речь, но только лишь в общем. Правда, теперь из глубин памяти стали-таки всплывать кое-какие подробности…

А вот Петю Ниткина, похоже, куда больше заботила сейчас перспектива окончательно проиграть пари.

Лизавета настаивала, что они с Зиной разрешили загадку, доказав, что простой смертный никак не смог бы никуда исчезнуть с вокзала; Петя же спорил, что это никакое не решение, поскольку он, кадет Ниткин, в ангелов, конечно, верит, но никак не видит причин принимать за аксиому их непременное вмешательство в данном конкретном случае.

Зина с совершенно невинным видом предложила окончить пари «боевой ничьей» с тем, чтобы «обе стороны в знак дружбы обменялись бы выигрышами» – и Лизавета с Петей немедленно залились краской.

– Нет-нет, – поспешил Ниткин, – мадемуазель Лизавета, я с превеликой радостью освобожу вас от необходимости…

Зинаида как-то подозрительно прищурилась, и Федя понял, что пора вмешиваться.

В общем, следующие два часа они провели за лото, а потом отправились провожать мадемуазель Зинаиду. Точнее, отправился Петя, которого потом должен был забрать автомотор – и Фёдору хватило ума отстать.

…Дома всё шло, как обычно на Святках, вот только сестра Вера где-то пропадала и мама, прижимая пальцы к вискам, делала выговор папе:

– Видано ли это дело! Девица, гимназистка, гуляет невесть где!.. Тальминова её исключить может, им же вообще запрещено одним ходить!..

– Ну, дорогая, да кто ж за этим следит сейчас, в век победившего суфражизма! – оправдывался папа. – Сама ж Веру воспитывала – мол, взрослая девица, сама всюду ходит! Небось с подругами сидят, модные течения обсуждают – этих, как их, символистов?

– Ох! Ну нельзя ж настолько не интересоваться увлечениями собственной дочери! Символисты уж давно как отошли! Футуристы у нас теперь и акмеисты[24].

– Ну вот, значит, их и обсуждают, – примирительно сказал папа. – Ещё небось рукописный журнал делают.

– Делают. Только теперь на гектографе печатают.

Федя навострил уши. Папа, судя по всему, тоже.

– Гектограф? На гектографе не только гимназические журналы печатать можно…

– Ах, дорогой, оставь! Тут и так не знаешь, куда бежать!

– Куда бежать? – поднялся папа. – Телефонировать всем Вериным подругам для начала. А у кого телефона нет – туда я самолично отправлюсь.

– Папа! А можно мне тоже?

– Ишь, господин кадет! Помочь хочешь?

– Так точно! Давай я обегу тех, кто поблизости, а ты – на извозчике тех, кто дальше!

– О! Молодец. Тактически всё правильно, – улыбнулся папа. – Дорогая, а ты звони. Сколько там с телефонами?

Мама шуршала бумагами, листала «Всё Гатчино-1908». Список адресов получился не очень длинным – классы в дорогой гимназии Тальминовой были относительно невелики. Федя получил на руки короткий перечень; сестра Надя тоже.

Разбежались.

Фёдор мельком взглянул на колонку имён с адресами, дождался, пока отъехал отец и скрылась сестра, – и рысью помчался к вокзалу.

Он почти не сомневался, что Вера в Петербурге. И наверняка должна сейчас возвращаться – удивительно, что вообще так надолго задержалась.

Ноги сами несли его через расчищенные от снега дворы, мимо дровяных сараев, мимо ярко освещённых окон, мимо тёмных подъездов, прыгая через утонувшие в сугробах штакетники палисадников – прямо к Варшавскому вокзалу.

Почему именно сюда? Варшавская станция куда скромнее Балтийской, где Царский павильон и монорельсовая дорога. Сюда приходят поезда с рабочими и прочим служилым людом; здесь куда больше шансов вернуться обратно незамеченной.

И он не ошибся. После совсем недолгого ожидания подоспел очередной поезд, паровоз выдохнул белые клубы, словно устало отдуваясь после нелёгкой дороги; из вагонов высыпал народ, поднимая воротники, плотнее натягивая треухи и запахивая платки – вечерний морозец покусывал.

…Вера появилась из вагона третьего класса, быстро скинула уродливую шаль, больше похожую на драное одеяло, встряхнулась, поправила шапочку с вуалеткой, плотной не по сезону, но зато очень хорошо скрывавшей лицо.

Немного подумав, Фёдор решил, что сестру он остановит чуть подальше, не на самом вокзале. Не надо ей знать, что ему понятно, откуда она явилась.

Сказано – сделано. Веру он окликнул на углу Елизаветинской и Александровской:

– Ты что?! Папа поехал по твоим подругам тебя искать! Мама других обзванивает! Даже Надя побежала!

– Ай! Ой! Ах! – аж подпрыгнула Вера. – Ф-федя? Т-ты откуда?

– От верблюда! – рявкнул бравый кадет. – Тебя послали искать! Эвон, – он потряс списком, – подруг твоих велено обойти!

– Не надо никого обходить, – быстро выпалила Вера. – Я, я у Кати Метельской была.

– У неё телефона нет? – подозрительно осведомился Фёдор.

– Нет, нет, как есть нет!

– А если папа сейчас к ней приедет? – прищурился Федя, однако Вера не дрогнула:

– Скажет, что я уже домой убежала! Ну, чего плетёшься нога за ногу? Давай, давай, торопись, холодно же!..

Дома, как ни странно, Вера держалась донельзя спокойно. Да, собрались у Катерины Метельской. Да, народу немало было. Да, был поэтический вечер. Читали свои стихи. Катя обещает привести молодого, но очень интересного поэта, monsieur Гумилёва, только что вернувшегося из путешествия в Африку[25]. Упомянутый monsieur окончил Царскосельскую гимназию, где

директором господин Анненский[26], тоже известный поэт и знакомый отца Катерины, а потом…

– Что ещё за Гумилёв? – тотчас нахмурился папа.

– Oh, papa, comment pouvez-vous ne pas connaître ce poète![27]

– Je ne connais aucun poète et je n’en veux pas![28]

– Ну в самом деле, дорогой, – проворковала мама, – Вера правду говорит, monsieur Гумилёв действительно подаёт очень большие надежды. Его сам Валерий Яковлевич Брюсов удостоил рецензии, в «Весах», а это…

– Аннушка, душа моя, избавь меня, несчастного, от ваших поэтов! – взмолился папа. – Дочь вернулась, всё хорошо, но отчего ж не предупредила?

– Да я и не собиралась сперва идти, да Метельская прямо так уговаривала, так уговаривала, мол, без твоих стихов и вечер не вечер…

– И что же ты им читала? – живо заинтересовалась мама.

– Ах, мама, вы же всё равно не знаете!

– А почему бы тебе нам их не прочесть тоже?

– Вам не понравится!

– А ты попробуй!

Вера взглянула как-то искоса, и Фёдор, вроде бы как занятый своей книжкой в углу под лампой, навострил уши.

Напрасно глазом, как гвоздём,

Пронизываю чернозём:

В сознании – верней гвоздя:

Здесь нет тебя – и нет тебя.

Напрасно в ока оборот

Обшариваю небосвод:

– Дождь! – дождевой воды бадья.

Там нет тебя – и нет тебя.

Нет, ни которое из двух:

Кость слишком – кость, дух слишком – дух.

Где ты? где тот? где сам? где весь?

Там – слишком там, здесь – слишком здесь.

Не подменю тебя песком

И па́ром. Взявшего родством –

За труп и призрак не отдам.

Здесь – слишком здесь, там – слишком там.

Не ты – не ты – не ты – не ты.

Что́ бы ни пели нам попы,

Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть, –

Бог – слишком бог, червь – слишком червь.

На труп и призрак – неделим!

Не отдадим тебя за дым

Кадил,

Цветы

Могил.

И если где-нибудь ты есть –

Так – в нас. И лучшая вам честь,

Ушедшие – презреть раскол:

Совсем ушёл. Со всем – ушёл[29].

Читала Вера хорошо. Даже очень. Вот только щёки у неё как-то странно разрумянились, и едва ли от мороза.

– Н-необычные стихи какие, – с удивлением сказала мама.

– Я же говорила, что вам не понравится, – буркнула Вера. – Я пойду к себе, можно?

– Ступай, – сказал папа. – Только учти, больше никаких внезапных поэтических вечеров, понятно?

– Bien sûr, papa!..

– То-то же, что «конечно, папа»!..

Вера скрылась, а Фёдор Солонов невидящим взглядом уставился в страницы «Кракена» – подарок Ильи Андреевича он так и не мог осилить. Приключения в настоящей жизни оказались куда интереснее и завлекательнее выдуманных.

В стихах он ничего не смыслил, конечно; хотя старшим кадетам и требовалось умение сложить строфу-другую в альбом какой-нибудь хорошенькой гимназистке (та же Вера привезла из Елисаветинска пухлую книжищу, всю исписанную виршами незадачливых поклонников; Федя как-то попытался это читать, очень быстро не выдержал, дав зарок никогда в жизни не открывать ничего рифмованного), но про это Фёдор Солонов, само собой, сейчас не думал.

А стихи были и впрямь какие-то странные. Надо б с Ниткиным посоветоваться, он всё знает, про поэтов наверняка тоже…

Хорошо на Святках!.. В корпусе, конечно, интересно, но дома-то всё-таки лучше. Крещение приближалось; несколько дней в семье Солоновых всё шло по заведённому обычаю, а потом сестрица Вера, потупив глазки и сложив руки, осведомилась у почтенных родителей, не будет ли ей позволено посетить поэтические чтения, устраиваемые в Петербурге, в Публичной библиотеке. Билет ей доставила всё та же Катерина Метельская – сестра даже продемонстрировала желтоватый кусочек картона.

Федя понял, что его час настал.

Отпроситься «в гости к Пете Ниткину» у отправлявшихся на приём родителей не составило большого труда. Куда сложнее оказалось устроить так, чтобы старшая сестра об этом ничего б не услышала и родители бы не принудили их ехать вместе.

Так или иначе, кадет Фёдор Солонов крадучись пробирался следом за Верой, частенько срезая через дворы, чтобы меньше оставаться на виду.

Сестра на сей раз отправилась к «приличному» Балтийскому вокзалу. Федя – следом. Гимназистам и кадетам не позволялось путешествовать в вагонах третьего класса (только в сопровождении взрослых), пришлось покупать билет во второй. С мечтой о ножике из вновь открывшегося оружейного магазина Феофил Феофилыча можно было расстаться; но, по крайней мере, Вера ехала и вовсе первым классом.

…На Балтийском вокзале, в суете и неразберихе Фёдор едва не потерял сестру из виду. Он уже с тоской думал, как бы не пришлось объясняться с извозчиком, но Вера вместо этого села в демократический трамвай. Федя едва успел вскочить на заднюю площадку.

На углу Тарасовского переулка и Третьей роты[30] Вера нырнула в проходной двор – в один из этих жутких лабиринтов, где со всех сторон поднимаются, словно легендарные Симплегады, одинаковые бледно-желтоватые стены с тёмными дырами окон. Фёдор невольно вспомнил двор в городе, сменившем имя на «Ленинград», почти семьдесят лет спустя – изменились они, надо сказать, мало. Нет, конечно, в будущем они почище, это верно…

Тут Фёдору пришлось туго, потому что ворота хоть и были отперты (по явному небрежению дворника), но Вера теперь озиралась и вновь замоталась прежней своей уродливой дырявой шалью, словно уличная нищенка. Федя мельком пожалел, что сам не запасся маскировкой, но тут уже было поздно что-то предпринять.

Он заметил низенькую дверь в глухом конце двора, куда шмыгнула сестра. Это даже не чёрный ход, это лестница для самых дешёвых и скверных квартир, где сдаются не комнаты уже, а углы.

Надо сказать, даже тонкие книжечки о приключениях Ника Картера и Ната Пинкертона имели свои достоинства. Так, например, они очень понятно и доходчиво объясняли самые азы искусства слежки, в том числе: ни за что и никогда не суетиться, а иметь вид небрежный, расслабленный, словно ты здесь по делу, хоть и важному, но привычному, рутинному.

И потому Федя успешно миновал пару каких-то оборванцев, усевшихся на крыше дровяного сарая, шагнул в ту же дверь, что и Вера, и принялся тихонько подниматься следом – каблучки сестры звонко стучали несколькими маршами выше. Судя по всему, поднималась она на самый верхний этаж.

Лестница была, конечно, жутковатой. Тёмная, узкая, ступени выщерблены, в железных перилах зияют прорехи. Воняло кошками, кислой капустой, мокрым бельём; из квартир доносились то хриплые злые голоса, то визгливые женские крики, то детский плач.

Наверху открылась и вновь закрылась дверь. Последний этаж.

Фёдор наддал, правда всё равно стараясь красться как можно тише.

Да, на последней площадке только одна дверь. Ещё выше, на чердак, ведёт совсем узкая и совершенно отвесная лестница, железная, словно трап на корабле. Недолго думая Федя рванулся вверх – и вовремя, потому что внизу по ступеням кто-то затопал.

Чердачная низкая дверь, казалось, была заперта, но замок висел только для вида, пробой расшатан, явно специально, и легко выдёргивается. Федя скользнул в пыльный холод, ещё не очень понимая, что и как он тут будет делать, однако в самом торце, у внешней стены, где тянулись дымоходы, он заметил в полу небрежно присыпанный мусором люк. Осторожно потянул за ржавую петлю – он поддался, открылся неглубокий колодец, пробитый в межэтажном пространстве. Дальше оказалась ещё одна крышка, и сквозь неё уже доносились голоса.

Феде Солонову не оставалось ничего иного, как свернуться калачиком и постараться прижать ухо к холодному дереву.

…И он даже ничуть не удивился, вновь услыхал характерный картавый говорок:

– Товагищи! Недавние бои нашего гегоического пголетагиата закончились частичным погажением. Но это не должно нас смущать, товагищи! Догогой ценой, но габочие поняли, куда их затягивают пгедатели из числа так называемых социалистов-геволюционегов, каковые, конечно, есть злейшие вгаги тгудового нагода!

Собрание зашумело. Стакана при себе у Феди, увы, не нашлось, многое тонуло в гуле голосов, угадывались отдельные фразы:

– Не должно смущать?! Столько народу полегло!

– Решительнее надо было!

– Зачем на кадет полезли?!

– Восстание! Вооружённое восстание!..

– Ти-хо! – вдруг резко бросил кто-то, и все на самом деле замолчали. – Товарищ Старик говорит верно. Но товарищ Старик – теоретик, а мы, товарищи, – практики.

– Это ты-то, товагищ Лев, – пгактик?! – возмутился Старик. – Зовёшь всех на баггикады, а что дальше, куда, какими силами – ни звука! Думаешь, что главное – захватить двогец и цагя; а это агхиневегно!.. Выступление было подготовлено из гук вон плохо! Не установлена связь с агмейскими полками!.. Не велись агитация и пгопаганда сгеди гвагдии!.. Габочие сотни, пгибывшие в Гатчино, действовали газгозненно, без единого плана!.. Дисциплина никуда не годилась!.. Сгазу же начались стихийные конфискации и геквизиции!..

– Грабежи, насилия и убийства! – вдруг прозвенел резкий и чистый Верин голос.

– Что-что? – переспросил товарищ Лев.

– Товарищ Старик не прав, – твёрдо ответила Вера. – Не «стихийные конфискации», не «реквизиции», а погромы, изнасилования и…

– И людобойство! – добавил кто-то с явным польским акцентом. – Рабунки… то есть розбои! Подпаления!

– А кто должен был направлять рабочие дружины, товарищ Яцек? – не дал сбить себя с толку тот, кого называли Львом. – Почему мы с товарищем Бывалым дошли до самого дворца, пока ваш одерване[31] болтался невесть где?

– А зачем Бывалый полез к кадетам? – парировал Яцек. – Разделил ваши силы, то так?

– Товагищи! – решительно вступил Старик. – Так не пойдёт. Мы бганимся, словно тогговки на одесском Пгивозе. Из случившегося надлежит извлечь угоки. Я вот набгосал кое-какие тезисы, послушайте, товагищи: «Что делать? Нам не нужен цагь. Цагя можно окгужить в его двогце, как медведя в беглоге. Главное – это занятие столичных агсеналов, телеггафа и телефона, военных и жандагмских штабов; это, бесспогно, должно сопговождаться как можно более шигокой манифестацией тгудового нагода, пгитом нам нужно как можно больше женщин…»

– Среди финских рабочих ведётся непрерывная агитация, – резко и недовольно сказал отдалённо знакомый голос. – Среди них и их жён. Как известно, розничная торговля молоком и молокопродуктами вразнос почти полностью контролируется финским трудовым элементом. Мы уже начали выпуск агитационной литературы на финском.

Молчание.

– Вы многое успели, товарищ Бывалый.

– Нельзя терять время, товарищ Лев. Мы пока ещё опережаем противника, но уже не стратегически, лишь тактически.

– Что вы имеете в виду?

– Пшепрашем, со маж на мышли? Простите, что вы имеете в виду?

– Имею в виду, товарищ Яцек, что рождественское восстание было не столь уж безнадёжно, как нам пытается показать товарищ Старик. Меня тут упрекнули, что я-де отвлёк силы на Александровский корпус. Это, товарищи, не так. Передовые дружины уже ворвались в дворцовый парк и завязали перестрелку с царским конвоем. Полусотня Шляпникова заняла Балтийский вокзал. Александровский корпус оказался у нас в тылу, а там, простите, без малого три сотни старших кадет, очень неплохо обученных бойцов. Да ещё полсотни офицеров, преданных в большинстве своём кровавому царскому режиму. Их нельзя было оставлять за спиной. Я приказал окружить корпус, однако горячие головы, увы, бросились в атаку. – Бывалый перевёл дух, сделал паузу, но прервать его никто не дерзнул. – Сам дворец был уже в кольце. Гатчино мы взяли. Казармы на северной окраине успешно блокированы, и тамошние солдатики отнюдь не лезли на наши кордоны. Ещё бы самую малость – и победа была б за нами. Хотя это не значит, товарищ Старик, что не надо вести более широкую работу – мы её уже ведём. Наши товарищи в эмиграции тоже не сидят сложа руки. Однако…

Краем уха Фёдор услыхал, как по лестнице торопливо взбегают вверх две пары ног, подковки сапог звонко стучат по каменным ступеням. Хлопнула входная дверь, и сразу:

– Фараоны! Фараоны заходят, во двор, со всех сторон!

И этот голос тоже показался Фёдору смутно знакомым.

– Заходят, точно! – подтвердил другой, совсем мальчишеский.

– Спокойно, товарищи! – рявкнул Бывалый, перекрывая мигом поднявшийся гвалт. – Спокойно! Уходим! Йоська!..

– Чёрный ход перекрыли! – выпалил тот же голос, что первым предупредил о появлении полиции. – Я ж там и сидел!..

– Спокойно, говорю! – Бывалый отнюдь не растерялся. – На чердак, скорее! Дамы вперёд! Если что – будем отстреливаться!

Фёдор едва успел захлопнуть крышку и отпрыгнуть, затаившись в темноте под самой кромкой крыши, в пыли за кирпичным дымоходом. Сердце колотилось где-то у самого горла.

Хлопок упавшего люка. Возня, шорох, кряхтенье.

– Сюда! Сюда, мадемуазель! Тутай! Поспех![32]

– Яцек, там окно – на соседнюю крышу!.. – командовал внизу Бывалый. – Старик! Лев!..

Однако жандармы, видать, оказались далеко не столь глупы, как это казалось собравшимся. Темноту чердака пронзил луч электрического фонаря, кто-то рыкнул:

– Стоять!..

И тотчас грянул выстрел. Выстрел, а затем тяжёлое падение тела, соскользнувшего вниз по крутым ступеням.

– Двери заложить! Все наверх!.. Йоська, ты…

– Готов! – откликнулся задорный голос.

– Чердачную дверь задраить!

Федя замер ни жив ни мёртв. Из его укрытия он только и смог различить быструю тень, ловко скользнувшую к чердачному входу. Жандармы, понеся потерю, поняли, что просто так наверх соваться смысла нет.

– Тута они, вашбродь! Через крыши тикают!..

– Готово. – Тонкая тень метнулась обратно. В руке маслянисто сверкнул револьвер.

По всему подъезду раздавались гулкие удары – полиция, похоже, разом ломала и парадную, и чёрную двери. Чем-то тяжёлым били и в чердачную, но тут и один-единственный стрелок продержится довольно долго.

Беглецы один из другим выбирались через потолочный лаз, быстро скрываясь в темноте чердака. Зазвенело стекло.

– Товарищ Бывалый!.. Уходите!.. Ратуй себе!

– Не волнуйтесь, товарищ Яцек, – с удивительным спокойствием отвечал Бывалый. – Не родился ещё такой фараон, что меня б заломал.

И тут снизу, из дворов, ударили ещё выстрелы. Уже не револьверные – винтовочные, и это был залп. Затем ещё один.

У Феди подкосились ноги, в груди сделалось пусто-пусто и холодно-холодно. Он вдруг увидел Веру, вообразил, как сестра, пробираясь по краю кровли, вдруг спотыкается, падает, срывается вниз, на грязный снег проходного двора…

Нет! Нет! Господь всемогущий, Господи Боже сил, избавь, спаси и сохрани!..

Недолго думая Фёдор скинул шинель, вывернул наизнанку, надел – фуражку засунул за пазуху, туго перепоясался – не хватало только оставить её тут, с собственноручно выведенным «Ѳеодоръ Солоновъ 7 рота» на подкладке.

Дождался момента, как только стихли торопливые шаги, перекрестился и – высунулся из убежища.

Внизу по-прежнему долбили, однако двери оказались сделаны на совесть, не поддавались.

Фёдор скользнул на крышу следом за пытавшимися скрыться. Холодный ветер резанул по лицу, качнулось вечереющее небо над головой; впереди по крышам бежали, пригибаясь, тёмные фигуры; снизу, из дворов, вновь грянул залп, и Фёдор услыхал зловещее завывание пуль – совсем рядом.

Позади что-то грохнуло; Федя обернулся – из чердачных окон вырвался сизый дым.

«Дверь подорвали», – мелькнула мысль.

Снизу доносились зычные команды, цокали по брусчатке многочисленные копыта. Фёдор, как мог, торопился за убегавшими, неколебимо зная лишь одно: сестру надо спасать. Неведомо как, но надо. И сейчас он, тоже пригибаясь, бежал и бежал следом.

Позади тоже затопали тяжёлые сапоги – взорвав дверь, жандармы в свою очередь выбрались на крыши.

«Что делать?! Что делать?!.. Вниз-то как спускаться?..»

Беглецы свернули влево, на крышу флигеля – дорога впереди упиралась уже в Гарновскую улицу. И оттуда вовсю доносились свистки торопившейся на перехват стражи.

Флигель оказался узким, да вдобавок ещё и построен каким-то невообразимым зигзагом.

Их охватывали уже со всех сторон. Снизу, из дворов, стреляли, заставляя пригибаться, замедляясь; позади тоже спешила погоня, передний вскинул револьвер, пальнул раз и другой, больше наугад, угодил в дымовую трубу, да так, что штукатурка брызнула во все стороны совсем рядом с Фединой головой.

Мелькнуло низкое чердачное окно, совсем узкое, а рядом – высокий, словно палец великана, выход целого снопа печных дымоходов. Федя нырнул за него, и вовремя – со стороны убегавших хлопнул ответный выстрел, и вырвавшийся вперёд жандарм оступился, рухнул и словно бревно покатился вниз, в темноту двора.

Остальные преследователи мигом рассыпались, укрылись кто за чем, азартно палили в ответ; а кадет седьмой, самой младшей роты Солонов Фёдор ужом полз по обледенелому кровельному железу.

Ползти пришлось почти по самому краю, дух перехватывало, но Федя только твердил себе: «Вниз не смотри, не смотри вниз!» – и продвигался вперёд.

А ещё через несколько мгновений он заметил стрелка.

В коротком, но даже отсюда заметно – щегольском полушубке, с небрежно повязанным красным шарфом, за дымоходом пристроился не кто иной, как незабвенный Йоська Бешеный, он же Иосиф Бешанов, подававший столь большие надежды ученик вечерней школы, где учительствовал кузен Валериан…

К счастью, Йоська устроился на другой стороне ската; и Фёдор, распластавшись, благополучно его миновал. Увы, тут не до геройства – сестру надо спасать!..

И он их нагнал. Примерно с десяток мужчин и две дамы: Вера и ещё одна, в длинном пальто и платке.

Стены здесь сходились, образуя узкую световую шахту – глухой колодец, куда выходят окна кухонь и тому подобного; из него нет выхода, однако товарищей эсдеков это явно не останавливало. Один за другим они скрывались за краем крыши, и Фёдор разглядел нечто вроде сброшенной вниз верёвочной лестницы.

Правда, спускались они медленно. Слишком медленно.

За спинами вновь грянули выстрелы, и на сей раз они раздавались куда ближе. Йоська в одиночестве удержать погоню явно не мог.

– Старик… Лев… Яцек… Беленин… тётя Аня…

Пригибаясь, подбежал Йоська, лицо перекошено.

– Давят! Щиты хитрые двигают!

– Щиты? – резко спросил один из мужчин, судя по голосу – тот самый Бывалый; лица его Фёдор не видел.

– Щиты! – лихорадочно закивал Бешеный. – Пули отскакивают!..

– Ка-ак интересно… – протянул Бывалый, сохраняя прежнее хладнокровие. – Вниз! Все вниз!..

– Позвольте я останусь. – Вера вдруг подняла руку, и в ней Фёдор заметил такой же небольшой дамский браунинг, что носила и Ирина Ивановна. – Я прикрою. Мне они ничего не сделают. Я, в конце концов, дочь полковника гвардии!

– Это не простые фараоны, – сквозь зубы бросил Бывалый. – Я сказал, вниз, все вниз!..

Однако именно внизу вдруг раздались крики, беспорядочная пальба, звон стекла и треск высаживаемых оконных рам.

– Они уже там… Арестовывают наших… – прошипел Йоська.

– Вера! Бросайте пистолет! Если вас схватят с ним, то…

– Ничего. Уходите! – Сестра гордо вскинула голову; сейчас Фёдор не мог ею не восхищаться.

Бывалый и Йоська скользнули вниз; где-то совсем рядом зазвенело разбитое стекло.

Фёдор вскочил. У него совсем немного времени, малая малость, но…

– Ах! – Вера навела на него браунинг; пришлось броситься ничком, на пузе преодолеть последнюю сажень и уже оттуда завопить шёпотом:

– Это я! Я, Фёдор!!!

Вера страшно изменилась в лице. Наверное, так мог выглядеть лик Персефоны, впервые узревшей Аида.

– Сюда!

И он что было сил схватил её за руку, потащил к краю крыши – где, скрытое высоким гребнем, чернело узкое чердачное оконце, такое же, как и примеченное Фёдором по пути.

– Давай!

– Я застряну…

– Пальто снимай!

Но даже без верхней одежды сестра бы непременно застряла, если бы Фёдор весьма нелюбезно не навалился на её «постериальные части», как выражался порой кадетский учитель рисования.

…Они оказались на чердаке, таком же грязноватом и холодном, как и предыдущий. Над головой загремели по железу шаги:

– Все вниз поскакали, вашбродь…

– Наши их там уже приняли небось…

– Эвон и лестница болтается…

– Только кто-то из них окно-то вышиб!

– Никуда не денутся, – сказал кто-то начальственным голосом. – Все подъезды заняты. По заслугам получат смутьяны!

– Тут ещё малец какой-то мелькал, – вдруг заметили наверху.

– Тот, что палил?

– Не, другой…

Жандармы пошли дальше, а Фёдор, схватив Веру за руку, потащил её прочь, в глубину чердака. Он не ошибся – рядом с печными трубами отыскалась и дверь на лестничную клетку, запертая. Федя не успел даже испугаться, а сестра уж выхватила из кармана раскладной ножик, да не дамскую игрушку, а настоящий золингеновский, просунула лезвие в щель, нажала – что-то крякнуло, и дверь распахнулась.

И вовремя – потому что у них за спинами заплясал луч фонаря, и Фёдор разобрал слова:

– Всё осмотреть!

– Так узко, вашбродь, не пролезем…

– С лестницы зайти! Ничего не пропускать!..

Федя осторожно притворил чердачную дверь. Подпёр очень удачно случившейся тут рейкой. И потянул Веру вниз по ступеням.

На лестнице было тихо. За дверями царила мёртвая тишина – видно, здешние обитатели знали, что лучше сейчас не привлекать лишнего внимания властей предержащих.

Спускались молча, держась за руки. Без слов – время для них наступит позже.

Вера почему-то вдруг обогнала Фёдора, первая распахнула дверь – и нос к носу столкнулась с дюжим жандармом: долгополая шинель, шашка, кобура – всё по форме.

– Ага, красавица, – ручищи жандарма мигом вцепились Вере в запястье и локоть, – а ну-ка, пошли!.. Ишь, птичка ловкая какая!..

И он решительно поволок Веру прочь, в успевшую сгуститься темноту, властно поглотившую узкий петербургский двор.

Фёдор так и не понял, заметил ли его жандарм или нет. Он лишь успел увидеть, как пальцы сестры разжались, что-то небольшое и тёмное упало в снег – тот самый браунинг.

…Нет, само собой, стрелять кадет Фёдор Солонов, сын полковника, георгиевского кавалера, разумеется, не стал.

Он просто нагнулся, схватил ещё не успевшую остыть рубчатую рукоять; размахнулся и что было силы, едва дотянувшись, ударил беднягу-жандарма в висок.

Точнее, куда-то в ту область.

Тот пошатнулся, выпустил Веру, стал оседать.

Сестра вновь схватила Федю за руку, потащила под арку; осторожно глянула туда-сюда (в руках мелькнуло круглое зеркальце).

– Свободно… Бежим, Федя, бежим! Да шинель, Федя! Шинель не забудь!..

Они перебежали на другую сторону улицы, вновь нырнули в ворота, бежали всё быстрее, оставляя за собой проходные дворы, пока наконец, выбившись из сил, не остановились, тяжело дыша.

Федя и в самом деле принялся переодевать шинель.

Вера поспешно выхватила у него браунинг.

– Где так только научился…

– В корпусе… – просипел бравый кадет.

Это было чистой правдой. Учил их Две Мишени, и учил очень хорошо.

…К Балтийскому вокзалу приближались элегантно одетая молодая дама и подросток-кадет в форме Александровского корпуса. Внимательный взгляд, возможно, нашёл бы в их одеяниях некоторый беспорядок, но сейчас, зимним питерским вечером, когда темнеет уже в четыре пополудни, а бледные фонари на набережной Обводного канала почти не дают света, опасаться особо придирчивых наблюдателей не приходилось.

Конечно, городовые и стража не слонялись просто так – стрельба всё-таки раздавалась слишком близко. Иные покрикивали на пассажиров, особенно на тех, что победнее, что тащились к вагонам третьего класса:

– Проходи, не задерживайся! Нечего тут, нечего!..

Но Вера и бровью не повела. Добыла откуда-то из-за пазухи крошечный ридикюльчик, оттуда – пятирублевую ассигнацию, взяла билеты в первый класс, немедля потребовав у проводника горячего чаю, как только поезд тронется.

В купе было тепло и уютно. Чай и в самом деле появился почти мгновенно, позвякивала серебряная вилочка на блюдце с тонко нарезанным лимоном, стояла ложка в густом меду.

Федю Солонова трясло. Как ему удалось свалить одним ударом здоровенного громилу-жандарма?! И что же, теперь он – государственный преступник?

Вера сидела напротив брата, на удивление спокойная, только очень бледная.

– Что ты здесь делал?

– Нет, что ты здесь делала? – Каяться Фёдор отнюдь не собирался.

Сестра прикусила губу.

– Откуда ты на крыше взялся?

«Ага, – подумал Федя. – Она ж не догадывается, что я их подслушивал, что знаю про Старика, про Льва, про Бывалого…»

– А зачем тебя жандарм хватал?

– С каких это пор в семье Солоновых принято отвечать вопросом на вопрос? – почти искренне возмутилась Вера.

Тут, конечно, напрашивался ехидный ответ: «С тех самых, как моя старшая сестра связалась с государственными преступниками!» – но Фёдор счёл за лучшее это пока придержать.

– Это у вас тут такие поэтические вечера?

– Много ты понимаешь! Ну да, поэтические. Не все мои подруги в особняках живут, многие очень даже скромно! А вот что ты делал на крыше и что по этому поводу скажет мама…

– А что скажет папа по поводу твоего браунинга?

Удар попал в цель. Вера закусила губу.

– Браунинг ты тоже на поэтическом вечере раздобыла?

Сестра молчала.

Федя с торжеством потянулся за чаем.

Глава XIV

Конец декабря 1908 – начало января 1909 года, Гатчино

– Не говори им. Пожалуйста, не говори. Умоляю. Христом Богом молю. – Голос Веры дрожал, в глазах стояли слёзы. – Ты ведь тоже… ты тоже… что ты там делал, на этой крыше?

Он не дал втянуть себя в этот круг.

– Что б ни делал, а оказался, где нужно! Да если б не я, фараоны тебя б уже в кутузку засадили, и знаешь, что б тогда с тобой было? А с папой?

– Ничего бы с ним не было, – буркнула Вера.

– Почему?

– Потому что… потому что… – Она заметно колебалась, хотела что-то сказать, но под конец выпалила явно не то, что собиралась: – Софью Перовскую повесили, так? За цареубийство, не шутка! А отец её ещё девять лет, до самой смерти, состоял членом совета при Министерстве внутренних дел![33]

– Тихо ты! – зашикал на сестру Фёдор. – Мало ли! То когда было! А теперь время другое, сама знаешь! Эвон мятеж на мятеже!

Вера не нашлась, что возразить.

– Ладно, родителям не скажу, – смилостивился наконец Фёдор. – Но только если ты всё мне сама расскажешь!

– Чего я тебе расскажу? – уныло спросила сестра.

– Что ты там делала. Что за люди. Почему их полиция ловила. Я из-за тебя, между прочим, преступником сделался!

– Люди… – проворчала Вера. – Всякие люди. За народное счастье стоят, за справедливость, за свободу…

– А это не они, часом, семёновский эшелон взорвали? – Федя знал, что не они, но припереть сестрицу к стенке лишний раз не мешало.

– Нет, не они, – неожиданно спокойно сказала Вера. – Социалисты-революционеры. Их «Боевая организация», если хочешь знать.

– А… а ты откуда про то узнала?

– Откуда надо, – отрезала Вера. – От тех… людей, которых сегодня арестовали. И вообще… я там была по заданию!

– Какому заданию?

– Побожись, что никому не скажешь!

– Клянусь! Могила! – Федя трясущимися руками полез за пазуху, достал нательный крестик.

– Я там была по заданию полиции, – шёпотом отчеканила сестра.

– Чего-о?! – Фёдор так и сел.

– По заданию полиции. – Вера наслаждалась эффектом. – Для борьбы с крамолой.

– Врёшь! А жетон у тебя есть?

– Какой жетон?

– Ну, полицейский!

– С ума спятил, Солонов-младший! Кто же на такие дела с полицейскими жетонами ходит?! Ты ещё скажи – почему фуражку не надела!

– Всё равно не верю, – упрямо сказал Фёдор. – Чем докажешь?

– А чем тут доказать можно? – парировала сестра.

Тут пришлось задуматься. А и впрямь, чем? Что там в полиции принято? Расписку, наверное, писать? С печатью?

– Глупый ты, – снисходительно заявила на это Вера. Она явно приходила в себя. – Никто в полиции про меня не знает, кроме одного лишь человека, из Охранного отделения. И имени моего там нет, псевдоним только, потому что у смутьянов там свои агенты тоже есть. Вот потому-то меня и арестовали бы, потому что это обычные жандармы, а того, кому я сообщаю сведения, здесь не было…

С точки зрения Фёдора, это было не лучшим объяснением.

– Тогда расскажи, как это всё началось?

В конце концов, он ведь тоже знал кое-что.

– Ничего особенно таинственного, – Вера пожала плечами. – Кузен Корабельниковых, Валериан… он стал за мной ухаживать… – Она покраснела.

Это не было секретом, но Федя подумал, что ему стоит удивиться.

– Мал ты ещё для таких вещей!.. Но… в общем, дело было так – он стал мне рассказывать о несправедливостях, о тяготах народной жизни, как плохо живётся крестьянину, рабочему, ремесленнику… Я слушала, поддакивала, он становился всё откровеннее. А потом предложил «встретиться с героическими людьми, что хотят изменить мир».

– И ты пошла? Не думала про нас, про папу, про маму?

– Пошла! – вспыхнула Вера. – Потому что… потому что уже знала, что это смутьяны и мятежники!

Фёдору Солонову было всего лишь двенадцать с половиной лет, и опыта в сердечных делах он не имел никакого (ну, если не считать смущения и растерянности, испытываемых в обществе одной юной, но донельзя отчаянной гимназистки-тальминки), и сейчас это не слишком укладывалось в его сознании.

– Сразу? Сразу знала? И никому не сказала?

– Не сказала! – огрызнулась сестра. – Но… потом Валериан стал говорить о терроре… о том, что это неправильный путь, а надо готовить восстание… и тут я испугалась. И… пошла в Охранное отделение. И… рассказала там всё.

– И никого не арестовали?

Вера помотала головой.

– Нет. Сказали, что надо следить… надо внедриться… надо сообщать обо всех их действиях…

Обо всех их действиях – хм, а как же с тем мятежом? Вера не сообщила?.. Или – она и не собиралась ничего сообщать?

Но вслух об этом он, разумеется, не сказал.

– И ты, значит, внедрилась? И тебе поверили?

– А почему же мне не поверить? – гордо объявила сестра. – Я умею играть! У меня все главные роли в гимназических постановках!.. В общем, притворилась. Это нетрудно, честное слово. Сыграть в «Федре»[34] куда сложнее было.

– И, значит, сегодня ты поехала на сходку?

– Да. Обсуждали всякие важные вещи…

– А почему же явилась полиция?

– Не знаю. Может, кто-то их выдал. Может, жандармы как-то сами узнали. В Охранном отделении полный хаос, кто за кем следит…

– А если б тебя арестовали по-всамделишному?

– Говорю тебе, ничего бы не случилось! – отрезала сестра. – Разобрались бы.

Фёдор неуютно поёжился.

– Ты что же, хочешь сказать, что спасать тебя вовсе и не надо было? Что я зря там старался?

– Н-ну-у, – замялась сестрица, – н-не совсем. Потому что просто так бы не выпустили, оставили б в тюрьме, а потом суд…

– Ага, и что бы всё это время думали мама с папой?

Вера опустила голову.

– Ну да, – шепнула. – Мама с папой. Поэтому – нет, братец, хорошо, что ты меня спас.

– То-то же. – Федя очень надеялся, что прозвучало это солидно, по-взрослому. – И что же теперь?

– Ничего, – пожала плечами сестра. – Я сообщу… куда следует обо всём, что случилось. И тем, и этим.

Федя припомнил, что в книжках «двойным агентам» всегда приходилось нелегко в таких ситуациях, оправдываться и перед теми, за кем они следили, и перед теми, по чьему поручению это делалось.

– А тебя не заподозрят? Не спросят, как ты спаслась?

– Спросят, обязательно. И я скажу, что бежала через чердачное окно. Остальные бы там не пролезли. Это легко проверить, кстати.

– И тебе не страшно?

– Ни чу… – начала было Вера, но потом вдруг вздохнула, скукожилась, плечи её поникли. – Ужасно страшно, – призналась она вполголоса.

– И будешь это делать?

Молчание.

– Не знаю, Федь, – наконец выдохнула она. – Но что-то делать ведь надо! Прошлый раз, когда мятежники весь город заняли, мы едва-едва сбежать успели – в казармы. И только потому лишь, что Фоминична нас всех вытолкала, а то мама только стенала да за голову хваталась.

Фёдор очень хотел поверить. Поверить до глубины собственного сердца, поверить, что старшая сестра и в самом деле пошла на жуткое и опасное дело, встав против смутьянов, тех, что в другом времени убьют и государя, и его детей, и вообще устроят такое, что…

Хотел поверить – и не мог. Что-то мешало. Может, воспоминание о том, как Вера говорила с этим кузеном Валерианом?..

Чего-то сестра не договаривала. О чём-то по-прежнему умалчивала, и кадет самой младшей роты не мог конечно же в этом разобраться. Всё, что мог, – это понять, что что-то здесь не так.

– Ты должна будешь мне рассказывать. Обо всём. Должен же кто-то тебе помогать? Ну, как сегодня?

– Вот уж нет! – Вера вдруг сверкнула глазами, на миг сделавшись прежней. – И думать не смей! Если ещё и ты из-за меня в беду попадёшь… нет, никогда!

«Надо рассказать Илье Андреевичу, – подумал Фёдор. – Даже если он… из этих, он-то явно не как тот Никаноров… Надо рассказать. Он поможет».

Стало легче. Как и всегда, когда есть кто-то, на кого можно переложить тяжесть решения, пусть и частично.

Тяжело дыша и окутываясь паром, состав уже останавливался возле ярко освещённого вокзала. Множеством огней сверкал Царский павильон; светились недавно установленные фонари подле монорельсовой дороги, поблёскивали только что отремонтированные штанги и дуги.

Нарядно, празднично. В конце концов, всё ещё длились весёлые Святки; но на платформах появились обложенные мешками с песком бункеры; но от края до края шагают теперь до зубов вооружённые патрули, дюжие жандармы и гвардейская пехота вперемешку.

И куда меньше нарядной публики, что обычно фланировала от буфета к ресторану и обратно. И не играл военный оркестр, как обычно случалось каждый вечер, даже в холодное время – в то время как слушатели, по заведённому, посылали за закуской, горячим сбитнем и наливочкой для музыкантов.

Они вышли, торопясь спуститься к неширокой площади и подзывая извозчика.

Приключение заканчивалось, и требовалось придумать теперь историю для мамы с папой.

– А чего тут придумывать? – пожала плечами Вера. – Возвращались на одном поезде, встретились на платформе. Дальше поехали вместе.

Федя кивнул. Ехать от Балтийского вокзала до их угла совсем недолго, к тому же во многом мимо дворцовых парков; но даже за столь краткую поездку он успел заметить – ворота на Царский каток хоть и открыты и музыка доносится со льда, но у входа стоят не бородачи из дворцовых гренадер, но гвардейская пехота и казаки, возведены брустверы и матово блестят пулемётные стволы.

Гатчино готовилось к отпору, буде придётся повторить.

* * *

Нет нужды описывать встречу дома, упрёки мамы, что, дескать, «слишком уж всё это затянулось, папа уже собирался телефонировать опекуну господина Ниткина», ворчанье нянюшки: «И где ж это ты, барышня моя, так пальтецо перепачкать-то изволили», охи и ахи Нади: «Я так волновалась! Так волновалась!» – в конце концов, Святки на то и Святки, чтобы всё заканчивалось хорошо.

Но, слава богу, всё обошлось. И в тиши своей спальни кадет Солонов молился перед сном очень, очень усердно, с рвением, какого раньше в себе, право же, не знал.

Однако он не забыл написать короткую записку «господину титулярному совѣтнику Ильѣ Андреевичу Положинцеву», запечатать, наклеить марку и положить в пачку писем, что с утра отправятся на почту. Разумеется, никаких подробностей там не было.

«Милостивый государь, Илья Андреевичъ! Сердечно благодарю за книгу. Хотѣлъ бы, если позволитъ время Ваше, Васъ посѣтить, высказавъ свою признательность», – Федя очень гордился составленным письмом. Ирина Ивановна наверняка бы его похвалила, это точно.

Ответ пришёл быстро, уже на следующий день – в пределах Гатчино почту разносили без задержек.

«Кадету 7-й роты Солонову Ѳеодору.

Дорогой Ѳеодор, буду радъ обсудить съ Вами всѣ волнующія Васъ темы. Очень радъ, что подарокъ мой пришёлся ко двору…»

…Корпус встретил Фёдора почти полной пустотой. Кадеты разъехались на Святки, за малым исключением – как всегда, уныло слонялся по коридорам Севка Воротников, обрадовавшийся Фёдору, словно родному брату.

В казённой квартире у Ильи Андреевича Положинцева дым в буквальном смысле стоял коромыслом, пахло канифолью, всюду валялись катушки медной проволоки, толстой и тонкой, гальванические батареи, сопротивления, какие-то приборы, реостаты, прозрачные пузырьки, в которые зачем-то засунуты были странной формы спиральки и пластинки, к ним тянулись длинные провода[35] и прочая электротехника.

– Фёдор! – Илья Андреевич встретил гостя в коричневом клеёнчатом фартуке, покрытом чёрными пятнами прожжений и кое-как наложенными заплатами. – Прошу, прошу. Садись. У меня, изволишь ли видеть, тут словно Мамай войной прошёлся.

Федя сел. Ему очень хотелось задать прямой вопрос: «Илья Андреевич, а правда, что вы оттуда?» – и сдержался он с немалым трудом.

– Вот, готовлюсь к новому семестру. – Хозяин широким жестом обвёл первозданный хаос своего кабинета. – Физика, голубчик мой, развивается сейчас с поистине невероятной скоростью. Не успеваю выписывать новые устройства и материалы!.. Но ты, наверное, пришёл совсем по иному поводу?

– Так точно! – невольно вытянулся Фёдор, и Положинцев только махнул рукой – садись, мол.

– Рискну предположить – ты проследил за сестрой, так?

– Так точно!

– Вот заладил, – усмехнулся Илья Андреевич. – Ну, рассказывай.

И Фёдор рассказал – обо всём, без утайки.

Положинцев слушал напряжённо, очень внимательно, порой чуть покачивая головой, а один раз даже руками всплеснул – когда Фёдор дошёл до сваленного его ударом жандарма.

Пересказ обсуждавшегося на сходке Илья Андреевич аж записал в большой кожаный журнал.

– Ох, Фёдор, Фёдор… – вздохнул наконец. – Что ж тут сказать, повезло тебе, сударь мой кадет. Повезло несказанно вам с сестрой. Вот уж воистину, Господь вас хранил…

Он поднялся, прошёлся по кабинету в явном замешательстве.

– Что же теперь делать, Илья Андреевич? И как думаете, правду Вера сказала, что она – агент в Охранном отделении?

– Настоящий агент никому не может в этом признаваться, – сумрачно проговорил Положинцев. – Даже в таких обстоятельствах. Вера должна была всё отрицать, в крайнем случае – ссылаться на этого, как его, кузена Валериана, на, гм, романтическое увлечение, на его, так сказать, дурное влияние… Но, видать, ей проще было назваться агентом, чем признаться в… – Он оборвал себя. – Впрочем, друг мой Фёдор, сердечные дела твоей сестры – не наше дело. А вот эсдеки эти во главе с товарищем Бывалым – как раз наоборот. Бывалый, ишь ты!

– А вы знаете, кто это? – с замиранием сердца спросил Фёдор.

Илья Андреевич покачал головой.

– Нет, дорогой, не знаю. Я же, увы, в Охранном отделении не состою. Да-да, «увы», не удивляйся. Я знаю, в армейской среде к жандармским офицерам относятся с пренебрежением. Мол, «фараоны», бедных студентов гоняют. Да и сами гвардионцы того-с, любят повольнодумничать. Ох отольётся им это, чует моё сердце, ох и отольётся же!

– Так Илья Андреевич… а делать-то теперь что? Смутьянов-то повязали уже!

– Кого-то повязали, – согласился хозяин. – А кто-то и ускользнул, как этот Бывалый с твоим недобрым знакомым, Бешановым. Да и схваченные, боюсь, отделаются лёгким испугом. Самое большее – сошлют в Сибирь на казённый кошт.

– Они жандармов убили, Илья Андреевич, – осторожно напомнил Федя.

– Тогда, может, и не отделаются. Тогда – каторжные работы. А убийце может и смертная казнь грозить. Хотя… как-то они всегда выкручивались, эти эсдеки. Словно кто-то им покровительствовал, кто-то очень влиятельный… Что ж, посмотрим. Если кому-то удалось скрыться от полиции, они сейчас залягут на дно, а вот их доброхоты… они начнут действовать. Присяжные поверенные, профессора права, либеральные журналисты, литераторы и прочий сб… э-э, люд. Прочий люд. Может, этих благодетелей и удастся таким образом вывести на свет божий… так, так, пускай-ка Вера наша Алексеевна в этом поучаствует. Если этих мазуриков станут судить открыто, с присяжными заседателями… может, что-то и выясним. Но это долго, долго и нудно, да и шансы на успех невелики…

– Побег им устроить, – Федя вдруг вспомнил «Странствие „Кракена“», – посредством Веры. Пусть скажет, что, дескать, кадеты готовы помочь…

– Идея с побегом хорошая, – задумался Илья Андреевич. – Так можно было б и споспешествующих среди сильных мира сего выявить, если они помощь окажут. Идея хорошая, да воплотить нелегко будет. К тому же… хороший способ проверить, действительно ли Вера Алексеевна агент Охранного отделения или только так, прикидывается. Так ей и скажем – что, мол, надо будет всех этих «стариков» из узилища выручать.

– А она скажет – мол, больно ты крепок задним умом?..

– Скажет. Но от этого мы и оттолкнёмся – коль Вера и вправду служит государю и хочет вывести смутьянов на чистую воду, она не откажется. Во всяком случае, пообещает доложить начальству. А мы проверим, как она это сделает. Она тебе не рассказывала, часом?

Фёдор помотал головой.

– Досадно. Ну да ничего, где наша не пропадала! Кстати, кадет Солонов! Пока длятся каникулы, думаю я поискать подземные ходы в округе – помнишь о галерее на восток из-под Приоратского дворца? Мне наконец-то было пожаловано высочайшее разрешение провести полное её обследование. Не желаете ли принять участие, господин кадет?

– Конечно, Илья Андреевич!

– Иного ответа и не ожидал.

– Вот только… друг мой, Ниткин Пётр…

– Ну конечно, как же могу я забыть лучшего в моём классе! – усмехнулся Положинцев. – Разумеется, позовём и его, если никуда не уехал на каникулы.

– Я ему письмо напишу, – пообещал Фёдор.

– Вот и отлично. Как отзовётся, устроим вылазку. Сейчас, скажу по секрету, обыскиваются многие подвалы. И церковные, и дворцовые. Государь Павел Петрович был большой забавник, не один ход проложить велел…

Разговор с сестрой у Феди не клеился. Вера сидела, нахохлившись, на диване с книгой и на уговоры брата не поддавалась. Дома они остались вдвоём, нянюшка ушла к службе, родители с Надей отдавали последние визиты. Нарушал уединение один лишь котёнок Черномор, требовал внимания, забирался Вере на колени, откуда она его раздражённо смахивала, но котёнок не отступал.

– Не лезь в эти дела, Фёдор. Пожалуйста, не лезь. Я сама разберусь. Однажды нам очень-очень сильно повезло, другой раз так уже не выйдет. Чуть не попались! Мне-то ничего, а вот тебя из корпуса мигом бы выгнали. Так что нет, и думать не моги!

– Как это «не моги»? А что с этими смутьянами вообще стало, ты знаешь?

– Нет. Я написала, что должна была. А мне сообщать ничего не обязаны.

– И что же ты теперь?

– Буду ждать, пока кто-то не объявится.

– Просто сидеть и ждать?

– Ждать. Я другие ячейки не знаю.

– И адресов других?..

– Отстань, Федька! Всё, что надо и кому надо, я уже сообщила!

Пришлось отступить, захватив с собой Черномора, обрадовавшегося, что с ним наконец-то поиграют.

Зато всё получилось с Приоратским дворцом. Петя Ниткин, разумеется, примчался из Петербурга поистине как античный герой, «на крыльях Борея». Илья Андреевич их уже ждал – с повозкой, нагруженной странными приборами, щупами, свёрлами и иным инструментом.

Здесь, как в других местах Гатчино, стояли усиленные посты, хотя никаких особенных секретов в Приорате не хранилось, как поведал мальчишкам Положинцев.

Сам дворец давно уже перестал быть таинственным орденским замком для мальтийских рыцарей: теперь в нём квартировали мелкие придворные чины, кому не полагалось казённой квартиры в большом императорском дворце.

Спустились в подвалы. Слуги, кряхтя, доставили имущество – его Илья Андреевич собрал, словно для полярной экспедиции.

Здесь, под Приоратом, подвалы были самые обыкновенные, забитые какими-то хозяйственными принадлежностями, а то и просто хламом; правда, с электрическим освещением.

Петя Ниткин по дороге к Приорату всё время болтал, что получил в подарок на Рождество какие-то физические наборы для опытов, Илья Андреевич живо заинтересовался, завязалось горячее обсуждение, а Фёдор, даже несколько довольный тем, что его оставили в покое, тащился следом. Мысли его всё время возвращались ко всему случившемуся, к услышанному (уже второй раз!) у эсдеков; только теперь он мог и сравнить.

Ведь в том мире они, эсдеки, победили…

Но, может, без них тоже было бы всё то же самое? Что, не появились бы новые трамваи, машины, пароходы? Не построились бы новые мосты? Ведь строят же их сейчас! Или то самое «горе народное» столь велико и необъятно, что иначе, как говорят эти Старик с его присными, никак нельзя?

Взять хоть того же Севку Воротникова. Второгодник, отец тянет лямку где-то далеко, за Байкалом, на Транссибе или что-то вроде того. Жалованье маленькое, даже подарка на Рождество Севке прислать не могут. Разве это справедливо? Капитана Нифонтова-старшего папа сумел перевести в Волынский полк, в Петербург, а капитана Воротникова? Кто ему поможет? Да и нельзя же всех отправить в столичные части! Как тут быть, где здесь справедливость? Конечно, хорошо бы, чтобы жалованье у простых армейских офицеров было б повыше – может, тогда и Севка не тиранил бы тех, кто послабее, отбирая у них вкусности…

Меж тем они упёрлись в тупик. Под ногами чернел кованым железом квадратный люк.

– Это водоотводный туннель, – пояснил Илья Андреевич. – Проложен при строительстве, возводили-то дворец почти что на болоте. Его ещё и осушать пришлось… так что здесь ничего особенного, вода сбрасывалась в озеро. Но вот если спуститься и хорошенько походить по этой галерее… хорошо, что сейчас зима, холодно, сухо, пройти легко.

Спустились. Ход оказался высоким, сводчатым, с плотной каменной кладкой. Вода-таки сочилась, стекала тонкой струйкой по самой середине прохода – здесь, под землёй, было относительно тепло.

Они медленно шли вверх по течению, туда, где водосборник заканчивался очередным тупиком. Илья Андреевич сверился с какими-то записями и принялся устанавливать свои «электроды», как он выразился.

Фёдору и Пете пришлось подтаскивать сумки с инструментом и прочими припасами. Установили фонари, зажгли – и замерли, глядя, как священнодействует их учитель физики.

Положинцев щёлкал переключателями, следил за мечущимися стрелками, записывал их показания. Поминутно глядел на указатель «заряда батареи», как он выразился.

– Илья Андреевич, а Илья Андреевич! – не вытерпел Петя. – А что вы замеряете?

– Напряжённость поля, – неопределённо отозвался физик.

– А какого именно? – не отставал Ниткин. – И вы ж электроды просто к стенкам прикрепили, а прошлый раз, осенью, я помню – вы их в землю втыкали!

Но Илья Андреевич, обычно очень словоохотливый и всегда готовый поговорить о собственных экспериментах, на сей раз только промычал что-то неразборчивое да махнул рукой.

– Передвигаем, – сказал наконец.

Передвинули. Вновь защёлкали тумблеры, заметались стрелки; сняты и записаны показания, а потом всё повторилось вновь.

Так они добрались до самого конца водосборного туннеля – глухой стены бутового камня.

– Ещё раз, – недовольно сказал Положинцев.

Пришлось повторять, тащить всё оборудование обратно, к самому устью, к забранному решёткой водосбросу.

Это становилось уже совсем скучно и неинтересно, тем более что Илья Андреевич никаких пояснений не давал, и весь Петин энтузиазм так и разбился о стену ледяного молчания.

Положинцев испещрил несколько страниц своего блокнота узкими колонками цифр и непонятных даже Пете Ниткину значков. Устало махнул рукой:

– Пора в обратный путь, дорогие мои кадеты. Спасибо за помощь; понимаю, что дело выдалось тоскливое. Что ж, и такое случается. Надо проанализировать полученные данные: я искал вход в то самое подземелье, что, как мне представлялось, обнаружил по осени. Так просто он нам не дался, но, кто знает, кто знает…

Что-то здесь было не так. Федя это скорее почувствовал, чем понял. Илья Андреевич и впрямь что-то искал в этой широкой трубе – короткой, совершенно лишённой всякой загадочности. Но что?..

Теперь была его очередь атаковать вопросами Петю Ниткина.

– Да что я тебе, Пуанкаре?[36] – отбивался несчастный Петя. – Я в его цифири ничего не понял, вот те крест! Это какая-то высшая физика, я такую нигде не видывал!

В общем, и тут вышел полный афронт.

К счастью, выручала Лизавета. Шокировав маму, она на следующий день явилась прямо в квартиру Солоновых – одна, без сопровождения!.. Правда, тотчас отыгралась, заведя на почти безупречном французском вполне светскую беседу.

Вскоре они уже сидели в «Русской булочной» за порциями мороженого – когда ж ещё есть в России мороженое, как не на Святках? Лиза рассказывала, что Зина, оказывается, дружит теперь с Петей Ниткиным, и это очень хорошо, потому что она, Зина то есть, очень умная и в дорогую гимназию Тальминовой поступила по благотворительности одной богатой купчихи, лучше всех написав работы по математике и словесности.

– Это что ж, купчиха сама в математике разбиралась? – удивился Фёдор.

– Нет, что ты, – засмеялась Лиза. – Купчиха кроме деловых бумаг только жития святых читает да Четьи-Минеи. Нет, профессоров нанимает, представляешь? В честь мужа покойного, говорит, завела три места в гимназии, оплачивает сама, дескать, супруг её на умных людях разбогател, и она теперь через то возвращает[37].

– Молодец Зина, – искренне сказал Фёдор. Зина ему понравилась – было в ней что-то надёжное, спокойное, уверенное, но непоколебимое, словно у каменной стены. – Но ты ж не для того меня сюда позвала, правда?

– Фу, какой вы неромантичный, monsieur Solonov! – фыркнула Лиза, скорчив уморительно-серьёзную рожицу. – Ну да, – призналась, озорно сверкнув глазами. – Но мы же друзья, верно? А друзья должны видеть друг друга, так?

Возразить было нечего, но какой-то подвох Фёдор почувствовал. И точно!

– Во-первых, с этим спасителем государя вы с Петей не просто так спрашивали, правда? Зина говорит, они с господином Ниткиным идут, болтают, а потом он вдруг замолкнет, да и уставится на какой-нибудь автомотор или даже просто розвальни и бормочет себе под нос что-то вроде: «Уйдёт, всё уйдёт… но как? Когда?»

Федя едва удержался, чтобы не закатить глаза. Ну, Ниткин, ну, погоди! Выболтает ведь, точно выболтает! Уже сейчас небось лопается, едва сдерживается, чтобы с Зинкой не поделиться!..

– Пусть не обращает внимания, – как мог беззаботно сказал он. – Петя он… он такой, заговаривается… небось про свою физику думает! Он даже про неё во сне может говорить, представляешь?

– Н-да? – искоса взглянула Лиза. – Зина вот так не думает.

– Не думает, что Петя ночью про физику бормочет? – в свою очередь поддел Фёдор.

– Фу! Фу! Стыдно прикидываться, monsieur! – Лиза погрозила пальчиком. – Петя что-то скрывает, какую-то тайну. И я её должна узнать! – Она аж притопнула ножкой.

– Лиза, да с чего ты взяла?.. Какая ещё тайна? А даже если она и есть, как же я бы её выдал, даже если бы и знал? Это ж не моя была бы тайна!

– А ты не выдавай! – тотчас выпалила Лиза. – Не выдавай! Я сама догадаюсь!

– Да о чём же тут догадываться?! – взмолился Фёдор. – Какие тут тайны?! Да Петька никакие тайны хранить не может! Он же враз всё выложит! Ему же интересно!

– А ты? – Лиза вдруг заглянула прямо в глаза. – Ты мне не намекнёшь?

– О чём?! – застонал бравый кадет, проклиная про себя Петькину рассеянность.

– Да случилось с вами что-то, и с тобой, и с Петей, – вздохнула Лиза, нимало не обидевшись. – Не такие какие-то стали.

– Ага, тут на корпус напали, отстреливались, пустяки такие, – попытался Фёдор свести всё к мятежу.

Лиза долго на него смотрела удивительными своими глазищами – смотрела грустно и как-то совсем не по-детски. Федя даже растерялся, не зная, что сказать.

– Знаешь, – Лиза водила пальцем по ободку блюдечка, – я думаю, что кузен Валериан спутался с очень, очень скверной публикой.

– С какой? – обрадовался Федя сменившейся, как ему показалось, теме.

– Думаю, революционеры. – Лиза понизила голос до шёпота. – Социал-демократы. Я подслушала, – лёгкий румянец на щеках, – мама говорила.

Это для Фёдора, само собой, новостью не было. После того памятного вечера, когда Лиза помогла ему подслушать сходку эсдеков в собственной квартире Солоновых, он так и не удосужился как следует всё это обсказать Лизавете, только упомянул, что да, у Веры с Валерианом всё серьёзно, но всё-таки не до такой степени.

– Лиза… ты прости меня… я тебе должен кое-что рассказать… вернее, дорассказать, так-то я уже начинал – помнишь, про сестру мою и про твоего кузена…

– Ага! – аж подскочила Лизавета. – Так я и думала – давай угадаю: он и Веру в это дело втянул?

– Втянул, – кивнул Фёдор. Про то, что эсдеки собирались прямо у них, он, по здравом рассуждении, решил всё-таки не говорить.

– Так и знала, так и знала! Вот скажите, ну что за дуралей? Ну совершеннейший же дуралей!

С этим Фёдор был абсолютно согласен.

– Ну, рассказывай же, рассказывай! – тормошила его Лизавета.

И он рассказал.

Про холодный и пыльный чердак возле Обводного. Про грохочущие по кровельному железу сапоги. Про маслянистый блеск воронёного ствола и про падающего беднягу-жандарма. Про Йоську Бешеного он рассказал тоже.

Лиза умела замечательно слушать. Прижала ладошки к щекам и застыла, только невероятные глазищи сияли. Она не перебивала, не переспрашивала – только ближе наклонялась к нему, потому что Федя, понятно, шептал.

А когда он закончил, даже в ладоши захлопала.

– Чего ж тут хлопать? – недовольно нахохлился Фёдор. – Запросто попасться мог! И из корпуса бы выгнали!

– Ты бы не попался. – Лиза покачала головой с непоколебимой уверенностью. – Но что они готовят, что замыслили?

– Восстание. Как уже было, – шепнул Фёдор и вздрогнул. – Только уже умнее. И шире. И больше. И армию перетянуть.

– Но ты же придумал, что надо сделать? – Лиза заглянула ему в глаза с таким выражением, что Федя немедля ощутил себя в силах самолично одолеть всех смутьянов.

Ему очень хотелось сказать – мол, да, конечно, как же может быть иначе?

Но вместо этого…

– Не. Не придумал, – честно признался он.

– А Вера что же? Ты веришь, что она взаправду в Охранном отделении?..

– Не знаю, – уныло вздохнул Фёдор. – Хотел бы верить.

– А не получается? – проницательно заметила Лиза.

– Не до конца.

– Вот и у меня не до конца. Но… – Она вдруг схватила Фёдора за локоть, и он аж вздрогнул. – Я этим кузеном займусь! Ему это так просто с рук не сойдёт!

– Да что же ты сделаешь? – Федя испугался. Не за себя – за эту несносную Лизавету с невозможными глазищами. И сам удивился своему испугу.

– Придумаю! В бумаги его влезу! Он ничего и не заметит!

– А потом? – Как говорил Две Мишени, «всегда рассчитывайте манёвр на два шага вперёд – не только на завтра, но и на послезавтра».

– Придумаем! – отрубила Лиза.

«И ведь придумает», – решил Фёдор.

Меж тем кончились Святки, остался позади крещенский вечер – у Нади собрались подружки, закрылись в их с Верой спальне, возились там, пищали, хихикали, жгли зачем-то свечки. Старшая сестра всё время просидела в гостиной с французским романом, Фёдору было поручено «следить, чтобы Черномор не мешал», чем он (Фёдор конечно же, а не Черномор) не без удовольствия и занялся.

Каникулы кончались, на следующий день после Крещения надлежало явиться в корпус для регулярных занятий. Котёнок азартно атаковал катаемый перед ним клубочек, нянюшка ворчала: «Балуешь ты его, несносного!» – сестра же Вера…

Какое-то время она и впрямь читала или делала вид, что читает. Потом раздражённо захлопнула книжку, отбросила в угол – и это аккуратнейшая, педантичная Вера!

А потом вскочила, быстрым шагом, вбивая каблучки в паркет, подошла, почти подбежала к окну, откинула занавеску. Застыла, вглядываясь в успевшую сгуститься темноту – и вдруг вспорхнула, взмахнула тонкими руками под белой вязаной шалью, метнулась в прихожую.

Щёлкнул замок.

– Господин Корабельников!.. Я вам запретила сюда являться!.. – услыхал Фёдор очень, очень громкий и даже злой голос сестры.

– Но, Вера, нам очень нужно пого…

– Monsieur, partez s’il vous plait![38]

– Это очень важно!.. – Голос Валериана упал до неразборчивого шёпота. – Пожалуйста!..

– Я всё сказала! – Однако затем сестра что-то очень быстро и очень тихо бросила по-французски, так, что Фёдор опять ничего не понял.

Так или иначе, но кузен Валериан начал спускаться по лестнице. Спускался он медленно, шаркая ногами, словно их дворник Макар Тихоныч.

Потом внизу хлопнула дверь, а Вера, точно очнувшись, метнулась через комнаты к камину, замерла, едва не врезавшись в него с разбегу, и подозрительно воззрилась на Фёдора, что дисциплинированно, как и велела старшая сестра, продолжал играть с Черномором.

Феде показалось – Вера что-то хотела бросить в огонь, но вовремя опомнилась, заметив брата. Развернулась, побежала в кухню, вернулась; Фёдор был уверен, что слышал звяканье печной заслонки.

– Чего ему надо было? – решил он поднажать.

– Ах, отстань, братец, – утомлённо отмахнулась Вера. – Обычное дело. Навязчивый поклонник, давно отвергнутый. Ну, чего ты глаза выпучил, словно дева из книжки Чарской?

Между Верой и Надей последние месяцы кипела война не на жизнь, а на смерть – Надя обожала «Записки институтки», рыдала над «Княжной Джавахой» и клала под подушку только недавно вышедшую «Сибирочку»; Вера над всем этим смеялась, называя эти повести «помпезной чушью».

– Н-ничего… – смешался Фёдор. Подобной прямоты от сестры он не ожидал.

– Можно подумать, ты не знаешь, что у девушки моего возраста уже бывают поклонники!.. Или можно подумать, я не знаю, что ты за Лизаветой Корабельниковой… гм… что с ней дружишь, – поспешно поправилась она.

– Да знаю, знаю, не кипятись, – покраснел Фёдор. – А с Лизаветой мы друзья, вот и всё!

– Ага, – ехидно кивнула сестра. – Знаем мы таких друзей.

– Ничего ты не знаешь!

– Знаю, знаю, милый мой братец. Так что не пыхай гневом, аки Змей-Горыныч пламенем, и меня не допрашивай.

– Ты что, опять к этим собралась? – в упор спросил Фёдор.

– Никуда я не собралась!

– А собираешься?

– Нет! Вот пристал!.. Я вообще не знаю, что с ними и как! Может, арестованы все, может, сбежали! Начальство моё мне ничего не говорило!..

– А когда скажет?

– Да откуда ж я знаю когда?! – сердилась Вера. – Отстань, пожалуйста! У меня и так мигрень ужасная от этого несносного Валериана…

И сестра, картинно прижимая ладонь ко лбу, выбежала из гостиной.

Всякие каникулы, увы, имеют неприятное свойство кончаться. Закончились Святки, кадеты вернулись в корпус.

Было шумно, весело, седьмая рота хвасталась домашними гостинцами, подаренными на Рождество складными ножиками, а Лёвка Бобровский продемонстрировал настоящие «траншейные часы» из самой Швейцарии.

Костя Нифонтов проводил дорогую игрушку на запястье товарища долгим завистливым взглядом.

Петя Ниткин вернулся тоже, однако был странно задумчив; Фёдор сперва отнёс это на счёт усиленных размышлений друга по поводу странных машин и измерений физика Ильи Андреевича в приоратском водосборнике, однако затем, уже вечером, Петя извлёк из-за пазухи лимонно-жёлтый конвертик, вытащил из него исписанное мелким аккуратным почерком письмо и погрузился в чтение.

От Зины, понял Фёдор. Вот ведь как интересно – вроде бы обижался Петя, когда он, Федя, упоминал Лизавету и свою дружбу с ней, а потом встретил Зину, которая, наверное, в физике не хуже его разбирается, – и всё, пиши пропало.

И даже попытки вытянуть Ниткина на разговор о диковинных приборах Ильи Андреевича провалились целиком и полностью – Петя мычал, пыхтел, отмахивался, отвечал невпопад и всё возвращался к лимонному конвертику.

В конце концов Федя только и мог, что рукой махнуть.

На следующее утро начались занятия, Две Мишени с места в карьер огорошил седьмую роту известием, что «скоро государев смотр: строй, гимнастика, стрельба» и назначил Фёдору дополнительные занятия в тире.

Волнения и мятеж, прокатившиеся страшной волной по Гатчино, словно канули в Лету: о них не говорили, о них не вспоминали. Под натиском штукатурки и свежих красок исчезли с улиц последние следы пуль и огня; всё так же величественно стояли на постах городовые в нарядных «романовских» тулупах, при саблях и револьверах; однако казачьи и гвардейские патрули с улиц так и не исчезли.

Илья Андреевич на уроках физики казался прежним – шумным, весёлым, он по-прежнему подначивал кадет, шутил и, направляясь к доске, неизменно насвистывал «Марш Радецкого».

Однако на третий день он – как бы невзначай – попросил Фёдора задержаться.

– Есть ли какие-то новости? – В лаборантской, узкой комнатке с полками до самого потолка, заставленными массивными физическими приборами и механическими устройствами, с Положинцева слетело всё его напускное веселье.

Федя огорчённо покачал головой.

– Никак нет…

– Молчит сестра?

– Молчит, Илья Андреевич.

– Гм… – Физик побарабанил пальцами. – Нельзя упускать эту ниточку, Фёдор. Я очень осторожно пытаюсь сейчас выяснить, действительно ли были произведены аресты в ту ночь. У меня есть знакомые среди петербургских присяжных поверенных. К сожалению, в Охранном отделении я никого не знаю. Вообще же хорошо было бы тебе поведать Вере, что, избежав задержания, она волей-неволей оказалась как бы не в большей опасности. Эсдеки, как и эсеры, – люди крайне недоверчивые, постоянно всех подозревают в «работе на охранку», выискивают у себя предателей и провокаторов, а найдя, расправляются беспощадно. Надо как-то убедить их, что Вера тут ни при чём – не важно даже, на самом деле она агент Охранного или выдумала это с ходу в разговоре с тобой.

У кадета похолодело внутри. А Илья Андреевич продолжал, всё тем же очень взрослым, негромким, спокойным голосом, от которого у Фёдора шли мурашки по спине:

– Они куда опаснее эсеров, друг мой Федя. Эсеры – они проще, понятнее. Земля – крестьянам, нет – черте осёдлости, свободу всему, что только можно. Они и террором-то занимались скорее с целью прославиться этакими геростратами, чем на деле что-то изменить. Вот Столыпин Пётр Аркадьевич – он меняет, на самом деле меняет!.. Правда, мало кто его понимает, но это уже другое. А вот эти эсдеки… во главе со Стариком…

– Там теперь скорее уж некий Бывалый заправляет, – осторожно вставил Фёдор.

– Вот именно, Бывалый. Бывалый, что заставляет стоять по струнке таких зубров, как Старик со Львом. Интересно, как у них с Кобой, у этого Бывалого?..

– Простите, Илья Андреевич – кто такой этот Коба?

– Лучше тебе, кадет, этого никогда не знать, – сухо обронил Положинцев. – Не знать и не узнавать… Если в двух словах – боевик. Умелый организатор «эксов», то есть ограблений банков, почтовых контор, служащих, перевозящих деньги. Но не только, далеко не только лишь… Впрочем, как я сказал, к нам он сейчас отношения не имеет. Это я уж просто так вспомнил, к слову пришлось, как говорится…

– Илья Андреевич, а как… а почему… почему вы столько о них знаете? – набравшись храбрости, выпалил Фёдор. – Или вы тоже в… в…

Это было так близко, как он только мог подойти к вопросу: «Вы ведь из будущего?»

Положинцев сел на высокий табурет, вздохнул, плечи его поникли.

– Нет, дорогой. Я не служу в жандармском корпусе, хотя, право же, такие, как я, там очень нужны. А эсдеки… У меня с ними личные счёты. Слежу за ними не один год. И знаешь, чем они опасны, Фёдор? Это фанатики. У эсеров таких тоже хватает, но там это в большинстве своём или позёры, болезненно жаждущие личного успеха, восторгов толпы и прочего, или люди, и впрямь пытающиеся что-то улучшить в бедной нашей России, хотя и неловко, и неумело. С эсерами, если пересажать бомбистов, можно говорить. Из них можно сделать нормальную политическую партию в Думе, левую конечно же, но… – Илья Андреевич виновато закашлялся. – Прости, Фёдор. Я увлёкся. Суть в том, что эсдеки – это голая идея. Идея столь радикального переустройства мира, что ты даже и представить себе не можешь!..

«Отчего ж не могу, – подумал Федя. – Очень даже могу!.. Даже не представить – я всё это видел. И… прав, наверное, был Костька Нифонтов – ничего такого уж страшного, град Петра стоит, люди ходят, автомоторы ездят, трамваи… а ещё и метро есть!.. А может, и не прав – если профессора Николая Михайловича вспомнить, что он говорил…»

– Тут надо будет пускаться в рассмотрения теории господина Маркса, но это не самое подходящее занятие для молодца-кадета. – Илья Андреевич попытался улыбнуться. – Да и времени на подобные разговоры у нас нет. Предупреди Веру, Фёдор. А ещё лучше ей бы уехать куда-нибудь подальше. Эсдеки публика подозрительная и пронырливая, но отыскать одну-единственную гимназистку на просторах Российской империи не столь тривиальная задача даже для них.

– Но если она уедет…

– То, думаешь, это будет подсказкой для смутьянов? – задумался Илья Андреевич, хотя на самом деле Федя ничего такого не думал, а просто хотел сказать «как же она уедет перед самым окончанием гимназии?». – Разумно, друг мой, разумно. Но, боюсь, иного выхода нет.

– А… а как же объяснить всё это? – беспомощно пролепетал Фёдор. В голове у него всё путалось. – Маме, папе? Как?

– Дай мне подумать. А пока – скажи сестре всё это, постарайся убедить быть очень осторожной.

Фёдор пообещал.

Государев смотр приближался, корпус охватило какое-то лихорадочное, почти болезненное напряжение. Мыли, чистили, наводили блеск на дверные ручки. Дядьки-старослужащие таскали лестницы, длинными перьевыми метёлками смахивая успевших поселиться в углах потолочной лепнины пауков. Средние возрасты оказались поголовно мобилизованы на натирку полов; старшая рота без устали отбивала парадный шаг на плацу и повторяла ружейные приёмы.

Лёвка Бобровский таки уговорил Фёдора совершить ещё один поиск в подвалах корпуса; это оказалось нетрудно: вокруг царила такая суматоха, что сейчас сюда прорвались бы, наверное, все без исключения эсеры с эсдеками, взбреди им такое в головы.

Однако потерна оказалась наглухо закрыта. Двери, что вели вниз из подвалов, – заменены новыми, обитыми железом и с настоящими замками, ножичком не откроешь. Лев, конечно, попытался пустить в ход свои знаменитые отмычки, однако не преуспел.

– Тренироваться надо, – выдохнул он, пряча инструменты в карман. – Тут для настоящего медвежатника работа, и то едва ль справится…

Люк, через который они проникли в потерну в самый первый раз, тоже оказался наглухо заперт; крест-накрест положены две железные полосы на больших висячих замках.

– Бомбистами тут и не пахнет, Лев, – вздохнул Фёдор, когда они выбрались наверх. – Сам видишь, какие запоры.

– Вижу. – Бобровский признавал очевидность, однако не сдавался. – Значит, надо искать другой выход, Слон, только и всего. И искать в стороне дворца.

– Погоди, а когда вас Ромашкевич с Коссартом выводили, вы же…

– Ты забыл. Мы через подвалы уходили… Кстати! – оживился Лев. – Выход-то из них – знаешь, где был? В кирасирских казармах, представь себе! Корпус-то с ними сообщался, оказывается!

– А кирасиры что?

– Как это «что»?! От смутьянов отстреливались! И у себя, и возле дворца, а потом уже семёновцы подошли, погнали толпу… Семёновцы, они знаешь, какие злые были? Ещё с того осеннего взрыва. Ух и не любят же они там господ бомбистов!.. Ну и пошли катать-валять. Они-то корпус наш и выручили. Так что есть ещё ходы под Гатчино, я теперь точно знаю – есть! И потерна наша – только их часть! И мы, Слон, должны их найти – пока бомбисты вновь не отыскали!

Фёдор совершенно не был уверен в наличии снующих потерной бомбистов с самого начала, но благоразумно решил промолчать.

Поскольку Петя Ниткин оказался сейчас «совершенно потерян для какой бы то ни было осмысленной деятельности», как выразился капитан Коссарт, многозначительно вручая Фединому другу очередной лимонно-жёлтый конвертик, что заставило беднягу Ниткина залиться краской и чуть не расплакаться, – за схемы и планы пришлось браться самому Фёдору с Бобровским.

Раньше Петя на такое бы обиделся, а теперь даже не заметил. Федя подумывал, не обидеться ли ему самому, но потом махнул рукой; Зина – она хорошая, к тому же она, похоже, прочно вытеснила из Петиной головы Лизавету.

А Бобровский помогал не думать слишком сильно о Вере.

К полному удивлению кадет, старые планы и корпуса, и Гатчино нашлись в изрядном количестве. Корпусные чертежи уже брал в своё время Ниткин, так что библиотекарь даже не удивился, когда за ними же явились Солонов с Бобровским.

– Значит, смотри сюда… – шептал Лев, склоняясь над схемами. – Ход из подвалов – прямо на восток, к казармам… под железной дорогой… Он неглубокий, ничего особенного, знаешь, как в капонире крепостном… а потом тупик и наверх. Но мы драпали, ничего не видели… перепугались, если честно…

– Да мы тоже, – признался Фёдор. – Хорошо оружие у Двух Мишеней было. И у госпожи Шульц.

– А, понятно. – Бобровскому хотелось говорить про себя и только про себя. – Ну а мы у кирасир отсиделись. Я патроны подавал! – похвастался он тотчас.

– А, понятно, – в тон отозвался Федя, и Лев прикусил язык. – Ну, так и что дальше? Где что искать?

…Выяснилось, что помешанный на Белых Стрелах и прочих подземных диковинках – равно как и на орденах иллюминатов, масонов, розенкрейцеров и так далее – Лев Бобровский не терял на Святках время даром. Федя даже ощутил невольное уважение – Бобёр мог быть наглым, заносчивым, но работать он тоже умел. Все праздники Бобровский провёл в Императорской Публичной библиотеке, не хуже Пети Ниткина изводя бумагу с грифелями.

– Самые старые планы Гатчино – здесь, в городском архиве. Но в Публичке мне дали копии.

– Погоди, а туда разве пускают нашего брата?

– Меня – пустили, – со значением бросил Лёвка.

Фёдор только хмыкнул.

– А вот тут, в корпусе, есть другие планы, перекрывающиеся… – продолжал Бобровский. – И вот что у меня получилось…

Он раскатывал кальки, накладывал их на планы и вещал с такой убеждённостью, что даже Фёдор невольно поддался.

– Есть три системы, – шептал Лев. – Первая – подвалы. Ну, как в нашем корпусе. Старые подвалы, они все соединены с дворцовыми, здесь и здесь, я так думаю. – Тонко очиненный карандаш ударял по неправильным многоугольникам старых казарм подле дворца. – Обычно они – видишь? – продолжали подвалы узким ходом под улицей, соединяли со следующим. Так что из дворца можно пройти сперва в казармы, а затем и к нам в корпус. Думаю, что и к вокзалам. А вот если продлить эту линию дальше… – Грифель скользил по кальке. – То видишь, куда упирается?

– Приоратский дворец, – слегка упавшим голосом сказал Федя.

– Именно! Место глухое. Парк. Можно на юг уходить, там железнодорожные пути – на Ревель, на Псков, на Лугу, на Тосно, – а там на Москву.

– Логично, – пришлось согласиться Фёдору. – Ну а ещё две системы?

– Вторая – это наша потерна. – Лёвка заговорил ещё таинственнее. – Глубокие ходы. Не как подвалы, куда добротнее – оно и понятно, воды много.

– А ты что же, её нашёл? – удивился Фёдор.

– Её или не её, но что-то нашёл. – Бобровский был донельзя собой доволен. – Закладывали это ещё при матушке Елисавете. Да-да, строила-то она Царское Село, а здесь возводила не то форт, не то какие-то укреплённые казармы… причём поверх совсем уже старых и заброшенных шведских. Строить-то начала, да не закончила или закончила не так, как задумывала. От форта – только два небольших полубастиона, соединённых куртиной, да укреплённая казарма, скрытая в валу.

– А где это всё теперь?

– Снесли. Следующая матушка наша, Екатерина, и снесла, прежде чем Орлов начал дворец себе строить. Снесли, заровняли, засыпали. Зачем, для чего?

– Мешал, наверное?

– Да тут места тогда было – стройся не хочу!..

– Ну как «не хочу», болота ж кругом, – заметил рассудительный Фёдор.

– Тоже верно. – Лев был так увлечён, что даже не стал спорить. – В общем, потерна наша как раз и идёт примерно к тому месту, где строили эту недокрепость. А государыня Елизавета большой была любительницей всяких подземных диковинок!.. Она-то и велела «разыскания производить в рассуждении ходов тайных» и сама их строила. Только никто не знает, где именно.

– Ну, хорошо, эта вторая система, значит. И куда она ведёт?

– Тот туннель, что под корпусом, точно идёт ко дворцу и дальше. Вот, гляди, это копия, я срисовывал. – Бледный карандашный пунктир тянулся от прямоугольника с буквами «А.К.К.» к дворцу и затем под озером – к собору в самом центре Гатчино.

– У соборов да церквей, особенно старых, подвалы особенно глубокие, – шептал Лев. – Вот под них ходы и подводили, нижним ярусом, люки маскировали…

– А третья система?

– Водоводы. Ну, на первый взгляд – это просто водоводы. Но на самом деле…

Тут Бобровский пустился в такие дебри, что понять его смог бы разве что настоящий инженер, специалист по осушению или же орошению.

– Короче! – перебил его Федя. – Делать-то что надо, а, Бобёр?

Это была ошибка. Потому что план у Лёвы конечно же имелся.

– В Приорат пойдём. Подвалами. Дорога знакомая, а замки я открою. Там они хлипкие!..

Честно говоря, тащиться куда-то подвалами Феде совершенно не улыбалось – голову занимали совсем другие вещи. Но Бобровский же таков – как пиявица, вцепится – не отдерёшь.

– Кто-то же ящики в потерне прятал? Прятал! – мчал Лёвка на всех парусах. – Кто это мог быть, кроме бомбистов? Может, там ещё и оружие было, для мятежа!

…В общем, с Лёвкой было проще сходить, чем объяснить, что никуда идти не надо.

Корпусные подвалы и впрямь тянулись далеко: упирались в массивные гранитные блоки основания фундаментов, а меж этих глыб притаилась скромная дверца. Запертая, но с висячим замком Бобровский справился играючи, словно заправский вор-медвежатник.

– Практиковался много, – не без гордости сообщил он Фёдору.

Видно, этот замок оказался попроще, чем тот, что навесили над потерной.

Коридор за дверью шёл прямо, никуда не сворачивая.

– Это ход к казармам. – Бобровский деловито светил фонарём. – Идём, идём, тут ничего особо интересного… Ходили мы уже тут, как раз этим путём нас Ромашкевич с Коссартом и вывели.

– А нам куда? Ты ж говорил – к Приоратскому дворцу? Но как туда попасть, ты знаешь?

– Не-а, – жизнерадостно сообщил Бобровский. – Но, надеюсь, сейчас узнаем!

Ход, которым они пробирались, был явно современный, с бетонными серыми стенами, вдоль потолка тянулись электрические лампочки в решётчатых, словно на шахте, кожухах.

Был вечер. Кадеты должны были сидеть кто за уроками, кто в библиотеке. До обхода воспитателями оставалось ещё сколько-то времени – и Лев с форсом то и дело бросал взгляд на свои щегольские часы, не упуская случая похвастаться.

Вскоре они и в самом деле достигли выхода – дверь была заперта, из-за неё доносились слабые отзвуки голосов.

– Казармы, – прошептал Лев, озираясь. – Вот тут мы наверх поднялись… ох и быстро ж бежали!..

– А дальше что?

– Осматриваемся.

– Ну, это мы враз, тут и смотреть-то не на что!

Федя был прав. Нагие серые стены с редкими проводами и трубами, и больше ничего; однако Бобровского сбить с толку оказалось не так легко.

– Вон ещё одна дверь, видишь? Это уже основные подвалы казарм. Пошли поглядим!..

Тут, правда, их ждала неудача. Замок не поддался Лёвиным усилиям – чему Фёдор, сказать честно, был даже рад. Однако назад они повернули лишь после того, как с Бобровского сошло семь потов и он отступил, пробормотав что-то вроде: «Самоимпрессионный ключ нужен…»

– Тебе бы, брат, сейфы взламывать!..

– А что? Я бы смог!.. Ладно, пошли назад, пока нужной снасти не будет, не откроем…

Как будто бы закончившаяся неудачей вылазка отнюдь не отвратила Бобровского от поисков, напротив, он взялся за дело с настоящей одержимостью – даже стал получать хуже оценки. А где-то спустя неделю отозвал на перемене Фёдора в сторону:

– А чего я видел! Чего видел!..

– Чего ты видел? – У Фёдора заныло под ложечкой.

– Физика видел, – выдохнул Бобровский. – В отпуск не ходил, кружил по Приоратскому парку, благо там патрули кругом, а кадет-александровцев без слова пропускают. И увидел – Положинцев этот, с какими-то приборами своими, ходил-бродил вокруг дворца, снег размётывал, штыри в землю втыкал! Похоже, с осени так ходы эти и ищет!

Федя, само собой, притворился, что ничего не знает.

– Да и пусть себе ищет, – попытался внушить он Лёвке. – Бросил бы ты, Бобёр, это дело. Замки в кирасирских казармах взламывать – за такое уже по головке не погладят, вылетишь из корпуса со свистом, и хорошо, если просто на попечение родителей, а то и в военгимназию для совсем отпетых направят…

Но Лев не унимался. Уже в одиночку он всякую свободную минуту рыскал по окрестностям, что-то записывал, зарисовывал, иногда даже таскал с собой Севку Воротникова (за соответствующее количество сладких маковых булочек) – Севкины способности рисовальщика расцветали, класс живописи был единственным, где у него в ведомости наличествовали полные двенадцать.

Во время этих вылазок Севка зарисовывал окрестности, что служило неплохим оправданием, буде им встретится кто-то из офицеров-воспитателей.

И вот как-то так получилось, что Фёдор остался один.

Один – потому что Петя Ниткин совсем пропал. «Влюбился!» – уверенно бросила Лизавета и весьма многозначительно поглядела на Федю. Искоса так. Фёдор не очень понял, что она имела в виду и, от греха подальше, даже спрашивать не стал.

Но и с Лизаветой встречаться стало трудно. Что-то случилось между их мамами, так что Анна Степановна теперь очень выразительно морщилась, стоило упомянуть в разговоре Корабельниковых.

– Подумать только, дорогой, у этой… этой… хватило наглости утверждать, что наша Вера разбила сердце этому набриолиненному хлыщу, кузену Валериану! – как-то подслушал Фёдор, явившись домой в очередной субботний отпуск.

В общем, Лизу тоже теперь не особенно выпускали. Тем не менее розовые конвертики от неё приходили по-прежнему.

…Всё изменилось, когда миновали крещенские морозы и накатывало Сретение. Стихла столица, исчезли демонстрации с протестами (наверное, рассуждал Фёдор, холодно очень и несподручно в такую погоду митинговать – тем более что полицейские приспособились выкатывать пожарные брандспойты и поливать смутьянов ледяной водой, едва толпа принималась бить витрины и разносить лавки).

Сестра Вера сидела тише воды ниже травы, никуда не ходила, из гимназии являлась строго домой, никаких «музыкальных вечеров» или там «поэтических пятниц». На все расспросы брата отмалчивалась, мол, ничего не знаю, ничего не ведаю, на связь никто не выходит.

Фёдор явился с этим к Илье Андреевичу, тот выслушал внимательно (квартира его теперь напоминала зал электрической станции, места для самого Ильи Андреевича осталось буквально с пятачок), на вопрос, как продвигаются поиски подземного хода у Приоратского дворца, ответил уклончиво и словно невпопад:

– Да сам-то ход – это не есть что-то особо интересное… его-то я, считай, уже нашёл…

Видно было, что и Илье Андреевичу сейчас не до Феди.

Оставалось только ходить в тир. Вид издырявленного центра мишени всегда помогал.

Замерло всё, остановилось, словно щедро сыпавший в ту зиму снег погрузил в дремоту русское царство. Спит оно, и невдомёк ему, что уже где-то отмерены ему не то что годы, но даже и дни, и часы. Двинулись незримые колёса, провернулись, заработала машина, и кто её теперь остановит?..

А в день, когда всё изменилось, Илья Андреевич опять отправился в Приорат. Фёдора с собой не взял, хотя тот и просился, – мол, незачем, и так справлюсь, а вам, господин кадет, надлежит готовиться: совсем скоро классное сочинение у госпожи Шульц, а она строга, спуску никому не даёт, даже самому Константину Сергеевичу, подполковнику Аристову.

И ушёл. Надел тёплую шапку, облачился в могучего вида шубу, похлопал Фёдора по плечу и ушёл. Приборы с собой не брал, дескать, в такой мороз они только помеха. Федя не понял, зачем тогда вообще идти и что, собственно, намерен искать уважаемый Илья Андреевич, что и как?

У самого Фёдора продолжались занятия, надо было бежать на урок. Он и побежал, и, морща лоб, скрипел пером, пока Иоганн Иоганнович в присущей ему манере подсмеивался над господами кадетами, что всем отделением не в силах постичь тайну неразрешимости квадратуры круга.

Петя Ниткин вновь получил лимонный конвертик и на перемене вперился в него, аки в скрижали Моисеевы. Федя уже знал, что говорить с другом, когда у того новое письмо от Зины, просто бесполезно.

Вот тут-то его и поймал Лев Бобровский.

– Слушай! Физик-то наш, Положинцев, – по Приорату ходит! Высматривает что-то!

– А ты откуда знаешь? – изумился Фёдор.

Лев снисходительно хмыкнул.

– Учиться надо тебе, Слон. Книжки умные читать, не только сказки про пиратов.

– Чего это ты, Бобёр? – обиделся Федя. – Не учи учёного! Не можешь сказать толком – ну и пожалуйста, ничего не говори, больно надо!

– Ладно, ладно, не обижайся, – сдал назад Лёвка. – Слуги, Слон, они всё видят и примечают. Ты им гривенник – они тебе всякие интересности. А уж за рубль всю господскую подноготную выложат. Вот мне и передали – за полтину, – что физик наш подвалами Приората ползает, стены выстукивает. Прямо сейчас! Ну, вернее, с час назад выстукивал. Его спросили, мол, барин, не принесть ли чего, не подать ли, – он распорядился чаю горячего ему принести, с баранками, он, дескать, тут надолго. Так что сидит там!..

– Ну и что? Пусть себе сидит!

– Так а если ход найдёт?!

– Ну и найдёт. Нам-то что за забота?

– Эх, Слон, Слон! Ты что, забыл, что бомбистов-то сентябрьских так и не нашли? А я тебе говорил ведь, что могут они и своих в корпусе иметь!

– Ерунду не болтай! – рассердился Фёдор. – Когда бой был, Илья Андреевич нас прикрывал, с нами вместе отстреливался!

– Ещё б ему не отстреливаться! – фыркнул Лёвка. – Его б самого прибили и не посмотрели бы! Кто там разбирает, когда такое творится?!

Тут, приходилось признать, он был прав, но всё равно – считать Илью Андреевича бомбистом? Чушь собачья!

Увы, Лёвке этого сейчас не докажешь. Нельзя об этом говорить вслух.

– Короче, Слон! Я – туда! Ты со мной?

– Какое «с тобой»?! А уроки?!

Лёва так увлёкся, что, казалось, совершенно забыл об этой малости.

И всё бы закончилось, как заканчивалось, однако вмешалась всемогущая судьба.

Оставшиеся два урока отменили – законоучитель отец Корнилий захворал, преподаватель русской истории Григорий Лукьянович сидел у постели тяжело рожавшей жены, и кадеты седьмой роты неожиданно оказались распущены, потому что и Ирина Ивановна Шульц, и Две Мишени, и капитаны Коссарт с Ромашкевичем – все оказались вызваны к начальнику корпуса с чем-то донельзя срочным и сугубо секретным.

– Ну, Слон? Что теперь скажешь?

Фёдор вздохнул. И пошел.

Ну не мог же он уступить Льву!

Он даже не успел подумать, как они выберутся из корпуса без отпускных билетов, однако хитроумный Бобровский, как оказалось, давно уже имел потайную лазейку – на заднем дворе, где оставались какие-то древние сараи, невесть почему ещё не снесённые; в решётчатой ограде один из вертикальных прутьев был слегка отогнут – взрослому не пролезть, а кадету из младшего возраста – так даже очень.

– Теперь ходу! – прошипел Лева.

От корпуса до Приората – совсем недалеко. Федя обратил внимание, что от щели в ограде вела неплохо утоптанная тропа – небось и старшие возраста тоже каким-то образом исхитрялись воспользоваться лазейкой, чтобы срезать путь на станцию.

Так или иначе, до Приоратского дворца кадеты домчались лихой рысью. Фёдор уже горько раскаивался, что поддался, – а если они попадутся? Вот уж позор будет так позор!

– А теперь куда? – спросил он Бобровского, когда впереди замаячила красноватая крыша последнего убежища мальтийских рыцарей.

– Давай за мной и делай, как я!

Лев решительно постучался в двери. Те приоткрылись, явив не слишком довольную физиономию горничной.

– Епифана Мокеича надобно! – выпалил ей прямо в лицо Бобровский. – По делу, из корпуса, срочно!

Эх, позавидовал Фёдор, мне так тоже надо научиться. Врёт и не краснеет, и уверенно-то как!

Епифан оказался, что называется, прислугой за всё – лудильщик, паяльщик, слесарь.

– Если что-то надо починить – все к нему идут, – быстрым шёпотом объяснил Феде Бобровский.

– Это ты ему полтину дал?

– Ему, кому ж ещё-то… – И Лев вновь полез в карман.

– Ну, молодой барин, поспешайте уж. – Епифан быстро и ловко спрятал туго свёрнутую банкноту. – Не знаю, что делать станете и как отговариваться, а я вас знать не знаю и…

– И видеть нас не видели, – докончил Лев.

– И видеть не видел. А за Марьяну, что вам открыла, не извольте беспокоиться, она у меня баба с понятиями…

Фёдор даже не успел спросить «и куда теперь?», как этот самый Епифан – борода лопатой – вдруг дёрнул Лёвку за плечо:

– Тсс! Идёт ваш барин!

И точно – кадеты едва успели юркнуть за узкую дверь какой-то кладовки, как послышались тяжёлые шаги и хорошо знакомый голос Ильи Андреевича произнёс:

– Мокеич, любезнейший… распорядись насчёт погрузки. Пусть в корпус доставят.

– Не извольте беспокоиться, барин, исполним в самонаилучшем виде! Не впервой, чай!

– Вот, держи, любезный. Договоришься сам с возчиками.

– Премного благодарен, батюшка Илья Андреевич! А с возчиками разберусь, они меня знают, не забалуют!

– Ну и хорошо. – Чувствовалось, что Положинцев сильно устал. – Неможется мне что-то. Груз как привезут, пусть сгрузят, я скажу караульным, где именно…

– Так, барин, может, вам саночки-то, того, позвать? У нас это недолго! Свистну Егорку, мигом примчит!

– Ничего, любезный, ничего. Распорядись насчёт доставки. А я пешочком. Морозец, хорошо, люблю…

– Как угодно, барин, как угодно будет! Всё, как обсказали, сделаем!

– Ну, бывай здоров, Епифан Мокеич…

– И вам здоровьичка, барин!..

Хлопнула дверь.

– Вылезай, огольцы! – зашипел в щель Мокеич. – Вылезай да бегом дуйте обратно! Ты, молодой барин, смотри, лета твои малые, да дела тёмные!..

– Погоди… – начал было Лёвка, но тут за дверью, там, куда скрылся Положинцев, вдруг раздались выстрелы – один, и другой, и третий.

Фёдор рванулся было, но жёсткая мозолистая рука Мокеича мигом ухватила его за плечо.

– Ку-уда?! Спятил?!

Отпихнул Фёдора и резко распахнул дверь сам.

Шагах в десяти, на расчищенной от снега, утоптанной дорожке, что вела от Приоратского дворца через парк, косо рухнув в сугроб, застыла человеческая фигура. А вдали Фёдор заметил пару убегавших во весь дух человек, один заметно ниже и тоньше другого.

– Ах ты ж аспиды!.. – Мокеич нырнул куда-то в сторону, миг спустя появился с настоящей берданкой. – А ну, огольцы, бегите, бегите прочь! Марьяна! Афоня!.. Все сюды! Дохтура и полицию!..

Епифан резко дохнул в лица кадет неистребимым луковым запахом:

– А вы бегите! Бегите шибче! Ничего не видели, ничего не знаете! Иначе хлопот не оберёшься!..

Побледневший Лев быстро кивнул.

Фёдор же замер, словно прирос к полу.

Бежать? Как бежать? Когда Илья Андреевич ранен, лежит там, в снегу, а они…

– Бегите, кому сказано! – страшно зашипел на них Епифан. – Ему не поможете! Дохтур нужон! Я-то фершальское дело маленько знаю, ничего… Мы его не оставим, а вы бегите – себя погубите, ему не пособите!..

И Фёдор в растерянности и смятении дал Льву Бобровскому потащить себя за рукав шинели прочь, по неширокой тропке, в начинающие сгущаться зимние сумерки.

За их спинами зазвенели тревожные звонки: спешила введённая государевым указом после сентябрьских взрывов на вокзале «скорая помощь» – новенькие «руссо-балты» в специальном зимнем исполнении[39], на полугусеничном шасси.

Епифан, Марьяна, ещё какие-то люди столпились меж тем над Ильей Андреевичем, Фёдор призамедлился – Лёвка зло дёрнул его за рукав:

– Скорее! Пока не заметили!..

Они бежали, и кадет Фёдор Солонов чувствовал себя последним мерзавцем. Сейчас ему даже хотелось, чтобы их схватили, чтобы раскрыли, потому что с каждым шагом нарастало его отчаяние и отвращение к самому себе.

…Однако на них никто не обратил внимания. Они незамеченными проскользнули через лазейку в решётке, шагом миновали двор – самое большое подозрение у начальства, как известно, вызывает невесть куда мчащийся кадет; никем не остановленные, прошли и главный вестибюль.

Фёдор не ощущал под собой ног, лицо пылало. Он брёл за Бобровским, ничего не видя вокруг; Лёвка чуть ли не силой впихнул Фёдора в их с Ниткиным келью.

Петя сидел за столом, под уютной жёлтой лампочкой, аккуратно выводя на белом конверте с эмблемой корпуса: «Mademoiselle Зинаидѣ Рябчиковой въ собственныя руки» и на Фёдора поглядел рассеянно:

– А, здорово…

– Здорово, – выдохнул Федя. Нет, нельзя, нельзя никому ничего говорить. Пете – тем более.

Он забрался на свою кровать, лёг, замер. Перед глазами застыла, упрямо отказываясь уходить, одна и та же картина – завалившийся в сугроб Илья Андреевич, его тяжёлая шуба, скатившаяся с головы шапка, беспомощно откинутая рука; Федю трясло, с каждой минутой всё сильнее, и немота начинала жечь, словно раскалённый металл.

И сейчас он последними словами проклинал себя, что так и не задал Илье Андреевичу самый простой и главный вопрос: «Вы ведь из будущего, да?» Отчего-то это казалось сейчас безумно важным, в памяти внезапно всплыло лицо той самой Юльки из 1972-го, а за её спиной – удивительный мир, куда они едва-едва заглянули; а теперь, чувствовал Фёдор, эти двери закрываются навсегда.

И дико, дико несправедливо было, что кто-то покусился на Илью Андреевича, который денно и нощно строил в своём кабинете… что? Ясное дело, не сомневался сейчас Фёдор, новую машину времени взамен загадочно исчезнувшей старой!

Всё, всё погибало, а самое главное, душа Ильи Андреевича!.. Вдруг вспомнились слова отца Корнилия, как в Маньчжурии солдаты перед боем причащались и исповедовались, а он, полковой священник, отпускал им грехи вольные и невольные…

– Федь? Федя, ты чего? Вставай, на ужин уже сейчас просигналят!

Что? Ужин?.. Зачем ужин, какой ещё ужин?..

– Вставай, вставай, пошли! Константин Сергеевич вернулись, будут про государев смотр говорить сегодня!..

Слова Пети Ниткина доносились словно из дальней, очень дальней дали, из иного мира; мира, что упрямо не хотел отпускать кадета Фёдора Солонова.

Федя кое-как сполз с кровати. Машинально одёрнул покрывало – валяться, мягко говоря, не приветствовалось.

Одёрнул – и потащился следом за другом, повторяя и повторяя про себя:

«Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое…»

Вокруг шумел корпус, пробегали озабоченные кадеты, форся, промаршировала «вражеская» шестая рота, не преминув отпустить какие-то шуточки-дразнилки; Фёдор ничего не замечал.

«…победы на сопротивныя даруя и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство…»

Матерь Божия, Приснодева, помоли Его за нас, грешных…

Исход

29 октября 1914 года, Санкт-Петербург

Таврический дворец, «штаб революции», как слышалось в коридорах Фёдору, не спал. Не спали и в городе, замершем, словно в ужасе, запершемся на все замки, но тут и там раздавались одиночные выстрелы, а кто и в кого стрелял – бог весть…

Солонов вернулся к своим, коротко, шёпотом, доложил полковнику, что слышал.

– Молодец, – похвалил Аристов. – Только… всё равно, где государь? Ведь ни отречения, ничего – был и нет его… Так не бывает.

В груди у Фёдора похолодело. Вспомнил, чем кончилась похожая история в другом времени, в другом 1918-м…

Шёпотом поделился с полковником, у того только желваки заиграли на скулах.

– Оставайся за меня, Фёдор. Пойду поспрашиваю граждан – вдруг да что выболтают…

Однако на ловца, как говорится, и зверь бежит – откуда ни возьмись на Аристова с Фёдором вывернулся холёный господин в дорогом сюртуке, с роскошно торчащими усами, в пенсне, и с совершенно седой, но не утратившей густоты шевелюрой.

– Отряд «Заря свободы»? – отрывисто бросил он. – Министр Ответственного правительства Милюков.

– Так точно, гражданин министр! – Две Мишени отточенным движением взбросил руку к козырьку.

– Отрадно видеть порядок и дисциплину, – суховато кивнул Милюков. – Массы у нас горячо поддерживают дело свободы, но вот порядка как раз несколько и не хватает…

– Делаем, что можем, гражданин министр. Кадеты наши преданы делу революции, но, как видите, отряд сохраняет твёрдую дисциплину…

– Вижу, полковник, – перебил министр. – Александр Иванович Гучков мне передали, что у вас утром будет особое задание, так?

– Так точно. Поскольку Аничков мост занимают кадетские роты нашего корпуса, мы их распропагандируем и добьёмся перехода на сторону свободы. Они сбиты с толку, гражданин министр, слепо выполняют приказания бывшего начальника корпуса…

– Вот именно, – буркнул Милюков. – Только и остаётся, что вопрошать, что это – глупость или измена?

– И то, и другое, гражданин министр, – склонил голову Две Мишени.

– Как ваши имя-отчество, полковник? Можно опустить «гражданина министра».

– Константин Сергеевич, уважаемый Павел Николаевич.

– Вы ручаетесь за своих кадет, Константин Сергеевич?

– Жизнью, – спокойно ответил Две Мишени. – Я сам пойду на переговоры. Меня они послушают. Я был ротным командиром у старшего возраста, Павел Николаевич.

Милюков вновь кивнул.

– Разрешите вопрос, гражданин министр?

– Судя по всему, что-то официальное, полковник?

– Так точно. Я уже задавал его гражданину военному министру, однако он, в силу занятости, ответить не успел…

– Что за вопрос, Константин Сергеевич?

Две Мишени бегло повторил то же, что высказал Гучкову. Что «кадет воспитывали в верности российскому престолу», что «достоверные данные о судьбе царя могут повлиять на молодые умы и склонить их к переходу на нашу сторону не только без кровопролития, но даже и с лёгкостью», и так далее и тому подобное.

Усы Милюкова встопорщились, пенсне холодно блеснуло.

– Постарайтесь, гражданин полковник, обойтись без подобных антимоний. Бывший император, насколько мне известно, бежал, скрывшись в неизвестном направлении с небольшой кучкой самых близких приверженцев, сыновьями Николаем и Михаилом. Большего вам знать не нужно. А вот многие из великих князей уже с нами. Я шёл к вам, чтобы предупредить: Временное собрание и Ответственный кабинет министров возлагают на вашу миссию большие надежды. В случае успеха старания ваши и усердие не будут забыты. Александр Иванович сейчас очень, очень заняты, но просили передать, что место товарища министра у него свободно. Никто не хочет обагрять революционные штыки кровью несчастных мальчишек. Убедите их оставить позиции – да хоть бы и просто разбежаться! – и этого уже будет достаточно. Мы готовы.

Две Мишени кивнул, вежливо улыбаясь.

– Мне всё понятно, гражданин министр. А насчёт стараний, что не будут забыты… Стараемся не для себя, для России. Как и вы, досточтимый Павел Николаевич.

Милюков кивнул.

– Прекрасные слова, полковник. Желаю вам успеха.

Повернулся, шагнул было, но всё-таки замедлился:

– А о бывшем царе не думайте.

– Но, гражданин министр, если он сумел скрыться, то наверняка постарается собрать своих приверженцев, начать военные действия…

Милюков только пренебрежительно дёрнул усом.

– Он совершенно один. Гвардейские части в большинстве своём окружены под Стрельной, Волынский полк и вовсе выступил на нашей стороне. Кто-то из завзятых монархистов, быть может, и попытается, но против них у нас достаточно сил. А германские добровольцы вскоре покинут столицу. Новая армия свободной России способна отстоять завоевания революции!

– А остальная страна? Москва?

– Остальная страна занята повседневными делами, гражданин полковник. Купец торгует, рабочий трудится, крестьянин собирается на отхожие промыслы. В Риге и Ревеле рыбачьи баркасы идут на лов, германцы не чинят нам никаких препятствий… Мы уже составили воззвание, его передают по телеграфу во все крупнейшие газеты: о земельной реформе, о политических свободах… заступаться за прогнивший режим будет просто некому.

Аристов не спорил. Выслушал всё молча, почтительно кивая.

– А потом, – понизил голос Милюков, – вы и ваши кадеты, полковник, нам очень понадобитесь… для аргументированной беседы с так называемым Петросоветом.

И, коротко дёрнув головой, что, очевидно, должно было изображать любезный поклон, удалился.

– Темнят… – сквозь зубы процедил полковник. – У них нет отречения, Фёдор. А без отречения они – как без рук. Россия не допустит…

Фёдору Солонову очень хотелось в это поверить. Что «Россия не допустит», что «Россия поднимется», но, увы, то, что он видел вокруг, уверенности этой никак не способствовало.

Рабочие сбиваются в дружины, и никто им не противостоит. Обыватели попрятались, а модный поэт, говорят, уже написал пророческое «запирайте этажи – нынче будут грабежи». Купцы, их работники, дюжие, крепкие, ремесленный люд, хорошо зарабатывавший, заполнявший храмы, искренне, как казалось Фёдору, любивший государя, неложно ему преданный, – где он?

И кадет-вице-фельдфебель, чьи пули уже нашли не одну живую мишень, не мог не признать, что громадному большинству народа всё это глубоко безразлично, пока не грабят их самих. Но даже и тогда мало кто додумается объединиться хотя б с ближними соседями, отбиваться от погромщиков на узких питерских лестницах, где один молодец с дубиной остановит целую орду; нет, все попрятались, носа никто не высунет…

А Две Мишени продолжал меж тем говорить:

– Что государь бежал, скрылся – не верю. Не верю, Фёдор, не могу поверить! Не таков он. С гвардией бы пошёл, на баррикады бы поднялся. Перед войсками бы появился. Нет, не всё тут так просто…

– Верные государю могли его на баррикады и не допустить, – осторожно возразил Фёдор.

– Могли. Но не в храм. Не на площадь, не на Невский. Государь нашёл бы способ обратиться к людям.

Тут приходилось признать, что полковник прав.

– И потому, – еле слышно закончил Аристов, – полагаю, Фёдор, что государя они-таки схватили и держат где-то здесь. Держат и наверняка пытаются добиться отречения. Отречение по всем правилам им очень, очень поможет. Впрочем, они, похоже, уже готовы обойтись и без него.

– Но убить его… – глухо проговорил Фёдор, внутренне содрогаясь.

Две Мишени мрачно кивнул, явно вспомнив то же самое из другого потока.

– Могут. Но для этих подобное пока ещё – крайнее средство.

– Но как узнать?

– Есть мысль, кадет-вице-фельдфебель. И тут нам может помочь тот самый Петросовет…

– Слышал я их только что, господин полковник…

– Я тоже, хоть и краем уха. Эти куда больше похожи на тех… оттуда. Просто почти неотличимы.

– Старик вроде иной…

– Иной, насколько я понял. Но точно так же ненавидит русскую монархию и всё, что она выражает. И вот они-то могут как раз и хотеть самых «радикальных мер», как это у них зовётся. И вот тут-то и надо… постараться, Фёдор. Пойду потолкую с тамошними. – И полковник вдруг сбросил шинель, где на золотых погонах красовался серебряный вензель «AIII» затейливой славянской вязью. – Где-то тут валялось что-то подходящее…

Подходящим оказалась замызганная тужурка, какую в Александровском корпусе не надели бы даже на земляные работы.

– Вот и отлично, – весело бросил Две Мишени, напоказ вешая через плечо тяжеленную деревянную кобуру с маузером и пряча в карман плоский браунинг.

– Благоев, – быстро сказал Фёдор. – Благомир Благоев. Он там заправляет. Важнее даже, чем Старик, Лев или кто-то ещё. Он за «революционный террор» ратует.

– Что такое их революционный, он же красный, террор, мы знаем, – кивнул полковник. – Но это и хорошо. Значит, Благоев… надо же, депутат Государственной Думы, хоть и по списку легальных эсдеков… Что ж, благодарю за службу, господин кадет-вице-фельдфебель! Сегодня мне, конечно, не спать, но ничего. Оставайтесь с отрядом! Как надлежит организовать караульную службу и питание бойцов, мне вас учить не надо. – Несмотря на официальный тон, Константин Сергеевич улыбался.

– Будет исполнено, господин полковник!

Две Мишени кивнул и быстро зашагал прочь, насвистывая что-то разухабисто-революционное.

Кадеты привычно, ловко и быстро обустроились на месте. Окна заложены всем, что нашлось, пулемёты в полной готовности, оружие почищено, смазано, магазины «фёдоровок» заряжены; караульные на постах.

Фёдор обошёл всё расположение трижды, проверил, не слишком ли быстро тают походные сухпайки; ребята, конечно, устали, вымотались, но глаза у всех горят – понимают, что творится, агитировать никого не надо.

«И в смерть никто из них не верит», – подумалось вдруг. В памяти поднялось лицо Юрки Вяземского, погибшего на гатчинской станции; господи, как же давно это было! Словно целая жизнь миновала…

Ещё вечером полковник погнал надёжных гонцов на вокзал – предупредить, что они все теперь – отряд «Заря свободы» и на том стоять.

Наконец, оставив вместо себя Пашку Бушена, Фёдор тоже привалился к стене, поднял воротник, запахнул башлык, сунул ладони в рукава шинели, и…

И его затряс Варлам Сокольский.

– Вставай, господин вице-фельдфебель!

Ишь, лыбится, нехороший человек…

Рассвет едва занимался, точнее, ещё только должен был заняться.

Это что же, вся ночь уже прошла? А и то сказать, сколько ж той ночи было…

– Где полковник?

– Здесь Константин Сергеевич, где ж ему ещё быть!..

И верно – едва Фёдор хоть как-то продрал глаза, как услыхал знакомый зычный голос:

– Отряд! Подъём! Выходи, по машинам!..

Ёжились, плотнее закутываясь в шинели, шагали по несколько притихшему в эти предутренние часы Таврическому дворцу. Две Мишени на виду держал внушительного вида бумагу с разноцветными печатями: мандат, выданный автомоторному отряду «Заря свободы».

Ехали на грузовиках, понатыкав, куда только влезли, красных знамён да кумачовых лозунгов – белое по алому.

Сыро, промозгло, серо. Низкие тучи, словно крышка гроба, – хоронят старую жизнь, в ямину опускают.

Грузовики промчались по Шпалерной, завернули на Потёмкинскую, с неё – на Преображенскую, потом через Жуковского выскочили на Знаменскую – и вот он, Невский, здравствуй, старый знакомый!

Нет, здесь не было пусто и тихо – у Николаевского вокзала горели костры, стояли караулы и даже зачем-то два броневика; но жизнь отсюда ушла. Вот угловой дом на Знаменской площади, 41/83, невиннейшая контора Вильгельма Циглера, торгующая семенами цветов и овощей, а и тут – окна выбиты, над ними полукружья гари.

Трамвайные провода оборваны, волочатся по брусчатке, поникли, словно усы очень, очень грустного кота.

Как-то там Черномор?.. Вот Надя, молодец ведь, заранее купила для него специальную корзинку с крышкой…

Разогнаться по главному проспекту столицы не успели. Вот уже и пересечение с Литейным, но тут уже пришлось остановиться. «Революционные полки» натащили каких-то телег, бочек, коробов, ящиков, повалили, ничтоже сумняшеся, фонарные столбы; и один несчастный трамвай спихнули тоже с рельс, развернули поперёк дороги.

Кадеты горохом посыпались было с грузовиков, но Две Мишени мигом загнал всех обратно.

Баррикада перегораживала всю улицу, от выбитых витрин ресторана «Палкинъ» до противоположной стороны; караул отсутствовал, множество солдат – явно запасников – сидело и лежало, грелось у огня, и при виде офицера (а Две Мишени вновь облачился в форменную шинель) никто даже и не подумал приподняться.

Полковник бесстрастно проигнорировал это. Высоко поднял мандат, выкрикнул:

– Кто здесь старший?

Солдаты переглядывались, но никто не потрудился отбросить цигарку или перестать лузгать семечки.

– Я спрашиваю, кто здесь старший? – с прежним хладнокровием вопросил Две Мишени. – У нас приказ гражданина военного министра!

Только теперь из парадного появился, торопливо протирая очки с толстыми круглыми стёклами, перетянутый ремнями чернявый деятель в чёрной же кожанке и широких галифе.

– Я старший!.. Что такое?

– Полковник Аристов. – Две Мишени даже и не подумал отдавать честь. Резким отточенным движением, словно на дуэли, выбросил вперёд обтянутую перчаткой руку, в пальцах – тот самый мандат. – Отряд «Заря свободы» прибыл для осуществления операции особой важности.

– А мандат Петросовета у вас есть, полковник? – Последнее прозвучало почти издёвкой.

– Мандата Петросовета у меня нет, – спокойно отвечал Две Мишени. – Ибо в канцелярии Таврического дворца никто не выдавал таковые. Впрочем, гражданин…

– Комиссар Первого красногвардейского полка Яков Блюмкин, – несколько нервно ответил тот.

– Красногвардейского? – искренне удивился Аристов. – Я вижу тут солдат из запасных армейских частей, по погонам судя.

– Это вчера они были из запасных частей. А теперь они – рабочая красная гвардия, – с достоинством вскинул голову комиссар.

– Хорошо, – кивнул Две Мишени. – Распорядитесь пропустить моих ребят, гражданин комиссар. Я вижу, что успеха ваши атаки на Аничков мост не возымели?..

– Сразу видно профессиональную косточку, – буркнул Яков, поправляя круглые свои очки, отнюдь в этом не нуждавшиеся. – Вы правы, полковник. Там засели кадеты… – Он вдруг остановился, замигал. – Погодите. А, так вот в чём дело!.. Простите, третью ночь почти не сплю, не сразу сообразил…

– Ваша проницательность нам льстит, – улыбнулся Аристов. Ох, как же хорошо Фёдор знал эту его улыбку!.. И как бы не хотел он оказаться тем, кому она предназначена. – Вы совершенно правы. Нам предстоит распропагандировать роту Александровского корпуса, что откроет вашему полку, гражданин комиссар, прямую дорогу прямо к Зимнему дворцу. Если я не ошибаюсь, именно там ведь штаб инсургентов, отказывающихся подчиниться законному правительству, избранному Временным собранием?

– Насчёт законного правительства это ещё бабушка надвое сказала, – скривился гражданин комиссар.

– Простите, не совсем вас понимаю, – вежливо сказал Две Мишени.

– У нас есть Петросовет. Совет питерских рабочих и солдатских депутатов! – подбоченился комиссар. – Выразитель воли трудового народа!

– Ничуть не спорю. – Две Мишени примирительно поднял руки. – Однако сейчас у нас, гражданин комиссар, есть отличный шанс открыть вашим революционным бойцам дорогу вглубь вражеской обороны. Согласитесь, досадно было б его упустить. К тому же на подходе части германских добровольцев. Поздним утром они начнут прибывать на вокзалы. Хорошо бы нам справиться допрежь них.

– По германскому вопросу да, существуют некоторые расхождения… – протянул Блюмкин. Ему, видать, страстно хотелось поговорить «за текущий момент», несмотря ни на что; невысказанные, не вырвавшиеся на свободу слова точно жгли ему гортань.

– Увы, увы, гражданин комиссар, вынужден просить вас разрешить-таки нам приступить к выполнению задания гражданина военного министра. – Две Мишени вновь любезно улыбнулся.

– Да, да, выполняйте, разумеется, – пожал плечами Блюмкин.

Полковник слегка склонил голову, сделал шаг – и вдруг обернулся, словно что-то внезапно вспомнив.

– А этот ваш Петросовет… где и как можно узнать побольше?..

– О! О! – просиял Яков. – Сейчас! Сейчас! Наши листовки!.. Берите, гражданин полковник! Берите больше, у нас много!

Рысью поскакал, смешно вскидывая коленки, к груде ящиков возле баррикады, мигом вернулся с пачкой серых листов в руке – все измяты, словно корова жевала.

– Читайте! Тут слово правды! Поднимается рабочий народ!.. – аж захлёбываясь от восторга, зачастил он.

Но Две Мишени сбить себя не дал. Вежливо поклонился, сунул листовки державшемуся рядом Фёдору, кивнул:

– Раздайте, гражданин кадет.

Меж тем комиссар Яков и в самом деле начал распоряжаться: рыкнул мотором броневик, напружился, окутываясь сизым дымом, потащил в сторону тяжело нагруженную мешками телегу, открывая проход.

– Пр-рошу! Путь свободен! Только учтите, гражданин полковник, оттуда стреляют, и притом очень метко!

– Ещё бы они не стреляли, я сам их учил, – пожал плечами Аристов. – А теперь нужно добиться, чтобы они стреляли во врагов трудового народа, а не в него самого!

– Правильно! Правильно! Исключительно верно сказано! – Комиссар аж подпрыгивал от возбуждения.

– Пожелайте нам удачи, Яков.

– Удачи! Удачи!.. Но – как вы собираетесь этого достигнуть?

– Меня знают на той стороне моста. Я поговорю с ними. Мы возьмём наши грузовики, чтобы как можно скорее вывезти всех, кого только возможно. А вы, комиссар, ожидайте нашего сигнала. Приготовьтесь к атаке. Ваш броневик особенно пригодится.

«Не может быть, чтобы поверил», – думал Фёдор, садясь за руль. Две Мишени неторопливо намотал на штык белую тряпку, высоко поднял над баррикадой.

– Славные кадеты-александровцы! Это я, полковник Аристов, начальник первой роты! Слышите меня? Я сейчас выйду на открытое место, один, и пойду через мост. Позвольте мне поговорить с вами. Если вам не по душе придутся мои слова – что ж, тогда вы сможете меня расстрелять и сбросить тело в Фонтанку без погребения. Повторяю, я иду один и без оружия! Вот, смотрите, выбрасываю все патроны!.. Позвольте мне приблизиться!..

Молчание. У Фёдора вспотели ладони, да и по вискам тёк пот. А что, если не поверят? Или, как раз наоборот, поверят, но решат стрелять, сочтя своего ротного командира изменником?..

– Считаю эту тишину за знак согласия! – крикнул Две Мишени. Поднял ещё выше пустую винтовку с импровизированным белым флагом. И – не дрогнув, вышел на открытое место.

Фёдор впился в рулевое колесо так, что дерево заскрипело. Господи! Господи, защити и оборони! Господи, вразуми братьев моих, всех, кто сейчас на той стороне!..

Полковник шёл очень медленно, высоко подняв обе руки, так что винтовка плыла, как показалось Фёдору, почти что в самом небе. Белая тряпка бессильно свисала, такая же лживая, как и всё это «Временное собрание», «Ответственное правительство» и прочее.

Две Мишени шагал. Застыли на постаментах бронзовые кони Клодта и, казалось, не сводили взглядов с идущего полковника. Вот он миновал набережную… вот поднимается вверх…

В самой высокой точке мост перегораживала внушительная баррикада, и сложена она была не из абы чего: в строгом порядке чередовались мешки с песком и толстенные брёвна. Центр позиции был отнесён чуть назад, на флангах же, напротив, выдвинуты вперёд пулемётные гнёзда. Перед баррикадой – витки колючей проволоки; даже ею разжились где-то александровские кадеты!

И не только мост перекрыт – заложены мешками с песком и спуски к воде, отогнаны в стороны баржи. В одном месте из неглубокой воды торчали обгорелые обломки мачт и нечто, отдалённо напоминавшее верх рубки; нетрудно было догадаться, что там случилось: баржу взорвали, скорее всего, когда на неё высадилась штурмовая группа. На бортах остальных висели самодельные плакаты, грубыми мазками намалёвано одно и то же слово: «Заминировано!»

Надо понимать, после этого желающих проверять, действительно ли на остальных судах заложены заряды, больше не сыскалось.

Две Мишени дошёл до самой баррикады. Опустил винтовку, небрежно прислонил к мешкам. Широко развёл безоружные руки. И – полез наверх.

Фёдор, как и было условлено, подал грузовик вперёд. В колонну за ним выстроились остальные машины.

Рядом с ним оказался комиссар Блюмкин, беспрерывно протиравший пенсне. В правой руке он тискал явно слишком тяжёлый для него маузер, хотя видно было, что привык комиссар Яков исключительно к кабинетной работе: глубоко въевшиеся в кожу ладоней чернильные пятна да очень заметная мозоль на среднем пальце правой руки – от пера.

– Вы листовки наши-то – читайте, читайте! – не нашёл ничего лучшего комиссар. – Что вам эти министры-капиталисты, кадет! Петросовет – вот где будущее! Социализм! А не эта гнилая буржуазная «демократия». – Последнее слово прозвучало словно грязное ругательство.

– Гражданин комиссар, – очень вежливо и очень тихо ответил Фёдор, – прошу вас, тише. Пожалуйста. Если всё удастся…

– А что, что должно удаться? – жадно спросил Блюмкин.

– Кадеты – сюда, – пояснил Фёдор сквозь зубы. – Ваша часть, гражданин комиссар, – туда; как видите, всё очень просто.

Мучительно текли минуты; струились так же неспешно, как и тёмная вода в Фонтанке. Мимоходом Фёдор подумал, почему гражданин комиссар не приказал своим бойцам занять верхние этажи и крыши окрестных домов, откуда смог бы более-менее беспрепятственно обстреливать баррикаду александровцев; разве что те, в свою очередь, точно так же засели на другой стороне речки? Недаром же позиции «Первого красногвардейского» отодвинуты так глубоко от набережной!.. Ну или александровцы не поленились соорудить какие-никакие, а укрытия от огня сверху – отсюда ему не разглядеть.

Фёдор потерял счёт времени. Пять минут прошло, пять часов? Или, может, пять дней? Всё словно оцепенело, застыло, умерло; исполинский город вокруг, мозг огромного государства – обратился сейчас в недвижный сгусток.

А потом над баррикадой первой роты славного Александровского корпуса поднялся белый флаг. За ним – фигура полковника Аристова.

Вставал он медленно, осторожно, без резких движений.

Осторожно спустился вниз, аккуратно протиснулся меж витков проволоки (её положили явно мало) и двинулся к баррикаде «красногвардейского» полка. За ним, так же медленно и осторожно, держа оружие над головой, стали подниматься фигуры в папахах; Фёдор до рези в глазах вглядывался в них, сердце бешено колотилось – наступал решительный момент и кому из друзей ещё суждено будет отправиться тем же путём, что и Юрке Вяземскому?

– Всё хорошо! – громко крикнул Две Мишени. Винтовку с намотанной на штык белой (точнее, грязно-серой) тряпкой он хозяйственно подобрал, однако закинул себе за спину. – Всё хорошо, не стреляйте, мы подходим, подходим медленно!

Голос его разносился над чёрной водой Фонтанки, и, казалось, его слушают сейчас даже застывшие в вечной борьбе бронзовые кони со своими укротителями.

Кадеты один за другим перелезали через свою баррикаду, так умело и с таким тщанием выстроенную. Шли очень неспешно, в молчании, надвигаясь густеющей массой на кривую-косую преграду, кое-как сооружённую запасниками.

Фёдор заставил себя дышать. А ещё – мигать, потому что глаза уже начинало немилосердно жечь.

– Будьте готовы, гражданин комиссар! – приближаясь к раскрытому проходу в баррикаде, крикнул Две Мишени.

Гражданин комиссар был готов.

Правда, вместо того, чтобы приказать своим двигаться вперёд и как можно скорее занять оставленную александровцами позицию, вдруг вскочил на баррикаду, патетически взмахнул рукой:

– Граждане свободной России!..

– Вперёд, вперёд давайте! – прикрикнул Две Мишени. – Вы думаете, Яков, дыра так и останется незаполненной?.. На том берегу уже что-то заподозрили! Быстрее, комиссар!..

Блюмкин обиженно фыркнул, словно его лишили излюбленного занятия, первейшей радости в этой жизни.

А кадеты подходили и подходили, и привычно тускло блеснули воронёные стволы. Фёдор чуть прибавил газу, мотор послушно и с готовностью взрыкнул – мол, не бойся, уж кто-кто, а я не подведу.

Комиссар и впрямь махнул своим – мол, поднимаемся! – однако его люди шевелились с явной неохотой. На кадет они зыркали со злобой, однако те взирали на всё это с редкостным хладнокровием, окружив плотной стеной грузовики с своими же младшими товарищами.

– А вы, гражданин полковник?

Якову Блюмкину явно не хотелось оставлять у себя за спиной таких молодых, но в то же время полных суровой и мрачной решительности бойцов.

– А мы продолжим выполнять приказ гражданина военного министра, – невозмутимо ответствовал Две Мишени. – Произвести окончательное решение вопроса с так называемой царской семьёй.

Блюмкин замер, челюсть у него так и отпала; он хлопал глазами, судорожно пытаясь заглотить воздух, словно рыба на берегу.

– Что?! Как?! Почему вы? – выдавил он, забывая о собственных солдатах, что подбирались уже к оставленной кадетами баррикаде. – Значит, вас – на Шпалерную, к ДПЗ, разбираться с кровавым тираном, а нас, верных бойцов революции, бросают здесь?!

– Да-да, именно на Шпалерную, – усмехнулся Две Мишени. – Гражданин комиссар, не нам обсуждать распоряжение гражданина военного министра.

– Нет-нет, – зачастил Блюмкин, хватая (точнее, пытаясь ухватить) полковника за рукав. – Если решение принято… это должны быть надёжные люди… мой полк… кровью доказал… наше право… не может быть!.. Как так, как так?!

Константин Сергеевич только развёл руками.

– Всего наилучшего, гражданин комиссар. Встретимся после окончательной победы!

Солдаты «первого красногвардейского» меж тем перебрались через баррикаду александровцев. Гражданин комиссар завертел головой, словно ему вдруг стал очень жать воротничок гимнастёрки.

– Я с вами, полковник!

– На ваш счёт было прямое указание военного министра – двигаться вперёд и занимать уступленные вам без боя позиции, а потому…

– Нет! Нет! Вы не понимаете! – яростно зашептал Блюмкин. – Мы, Петросовет, должны там быть! Должны всё это видеть! Это должен быть суд трудового народа! Мы за террор, но это не тот случай! Свергнутого тирана надо судить! Я с вами, полковник, и не возражайте!

– Не буду возражать, – хладнокровно сказал Две Мишени, и рукоять его браунинга в тот же миг пришла в соприкосновение с макушкой гражданина комиссара.

А спустя ещё миг полковник Аристов негромко скомандовал:

– Пли!..

«Фёдоровки» изрыгнули огонь. Поставленные на «очередь», автоматы опустошали магазины, дождём полетели на брусчатку стреляные гильзы; поражённые в спину и в грудь, валились бородатые запасники – никто из них не успел даже вскинуть винтовку.

Миг – и пальба стихла.

– Сдавайтесь! – страшным голосом гаркнул Две Мишени, разом оказываясь на вершине баррикады. И разом над только что, казалось бы, оставленной позиции кадет взметнулось десятка два вороненых стволов.

Всё рассчитано было до секунды.

– Бросай оружие! – заорал, вскакивая на мешках с песком во весь рост, не кто иной, как Севка Воротников – он на целую голову был выше всех остальных кадет своего возраста, не говоря уж о запасниках. В руках у Севки уютно устроился здоровенный «гочкис», который обычно таскал расчёт из двух номеров.

И разом загремели выстрелы с той стороны Фонтанки, по окнам и крышам домов, где ещё оставались солдаты «Первого красногвардейского». Мешок под ногами Севки клюнула пуля, но тот даже не заметил – хищно оскаливаясь, полоснул очередью поверх голов.

Фёдор же, как и было задумано, вжал газ. Грузовики александровцев сорвались с мест, перекрывая запасникам путь к бегству, и над бортами из толстых досок сурово глядели прямо в растерянные бородатые лица чёрные кружки стволов.

– Оружие в реку! Живо, если жить хотите! – В одной руке у полковника маузер, в другой – браунинг, и дула у них не дрожат.

Начали подниматься руки. Винтовки ложились на мостовую, одна за другой.

– Кто шевельнётся – туда ж отправится, – грозно продолжал Две Мишени. – Кто стоять станет смирно – того помилую.

Кадеты быстро окружили сдававшихся, сбивая тех в кучу.

– Эх, ваше благородие, да чего уж так-то крутенько… – раздался вдруг голос. Немолодой солдат с двумя нашивками на погонах смело отодвинул товарищей, шагнул к полковнику. – Чего ж палить-то сразу? Народ побили; нет бы сказать, мы, мол, за государя законного?

– Не больно-то вы слушать готовы были, – не дал сбить себя полковник. – Вот что, солдаты! Мы русскую кровь стараемся не лить. Потому и вам сдаваться кричать стали, а могли бы и всех вас тут положить без разговоров. Винтовки кидайте в воду, я сказал!.. А потом на все четыре стороны ступайте. Мой вам совет – кончайте с этим. Нечего германцу у нас делать, в столице нашей. С чужеземцем сговариваться, у чужестранца помощь против своих просить – последнее дело. Так что смотрите, солдаты, – пока ещё есть у вас шанс именно солдатами великой России остаться, а не мятежниками, не изменниками своему государю, которому вы присягу давали.

Кадеты старших рот спешили с той стороны Фонтанки, лезли на и без того перегруженные грузовики; Севка Воротников с пулемётом хозяйственно постучал в люк броневика:

– Эгей! Открывай да вылезай, братцы, отъездились. А не хотите добром – сейчас горючим обольём да подпалим, а под днище – гранату!

Как ни странно, это подействовало.

– Ладно, ладно, – раздалось из железного чрева.

– Вот и хорошо, – кивнул Две Мишени. – Господа кадеты, никакого вреда сдавшимся не чинить! Оставайтесь, солдаты. Думайте, пока время есть. Пока ещё…

– Глянь-ка, ваше благородие, – перебил всё тот же немолодой фельдфебель-запасник, – глянь-ка, германец-то, эвон, марширует уже! Легки на помине!..

Они разом обернулись – и пленители, и пленные.

На Знаменской площади вдруг грянул марш. Чужой марш – понёсся над стихшим Невским, а потом дружно вниз по проспекту двинулись серые тела броневиков. Те самые «мариенвагены», старые знакомые.

Значит, германцы прибыли, разгрузились на Николаевском вокзале или на Сортировочной, никуда не торопясь, доставили даже технику.

«Мариенвагены», а за ними наверняка грузовики с пехотой. А это ещё что? Мотоциклисты?..

Это было совсем уже не из той эпохи. Но среди александровских кадет вспомнить совсем другие фотографии и из совсем других лет могли сейчас только Фёдор да Две Мишени. Ну и Петя Ниткин с Костей Нифонтовым – на той стороне. Но никого из них Федя пока ещё не увидел.

Да, мотоциклы; и даже с колясками, если глаза не врут. И едут быстро!..

А вот и подполковники – Ромашкевич с Коссартом, вывели последних с того берега; поспешно козыряют Аристову.

– Кадеты! Слушай меня! – резко скомандовал Две Мишени. – Господа офицеры!.. Удерживайте мост!.. А мы – на Шпалерную!..

Командиры отделений первой роты подбежали к Аристову, тот, склонившись, что-то быстро шепнул им обоим. Те вновь откозыряли – и по отточенности их движений, по резкости взброшенных к козырькам ладоней Фёдор мог догадаться, о чём шла речь.

– Первая рота! По машинам! Остальные – занять оборону!.. Солдаты – кто хочет драться за Россию, – давайте к нам. Кто нет – уходите. Убирайтесь, к нечистому, к бабушке его, к такой-то матери!.. С глаз моих подальше, потому что сейчас пули тут полетят!..

Реальность словно замерла перед Фёдором – мгновение из тех, что впечатываются в память на десятилетия, что и на смертном одре помнить будешь: звуки, краски, запахи, всё вместе.

Треск приближающихся мотоциклеток.

Наплывающий за ними чужой марш.

Иноземная армия, шагающая по Невскому.

И Две Мишени, вспрыгнувший на подножку грузовика.

– Ходу, Фёдор, ходу!

Машины покатили – и первая рота александровских кадет вместе с ними; по набережной Фонтанки, мимо Шереметьевского дворца, мимо церкви Святой Анны, по Моховой улице, мимо Тенишевского училища, через Пантелеймоновскую, дальше, дальше – а за плечами уже грянул первый дружный залп.

Вторая рота и младшие возрасты, вернувшиеся за крепкую свою баррикаду через Аничков мост, встретили врага.

Там остались Коссарт с Ромашкевичем. Они управят.

И Петя Ниткин тоже там; видать, задумал что-то. Едва успели махнуть друг другу. А вот Костька где? Костька Нифонтов?.. Нигде не видно, неужто погиб?..

Нет времени думать. Вот уже и поворот с Гагаринской на Шпалерную, едва мелькнула Нева в просвете домов; вот пронеслось пожарище на месте казарм лейб-гвардии Конной артиллерии; а вот и Литейный, вот Окружной суд, и толпа перед ним – красные знамёна, беспорядочно составленные телеги, броневик, пулемёты; окна почти все выбиты, ветер шевелит рассыпанными по мостовой листами; бумаги истоптаны, изорваны, их лениво подбирают, суют в костры.

Но сам Литейный не перегорожен, и у Дома предварительного заключения – лишь небольшой караул.

– Здесь, – скомандовал Две Мишени, и Фёдор послушно нажал на тормоз. Полковник обернулся куда-то к своим в кузове:

– Этого… комиссара сюда!

Кадеты спрыгивали наземь, свои, знакомые все лица, вот Севка, вот Бобровский с погонами фельдфебеля, вот остальные…

– Слон! Здорово! А у нас тут веселье было!..

Это Воротников. Ну да, Севке везде веселье, кроме математических классов (или иных точных наук).

– Здорово, Ворот, мы тоже не скучали!..

– Погоди, Слон, то ли ещё будет!.. А мы зачем здесь?

– Вот именно. – Бобровский оказался рядом, меж губ для форса зажата зубочистка. – Наши там на мосту, германец прёт, а мы почему-то тут?..

Прибытие «автомоторного отряда „Заря свободы“» не прошло незамеченным. Охрана ДПЗ – балтийские матросы в чёрных бушлатах, обмотанные пулемётными лентами (исключительно бессмысленное дело, но впечатление производит), – повернулась к ним, кое-кто вскинул винтовки.

– Работаем, Фёдор, – сквозь зубы процедил Две Мишени. И – решительно поволок за шиворот вяло переставлявшего ноги комиссара Блюмкина. Судя по мутному взору, тот явно не понимал, что с ним происходит.

За шиворот полковник держал пленного левой рукой, в правой – маузер, ствол утыкался комиссару в бок. Фёдор, Бушен, Варлам, Бобровский и Сева со своим чудовищным пулемётом мигом составили «конвой».

– Эй, граждане бойцы! – не замедляя шага, крикнул Две Мишени. – Я полковник Аристов, автомоторный отряд «Заря свободы». Вот, привезли важного арестанта, должны передать с рук на руки гражданину начальнику тюрьмы! Изменник делу революции и рабочего класса! Пытался сдать свой полк царским холуям!

– Ваш мандат, – подался вперёд широкоплечий матрос, единственный имевший нашивки кондуктора.

Комиссар был передан на попечение Варлама и Лёвки, требуемый мандат – явлен.

– Ишь ты… – с уважением сказал кондуктор. На его бескозырке Фёдор прочитал «Аврора». – Так эта, значит, гнида, пыталась к контре перебежать?

– Не только перебежать, гражданин, – сурово прервал того полковник, – но весь полк – первый красногвардейский – с собой увести! Знамо дело, что там в полку за народ – запасники, вчера от сохи, что они понимают!..

Охрана загоготала.

– Это да, – ухмыльнулся кондуктор, возвращая мандат. – Им бы по деревням, на печку да бабу под бок. А свобода – это им наплевать. Точно, ребята?

«Ребята» отозвались дружным гулом согласия.

– Короче, братцы, – нетерпеливо сказал Две Мишени, притопывая ногой. – Кто здесь принимает арестантов? Есть комендант, или начальник тюрьмы, или вообще кто? Вас-то самих кто тут поставил? И отчего на улице, на ветру?

– А мы сменяемся, – пояснил словоохотливый кондуктор. – Сейчас внутреннюю стражу позовём, сдадите ей своего…

– Какой страже, гражданин кондуктор? – строго сказал Две Мишени. – Революция – это тебе не корову продать! Революция – это учёт и контроль! Так мы свободу не построим! Мы показания должны дать!

Кондуктор замялся:

– Погоди, гражданин полковник. Сейчас пришлём тебе кого ни есть.

Пока шли эти разговоры, Фёдор тщательно осматривался. Дом предварительного заключения, тюрьма при Окружном суде, выходил одним фасадом на Шпалерную, другим – на Захарьевскую. Меж зданиями суда и тюрьмы тянулся узкий проезд, в глубине его – переход, соединявший две постройки.

– Тут сейчас мало кто есть-то, – поведал полковнику кондуктор. – В самый первый день, как суд-то разорили, так и тюрьму того… всех выпустили. Надзиратели, клопы-кровососы, поразбежались кто куда.

– Так что ж, тут нет никого, что ли? – удивился полковник. – Ну и ну! А нам сюда ехать велели!

– Правильно велели, тут от Петросовета нашего люди есть и от Ответственного правительства, – ухмыльнулся матрос. – Да вот они уже идут!

Из дверей появилась внушительная делегация – шестеро в кожанках. «Что за склад они разграбили, что все эти куртки понадевали? – удивился Фёдор. – Ну точно, как форма у них!»

Вооружена эта шестёрка была до зубов. Четверо тоже с «фёдоровками», двое при маузерах.

– Комиссар Петросовета Шляпников, – резко сказал один из них, с грубым, но сильным лицом рабочего. – Что за важный арестант, гражданин полковник?

– Гражданин комиссар, имеем передать для дальнейшего выяснения предателя дела трудового народа, бывшего командира Первого красногвардейского полка Блюмкина Якова! – отчеканил Две Мишени.

– Блюмкин? – удивился Шляпников, вглядевшись в арестованного. – Товарищ Яков, что случилось?

Блюмкин с трудом поднял голову; он почти висел на руках у кадет.

– Это… пре… – выдавил он было, но больше уже никаких слов сказать не смог.

Александровцы дружно вскинули оружие. Самый прыткий из матросов мигом получил прикладом в затылок; Фёдор, Севка, Лев, Варлам и Пашка Бушен дружно бросились в двери.

Комиссар Блюмкин валялся на брусчатке бесформенной грудой тряпья.

– Изме… – комиссар Шляпников захлебнулся, потому что ему под горло упёрся ствол маузера в руке Двух Мишеней.

– Веди, – тихо и страшно сказал полковник. – Ты знаешь, к кому.

Остальные кадеты первой роты уже ворвались внутрь, зазвенело разбитое стекло; другие деловито разоружали матросов, настолько ошарашенных, что они даже не пытались сопротивляться. Спутники комиссара Шляпникова тоже успели лишиться и автоматов, и маузеров.

– Веди, – повторил Две Мишени. – Считаю до трёх. Иначе – сдохнешь, как пёс бешеный.

Лицо Шляпникова исказилось, зубы оскалились.

– Ничего не скажу! – хрипло выплюнул он. – Стреляй, сука!.. Стреляй, твою мать!..

Вместо ответа полковник только ткнул Шляпникову куда-то в горло стволом и мигом добавил – ребром свободной ладони. Комиссар всхрапнул и стал валиться.

– Пулю ещё на тебя тратить, – хладнокровно сказал Аристов.

И – размахнулся финским ножом, появившимся словно бы ниоткуда.

Загнали разоружённую охрану внутрь. Сапоги кадет затопали по кафельным полам; захлопали распахиваемые, а кое-где и выбиваемые двери; миновали первый двор, административный, ворвались во флигель, отделявший уже саму тюрьму.

Во главе александровских кадет бежал Две Мишени. Рядом, поневоле скрючившись, – двое из свитских Шляпникова. Сам комиссар остался на желтоватой плитке сразу за входом, через него перепрыгивали, словно и не тело человеческое, только что живое и жившее, лежало тут, а древесная колода.

Фёдор бежал с остальными; тюрьма встретила их гулкой пустотой, всюду следы разгрома – всё, что возможно, перебито и переломано, церковь выгорела; но вот и последний поворот, и открываются высокие узкие щели – с одной стороны стена с окнами, с другой – железные галереи, узкие лестницы и двери камер.

Никого. Всё распахнуто, раскрыто, видны узкие каморки заключённых – шесть шагов в длину, четыре в ширину.

Загрохотали по железным ступеням, взбегая вверх. Конторки надзирателей разбиты, и вообще, с точки зрения содержания опасных государственных преступников место это совершенно было уже непригодно.

Но вот на третьем ярусе проводники замедлили шаг. Остановились возле одной из камер; Фёдор видел, как тряслись руки, вставлявшие ключ в массивный замок.

Сыто чавкнула провёрнутая рукоять.

Две Мишени рванул дверь.

– Ну, чего явились? – раздался из полутьмы негромкий, но очень спокойный бас. – По мою душу, поди?

Фёдор едва не обратился соляным столбом, словно те дочери Лота.

Жалобно скрипнули железные рамы узкой тюремной кровати. Шевельнулась грузная, огромная тень, словно сказочный Михайла Потапыч, загнанный Кощеем Бессмертным в западню.

Загнанный, но живой и сейчас выпрямляющийся, расправляющий плечи, по-прежнему широкие, несмотря на годы.

Он вставал – с известным трудом, но вставал. Белая борода, известная всей России, которую государь не касался хной или иною краской – «граф Толстой этим пренебрегал, ну и нам нужды нет» – высокий лоб, волосы над ним поредели, но упорно сопротивлялись, держа оборону. Простая коричневатая куртка с накладными карманами, просторные брюки; совсем не императорские штиблеты, широкие, разношенные.

Он поднялся и глядел сейчас на них, щурясь от ударившего в глаза света.

Кадеты молчали. Молчали и приведшие их сюда тюремщики.

И только Две Мишени вдруг резко вытянулся, с истинно гвардейским шиком щёлкнув каблуками:

– Ваше императорское величество! Первая рота Александровского кадетского корпуса прибыла в ваше распоряжение! Докладывает начальник роты, полковник…

Император опустил руку от глаз. Массивный, тяжёлый, огрузневший с годами, с поседевшей бородой и морщинами, рассёкшими лицо, он всё равно казался сейчас Фёдору былинным богатырем Святогором, чей зачарованный гроб удалось разбить – нет, не мечом-кладенцом, а их кадетскими штыками и пулями.

– Молодцы, ребятушки, – услыхал Фёдор. – Благодарю за службу, Константин Сергеевич. Предаюсь в руки ваши, но сперва…

– Да, государь. Августейшее семейство…

…Их содержалось тут всего трое. Сам государь, наследник-цесаревич и его брат, великий князь Михаил. Женщин, по счастью, не тронули, они укрылись кто в Царском Селе, кто в Павловске. Великие князья разбежались кто куда, Временное собрание даже не сочло нужным их арестовывать.

Фёдор не помнил, как оказался на улице, как первая рота устраивала освобождённых в кузовах, собой прикрывая их от случайной пули. Михаил немедля потребовал «ну хоть какого-нибудь оружия, не могу ж я сидеть сложа руки, я, господа кадеты, всё-таки стреляю изрядно!». Успокоился великий князь, лишь получив маузер с патронами, реквизированный у нового тюремного начальства.

Но на этом везение господ кадет закончилось. Нестройная толпа бежала от Литейного, другая – ей навстречу по Шпалерной от Таврического дворца.

– Воротников! Пулемёт!..

Но Севке не надо было ничего объяснять. Он встал потвёрже, широко расставив ноги, утвердил свой «гочкис» прямо на крыше кабины, и над головой водителя – то есть Фёдора Солонова – разверзся настоящий ад.

– Гони! – крикнул Две Мишени, оказываясь на сиденье рядом с Федей. В руках у полковника уже оказалась чья-то «фёдоровка» и целая россыпь магазинов рядом.

Деваться было некуда, оставалось только лететь прямо в гущу набегавшей толпы. Кажется, все, кто был сейчас в кузове Фединого грузовика, кто висел на подножках, открыли сейчас пальбу, и бросившиеся было им наперерез люди стали падать, рассыпались, вжимаясь в стены.

Бахнул ответный выстрел, затем ещё и ещё.

«Господи, только б не в радиатор. И не в колесо. И не в…»

«Гочкис» над его головой ревел несытым чудовищем, Фёдор едва не оглох. Рядом с ним опустошал магазин за магазином сам полковник; дзинькнуло пробитое навылет ветровое стекло, аккуратная круглая дырочка, и пуля засела в стенке кабины в дюйме, наверное, от Фединого уха.

Но Севкин пулемет сделал своё дело. Толпа перед грузовиками рассеялась, она тоже оказалась в западне: из кузовов стреляли кадеты, и стреляли метко.

Вылетели на Литейный, помчались дальше по Шпалерной, завернули на Гагаринскую, потом – Пантелеймоновская, мрачная кирпично-алая громада Михайловского замка по левую руку, облетевший Летний сад по правую. Лебяжья канавка, Садовая улица, трамвайные рельсы – поворот, Фёдор, поворот!..

Стрельба стихла – не в кого было стрелять; однако совсем рядом, ниже по течению Фонтанки, там, где пересекал её великий Невский и кони Клодта застыли в вечной борьбе, – там палили вовсю, и из множества стволов.

Остались позади и Михайловский сад, и цирк Чинизелли, и мост, где тоже держались верные государю; Фёдор понимал, что задумал Две Мишени с остальными офицерами: собрать всех, кого можно, и прорываться из этой западни, где всё равно долго не продержишься – иссякнут запасы.

Должны оповестить всех, кого успеют, самокатчики уже мчат по всей Фонтанной дуге, до самого устья, до Балтийских заводов и порта. Пришли немцы, прикатили по Николаевской железной дороге (что мы знаем наверняка), а, скорее всего, ещё и по Царскосельской, и по Варшавской. Балтийская, где держали вокзал младшие, где стоял бронепоезд, им едва ли удобна, в худшем случае – ну пригонят свой эшелон; а наши тогда скажут, так а мы что, мы ничего, мы отряд «Заря свободы», бьёмся, значит, изо всех сил. Красных знамён и лозунгов там на три таких отряда хватит.

Но сейчас надо идти на прорыв, кому-то придётся прикрывать отход, и Фёдор знал, кому именно.

У Аничкова моста, когда три грузовика с первой ротой подлетели к нему, бой уже стих. Немцы сноровисто заняли оставленную «первым красногвардейским» баррикаду, но иных лавров не снискали: один «мариенваген» тяжело и трудно чадил, уткнувшись носом в гранитное основание левой скульптуры, да лежали на брусчатке тела в мышино-серых шинелях. Тел было много, десятка два.

Первая рота не орала, не размахивала руками – подъехали в молчании, почти что траурном; но Фёдор видел, как вспыхнули лица у Коссарта с Ромашкевичем, как они, в свою очередь, кинулись к младшим кадетам – тихо, мол, тихо, господа!..

Хотя едва ли тайна их удержится хоть сколько-нибудь долго, подумал Фёдор. Немцы не дураки, уже небось тоже забрались на крыши, сверху углядят…

Однако войск у моста явно прибавилось – подошли гвардейцы из разрозненных полков и батальонов, Федя заметил и людей в гражданском – добровольцы.

Государь приподнялся в кузове, взмахнул рукой – Две Мишени разом кинулся, прикрыл собой:

– Ваше величество!..

– Поздно мне уже пулям кланяться, – услыхал Фёдор.

– Нет, государь!.. Ни в коем случае!.. Пригнитесь!

– Довольно гнулись. – Император с усилием вставал, и, глядя на него, вставали разом и цесаревич, и великий князь Михаил. Оба бледны, гусарской лихости не видно, но вставали!..

– Нет! Нет, ваше величество! – теперь бросились уже и Коссарт, и Ромашкевич, и другие офицеры-гвардейцы – мундиры у всех измяты, многие в побуревших от крови бинтах. – Отсюда надо уходить, немедля!

– Первая рота останется прикрывать отход, и мы, их воспитатели, вместе с ними, – услыхал Фёдор.

– Мальчишками мы отродясь не прикрывались и прикрываться не будем! – возмутился Михаил Александрович. Цесаревич деловито кивнул, соглашаясь:

– Государь и отец наш, вам надлежит немедля покинуть…

– Тих-хо! – рыкнул император, и голос его, почти семидесятилетнего, враз заставил всех умолкнуть. – Останутся добровольцы. Только добровольцы! Которых я, – обвёл он взглядом толпу, – выберу сам. Вы, полковник, поведете своих кадет на прорыв, прочь из города. Вместе с наследником-цесаревичем и братом его. Ти-хо! – на сей раз это предназначалось сыновьям, немедля принявшимся громко протестовать. – Вам – хранить трон российский! Династию! Страну и народ! А нам из нашей же собственной столицы бегать невместно.

Трудно сказать, чем бы всё это закончилось, но в этот миг другая сторона Фонтанки заполыхала выстрелами. Прямо посреди моста, совсем немного не долетев до баррикады, разорвалась мина, осколки звонко ударили в гранит клодтовских постаментов.

Германцы сообразили, что к чему, а может, получили наконец известия о случившемся на Шпалерной.

«Нам не дадут уйти», – осознал Фёдор.

Кажется, к тому же выводу пришёл и полковник.

«Сейчас скомандует „в штыки!“» – мелькнула страшная мысль. Страшная, но в то же время и пьянящая, затягивающая своей гибельной прелестью…

– Стрелки-отличники! Ко мне! – распорядился Две Мишени. – Подполковник Коссарт, подполковник Ромашкевич, головой отвечаете за безопасность августейших особ! Прорывайтесь на вокзал, берите эшелон и уходите!.. Мы вас нагоним!.. Первая рота, занять позиции!.. Солонов, уступите место за рулем!..

Казалось, невозможно быстро исполнить такое приказание.

Но спустя считаные мгновения грузовики с рычанием уже неслись вниз по набережной Фонтанки, облепленные людьми так густо, что почти не видно было колёс. Следом за ними торопились гвардейцы, хотя и далеко не все, большинство осталось с кадетами. Осталась и часть добровольцев, прилично выглядящий господин с дорогим охотничьим штуцером и огромным оптическим прицелом на оном элегантно поклонился Фёдору, приподняв котелок.

– Стрелки, наверх! Выбить расчёты!..

Не требовалось пояснять, куда именно «наверх» и какие именно «расчёты». Мельком Фёдор подумал, что германцы могли поставить миномёты и на закрытых позициях – тогда черта с два их достанешь прямым выстрелом. Дворы-колодцы для этого не шибко подойдут, разве на крышу вытащат…

Но нет, до такого германцы не додумались. Три оставшихся «мариенвагена» плюнули минами, попали в настил моста, и осколки вновь хлестнули по непокорным коням.

Фёдор Солонов этого не видел. Вместе с вежливым господином в котелке, не жалея ног, он взбежал на самый чердак дома над Аничковской аптекой, выбрался на крышу, устроил винтовку на фигурной ограде…

– Василий Александрович Челпанов[40], – вежливо представился господин, устраиваясь рядом. – Домовладелец тут рядом, на Караванной. А также хозяин лавки офицерских товаров в Гостином Дворе.

– Очень приятно, – пробормотал Фёдор.

Василий Александрович кивнул, распахнул добротный пиджак – открылся патронташ с портупеей, желтовато блеснули гильзы.

– Готов исполнять ваши приказания, господин кадет-вице-фельдфебель?..

– Солонов. Фёдор Солонов.

– Польщён, польщён, – Василий Александрович рассуждал с небрежной приятностью, словно засели они с Фёдором на красного зверя, но так, больше провести время в свежем, чистом лесу, а не убивать бедолагу. Приложился к штуцеру – двуствольный «зауэр» под мощные восьмимиллиметровые патроны на самую крупную дичь, трёх с половиной кратный цейссовский прицел, – чуть повёл, примеряясь…

Ба-бах!..

Фёдор брал в этот миг на прицел самый дерзкий из «мариенов» и видел в собственную оптику, как возившегося с миномётом ландсера тяжёлая пуля буквально смела и швырнула через борт броневика. И сразу же – второй «ба-бах!», от которого оглохнуть впору, и второй солдат в мышино-сером падает колодой на дно не защитившей его железной коробки.

Третьего миномётчика срезал уже сам Фёдор.

– Превосходная стрельба, господин кадет! – с энтузиазмом воскликнул Василий Александрович. – Мы их отсюда запросто пере…

– Меняем позицию! – Фёдор успел дёрнуть своего нового соратника за рукав. И вовремя – с противоположной стороны Фонтанки стреляли из окон, пули дырявили железо крыши.

Пришлось укрыться за гребнем. Господин Челпанов деловито перезарядил штуцер, взял на изготовку.

– Ну-с, господин кадет, как насчёт во-от той таратайки?

Ещё один броневик окутался сизым дымом, пытаясь сменить позицию.

Ба-бах! Бах! Бах!

Три выстрела почти что слились, и ещё один миномётный расчёт отправился к праотцам.

Стреляли также и Пашка Бушен, и Варлам, и Стёпка Саранский, и Миха – Мишка Пряничников, и Лихой – Зиновий Лихославлев. Вскоре все три «мариенвагена» уже спасались бегством, однако господин Челпанов уйти им так просто не дал; достал из гнёзд пару патронов, отмеченных красными колечками, подмигнул Фёдору:

– Щитобойные[41]. Особый заказ. Маленькие привилегии содержания лавки с товарами для господ офицеров!..

Ба-бах! Ба-бах!

Перезарядка, и вновь: ба-бах!..

«Мариенваген» лениво, нехотя задымил, из-под капота выбивались струйки серого дыма. Экипаж поспешно ретировался; кто-то из Фединых товарищей застрелил выскочившего последним водителя.

– Вот и славно, – заключил негаданный помощник Фёдора. Перезарядил штуцер и приник к окуляру.

Получив отпор и лишившись миномётчиков, германцы принялись отступать. Фёдор их понимал – здесь, на мосту, оборона слишком крепка, потери чересчур велики; значит, надо сдвигать острие удара, искать уязвимое место, возможно даже, ждать ночи.

Что кадетам только и требовалось.

Внизу замахали руками, спускайтесь, мол.

– Всего вам наилучшего, господин кадет-вице-фельдфебель, – вновь приподнял котелок Василий Александрович. – Ступайте, ступайте, а я тут останусь. Посижу ещё. Уж больно воздух свежий, хороший, да и вид отличный!.. – Он подмигнул. – А за меня не беспокойтесь, господин кадет, я тут поблизости живу, дом, которым владею, прямо по соседству, все крыши знаю, как свои пять пальцев…

…Фёдор пробирался к слуховому окну, а господин Челпанов, в очередной раз перезарядив штуцер, поудобнее устроился, распластавшись на холодном железе и не отрываясь от прицела.

Вот и чердачная дверь, вот и спуск на лестничную площадку – и тут сверху вновь раздалось громовое «ба-бах!». Тащивший две винтовки Фёдор только чертыхнулся. Полезли-таки!..

Ба-бах!..

Он бежал вниз по ступеням.

А когда выбежал наконец из подъезда, вся первая рота уже готовилась отходить – по набережной Фонтанки, мимо Аничкова дворца, дальше, к Чернышёвой площади, дальше, дальше, пока не отыщется относительно свободное место, чтобы перебраться на другой берег реки и уже оттуда – к Балтийскому вокзалу.

Если, конечно, там их ещё ждут.

Германцы, как ни странно, дали александровцам отойти. Может, тому поспособствовали меткие выстрелы с крыши доходного дома Лихачёва (Невский, 66, на углу), а может, германцы и сами не особенно рвались класть головы в чужой столице.

Так или иначе, отступала первая рота бодро, перестрелка с засевшими возле Аничкова моста немцами быстро стихла.

Фёдор знал, что все, оборонявшиеся в городе, прорываются сейчас к его южным границам. Тонкие ручейки защитников текут, просачиваются, обходят заслоны, дворами, подвалами и крышами уходят к Обводному и ещё дальше, в предместья. «Германским добровольцам» и Временному собранию достанется пустой город – безумно жаль оставлять его им, но, в конце концов, с потерей Москвы не была сто два года назад потеряна Россия.

…Дорога александровцам выпала негладкая, однако, чем дальше от Аничкова моста, тем больше они вновь начинали напоминать автомоторный отряд «Заря свободы», только уже без автомоторов.

Немцы сюда ещё не добрались, маловато их пока было для огромного города, без остатка поглотившего их лабиринтами своих улиц; а силы Временного собрания, похоже, собирались ближе к Таврическому дворцу. Так или иначе, но с одним отрядом под красными стягами александровцы разошлись мирно, дружно проорав тому «да здравствует свобода!».

Две Мишени для большей верности держал наготове несколько помятый, но всё ещё внушительно выглядевший мандат.

Столица великой империи оставалась пустой и вымершей. Народ сидел по домам; стрельба почти стихла, но всё-таки отдельные выстрелы ещё доносились с разных сторон.

Так, почти незамеченными, они добрались-дошагали до Измайловского проспекта; позиции здесь были уже всеми оставлены, перешедшие на сторону «временных» части, похоже, ушли ближе к центру города.

Петя Ниткин шагал рядом с Фёдором, держал равнение и шаг – справный кадет, и не вспомнишь, с чего начинали шесть с лишним лет назад!

Шагали рядом, но молчали. Не до разговоров было сейчас. Потому что – не сомневался Фёдор – думает Петя о том, что и он сам: что с родными, что с семьёй, что с Зиной. С той самой Зиной Рябчиковой.

У Феди в голове было то же самое. Правда, место Зины занимала Лизавета Корабельникова.

Но один вопрос Фёдор-таки задал:

– Костька? Нифонтов?

Петя вздохнул, вмиг сделавшись прежним, донельзя похожим на того самого кадета Ниткина, учёного всезнайку:

– Пропал. Без вести сгинул.

– Погиб? – вырвалось у Фёдора.

– Не видел никто. Когда первый раз Аничков мост штурмовали – ну, когда и баржу-то взорвали, – он и пропал. То ли в реку свалился, то ли ещё чего. Тела так и не нашли…

Петя понурился; она оба вновь молчали.

На Измайловском Две Мишени велел строже держать ряды, кадеты отбивали шаг. Хорошо бы песню, да только какую?.. Новых, революционных, ещё не сочинили, а «старорежимную» заводить – только на неприятности нарываться.

Никогда ещё Фёдору не доводилось строем маршировать по столь пустому, мёртвому, враз лишившемуся всего городу. Дома – словно могильные склепы, жуткие в пасмурном дневном свете; здесь, в далеко не столь богатой и парадной части Петербурга, погромили, похоже, всё, что только могли, и от этого становилось ещё тяжелее. Ни одной целой лавки; через три дома на четвёртый следы пожаров, иные ещё тлеют. И тела – прямо на улицах. Вот городовой, тело ободрано, а ко лбу гвоздём прибит его полицейский жетон.

Кто-то из кадет охнул, все дружно закрестились.

– Не останавливаться! – зло прохрипел Две Мишени.

Ещё тело. Молодая женщина, вниз лицом; одета бедно, убита выстрелом в затылок. Сожжённая лавка. Мёртвая лошадь в оглоблях, рядом брошенная бричка, на козлах – пожилой извозчик, голова запрокинута, в бороду натекло крови, глаза давно остекленели.

– Идём, идём! Не оглядываемся, по сторонам не пялимся! – рычал полковник.

Над марширующей первой ротой никто даже не пытался выглянуть из окон, и понятно почему – высунешься, так пулей угостят, разбираться не станут.

Но кадеты шли. И равнение держали, и отбивали шаг; и колонна их щетинилась стволами, а Севка Воротников гордо шествовал, так и не выпустив из рук своего пулемёта.

Свернули на Заротную, достигли Лермонтовского проспекта, свернули по нему налево. Та же тишина и пустота. Им никто не преградил дорогу.

…И так дошагали они до самого Обводного. За которым – вот, рукой подать! – Балтийский вокзал. Если всё хорошо, там должны ждать. Если не очень – то всё равно, по путям куда легче выбраться из города, чем по узким ущельям улиц.

Однако здесь, подле канала, где тёмная вода медленно движется меж отлогими, поросшими жухлой травой берегами, город оказался не пуст и не тих.

Мост перегораживала баррикада – два нещадно столкнутых с рельсов трамвая. В промежутке меж ними – серо-зелёная тушка трёхдюймовки, груда снарядных ящиков, валяются желтоватые стреляные гильзы. Расчёт курит, наплевав на все уставы, но видно, что готов в любую минуту к бою.

Вокруг – сплошная масса серых шинелей, торчат штыки. И на набережной канала, справа и слева от вокзала, – тоже солдаты, правда, вперёд они не лезут.

Две Мишени вскинул руку – отряд остановился.

Вокзал – видно даже отсюда – изрядно пострадал, фасад побит снарядами, кирпичная кладка завалилась, расплескавшись перед зданием.

Без команды старшие кадеты и Фёдор, вице-фельдфебель, подбежали к полковнику.

– Вокзал они явно окружили, – сквозь зубы процедил Константин Сергеевич. – И наверняка разобрали рельсовый путь. Наши по-прежнему там, иначе нечего было б и окружать. Теперь…

Его слова прервал одиночный выстрел. Стреляли с той стороны Обводного, и явно те, кто оборонял станцию.

Выпалил в ответ кто-то из осаждавших. Выстрелы защёлкали чаще, возле баррикады с криком: «Ой, братцы, убили меня, убили!» – опрокинулся раненый.

– За мной, – злым шёпотом скомандовал Две Мишени.

И – повернул всю первую роту.

У Фёдора всё едва в глазах не помутилось. Как так?! Куда они? Надо ж было ударить, они врагу зашли со спины, что хочешь с ними делай?!

Друг Ниткин словно прочитал его мысли; да, впрочем, их и читать не требовалось.

– Очень их там много. И орудия. И пулемёты. И на той стороне они с флангов. Пока добежим, всех положат…

– Рота, бегом! – гаркнул полковник, сворачивая в какой-то двор.

– Ночлежные дома, – сообщил всезнающий Петя. Хоть и бывалый уже кадет, а трясёт его.

Протопали мимо бледных желтоватых стен, мимо груд мусора, не убиравшегося уже явно не один день. Узким проходом выбрались на соседнюю улочку, Дровяную, в створе её – пешеходный деревянный мостик.

Мостик не перехвачен, не перегорожен. Рота александровцев перешла по нему, как положено, «сбив ногу», но ни от кого не прячась, под развёрнутыми красными знамёнами.

Однако по правую руку от них, там, где располагалась мануфактура «Треугольникъ», двигался небольшой отряд, не в шинелях, в цивильном – прямиком к ним.

– Держим шаг! – бросил Две Мишени, но Фёдор видел, как рука полковника сжалась на маузере.

Рабочие. Вооружённая рабочая дружина – спешат, видать, поучаствовать в драке. Фёдор пригляделся – стоп, а кто это во главе?

– Эгей! Граждане солдаты!..

Батюшки-светы, старый знакомый! Степанов Иван Тимофеевич, вожак дружинников с «Треуголки». Узнал, зараза; ну что ж, однова помиловали, другой уже не спустим – и Фёдор решительно вскинул автомат.

Но Иван, похоже, совершенно не собирался ни на кого нападать и ни в кого не собирался стрелять. Как, впрочем, и его люди.

– Граждане!.. – Степанов перешёл с бега на шаг. – Да погоди ты, твоё благородие!

– Иван Тимофеевич, – негромко, но с выражением, которое невозможно было проигнорировать, сказал Две Мишени. – Принесла ж тебя нелёгкая…

– Шагай, шагай, твоё благородие, и вы шагайте, господа кадеты! – Степанов и его дружинники – все немолодые кряжистые мужики – быстро пристроились к первой роте. – Шагайте, мы дорогу покажем.

– Куда дорогу? – подозрительно спросил полковник.

– Куда ж ещё, как не в обход этих, – мотнул головой Степанов. – Ваши-то на вокзале так и сидят, прорвалось недавно сколько-то грузовиков, а я там рядом был, наблюдал, значит! И… видел, что государя ваши везли.

– Глазастый какой, – усмехнулся Две Мишени, но усмешка вышла тяжёлой. – Всё углядел, Иван Тимофеевич! Что ж теперь делать станешь?

– То и стану! – горячо зачастил Степанов. – Вам помогу отсюда выбраться. Вы ж прорываться к своим станете, они вас ждут, отстреливаются!

– Сообразителен ты, Иван Тимофеевич. Говорил я тебе, помнится, что в моём полку быть бы тебе обер-фельдфебелем, а теперь скажу, что и поручик из тебя отличный получится. А только скажи, что такого случилось со вчерашнего дня, что ты и твои нам теперь помогаете?

– Сюда, сюда сворачивайте. – Степанов орудовал ключом, отпирая наглухо запертые фабричные ворота. – Сейчас всё обскажу, твоё благородие.

– Константин Сергеевич я, а не благородие. Когда под Мукденом стояли, кровь у нас с моими солдатами одинаково красной была.

Рабочие спешили рядом с кадетами, лица угрюмы, но за оружие никто не хватался. Да и попробуй они, мелькнуло у Фёдора, мы их вперёд всего перестреляем.

– Посмотрели мы, что вокруг творится, твоё благородие Константин Сергеевич. Посмотрели, как бьют всё да грабят. Вот у Трифона Петровича, – усатый рабочий в кепке мрачно кивнул, – у мастера нашего, в дом вломились, всё подчистую вынесли, дочку… опозорили, жену избили до полусмерти, лежит, бог весть, встанет, нет ли… У Федота Нилыча та же история, только ещё и дом весь выгорел, потому как хлебную лавку в первом этаже подожгли. На «Треуголку» нашу наскочили, спалить пытались – а как мы зарабатывать станем? Мы-то, у кого руки откуда надо растут, – и работали, и зарабатывали! Это голытьба, которой только навоз с-под коров грести, да и то неведомо, справится ли, тут всё крушит да ломает! У нас-то ремесло в руках! Нам порядок нужен!

– А сутки назад что, по-иному было? – искренне удивился полковник.

– Уже тогда жечь начали, – признался Степанов. – Мы-то с того и встали дружиной!.. Думали, погуляет народишко чуток, да и лады, ан нет – всё разносят! Ночью той, покуда тут дежурили, – своего недосчитались!

– Мы когда сюда шли, – негромко сказал Две Мишени, – в кварталах меж Измайловским да Лермонтовским успели насмотреться…

– Вот и пожгли там всё, и наших многих поразорили, – мрачно бросил ещё один дружинник. – Мне-то сподвезло, у меня сыны двое дома были, отбились, мамку свою да сестру отстояли. А вот у многих – нет…

– В общем, сидели мы, судили да рядили, – перебил сотоварища Степанов. – Не надо нам такой свободы. Уж лучше как при государе. Порядок был.

– И будет, – твёрдо сказал Аристов. – Будет, господа рабочие. Мы за то и кровь проливаем. За помощь спасибо, возвращайтесь теперь по семьям, их сохраняйте. Позвал бы вас с нами, да не могу. На всё ваша вольная воля. За свободу из-под палки да по принуждению сражаться нельзя. И на горячую голову решать нечего. Прав ты, Иван Тимофеевич, – мы государя из заключения вызволили, из города вывозим. Бог даст – утишит он нравы, решится дело мирно…

Краснокирпичный лабиринт, которым Степанов вёл первую роту, кончился: последние ворота, и открылись рельсовые пути, скрещивающиеся, сходящиеся и расходящиеся, низкие пакгаузы и прочий железнодорожный пейзаж.

– Там, впереди, засели, – вполголоса проговорил Иван, махнул рукой. – Вы им аккурат в спины и выйдете. Не знаю уж, хватило им ума стрелки поломать, надеюсь, что нет!

– Спасибо, Иван Тимофеевич. – Две Мишени протянул вожаку рабочих руку. – Не могу с ходу пообещать, что, мол, за государем служба не пропадёт, но…

– Не за-ради того, – отвернулся Степанов. – Ну, прощай, Константин Сергеевич! Ты своё слово исполнил, а мы – своё. Дальше уж, не обессудь, твой бой начинается.

– Наш, – кивнул полковник. – Храни вас Господь, люди добрые. Пер-рвая рота! В цепь – развернись!..

…Хрустел под сапогами грязноватый, мазутом и маслом пахнущий гравий. Тянулись отполированные до блеска рельсы. Длился бесконечный пасмурный день, а вечер, казалось, и вовсе никогда не наступит, и александровцы шли, примкнув штыки, широкой цепью, осторожно пытаясь нащупать спину врага, перерезавшего путь отхода.

И заметили – первыми.

Да, кучки сероватых шинелей возле стрелок. Пулемёты за могильными холмиками тупиков. Выкаченные, куда только возможно, пустые вагоны – и там тоже засела пехота. Какого-то зачуханного солдатика, попытавшегося было их окликнуть, Две Мишени самолично оглушил прикладом маузера.

– Повезло тебе, – процедил, следя, как бесчувственного бедолагу оттаскивают в сторону.

Возвращались разведчики. Их никто не заметил – никто, похоже, не ждал атаки с этой стороны.

И получалось, что на сей раз ни обмануть, ни провести, ни взять на испуг не удастся. Плотное кольцо «солдат революции» перехватило выходные пути со станции, и, хотя рельсы вроде как были целы, стре́лки переведены на тупиковые ветки. Значит, каждую нужно брать штурмом, каждую ставить, как надо.

Фёдор видел, как поникли плечи у полковника. И понимал почему.

Константин Сергеевич Аристов ненавидел лобовые атаки. Шесть с лишним лет учил он своих кадет, что всегда надо искать подходы, способы, всегда надо пытаться врага обмануть, обхитрить, ударить в неожиданном месте; и, хотя последнее условие им, похоже, соблюсти удалось, со всем остальным дело было просто швах.

Склады, платформы, пакгаузы, каменные будки стрелочников. За каждое строение можно уцепиться зубами, в каждом окне выставить пулемётное дуло.

К тому же со стороны вокзала нарастала стрельба, всё чаще и чаще били винтовки, коротко и зло лаяли пулемёты; вот грянул недальний разрыв снаряда.

– Пошли, ребятушки, – негромко сказал полковник, и слова его понеслись по цепи. – Пошли, родные. Знаете, что делать. Путь надо открыть. Просто надо. Пошли, и я первым пойду.

Две Мишени повёл плечами, проверил сперва маузер, затем браунинг. Похлопал висящий на боку финский нож. Снял фуражку, перекрестился.

– Спаситель наш, Ты положил за нас душу Свою, чтобы нас спасти; Ты заповедал и нам полагать души свои за друзей наших и близких нам…

Это Севка Воротников, положив на шпалы «гочкис», повторял слова молитвы.

– Радостно иду я исполнять волю Твою и положить жизнь свою за Царя и Отечество…

Это Петя Ниткин, чуть склонив голову набок, словно решая какую-то особенно трудную задачу.

– Вооружи меня крепостью и мужеством на одоление врагов наших…

Это Лёвка Бобровский поглаживает штык.

– И даруй мне умереть с твёрдою верой и надеждою вечной блаженной жизни в Царствии Твоём…

Это Пашка Бушен, щурится, словно уже ловя в прицеле вражеский силуэт.

– Матерь Божия! Сохрани меня под покровом Твоим! Аминь.

Это полковник Аристов, надев обратно фуражку, первым шагнул по шпалам – туда, где ждал враг и где ждали свои, ждали и надеялись: первая рота придёт и поможет, не может не прийти!

И первая рота пришла.

Цепь идёт, катится морскою волной, только, в отличие от прилива, разбиться она права не имеет.

Вот замаячила впереди будка стрелочника, блёкло-голубоватые стены и сидящие под ними фигуры в шинелях, торчат готовые к бою штыки.

На сей раз Аристов не предлагал сдаться, не требовал сложить оружие. Он просто взмахнул рукой, и цепь александровцев открыла огонь.

…Не успевшие даже вскочить падали, валились под покрытые оспинами от пуль стены. Кадеты прошли над ними, сомкнулись, воистину подобные волне, всё в себя принимающей и всё скрывающей.

Впереди беспорядочные крики, кто-то командует, топот ног, вот грянул выстрел, пока ещё на глаз и наугад. Александровцы бросаются вперёд, прыгают через канавы, через низкие изгороди; впереди оживает пулемёт, но прежде, чем смертельная коса успевает пронестись над рельсами, Фёдор Солонов стреляет – тоже почти навскидку, раз, другой и для верности третий – оба номера за тяжёлым «максимом» утыкаются лицами в землю, быстрее, быстрее, кадет-вице-фельдфебель, опоздаешь – все друзья твои лягут и на суде Страшном за то не оправдаешься!

Но прямо в лица кадетам гремят новые и новые выстрелы, кто-то кричит, пытается скомандовать «залп!», не успевает, потому что в него стреляет уже сам полковник.

Кто-то падает в цепи александровцев, кто – Фёдор не успевает заметить. Потому что только он может стрелять, почти не целясь, и он стреляет, быстро выбирая цели, всаживая пули в узкую щель, в незаметную прорезь, в крошечную выемку.

Пытается полоснуть ещё один пулемёт, но его упреждает Севка Воротников: «гочкис», словно захлёбываясь от ярости, опустошает четверть ленты, избивает пулями кожух, дырявит щиток, и уцелевший чудом пулемётчик бросается бежать, забыв обо всём.

Вперёд, вперёд, только вперёд!..

Те, кто преграждал кадетам дорогу, вдруг оказались совсем рядом, нагнуты, наклонены штыки, но в руках александровцев – самозарядные «фёдоровки», и магазины их пустеют сейчас не просто так.

Цепи сталкиваются, сцепляются, и Фёдор Солонов стреляет, стреляет и стреляет, валя тех, кто пытается броситься на его друзей сбоку или даже со спины.

Севка Воротников опустошил ленту, присел на корточки, перезарядить; бородач в лохматой папахе замахнулся штыком, нарвался на пулю от Фёдора.

Кто из своих дрался, кто пал – Федя не видел. Поменять магазин и стрелять, стрелять дальше; не дать схлестнуться грудь в грудь, не дать цепи александровцев увязнуть в живой массе, массе обманутых и одурманенных людей; но теперь – или ты их, или они тебя.

Фёдор старается думать, как учил полковник, – не только о том, как выжить прямо сейчас.

И они прорываются через эту цепь, она, только что такая прочная, такая крепкая, вдруг рассыпается, раздаётся в стороны, и впереди только свободное пространство – нет, там возникают фигурки в длинных шинелях с теми же «фёдоровками»! Это наши ударили навстречу, помогли, разорвали кольцо!..

– Стре́лки! Стре́лки! – кричит, надсаживаясь, полковник.

А там, впереди, уже пыхтит, набирая разбег, тяжёлый паровоз.

Ещё стреляют справа и слева, Фёдор кидается туда, ловит кого-то на мушку, стреляет; подхватывает под руку осевшего на землю с окровавленной ногой Варлама, тащит его к центральному ходу; а от вокзала уже появляется бронепоезд, а параллельными рельсами идёт ещё один эшелон, и к нему наши тащат со всех сторон своих – раненых, конечно же, просто раненых, твердит себе как молитву Федя, никто не погиб, никто не мог погибнуть!..

…Он знает, что это не так, но сейчас отчаянно просит именно этого.

Вот и полковник, вот и Петя Ниткин рядом, бледный, держится за плечо, по плечу расплывается тёмное пятно, надо перевязать, надо…

Тянутся навстречу руки с подножек, на вокзальной площади орут и стреляют преследователи, понявшие наконец, что случилось.

Федя с полковником затаскивают Петю в вагон, дверь захлопывается, поезд набирает ход, пристраиваясь за броневагонами; что такое, что меня толкнуло? Голова кружится, но нет, падать нельзя, почему вдруг я такой слабый?.. Мне же не больно, не больно, не больно…

– Фёдор! – слышит он, однако ноги отказываются держать.

Кто-то оказывается рядом, это свои, первая рота, но он не узнаёт. Только слышит резкий голос полковника, требующего бинты и жгут.

Всё будет хорошо, всё будет очень хорошо!.. Они прорвались, они не могли не прорваться!..

Глаза у Фёдора закрываются. Всё будет хорошо. Они победят, обязательно победят! И они найдут их всех, и Зину, и Лизавету, и Ирину Ивановну, и папу, и маму, и Веру с Надей (конечно, с котом Черномором).

Правда же, они победят?

Правда же, они найдут?..

Приложение

Генеральнаго штаба подполковникъ Константинъ Сергѣевичъ Аристовъ

Годъ рожденія – 1869. Мѣсто рожденія – Санкт-Петербургъ. Изъ семьи потомственныхъ военныхъ. И дѣдъ, и отецъ вышли въ отставку генералъ-майорами (генеральскій чинъ присвоенъ при отставкѣ). Окончилъ въ 1886 году Александровскій кадетскій корпусъ. Переведенъ туда «за выдающіеся успѣхи въ учебѣ» изъ Царскосельской военной гимназіи въ годъ основанія корпуса. Выпущенъ по первому разряду съ наградными знаками «За отличную стрѣльбу» и золотой медалью.

Осенью 1886 года зачисленъ въ Николаевское юнкерское училище; окончилъ въ 1888-м, опять же по первому разряду. Проявлялъ большія способности къ языкамъ, особенно восточнымъ.

Въ 1889 году выпущенъ подпоручикомъ и назначенъ въ 4-ю стрѣлковую Туркестанскую бригаду, на границу съ Афганистаномъ. Осенью 1890 года участвуетъ въ многочисленныхъ стычкахъ съ немирными афганцами, хазарейцами и пуштунами. Участникъ Айтильского инцидента – прорыва на территорію Россійской Имперіи крупнаго отряда таджиковъ и узбековъ на помощь мятежу Мурбагазъ-бека; отрядомъ командовали англійскіе офицеры. Помощникъ командира Восточнаго отряда штабсъ-капитана Лиховцева.

Въ бою 11 сентября 1890 года послѣ раненія Лиховцева возглавилъ отрядъ; отразилъ шесть атакъ на господствующую надъ мѣстностью высоту. Съ афганской территоріи высота подверглась артиллерійскому обстрѣлу; выманилъ противника на открытое мѣсто, атаковалъ двумя взводами съ фланга, обративъ въ бѣгство; перешелъ реку, штыковой атакой захватилъ батарею. Доставилъ два орудійныхъ замка въ расположеніе бригады, подтвердивъ тотъ фактъ, что немирныя афганскія племена получаютъ современное на тотъ моментъ англійское оружіе.

Получилъ первую награду – орденъ Св. Станислава III ст. съ мечами, съ производствомъ въ чинъ поручика.

Въ 1891 году совершаетъ первую вылазку на территорію Афганистана. Въ дальнѣйшемъ эти походы становятся постоянными.

Сформировалъ въ бригадѣ команду охотниковъ-пластуновъ изъ числа добровольцевъ, тренируетъ ихъ въ стрѣльбѣ и владѣніи холоднымъ оружіемъ. Занимается развѣдкой на территоріи с?вернаго Афганистана. Благодаря таланту къ языкамъ находитъ информаторовъ среди мѣстнаго населенія, не пользуясь переводчиками; составляетъ нѣсколько разговорниковъ.

Съ 1893 года командуетъ ротой, несмотря на невыслуженный цензъ, вслѣдствіе нехватки кадровыхъ офицеровъ.

Въ 1894 году совершилъ глубокій рейдъ на территорію Афганистана и Пакистана, собравъ цѣнныя свѣдѣнія. Благодаря дѣятельности его команды перехвачены десятки каравановъ съ оружіемъ, направлявшіеся мятежнымъ бекамъ Кокандского ханства и Бухарскаго эмирата.

Участникъ отраженія послѣдняго набѣга за русскими рабами, предпринятаго Худояръ-бекомъ на поселенія Аму-Дарьи. 4-я бригада перехватила Худояра уже на самой границѣ. Въ результатѣ жестокаго боя (22 марта 1895 года) Худояръ былъ полностью разбитъ, плѣнники освобождены. Въ бою командовалъ сперва ротой, затѣмъ своднымъ отрядомъ, съ которымъ отрѣзалъ Худояру пути отхода на Термезъ. Отражалъ противника залпами, затѣмъ штыками. Лично зарубилъ шестерыхъ въ рукопашной, былъ легко раненъ, но остался въ строю. За этотъ бой въ 1896 году награжденъ орденомъ Св. Анны IV ст., темлякъ на оружіе.

Награжденъ также медалью «За походы въ Среднюю Азію»

Въ томъ же году сдалъ экзамены на Восточный факультетъ Петербургскаго университета и на курсы при Академіи Генеральнаго штаба. Окончилъ ихъ успѣшно, однако изъ-за неуживчиваго характера не причисленъ къ офицерамъ Генеральнаго штаба въ результатѣ интригъ и «подчистки» списка выпускниковъ [подлинная исторія, случившаяся съ А. И. Деникинымъ]. 1897–1899 – учится въ столицѣ, въ канунъ 1900 года возвращается въ 4-ю бригаду, гдѣ назначенъ офицеромъ для особыхъ порученій при штабѣ.

Произведенъ въ штабсъ-капитаны.

1900 годъ ознаменовался цѣлымъ рядомъ мятежей въ Бухарскомъ ханствѣ, поддержанныхъ изъ Афганистана. Совершаетъ нѣсколько рейдовъ «за реку», во время одного изъ нихъ попадаетъ раненымъ въ плѣнъ, гдѣ и обрѣтаетъ свою татуировку. Послѣ четырехмѣсячнаго заключенія совершаетъ успѣшный побѣгъ, убивъ часового и завладѣвъ оружіемъ.

1902 годъ – участникъ Китайскаго похода. Отличился при снятіи осады Харбина. Произведенъ въ капитаны. Медаль «За снятіе Харбинской осады».

Причисленъ наконецъ къ офицерамъ Генеральнаго штаба.

1903–1904 – служитъ въ 1-й Забайкальской стрѣлковой дивизіи. Командуетъ батальономъ, затѣмъ, какъ и въ Средней Азіи, организуетъ при штабѣ «особую команду».

Съ начала Русско-японской войны – на фронтѣ. Участникъ боевъ при Вафаньгоу, 1-го и 2-го Ляояна. За успѣшный рейдъ съ казаками атамана Мищенко на Инкоу, когда лично уничтожилъ холоднымъ и огнестрѣльнымъ оружіемъ два десятка японцевъ, удерживая ихъ, пока казаки осуществляли минированіе складовъ, награжденъ орденомъ Св. Георгія IV ст. съ производствомъ въ подполковники.

Золотое оружіе «За храбрость» получилъ уже подъ самый конецъ войны, за отвагу въ Мукденскомъ сраженіи, когда, возглавивъ полкъ за выбытіемъ почти всѣхъ офицеровъ, удержалъ позиціи, отражая непріятеля залповымъ огнемъ и вовремя выводя солдатъ изъ-подъ ударовъ японской артиллеріи.

Съ сентября 1905 года – старшій преподаватель Александровского кадетскаго корпуса, куда вернулся по настоянію своего начальника по Средней Азіи, ставшаго въ 1903 году (по увольненію вслѣдствіе болѣзни отъ строевой службы) начальникомъ корпуса. Преподаетъ военное дѣло, а также тактику, «подготовку воина-развѣдчика», ведетъ отдѣльные классы рукопашнаго боя, стрѣльбы и боевого фехтованія. Не женатъ.

Коллежскiй секретарь Ирина Ивановна Шульцъ

Основатель рода, прусскій офицеръ Генрихъ Шульцъ, перебрался въ Россію еще при Екатеринѣ; отличился подъ командой Суворова, ходилъ съ нимъ на Измаилъ и потомъ черезъ Альпы; императрица успѣла незадолго до смерти даровать Шульцу (по просьбѣ самаго Александра Васильевича) имѣніе въ сорокъ душъ – деревеньку Глухово, что въ Пореченскомъ уѣздѣ Смоленской губерніи, и при ней двѣсти пятьдесятъ десятинъ земли.

Хозяйствовать, однако, Шульцу не нравилось, крѣпостными герръ Генрихъ никогда не владѣлъ, будучи самъ изъ большой, но бѣдной семьи. Поэтому онъ первымъ дѣломъ отпустилъ крестьянъ на оброкъ, землю передалъ въ аренду міру – хозяйствуйте, молъ, какъ хотите.

Среди крестьянъ онъ немедля прослыл «добрымъ бариномъ», какъ и его наслѣдники: людей они не обирали, непосильными работами не томили, жили всегда скромно. Имѣнье сохранилось въ недѣлимости, оно всегда оставалось въ собственности старшаго сына, каковой долженъ былъ дѣлиться съ младшими сестрами-братьями деньгами, но не землей.

Однако настоящими помѣщиками Шульцы такъ и не сдѣлались: все они единственной достойной для себя стезей почитали военную. Основатель рода, будучи уже въ отставкѣ и въ годахъ, въ нашествіе Двунадесяти языковъ организовалъ партизанскій отрядъ и, пользуясь своимъ немецкимъ, уговорилъ перейти на россійскую сторону цѣлый отрядъ своихъ прусскихъ собратьевъ.

Сынъ Генриха Шульца, Іоганнъ (Иванъ) Генриховичъ Шульцъ, участвовалъ во всѣхъ кампаніяхъ 1805–1814 годовъ, дослужился до полковника, однако на обратномъ пути русской арміи изъ Парижа заболѣлъ и скончался; по себѣ оставилъ сына и дочь.

Сынъ Ивана Генриховича, Франц Ивановичъ (Іоганновичъ) Шульцъ вступилъ въ Новомосковскій пѣхотный полкъ вольноопредѣляющимся, но быстро выдвинулся – во время русско-персидской войны и начала боевыхъ дѣйствій на Кавказѣ.

Дочь вышла замужъ, къ счастью – по любви, и приданаго не потребовалось, избранникъ ея былъ достаточно состоятеленъ.

Франц Ивановичъ прослужилъ долго, какъ и отецъ, сдѣлался полковникомъ и, уже немолодымъ человѣкомъ, геройски палъ за Родину на севастопольскихъ бастіонахъ въ самомъ концѣ осады, куда, будучи по годамъ уже въ отставкѣ, прибылъ добровольцемъ. Оставилъ хоть и краткіе, но любопытныя воспоминанія о Пушкинѣ.

Сынъ его, Иванъ Францевичъ Шульцъ, тоже воевалъ въ Крымскую, но на другомъ театрѣ – бралъ съ побѣдоносной тамъ русской арміей турецкій Карсъ.

Отецъ Ирины Ивановны, Иванъ Ивановичъ Шульцъ, родившійся въ 1841 году, на Крымскую войну не попалъ по малолѣтству, хотя пытался бѣжать туда вслѣдъ за дѣдомъ. Былъ по дорогѣ изловленъ, выпоротъ и возвращенъ домой, гдѣ выпоротъ былъ еще разъ, о чемъ счелъ нужнымъ сообщить въ своихъ мемуарахъ, почитая наказанія глубоко несправедливыми и обидными «для всѣхъ, почитающихъ наивысшимъ счастіемъ своимъ отдать жизнь за Вѣру, Царя и Отечество».

Обучался Иванъ Ивановичъ въ Московскомъ кадетскомъ корпусѣ. Закончилъ его по первому разряду и выпущенъ былъ прямо въ полкъ, подпоручикомъ. Честно служилъ, участвовалъ въ послѣднихъ бояхъ Кавказской войны, къ Русско-турецкой сдѣлался уже командиромъ полка.

Женатъ былъ дважды – первая жена умерла родами вмѣстѣ съ первенцемъ. Смерть молодой и горячо любимой супруги вмѣстѣ съ младенцемъ тяжело подѣйствовала на бѣднаго Ивана Ивановича, онъ долго послѣ этого оставался вдовцомъ. Однако на турецкой войнѣ он встрѣтилъ молодую сестру милосердія, на которой счастливо и женился.

Въ 1882 году родилась старшая дочь, Ирина Ивановна Шульцъ, въ 1888-мъ – сынъ Михаилъ (Михаэль), въ 1890-мъ – сынъ Дмитрій. Иванъ Ивановичъ всю жизнь провелъ при своемъ полку, будучи на самомъ дѣлѣ слуга царю, отецъ солдатамъ – за глаза его называли «вѣчнымъ полковникомъ»; лишь изрѣдка наѣзжалъ онъ въ Глухово.

Дослужился до почетной отставки съ генералъ-майорскимъ чиномъ, мундиромъ и полнымъ пенсіономъ. Всё обходило и обходило его производство! А безъ чина выходить въ отставку онъ никакъ не могъ – въ Глухово мужики жили себѣ не тужили, но денегъ оно практически не приносило. И лишь въ 1895 году Иванъ Ивановичъ получилъ отставку съ должнымъ чиномъ, послѣ чего семья уѣхала въ Глухово.

Ирина Ивановна всё дѣтство моталась съ отцомъ по лѣтнимъ полковымъ лагерямъ, быстро выучившись и верховой ѣздѣ, и стрѣльбѣ, приводя въ ужасъ собственную матушку. Училась рубить и шашкой, особенно когда рядомъ оказывался лагерь казачьяго полка.

Въ Глухово Иванъ Ивановичъ поправилъ хозяйскій домъ, привелъ дѣла въ относительный порядокъ. Денегъ отъ имѣнія и генеральскаго пенсіона какъ разъ хватало, чтобы жить и дать образованіе старшей дочери, а вотъ сыновья отправились въ кадетскіе корпуса (тогда военныя гимназіи), куда, за отцовы заслуги, приняты были на полный казенный коштъ.

Ирина Ивановна въ 1894 году поступила въ Смоленскую женскую гимназію. Младшіе братья проходили обученіе тоже въ Смоленске, но въ тамошней военной гимназіи. Часто навѣщая Михаила и Дмитрія, слушая ихъ разсказы, Ирина Ивановна была поражена царившими тамъ тяжкими порядками, зубрежкой, частыми тѣлесными наказаніями по поводу и безъ; это подвигло ея саму избрать учительскую стезю. Она частенько порывалась пойти къ начальству военгимназіи и «открыть ему глаза», но братья умолили ея не дѣлать этого, дескать, послѣ подобнаго имъ, «фискаламъ», тогда совсѣмъ жизни не будетъ.

Родители оставались въ Глухово, мать Ирины Ивановны присматривала за старѣющимъ отцомъ, годы брали свое и все больше безпокоили старыя раны.

Въ 1900 году Ирина Ивановна Шульцъ окончила гимназію съ золотой медалью и похвальной грамотой, что давало право зачисленія и безплатнаго обученія въ «любомъ женскомъ высшемъ учебномъ заведеніи».

Въ томъ же году осенью поступила въ Санктъ-Петербургскій женскій учительскій институтъ. Закончила его въ 1904 году, получивъ дипломъ съ отличіемъ, и поѣхала работать въ отцовскій полкъ, гдѣ по-прежнему помнили и его самаго, и Ирину Ивановну. Тамъ трудилась въ полковой школѣ, учила и солдатъ, и дѣтей, готовила къ поступленію въ гимназіи или реальныя училища.

Во время Высочайшаго смотра въ 1906 году получила благодарственную грамоту отъ военнаго министра «за образцово поставленное дѣло обученія нижнихъ чиновъ грамотѣ».

Черезъ знакомыхъ отца узнала объ открывшейся въ Александровскомъ кадетскомъ корпусѣ вакансіи преподавателя русской словесности. Вакансія открылась внезапно, по увольненію отъ тяжелой болѣзни занимавшаго ея учителя; замѣнить его оказалось некѣмъ и, благодаря заступничеству начальника корпуса, генералъ-майора Дмитрія Павловича Немировского, лично знавшаго Ивана Ивановича Шульца, съ осени 1907 года начала работать въ Александровскомъ корпусѣ.

Александровскіе кадеты. Смута

Зачин

Гатчино, январь 1909 года

Кадет Фёдор Солонов (первое отделение, седьмая рота Александровского кадетского корпуса) сидел на жёсткой госпитальной скамье. Сидеть было неудобно, и он всеми силами заставлял себя думать только и исключительно об этом. Сидеть неудобно, неудобно сидеть. Жёстко. Почему нельзя поставить в коридоре корпусного лазарета нормальные мягкие банкетки?

Стояла глухая ночь. Корпус спал, спал в своей постели и друг Петя Ниткин, и только он, Фёдор, в форме и при полном параде – явился сюда, в госпиталь, под предлогом того, что «услыхал, как несли раненого».

Скрипнула дверь. Нет, не та, которую он ждал с ужасом и надеждой, входная, слева от него. Торопливые шаги, перестук каблучков.

– Федя! Фёдор, зачем ты здесь?!

И сразу же через порог шагнули подбитые железом офицерские сапоги:

– Да, Фёдор, что ты тут сидишь? В такое-то время!.. Как ты здесь вообще оказался?..

Ирина Ивановна Шульц, преподавательница русской словесности, и подполковник Константин Сергеевич Аристов, начальник седьмой роты, а заодно – и командир первого отделения. Ну и преподаватель военного дела. Он же – Две Мишени, поскольку на щеках у него после плена у диких афганцев остались вытатуированы две аккуратные мишени, ну хоть сейчас в тир.

– Илья Андреевич… – выдавил кадет, сейчас совершенно не бравый, а более походящий на мокрого и несчастного котёнка. – Илью Андреевича… у… у…

– Господина Положинцева сейчас оперируют, – мягко сказал Две Мишени, кладя Фёдору руку на плечо. – Слава богу, полиция и доктора успели вовремя. Спасибо государю, устроившему в Гатчино эту станцию, для немедленной подачи скорой помощи. И спасибо нашим попечителям, великому князю Сергию, что лазарет у нас получше любой градской больницы.

– Он… он… он у… у…

Кажется, кадет собирался самым постыдным образом разреветься.

– Всё в руке Божьей, – серьёзно сказала Ирина Ивановна. – И наших докторов. Илью Андреевича оперируют. Мы сейчас можем только молиться, Феденька.

– Но я рад, что жизнь человеческая, жизнь учителя для тебе так значима, Фёдор, – добавил подполковник. – Я знаю Илью Андреевича не так давно, как, скажем, капитанов Коссарта с Ромашкевичем – с ними мы ещё в Маньчжурии воевали, – но человек он хороший и отличный учитель. Был у нас такой кадет, ныне уже поручик, по фамилии Зубрович – Илья Андреевич ему такую любовь к физике внушил, что занимается теперь этот поручик ни много ни мало, а налаживанием армейской беспроводной связи. Так, так, кадет, отставить! Господин Положинцев сего света не покидал и, верю, долго ещё не покинет!.. Но как ты узнал?..

Фёдор застыл, опустив голову и упрямо разглядывая собственные руки. Нормальные руки, мальчишеские, в ссадинах и царапинах, как положено. Но царапины заживут, а вот Илья Андреевич…

И нельзя, нельзя никому ничего говорить! Нельзя говорить, где носило их с Бобровским, что они делали в Приоратском дворце, что они там видели и слышали. Все должны думать, что он, Фёдор, печалится и тревожится за судьбу одного из любимых учителей, хотя на самом деле это не так. Нет, конечно, Фёдор и тревожился, и печалился, но, признавался он себе честно, страх за себя его тоже глодал. Что, если всё вскроется? Что, если прислуга из Приората проболтается полиции?..

От одних этих мыслей всё леденело внутри; и за этот холод Федя себя ненавидел тоже. Как можно так за себя бояться?! Разве папа в Маньчжурии или Две Мишени до этого в Туркестане тряслись так, как он сейчас? Какой же из него кадет, какой офицер?..

Госпожа Шульц, кажется, понимала, что с ним сейчас что-то очень неладно, но, конечно, не могла определить, что именно. Сидела рядом, положив руку ему на плечо, покачивала головой.

– Оставьте мальчика в покое, Константин Сергеевич, сейчас не время выяснений… Не надо отчаиваться, Федя, – говорила она, и в голосе её звучала непоколебимая уверенность. – Илья Андреевич ранен, и ранен опасно; однако на нём была и толстая шуба, и ватная куртка…

Фёдор слушал и не слышал. Толстая шуба… ватная куртка… если стреляли из маузера, то его пуля в упор пробивает десять дюймовых досок. Шансов нет.

И всё потому, что он, Фёдор, не сказал Илье Андреевичу вовремя о том, что знает его тайну, что был в его мире и вернулся обратно – вот только не ведает, что случилось с самой машиной, куда она исчезла из подземной галереи. Может, тогда бы Илья Андреевич не рисковал бы, строил бы новый аппарат с их – Фёдора и Пети Ниткина – помощью…

От этого стало совсем скверно. Федя Солонов свернулся на скамье в какое-то подобие шара, скорчился, сжался на жёстких лакированных досках.

Если бы он только сказал!..

Если бы только он сознался, что они с Бобровским лазали в потерну!..

Едва слышно приотворилась тщательно смазанная дверь. Шаги совсем рядом, тяжёлый вздох.

– Простите, господа, вы – родственники пострадавшего?..

Профессор Военно-медицинской академии Николай Александрович Вельяминов[42], знаменитый хирург, по счастью находившийся со студентами на практике в дворцовом госпитале Гатчино.

– Мы его коллеги, ваше превосходительство. – Подполковник Аристов, казалось, едва выговаривает слова. – А этот кадет – его ученик. У Ильи Андреевича не было ни родных, ни близких…

– Сделано всё, что в человеческих силах, – перебил Вельяминов. – Три пули. Стреляли из револьвера – система Нагана. По счастью, ни один жизненно важный орган не задет. Но ранения всё равно тяжёлые, возможен сепсис.

Две Мишени с Ириной Ивановной заговорили разом, но Федя уже не слышал. Илья Андреевич жив!.. Жив, хоть и ранен, и тяжело!..

– Ну вот видите, кадет Солонов, – раздался над самым ухом голос Константина Сергеевича. – Всё будет хорошо. Николай Александрович, кстати, упомянул некоего доктора Тартаковского[43], который якобы разрабатывал новое средство от заражений… Но это уже совсем иное дело, а теперь поведайте мне, Фёдор, как вы оказались в корпусном лазарете?..

– Не могу знать, господин подполковник!

Кажется, он сумел удивить даже Двух Мишеней.

– То есть как «не могу знать», кадет?

– Проснулся, господин полковник! Глянул в окно – а там огни, суматоха!.. Ну я и того… тревожно стало… оделся… чую, не могу сиднем сидеть… вышел… фельдфебель-то мне как раз и сказал, что Илью Андреевича привезли…

Последняя часть – с фельдфебелем – была чистой правдой.

– Ну, я и побежал, спать уж не смог…

– Константин Сергеевич, ну что вы в самом деле, – укоризненно заметила Ирина Ивановна. – Дети отличаются особой чувствительностью, которую мы зачастую не понимаем…

– Спросите у фельдфебеля, господин подполковник! – приободрился Фёдор. – У Фомы Лукьяновича!

Две Мишени кивнул.

– Фома Лукьянович, значит…

– Господин подполковник, – уже резче перебила госпожа Шульц. – Ну что же вы, не видите, что ли, – Фёдор не лжёт? Он же знает, что у дядьки мы всегда справиться можем!

– Да вижу, вижу, – проворчал Константин Сергеевич. – Ладно, кадет. Ступайте спать. Завтрашние… то есть уже сегодняшние занятия никто отменять не станет.

– Так точно! – вытянулся Фёдор.

– Ступайте, ступайте, – махнул рукою Две Мишени. – Вы тоже, Ирина Ивановна… ступайте. А я пойду, надо посмотреть, кого поставим на замену Илье Андреевичу…

К себе в комнатку Фёдор доплёлся в буквальном смысле на заплетающихся ногах. Механически разделся, лёг, уставился в тёмный потолок. Нет, сна не было, как говорится, ни в одном глазу.

Кто, кто покусился на Илью Андреевича? Конечно, это могли быть и простые грабители, – но, если верить книжке «Гений русского сыска», обычно такого не случается, уличные воры и даже громилы избегают стрельбы и вообще шума. К тому же место выбрано было крайне неудачно – рядом с Приоратским дворцом, а там – прислуга, люди, телефон, в конце концов. Нет, хотели именно убить. Правда, тоже не лучшим образом. Но Илья Андреевич никуда особенно не ходил, последнее время и подавно – сидел в кабинете, ладил свою диковинную машину; Фёдор почти не сомневался, что этот аппарат – на замену исчезнувшему. Видно, эти двое убийц следили за корпусом и решили, что момента упускать нельзя.

Но почему?.. Кому потребовалось убивать Илью Андреевича? Эх, Петя спит, он-то бы мигом вспомнил, случалось ли учителям кадетских корпусов погибать от рук бомбистов или им подобных.

В общем, кадет Солонов только даром проворочался до самой побудки. На завтраке было ещё ничего, а вот на первом же занятии Фёдор принялся неудержимо клевать носом.

По счастью, это оказался Закон Божий, и отец Корнилий в класс вошёл с видом весьма озабоченным.

Лев Бобровский – вот уж с кого всё как с гуся вода! Свеж как огурчик, будто ничего и не случилось вчера! Бойко и чётко доложил, что «кадет всего в наличии двадцать», прочёл молитву, однако священник лишь вздохнул и стал рассказывать о приключившейся с «наставником вашим, Ильёй Андреевичем» беде, вспомнил Феофана Затворника[44], слова святителя, что «Бог внимает молитве, когда молятся болящею о чём-либо душою. Если никто не воздохнёт от души, то молебны протрещат, а молитвы о болящей не будет» – и вскоре класс дружно читал молитвы о здравии раба Божьего Илии.

Во всяком случае, никого не спрашивали и оценок никаких не ставили.

Само собой, кадеты зашумели и зажужжали, стоило отцу Корнилию, благословив их на прощанье, выйти из класса. Петя Ниткин так вовсе остался сидеть, пригорюнившись, и, кажется, с трудом удерживался, чтобы не расплакаться; это позволило Фёдору немедля взять за пуговицу Лёву Бобровского.

– Тихо, Слон, тихо! – зашипел в ответ тот. – Ну, чего ты с ума сходишь?! Нам молчать надо, никому ни слова! Ниткину в особенности!

– Сам знаю, что тихо надо! – огрызнулся Фёдор. И рассказал, что просидел ночью в лазарете, что на него натолкнулись там Две Мишени с госпожой Шульц, что он, конечно, отговорился, но…

– Вот балда! – Бобровский весь аж ощетинился, словно разозлившийся кот. – Надо ж такое было удумать!.. Да ещё и попался! Думаешь, Двух Мишеней обмануть сможешь?! Ха, чёрта с два! Аристов – он умный! Догадается, что не мог ты сам об этом прознать!

– Я фельдфебеля встретил… спросил…

– Ну тогда ещё ладно, – проворчал Лев. – Ну вот как так, Слон? Ну что ж ты вечно голову в улей суёшь?

– Моя голова – куда хочу, туда и сую! – обозлился Фёдор. Обозлился от того ещё больше, что понимал – Бобровский, как ни крути, во многом прав.

– Суй! Если б ещё мою голову с собой бы не поволок!..

– Эй, вы тут о чём? – Рядом с ними возник Петя Ниткин. Глаза успели покраснеть. – Илья Андреевич при смерти, а они тут…

– Нитка! Отвяжись, – грубовато бросил Бобровский. – Не до тебя, плакальщик. Мы тут думаем, кто на Положинцева покуситься мог. Хочешь, давай с нами думать. А реветь – не, это к тальминкам.

– А я и не думал плакать! – покраснел Петя.

– Бабушке своей это расскажи, – пренебрежительно бросил Лев. – Ладно, Слон, бывай.

– Странный он, Бобёр. – Петя вздохнул. – Умный, но злой. Злой, но умный.

– Да забудь ты про него, – нетерпеливо оборвал его Фёдор. – Вот что, слушай меня внимательно…

…До начала следующего урока Солонов успел кратко пересказать Пете случившееся. Пересказал – и отнюдь не чувствовал себя предателем. Разобраться в случившемся мог только Ниткин – вернее, разобраться без него вышло бы куда дольше и труднее, если вообще получилось бы.

К чести Петра, выслушал он Фёдора с поистине спартанским хладнокровием. И никаких замечаний, что более подошли бы его, Фединой, маме, не делал. Сосредоточенно кивнул, положил другу руку на плечо и сказал:

– Спасибо, Федь. Я понимаю. Умру, но не пикну. А вечером думать будем. Хотя, сдается мне, кой-чего уже сейчас предположить можно… не, не спрашивай. Это всё гипотезы, – важно закончил он.

День тянулся томительно и натужно. У Фёдора всё валилось из рук. Схлопотал выговор от Иоганна Иоганновича, на физике, где Илью Андреевича заменял штабс-капитан Шубников, нарвался на замечание («Кадет Солонов, вне зависимости от чего бы то ни было, долг ваш – овладевать знаниями!») с записью, в общем – сплошные неприятности!

Петя Ниткин, выслушав друга, держался молодцом. Со стороны ничего и не заметишь, разве что чуть больше задумчив, чем обычно.

Уроки до самого конца дня шли своим чередом, потом пришли Ирина Ивановна с подполковником, повели седьмую роту на снежную полосу препятствий – раньше она служила излюбленным местом яростных перестрелок на снежках, в которых Фёдор принимал самое живое участие; на сей же раз, пару раз получив комками в плечо и бок, он не завёлся, как обычно, не кинулся с удвоенной энергией отвечать сопернику; нет, угрюмо закончил дистанцию, далеко не первым и даже не вторым, в середине, и мрачно, ни на кого не глядя, вернулся к ожидающим.

Ирина Ивановна зорко на него взглянула, подошла.

– С Ильёй Андреевичем всё будет в порядке, – сказала вполголоса, но с непреклонной убеждённостью. – Мы все молимся за его здравие… и врачи стараются. Я слышала, профессор Вельяминов и в самом деле решил использовать то средство доктора Тартаковского, сегодня за ним послали… Всё будет хорошо, Федя.

«Может, и будет, – мрачно думал кадет Солонов, тащась обратно в главное здание корпуса на ужин. – Может, и будет, да только убийцы эти – они вернутся. Упорные, упрямые, видать. И рисковые».

Но кто?! Кто они такие? Кому и чем мог помешать Илья Андреевич?

Конечно, если он, Фёдор, прав и на самом деле господин Положинцев пришёл из того же потока времени, где в 1972 году живут и здравствуют профессор Онуфриев, его внук Игорёк, девчонка по имени Юлька Маслакова и другие, – то не мог ли кто-то ещё догадаться об этом? Или… а что, если дружки того самого Никанорова, что привёл полицию на дачу профессора, – что, если дружки добрались и до его, Фёдора, времени? И хозяйничают тут?

Мысль, которой надлежало немедля поделиться с Петей. Однако Ниткин, выслушав взахлёб выданную ему теорию, только пожал плечами.

– Что ж тут удивительного? Я сам про это только и думаю. Никаноров тот – такие не шутят.

– А что же нам делать?

Ниткин помолчал, потом вздохнул:

– Ничего не поделаешь, придётся Илье Андреевичу всё рассказать, как только можно будет. Сказать, что мы у него были, там. И что на него охотятся – те, из его времени.

– А ты уже так уверен? А что, если это неправда?

– Да кто ж ещё мог такую машину прямо в корпусе построить? Федь, ну ты что в самом деле?

– Да я ничего, – уныло ответил тот. И в самом деле, чего он? Сам ведь уже почти убедил себя, что не может быть Илья Андреевич человеком их времени, что явился он в него извне, а теперь чего-то вдруг заколебался. – Но всё-таки, Петь, нужно доказательство, настоящее, железное…

– Мы ему скажем, – убеждённо заявил Ниткин. – Это и будет доказательство, настоящее, железное, какое хочешь.

– Ага, а он скажет – ничего не знаю, ничего не ведаю, о чём вы, кадеты, надо вам в душ этого, как его, Шор… Шур…

– Шарко. Состоит в обливании подверженного истерии пациента…

– Да хватит тебе, всезнайка! Зине это рассказывай! – Федя даже обиделся, и Петя, покраснев, сразу же принялся извиняться и каяться.

– Ну а если откажется?

– Не откажется, – подумав, сказал Петя. – Мы ж там были. Он же поговорить наверняка захочет.

Федю это, надо признаться, ничуть не убедило, но аргументы кончились и у него.

Лёвка Бобровский кидал на них взгляды, где, по витиеватому выражению Пети, «подозрительность только что по щекам не стекала», но ничего не говорил.

Илья Андреевич Положинцев остался лежать в лазарете, своим чередом шли уроки и катились дни, а Фёдор, раз уж поговорить с учителем физики всё равно было невозможно, решил «взяться», как порой выражалась мама, за сестру Веру.

После их городского приключения старшая из детей Солоновых изрядно напугала и маму, и нянюшку, погрузившись в беспричинную меланхолию. Меланхолия эта весьма тревожила Анну Степановну, но традиционным средствам – походу по модным лавкам – отчего-то не поддавалась.

В ближайший же отпуск Фёдор загнал сестру в угол – пока мама с няней и Надей хлопотали в столовой, накрывая на стол. За окнами стоял студёный февраль, близилось Сретенье, а сама Вера во всём чёрном, будто вдова, похудевшая и осунувшаяся, вяло отбивалась от Фединых наскоков.

– Да не вижу я их никого!.. Да, совсем-совсем никого! Ни там, ни там!

– Вот что, – вполголоса сказал сестре Фёдор, – я тут подумал, подумал… надо этим твоим эсдекам побег постараться устроить. Ну, чтобы у них сомнений на твой счёт бы не возникло.

– Ух ты! – искренне изумилась Вера. – Побег!.. Это как же?

– Ну, как… – Если бравый кадет и смутился, то лишь самую малость; Ник Картер с Натом Пинкертоном выручили и тут. – Отбить при перевозке! Или с фальшивым ордером в Дом предварительного заключения явиться!

– Умён ты, братец, не по годам, – фыркнула сестра. – Придумаешь же такое! Отбить!.. Кто отбивать-то станет? Или где мы тебе этот «фальшивый ордер» добудем?

– Где бы ни добыли, – упрямо сказал Федя, – а только, если достану, – пойдёшь их освобождать? Ну, чтобы они в тебе не сомневались?

– Так побег, значит, не должен удаться?

– А ты как думаешь?

– Ну конечно не должен! – выпалила Вера. – Они ж бунтовщики!.. Куда хуже тех же бомбистов!.. Бомбисты в худшем случае один эшелон семёновский подорвут – а эти всю Россию под откос пустят!..

Это были верные слов. Иных Вера бы сейчас сказать и не могла.

– А отчего же ты своим в Охранное отделение знать не дашь? – самым невинным тоном закинул наживку Фёдор. – Глядишь, они бы тебе и с ордером помогли! А потом оставшихся на свободе смутьянов бы переловили!..

– Д-да. – Голос у сестры дрогнул. – П-переловили бы…

– Ну вот! Их всех – в Сибирь, и никто тебя не тронет. Ты-то чиста!.. Рисковала ради них всем!..

– Да погоди, погоди, – кое-как отговаривалась Вера, – экий ты быстрый! Всё уже решил и всех по сибирям распихал…

– Я б их вообще… – мрачно сказал Федя. – Чтоб никто из них мою б сестру не пугал!

Вера слабо улыбнулась.

– Что б я без тебя делала, защитник…

И словно закончила разговор.

А Фёдор Солонов пошёл думать. И спросить себя – а что бы сказал Илья Андреевич?

Да, вот что бы сказал?.. Сказал бы, что Вера просто притворяется и никого в Охранном она знать не знает, а просто пытается усыпить его, Фёдора, подозрения. Играть сестра и впрямь может, а он, её брат… он бы и сам рад обмануться. Так хочется, чтобы Вера и впрямь не имела бы никакого отношения к смутьянам, а служила бы, как подобает Солоновым, России и Государю, верна присяге…

Ох, сомнения, сомнения, скребут на душе кошки, и даже котёнок Черномор, уж на что неразумный, а и то чует что-то, беспокоится, ходит кругом да около, мяучит… что-то будет? Вывезет ли кривая?..

Сноски

1

В нашей реальности – Народный дом императора Николая II. Крупнейшее культурно-просветительское учреждение Российской империи начала XX века, включавшее в себя театрально-концертные залы, помещения для благотворительной и просветительской работы и так далее; при Народном доме был устроен сад с павильонами, обсерваторией и первой в России детской железной дорогой.

2

Подлинный исторический факт. Эрмитаж, Русский музей, Артиллерийский, Морской, Ботанический сад, музей Академии наук (Кунсткамера), Строгановский музей, музей русской Академии художеств – все были бесплатны. Можно было так же бесплатно осматривать Зимний дворец (все парадные залы). Билеты на осмотр выдавались в канцелярии полицмейстера дворца по предъявлении паспорта.

3

Прежде чем уважаемые читатели закричат: «Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда!» – автор сошлётся на личный опыт. Всё моё детство, вся юность и изрядная часть зрелости прошли в самом центре старого Петербурга, на улицах Моховая и Пестеля («добезцаря» – Пантелеймоновская). Снимали у нас много. Люди в костюмах встречались не то чтобы каждый день, но – встречались, и изумления это ни у кого не вызывало. Думаю, многим петербуржцам памятны масштабные съёмки 1982 года, когда Сергей Бондарчук снимал штурм Зимнего для фильма «Красные колокола». Компьютеров тогда не было, массовку на Дворцовую площадь согнали в огромном количестве. Примерно в то же время на Думской возле Невского проспекта снимали эпизоды фильма «Моонзунд», и вся округа кишмя кишела людьми, одетыми по моде начала двадцатого века.

4

В ту пору, в Ленинграде семидесятых, никто и впрямь не носил при себе постоянно паспорт. Его брали с собой только на какие-то серьезные дела: поездки, полёты, оформление в гостиницы, само собой, прописка, выдача больничного листа. Билеты на поезда дальнего следования продавались безо всякого удостоверения личности.

5

Имеются в виду трамваи ЛМ-33, выпускавшиеся в городе ещё до войны. По внешнему виду они и впрямь мало отличались от дореволюционных, самая заметная черта – три двери вместо двух. На ленинградских трамвайных маршрутах они проработали до конца 1970-х годов, автору самому довелось на них немало поездить.

6

В настоящее время мосту возвращено его историческое наименование – Троицкий. Восстановлены оригинальные мемориальные доски.

7

Если ты в Риме – живи как римлянин (лат.).

8

Подлинный исторический факт. Сейчас это общеизвестно, и в самом парке об этом говорит немало памятников; в семидесятые же, как помнится автору этих строк, единственным напоминанием служили изваяния траурных урн на угловых входах в парк – например, на углу Московского проспекта и Кузнецовской. В «общественной истории» всегда на первый план выдвигалось Пискарёвское мемориальное кладбище, о прочих же не говорилось.

9

Школа № 185 в Санкт-Петербурге находится по адресу ул. Шпалерная, 33 (в 70-е и 80-е – ул. Войнова). Игорёк прописан на ул. Моховая, не на Петроградской стороне.

10

Проекты метрополитена в Москве активно разрабатывались в начале ХХ века. Их реализации помешала Первая мировая война.

11

Имеется в виду граф Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир (*1840–†1908) – русский писатель, автор многочисленных романов и повестей из русской истории XVIII и XIX веков.

12

Начальная строчка «Марша Дроздовского полка», слова полковника П. Баторина, музыка Дм. Покрасса. Широко известна в переделанном советском варианте, «По долинам и по взгорьям».

13

Современное название – Комарово. В нём, вдоль улицы Курортная, действительно располагается так называемый Академический посёлок, где в послевоенные годы получали участки видные учёные города Ленинграда.

14

Цитата из русской народной сказки «Кот и лиса».

15

Царское варенье – особым образом сваренное варенье из зелёного недозрелого крыжовника.

16

В. И. Ульянов-Ленин, «Советы постороннего», 8(21) октября 1917 года нашей реальности.

17

Примерно 708 грамм. Подобная порция полагалась в Русской Императорской армии рядовому составу на обед.

18

В то время Лиговский проспект именовался Лиговской улицей.

19

Первые электростанции Петербурга действительно размещались на баржах, пришвартованных на реках и каналах города. Ещё в 1883 году первая из таких барж встала у Полицейского (ныне Зелёного) моста (на пересечении Невского и реки Мойки). Баржа несла три локомобиля и двенадцать динамо-машин постоянного тока. Плавучая электростанция использовалась для уличного освещения Невского проспекта.

20

Интерьеры Таврического дворца в реальности Фёдора Солонова несколько отличаются от интерьеров его в нашей.

21

Христо Ботев (*1847–†1876) – национальный герой Болгарии, поэт, борец против османской оккупации. Погиб в бою во время Апрельского восстания (апрель – май 1876 года) против турецкого ига. Зверства, совершенные турецкими регулярными войсками, черкесами, башибузуками и гражданским населением в отношении болгар, послужили одной из причин Русско-турецкой войны 1877–1878 годов и создания независимой Болгарии.

22

Разгорячившийся Петя Ниткин сам не заметил, как вывалил перед экзаменационной комиссией наиболее общую форму уравнения Шрёдингера. В нашей реальности оно было сформулировано только в 1925 году.

23

«Хор иудейских пленников» из оперы Дж. Верди «Набукко».

24

Сознательно допущенный автором анахронизм. Акмеизм как самостоятельное течение в русской поэзии оформился спустя лишь пять лет.

25

Николай Степанович Гумилёв действительно вернулся из своего первого африканского путешествия в конце ноября 1908 года.

26

Иннокентий Фёдорович Анненский (*20.08.1855–†30.11.1909) – русский поэт, драматург и переводчик, критик. Исследователь литературы и языка, директор мужской Царскосельской гимназии.

27

Ах, папа, как же ты не знаешь этого поэта! (фр.)

28

Не знаю никаких поэтов и знать не хочу! (фр.)

29

Стихотворение Марины Цветаевой, написанное в 1935 году. В СССР впервые опубликовано в 1961 году и цитируется по сборнику: Цветаева, М. Избранное. М.: ГИХЛ, 1961, стр. 210–211.

30

Ныне угол ул. Егорова и 3-й Красноармейской.

31

Отряд (польск.).

32

Сюда! Скорее! (польск.)

33

Подлинный исторический факт. Отец террористки Софьи Перовской, действительный статский советник, бывший петербургский генерал-губернатор, кавалер многих российских орденов, Лев Николаевич Перовский (*1816–†1890), несмотря на преступление дочери, остался в прежней своей должности.

34

«Федра», трагедия французского драматурга Жана Расина (1677).

35

Как раз в это время появились первые электронные лампы: диод системы Флеминга (1904) и триод системы Ли де Фореста (1906).

36

Имеется в виду знаменитый французский физик и математик Жюль Анри Пуанкаре (*1854–†1912).

37

Весьма распространённая в России практика благотворительности – учреждение оплачиваемых благотворителем учебных мест в дорогих гимназиях. Все гимназии в императорской России имели программы для одарённых учеников, освобождавшихся от платы за учение, но благотворители добавляли к ним ещё бесплатные места.

38

Месье, пожалуйста, уходите! (фр.)

39

В нашем временном потоке выпуск «руссо-балтов» начался чуть позже, в мае 1909 года.

40

Родной брат прабабки автора, урождённой Елизаветы Александровны Челпановой, в замужестве Перумовой.

41

Термин, использовавшийся в России для обозначения бронебойных пуль.

42

Н. А. Вельяминов (*1855–†1920) – в нашей реальности хирург, лейб-медик, тайный советник (что соответствовало званию «генерал-лейтенант»), врач императора Александра Третьего, академик Императорской Военно-медицинской академии.

43

Михаил Гаврилович Тартаковский (*1867–†1935) – в нашей реальности эпизоотолог, микробиолог и патологоанатом. В 1904 году опубликовал работу, где показал, что «выделяемое зелёной плесенью вещество подавляет возбудителя куриной холеры», то есть почти что открыл пенициллин. Был репрессирован и погиб в пересыльном лагере.

44

Феофан Затворник (*1815–†1894) – русский богослов, знаменитый проповедник своего времени, епископ Тамбовский и Шацкий, затем Владимирский. С 1872 года – в затворе, в Вышенской пустыни Тамбовской епархии.

Content

Перумов Ник Александровскiе кадеты. Том 2 [litres с оптимизированными иллюстрациями]

Глава IX Декабрь 1908 года, Гатчино

Глава X 6 (19) мая 1972 года, Ленинград

Глава XI 7 (20) мая 1972 года, Ленинград

Глава XII 7 (20) мая 1972 года, Ленинград – декабрь 1908 года, Гатчино

Взгляд вперёд – 4 27–28 октября 1914 года, Петербург

Глава XIII Конец декабря 1908 года, Гатчино

Глава XIV Конец декабря 1908 – начало января 1909 года, Гатчино

Исход 29 октября 1914 года, Санкт-Петербург

Приложение

Александровскіе кадеты. Смута Зачин Гатчино, январь 1909 года

Сноски