Я. Тайц

В ШКОЛЬНОМ ПЕРЕУЛКЕ

Рассказы

В ШКОЛЬНОМ ПЕРЕУЛКЕ

Этим летом я поселился в Школьном переулке. Там против моего окна возвышается большое здание школы.

Всё лето в переулке стояла тишина. Слышно было, как шелестят липы на школьном дворе, как чирикают воробьи. Они забавно прыгали по асфальту, словно играли в классы.

Потом наступила осень, школьные липы пожелтели… И вот однажды утром я проснулся от небывалого шума.

Я кинулся к окну. В переулке было полно народу. И всё девочки, девочки, девочки… Никогда ещё я не видал столько девочек сразу. Маленькие и большие, светлые и тёмные, тоненькие и толстушки, тихони и болтушки — всякие!

Их привели мамы, бабушки… Даже несколько пап там было. А одну девочку в красном сарафанчике с так вот торчащими тугими косичками привёл за руку старенький дедушка. Наверно, он ей и косички эти заплетал.

Девочки кричали, шумели, переговаривались. Но вот раздался звонок, и все они побежали в школу и склонились над учебниками. И я тоже, как прилежный ученик, склонился над столом. А мамы и бабушки и старенький дедушка постояли ещё немного под окнами школы и разошлись.

На другой день девочки пришли уже без родителей. Они разложили сумки и портфели вдоль тротуара и давай играть в салки, в классы и в прыгалки.

Вдруг в переулке раздался пронзительный визг. Я бросился к окну. Вижу: два мальчика (из второго или даже, скорее, из третьего класса) идут в атаку на девочек. Кепки лихо сбиты на затылок, в глазах озорной блеск, курносые носы в чернильных пятнах гордо задраны вверх.

Вот они подошли к девочкам, взмахнули портфелями, гикнули, свистнули, и все девочки — пятьдесят или шестьдесят девочек — шарахнулись от них в сторону, словно стадо овечек.

Я удивился: как же это столько девочек испугались двух мальчиков! А мальчики, видно, и сами не ожидали такой лёгкой победы. Они осмелели и давай пинать ногами портфели, стекляшки… А потом ещё выхватили верёвку-прыгалку и стали размахивать ею, словно бичом.

Я не вытерпел, высунулся в окно, хотел было крикнуть: «Эй вы, молодые люди, вы что маленьких обижаете!» Но не успел. Та самая маленькая девочка, которой дедушка заплетает косички, вдруг отделилась от всей толпы своих подруг, остановилась, посмотрела на мальчиков да как топнет ногой:

— Вы что озорничаете? Марш отсюда, ну!

Мальчишки даже засмеялись от неожиданности.

— Эх ты, козявка! — сказал один и протянул руку, чтобы дёрнуть за тугую косичку.

Но девочка тряхнула головой, обернулась и крикнула:

— Девочки, за мной!

И тут все девочки, увидев, что нашлась одна храбрая душа, которая не побоялась мальчишек, все, всей толпой, сколько их там ни было, подбежали к мальчишкам и окружили их плотной стеной.

— Вы что нам мешаете?

— Уходите отсюда!

— Отдайте нашу прыгалку!

Мальчишки пытались было вырваться, но не тут-то было! Девочки не отпускали их. Один взмолился:

— Я больше не буду!

Другой захныкал:

— Я… я… я маме скажу…

Да, туго пришлось бы мальчишкам, но тут, на их счастье, раздался звонок, и все девочки побежали в школу.

В переулке стало пусто. Только два мальчика стояли на мостовой. Вид у них был неказистый. Один — без кепки, другой — без ремня, книги разбросаны…

А девочка в красном сарафанчике остановилась ещё в дверях школы, показала мальчикам вот такой «нос» из пяти растопыренных пальцев и крикнула:

— Приходите завтра! За добавкой!

Но ни завтра, ни послезавтра — никогда больше эти два мальчика не появлялись в нашем переулке. Вот, значит, как их напугала маленькая девочка в красном сарафанчике — «козявка»!

ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ

1. Ключик

Костя и Валя по утрам просыпались от громкого стука. Это в дверь барабанил почтальон. Он подавал папе газету и говорил:

— Хоть бы ящик повесили, гражданин!

— Да-да, конечно, обязательно, — отвечал папа. — Сегодня обязательно…

А сам всё забывал купить ящик. Но вот один раз он пришёл домой с большим свёртком, потёр озябшие руки, развязал свёрток, и тут Костя и Валя увидели большой голубой ящик. На железной дверке — красивые печатные буквы:

ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ.

Папа достал молоток, прибил ящик к дверям, потом вынул из кармана маленький замочек с маленьким ключиком и сказал:

— Кому доверить ключик? Кто у нас будет «заведующий почтой»?

— Я! — крикнул Костя.

— Я! — крикнула Валя.

— А ты писем не получаешь! — заспорил Костя.

— И ты не получаешь! — ответила Валя.

— А я буду получать!

— И я буду получать!

— Чур, не спорить! — сказал папа. — Костя старше — значит, надо доверить ключик ему. Костя, держи.

И папа дал Косте маленький блестящий ключик. Костя взял ключик и с важным видом спрятал в карман.

2. Письмо на полу

Костя каждое утро выходил на крыльцо, отпирал ключиком ящик и доставал большую «Правду» — для папы и «Пионерскую» — для себя. Валя просила его:

— Дай мне разок отпереть ящик! Дай мне щёлкнуть замочком!

— Нельзя, — отвечал Костя. — Я заведующий почтой, а не ты.

— Дай хоть «Пионерку» почитать!

— Погоди, сначала я почитаю. Я заведующий почтой, а не ты.

Костя лёг на диван и стал читать. А Валя вышла на крыльцо поглядеть, не забыл ли Костя запереть ящик. По правде сказать, ей очень хотелось, чтобы Костя хоть разочек позабыл запереть его. И вдруг она увидела: на полу, под ящиком, лежит письмо. Валя подняла его и побежала к Косте:

— Костя, Костя, смотри, ты письмо уронил!

— Погоди, не мешай, — сказал Костя. — Не видишь, я читаю… — И стал вслух читать: — «Благородный поступок. Девочка шла по молодому льду. Вдруг она провалилась. Проходивший мимо пионер кинулся в воду и спас девочку. Честь и слава отважному пионеру!» Честь и слава! — вздохнул Костя. — Здорово! А вот около меня никто никогда не тонул, как нарочно.

— Костя, — повторила Валя, — ты письмо уронил!

Костя поверх газеты посмотрел на Валю:

— Ладно! Брось его — и всё.

— Как это «брось»? — удивилась Валя. — Ведь это письмо к нам, вот: «Заречная, 52, квартира 6».

— Эх ты, грамотная! — сказал Костя. — У нас «Б. Заречная», а там «М.» — значит, «Малая».

Валя снова посмотрела на письмо. Верно: «М. Заречная, А. В. Степановой».

— Костя, а кто это А. В. Степанова?

— А я почём знаю, — сказал Костя, — если почтальон ошибся! Отдашь ему — и всё.

И Костя снова уткнулся в газету. А Валя села у замёрзшего окошка и стала ждать почтальона.

3. Вечером

Валя долго ждала. Почтальон всё не шёл. А там, на Малой Заречной, может быть, с нетерпением ждут письма, выскакивают при каждом стуке, бегут открывать, а письмо — вот оно, здесь, на подоконнике.

Вечером Валя надела пальто, взяла муфту на шнурке, повязалась платком и вышла на улицу. Сердитый ветер накинулся на неё. Письмо Валя спрятала в муфту. Она дошла до Малой Заречной и стала смотреть на номера домов. Снежинки садились на ресницы, на губы. Вот второй номер, вот четвёртый… До пятьдесят второго, ох, ещё далеко! Дяденька в тулупе с поднятым воротником спросил:

— Кого потеряла, дочка?

— Дяденька, где дом номер пятьдесят два?

— Ступай прямо. Там,' за аптекой…

Валя долго шла. На улице было темно. За аптекой тянулся длинный забор. Наконец Валя добралась до ворот дома номер пятьдесят два, толкнула тяжёлую калитку и вошла во двор.

Вдруг залаяла собака. Валя бросилась обратно на улицу и крепко захлопнула калитку. Она стояла у ворот, притопывала валенками, чтобы ноги не озябли, и ждала: а вдруг кто-нибудь выйдет на лай?

И верно: в глубине двора скрипнула дверь, мелькнула полоска света; на крыльцо вышел мальчик в большой шапке-ушанке.

— Кто там? — крикнул он.

Валя чуточку приоткрыла калитку:

— Эта собака кусается?

— Кусается, — ответил мальчик.

Валя сразу хлоп обратно калитку! А мальчик закричал:

— Тише, Барс, цыц! Свои!

— Свои, свои! — подхватила Валя. — Мальчик, вы не знаете, где тут живёт Степанова А. В.?

— Мы Степановы, — сказал мальчик. — А в чём дело?

— Вы? — обрадовалась Валя. — Ой, вот хорошо! Тут вам письмо, только собака эта…

— Письмо! Где письмо, где? — Мальчик напрямик, по снегу, бросился к Вале. — Где?

— Да вот. — Валя вынула из муфты письмо. — Только у нас «Б. Заречная», а здесь «М. Заречная», а остальное всё сходится — и дом и квартира… Вот, возьмите.

Она отдала мальчику письмо и пошла домой. Теперь идти было легко, потому что ветер дул в спину.

Валя шла и думала: «Вот злющая собака! Сразу видно, что кусается».

4. «Твой незнакомый друг»

Время шло. Наступила весна.

Костя по-прежнему вынимал почту из ящика.

И вот один раз он вынул почту и побежал к папе:

— Папа, папа, смотри, какое смешное письмо! Без фамилии, без ничего… И написано: «Здесь».

Папа взял письмо:

— Ну-ка! «Б. Заречная, 52, квартира 6»… Адрес наш! «М. Заречная, 52, квартира 6» — это обратный адрес. Ну-ка! — Он разорвал конверт, достал письмо и прочитал: — «Дорогая незнакомая девочка! Ты меня не знаешь. Ты приносила зимой моё письмо. Если бы оно потерялось, я бы до сих пор не знал, где моя семья. А теперь я приехал, и мой сын Володя рассказал мне про тебя. Большое тебе спасибо! Твой незнакомый ДРУГ, гвардии старший лейтенант П. Степанов»…

Папа сложил письмо и спросил:

— А кому это письмо?

Валя покраснела и тихо сказала:

— Это мне, наверно.

Она взяла письмо и стала его по буковкам разбирать. Костя с завистью посмотрел на Валю. А папа сказал:

— Вот что, Костя: поскольку Валя у нас получает письма, а ты не получаешь, пускай уж она заведует почтой, ладно? Отдай ей ключик!

И Косте пришлось отдать Вале маленький блестящий ключик. И теперь Валя сама по утрам щёлкает замочком и отпирает железную дверку с надписью: «ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ».

СОСЕДИ

Один раз Юрик сидел у себя в комнате и вдруг почувствовал, что пахнет чем-то вкусным. Он побежал на кухню. Так и есть! У плиты стоит соседка и лепит из белого теста большой, толстый пирог. А рядом стоит её дочка Оля и мастерит маленький пирожок. Из того же белого теста, а кажется, будто Олин пирожок ржаной.

Юрик спросил:

— А начинка у вас какая? Яблочная или вареньевая?

Оля ничего не ответила. А её мама сказала:

— Ты с какой любишь, Юрочка?

— Я со всякой люблю.

— А этот ни с какой, — сказала Оля.

— А я ни с какой тоже люблю, — ответил Юрочка.

— Вот и хорошо, — сказала Олина мама, — приходи к нам сегодня в гости, на Олино рожденье.

Юрик очень обрадовался:

— Спасибо, я люблю в гости. Я сейчас…

Он побежал к себе и сел поскорей рисовать для Оли картинку в подарок. А Оля осталась на кухне.

— Мама, зачем ты его пригласила? — сказала она.

— Как — зачем? — удивилась мама. — Всегда вы вместе, играете, носитесь по коридору, шум на всю квартиру… А сегодня что же — вся дружба врозь?

— Не врозь, — сказала Оля, — а просто ко мне девочки придут — они будут смеяться, что я с маленькими вожусь.

— Нехорошо, Оля, — сказала мама, — это не по-соседски.

— Ну и пускай! — ответила Оля. — Мне сегодня исполнится семь-восьмой, а ему ещё неизвестно когда будет пять!

Она сунула свой пирожок в духовку и побежала в комнату наряжаться. Потом пошла к соседям показываться. Юрик всё ещё рисовал. Оля спросила:

— Ты что рисуешь?

Но Юрику не хотелось раньше времени показывать подарок, и он сказал:

— Олечка, потом!

— Нет, сейчас, сейчас! — сказала Оля. — Потому что сегодня мой день рождения, а не твой, вот!

Она дёрнула картинку к себе, и вдруг — цоп! — в руках у неё остался маленький бумажный лоскуток. Оля бросила его на пол и крикнула:

— Можешь тогда и вовсе ко мне не приходить на день рождения! И без тебя гостей полно будет.

Она побежала к себе. А мама там уже всё расставила: и пироги, и конфеты, и яблоки… Оля подошла к окну поглядеть, не идут ли девочки.

И вдруг она увидела, что большая серая туча закрыла полнеба. Сразу стало темно. Сверкнула молния, ударил гром, и проливной дождь забарабанил по крышам, мостовым, подоконникам.

Оля чуть не заплакала. Вот, как нарочно, когда гостям к ней идти! Мама сказала:

— Не повезло нам с тобой, дочка! В такой ливень никто не придёт.

— Нет, придёт, придёт! — ответила Оля.

Ей стало очень скучно. Она съела конфету, но это не помогло. Тогда она подошла к маме и тихо сказала:

— Мамочка, знаешь что? Позови его!

— Кого?

— Ну, его… Юрочку.

— Нет уж, миленькая, — сказала мама, — обидела его — теперь сама зови!

Оля подошла к стене и стала звать:

— Юрочка! Юрочка! Юрчик!

Юрочка не отвечал.

Оля снова стала звать:

— Юрочка! Юрочка! Юрчик!

Юрочка не отвечал.

— Юрочка! Юрчик!

Наконец из-за стены послышалось:

— Что?

— Юрочка, иди ко мне… на день рождения!

— Не пойду!

— Юрочка, пойдём… У нас конфеты, пироги…

— Не пойду!

Оля подбежала к маме:

— Мамочка, миленькая, ну, пожалуйста, сделай, чтобы Юрик пришёл!

— Как же я сделаю?

— Мамочка, ну пойди приведи его.

— Ох, беда с тобой, Ольга! — вздохнула мама.

Она пошла к соседям, поговорила там с Юриной мамой и через минуту привела упирающегося Юрика.

Юрик остановился на пороге, топнул но твёрдо сказал:

— Проси прощения, вот и всё!

И тогда большая Оля подошла к маленькому Юрику и сказала:

— Прости меня, Юрочка, я больше не буду!

И в этот самый момент ей стало семь и пошёл восьмой.

Большая девочка! Осенью в школу пойдет.

У МОРЯ

Папа достал для Фели путёвку на юг. Стали думать: кто отвезёт малыша? Папе некогда, маме некогда…

Тут оказалось, что знакомая папиных знакомых собирается в Гурзуф. А лагерь там рядом. Вот её и попросили взять с собой тихого, послушного мальчика. Она согласилась. Феля тоже согласился:

— Пускай едет! Буду следить, чтобы не потерялась.

В дороге он всё следил за тётей Соней, тётя Соня — за ним, и никто из них не потерялся, и оба благополучно приехали в город Севастополь.

Оттуда поехали на автобусе. Машина выла, кряхтела, жужжала, карабкаясь в гору по узкому шоссе. Феля трусил, на поворотах бледнел и прижимался к тёте Соне.

Наконец кто-то объявил:

— Байдарские ворота! Перевал!

Феля испугался: не надо никуда переваливаться! Потом он осмелел и выглянул. Внизу на весь мир простиралось что-то огромное, синее — точно упавшее на землю небо. Машина молча катилась вниз. А синее становилось зеленей. И вот уже слышно, как оно шумит, и вот уже видно, что оно не гладкое, а на нём волны, барашки, косой парус, белые птицы…

Феля вдруг обрадовался и запел:

— Я вижу море! Оно большо-о-е…

В лагере дежурный вожатый спросил:

— Сколько же тебе лет?

— Семь-восьмой… А скоро будет девять.

Вожатый выдал Феле трусики, майку, панамку — всё, что полагается, — и определил в малышовый отряд.

Феле на юге понравилось. Он ходил с отрядом в походы, загорал, купался… Когда поехали на катере в Ялту, его тоже взяли. Возвращались поздно, уже была ночь. Феля вышел на палу у. За кормой прыгали огненные брызги. Феля подумал, что море загорелось, и закричал. Все выскочили наверх и стали любоваться светящейся водой. Феля перестал бояться и тоже залюбовался.

Утром он полтора часа трудился над письмом.

«Ма-ма… Но-чию… све-ти-лося… море…»

Тут его позвали на пляж. Он бросил перо, схватил полотенце и побежал к отряду. Малыши зашагали по раскалённой дорожке. Они пели. «Ну-ка, солнце, ярче брызни!», и море им подпевало.

Феля быстро искупался, вылез и украдкой пробрался на соседний пляж. Там — вывеска:

САНАТОРИИ СОВЕТСКОЙ АРМИИ.

Значит, здесь военные больные. Только не угадаешь, кто лётчик, кто танкист, кто — кто. Все одинаковые — халат или трусы, и больше ничего. У самой воды под зонтом лежал военный больной. Он сказал:

— Принеси, пожалуйста, газету — там, на лавочке!

Феля принёс.

— Спасибо. Присаживайся в тенёчек!

Феля сел под зонт. Там был графин с водой.

— Как же тебя звать?

— Феля.

— Это что же, Филипп?.. Нет, правильно — Феликс! Хорошее имя! Такой большой человек был — Дзержинский.

— Только его Эдмундович, — сказал Феля, — а меня Степанович.

Военный больной улыбнулся:

— Это ничего! — Он отпил из графина. — Печёт у вас тут, спасу нет!

— А мне не жарко, — сказал Феля. — Я только купался. А вы купались?

— Нет.

— Почему?

— Так…

Халат на больном приоткрылся, и Феля увидел вытянутые забинтованные ноги. Феля помолчал.

Потом он тихо сказал:

— Вы герой, да?

Командир усмехнулся:

— Не знаю, как там… Одно могу подтвердить: били мы фашистов, Феликс Эдмундович, добросовестно.

Феля поправил:

— Степанович!

Командир налил воды в стакан:

— Вот ноги мне попортило… осколки там… мелкие… Врачи обещают: вылечим! Ещё поплаваешь, говорят. Раньше я был пловец — да, ничего… На всеармейских выступал. А теперь санитары приносят меня сюда, к воде, — вот и всё моё купанье!.. — Он выпил воды. — Теперь ты рассказывай.

Феле хотелось ещё много спросить про танки, пулемёты, но он не решился и сказал:

— Мы тут в лагере живём. А вчера ночью мы ехали из Ялты и видели знаете что? Море светилось! Вот ей-богу, честное пионерское! Будто огонь всё равно, только мокрое.

— Мокрый огонь! — засмеялся командир. — Никогда не видел. Интересно!

— А вы ночью прихо… то есть попросите, вас принесут!

— Неудобно, — сказал командир. — Санитарам тоже, знаешь, отдохнуть надо.

Феля сказал:

— Слышите, на обед играют!

Командир прислушался. Наверху, в лагере, пели горны.

— И у нас тоже так играют… Лети, земляк. Ещё приходи!

Не разбирая дороги, Феля побежал в столовую. Он торопливо рассказал приятелю Шурику про командира. Потом он проник на кухню и выпросил у повара Спиридона Иваныча бутылку. Бутылка попалась тёмно-зелёная, из-под нарзана, но это ничего.

Весь долгий день он думал о командире с перевязанными ногами. Но вот уже наконец вечер. Отряды вышли на линейку, флаг пошёл вниз, горн заиграл: «Ложись спать», и все разошлись по спальням.

Феля укрылся с головой. Шурик трогает его за плечо:

— Спишь?

Молчит — значит, спит. И Шурик засыпает. И вся палата засыпает. И все отряды засыпают. Ночь, тишина…

Пора! Фелина простыня шевельнулась. Он приподнял голову. На разные лады дышат ребята. Феля тихонько надевает трусики и крадётся к выходу.

Темно — будто кругом чёрная, глухая стена. Страшно шагнуть в темноту, страшно пробираться неведомыми тропинками!

Феля сжимает бутылку. А как же бойцы? Они-то ведь не боятся темноты. Феля вздохнул и прыгнул на дорожку. Заскрипел песок. Шшш!

Феля осторожно пробирается по крутой тропинке. Кто это сзади сопит? Феля замирает, прислушивается. Никого! Это он сам так сопит. Феля озирается. А там что за мохнатые лапы? Он вглядывается в темноту. Это, наверно, просто такая трава. «А если зверь? — думает Феля. — Я его тогда бутылкой, бу…»

Вдруг он сорвался на крутизне, проехался на спине, ободрал кожу. Больно! Посыпались камни. Ничего, зато началось ровное место — значит, уже пляж.

Море шумит совсем рядом. Под ногой стало мокро. Значит, вот оно, здесь! А вдруг оно сегодня не светится?

Феля нашарил камень и швырнул его в темноту. Раздался всплеск, взметнулись яркие, огненные брызги. Светится!

В тапках и трусах он смело лезет по круглым, скользким камням в тёплую чёрную воду. Вот он забрался по колено, и сразу же его ноги превратились в два серебристо-огненных столба. Он окунает руки — они тоже становятся серебряными. Он проводит по воде кулаками — серебряные обручи вскипают, катятся, потухают. Он бьёт по воде ладонями — искрами рассыпаются капли…

Феля набирает бутылку чудесного мокрого огня и торопится на сушу.

И вот уже всё кончилось, всё позади. Он снова в палате, он засыпает.

Утром он бежит на соседний пляж. Знакомый командир уже там. Ещё издали он кричит Феле:

— Пришёл, земляк? Что рано сегодня?

— Вот, товарищ командир, вам! — Феля подаёт зелёную закупоренную бутылку.

— Зачем? — удивляется командир. — У меня же есть… вон целый графин, и тоже нарзан.

Феля, счастливый, смеётся:

— Это только сверху нарзан! Это ж светящаяся вода — мокрый огонь, с моря!

— Что? — Командир приподнимается на локтях. — Мокрый огонь?

— Ага. Только здесь светло, а надо, чтобы было совсем-совсем темно, чтобы ночью… Вы к себе возьмите и ночью будете смотреть.

Он поставил бутылку на песок и убежал. Через день они снова встретились.

— Светилась? — закричал Феля, подбегая. Командир молчит.

— Светилась, да?

Командир мнётся, не отвечает…

— Что ж вы, товарищ командир!

Командир говорит:

— А ну, нагнись! Ближе… ещё ближе! Опираясь на левую руку, он заглянул Феле в глаза. Они светились, точно две звезды. Командир погладил Фелю по стриженому затылку, откинулся и сказал:

— Конечно, светилась, Феликс Эдмундович… то есть, виноват, Степанович…

КОНОПЛЮШКИ

Я сидел на скале, у самой воды, и рисовал море. Оно было светло-зелёное, и я писал его зелёными красками.

Потом оно стало синеть — я давай прибавлять синьки.

Потом оно покрылось лиловыми тенями — я стал подмешивать к синему красное.

Потом надвинулась туча, море стало серое, будто чугунное, — я приналёг на сажу.

Потом туча ушла, ударило солнце; море обрадовалось и снова, как нарочно, стало светло-зелёное!

Я погрозил ему кулаком:

— Эй ты, море-океан, будешь дразниться?

А оно вдруг как плеснёт «девятым валом» и слизнуло всё моё хозяйство: альбом, краски, кисти…

А сзади раздалось:

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи!

Смешливое эхо подхватило:

«Ха-хи-хи!»

Это пионеры из соседнего лагеря. Они окружили меня:

— Мы притаились, чтобы вам не мешать, а вы морю — кулаком! Тут уж мы не выдержали.

— Вам смешки, — сказал я, — а у меня сейчас всё в Турцию уплывёт!

— Ничего, солнышко высушит!

Они живо всё выудили, разложили на камешке.

— Не надо море — лучше нас рисуйте!

Я испугался:

— Многовато вас. Одного кого-нибудь — ну, кто чем-нибудь знаменит.

— Вовсе не много, — ответил вожатый, высокий парень с военной сумкой через голое плечо. — Одно звено: двенадцать человек — семь мальчиков, пять девочек, и все знаменитые. Пожалуйста: один был партизаном, другой вырастил табун жеребят, третий сделал рекордную авиамодель, четвёртый здорово играет на скрипке, пятый…

Я разглядывал ребячьи лица, покрытые густым крымским загаром. «Двенадцать негритят…» — вспомнил я забавную песенку. Под панамками светились весёлые — карие, голубые, серые, зелёные — глаза. У одной девочки всё лицо было покрыто замечательными, озорными веснушками. Они удивительно шли к её синим глазам!

— Вот я кого буду рисовать! Чем она знаменита?

— Поездом! Она поезд спасла!

«Негритята» стали подталкивать девочку с веснушками:

— Шурка, иди! Тебя срисуют, в Москву пошлют! Иди!

Но Шурка заупрямилась:

— Не хочу! Пустите!

Она вырвалась и убежала. А за ней и подруги убежали.

— Они пошли на девчатский пляж, — сказал самый маленький пионер, скрипач.

Мы тоже пошли на пляж, напевая:

Двенадцать негритят

Купались в синем море…

На пляже желтели под навесом коротенькие ребячьи лежаки. Мы долго барахтались в прохладной воде, потом растянулись на лежаках. За стеной, на «девчатском» пляже, шумела Шурка с подругами. Вожатый лежал около меня, и я спросил:

— Как же она поезд спасла, такая маленькая?

— Очень просто, — ответил вожатый. — Дело было в деревне, зимой. Она пошла в школу по шпалам. Школа у них в другом селе. Вдруг видит — лопнувший рельс. Она бросила на рельс варежку, чтоб отметка была, и побежала назад. Стала ждать поезда. Галстук сняла, приготовила. А мороз жгучий, она вся застыла, рука закоченела. С полчаса простояла. Показался поезд, товарный. Шурка бежит к поезду, поезд бежит к Шурке. Она бежит, машет галстуком и всё кричит и кричит. Голосок у неё, сами слышите, звонкий. Ну, спасла, — остановили… Да! Машинист ещё ей справку дал для школы, чтобы причина была, почему опоздала. Вот она у меня хранится.

Он достал из сумки бумажку. Я прочитал:

Дана Шуре Беловой, что она действительно сигналила галстуком поезду номер 313-бис, чем предупредила аварию, по каковой причине вышла из графика и идёт в школу с опозданием, каковую считать уважительной. Машинист Петровский.

Я отдал вожатому бумажку, поднялся и постучал в стенку:

— Шура, иди, я тебя рисовать буду!

— Не хочу!

— Почему «не хочу»!

— Не буду!

— «Не хочу», «не буду»! — передразнил вожатый. — Ну её! Лучше вон скрипача нашего нарисуйте.

Но мне хотелось Шурку рисовать.

На обратном пути я снова стал её уговаривать. Она наконец призналась:

— Видишь — коноплюшки?

— Что?

— Ну, веснушки, по-нашему — коноплюшки.

— Чудная ты, Шурка! Ведь они тебе к лицу! Она молчала.

— Ну ладно, без них сделаю, — сказал я.

Она обрадовалась:

— Нешто можно?

— Конечно. Ведь я не фотография.

Она согласилась, и я стал её рисовать. Всё звено полукругом выстроилось за моей спиной. Потом «негритята» ушли в лагерь. Я остался один.

Я долго разглядывал Шуркин портрет. Не та Шурка! Нет, не та! Я оглянулся на море:

— Эй ты, зелёно-серое, всякое, не скажешь Шурке?

И, тоненько очинив карандаш, стал покрывать Шуркино лицо маленькими весёлыми коноплюшками…

ЛЕТОМ

Стоял невыносимо жаркий июльский день. В поисках тени я спустился в метро. Там было очень хорошо. Мраморный вестибюль был полон прохлады.

Я подошёл к кассе. Впереди меня брали билеты пионер и пионерка — оба светловолосые, загорелые, с короткими весёлыми носами. На ней было белое платье и тапочки на босу ногу, а на нём — ковбойка и трусы, а на ногах ничего, кроме загара и пыли.

Я зашагал за ними, думая: «Может, они будут говорить что-нибудь такое, что мне потом пригодится для детского рассказа». Но они ничего такого не говорили, а просто, взявшись за руки, весело болтали.

Вот они подошли к эскалатору, нараспев прочитали:

ВНИМАНИЕ!

ДВИЖУЩАЯСЯ ЛЕСТНИЦА —

и предъявили билетики.

Контролёрша надорвала было билетики, но вдруг спохватилась:

— Девочка, проходи. А ты, сынок, останься.

— Почему? — спросил мальчик.

— Как почему? — ответила контролёрша. — Ты босой, а мы босых на эскалатор не пускаем.

— Но почему же? — удивился мальчик.

— Опять почему? Да потому, что ступишь босой пяткой, зацепишься ещё за что-нибудь, а мы потом отвечай!

— Тётенька, пустите его! — вступилась девочка. — Ведь это он просто закаляется.

— Ну и пускай закаляется, — ответила контролёрша, — только не на эскалаторе. Ребятки, отойдите в сторонку, не мешайте движению!

Ребята отошли в сторонку и стали советоваться, как быть. А я издали, из-за колонны, слежу за ними. Мне интересно: покинет ли пионерка своего товарища в трудную минуту или поплетётся вместе с ним по раскалённой, знойной Москве?

И вот вижу: они поговорили, потом она махнула ему рукой и пошла к эскалатору, а он остался. Мне даже обидно стало. Вот, думаю, все они, девчонки, таковы! Чуть какая трудность, они на попятную.

Я поехал за ней.

Внизу она подошла к соседнему эскалатору и — раз, раз! — быстро скинула обе тапочки и опустила их на нижнюю ступеньку. И сразу же обе тапочки — и левая и правая — поехали вверх.

Они ехали очень важно, эти порядком стоптанные тапочки. Они занимали отдельную ступеньку. Пассажиры осторожно обходили их.

Вот обе тапочки подкатили к мальчику. Он их подхватил, стал напяливать на ноги…

— Смотри не разорви! — сказала контролёрша.

Но лестница уже понесла мальчика к подруге, которая ждала его внизу, пальцами маленьких ног трогая холодные глазированные плитки на полу.

Конечно, ничего в этом особенного нет, но мне просто понравилось, как тапочки сами ехали, точно бог весть какие важные персоны.

МОЙ ПЕРВЫЙ БУКЕТ

Я был в одной школе, читал пятым и шестым классам свои рассказы, и ребята преподнесли мне огромный букет. Может, и не огромный, но мне он показался очень большим. Ведь это был мой первый букет!

Ребята проводили меня до угла, и вот я остался один со своим букетом. Я всё нюхал, всё разглядывал его. Там были анютины глазки, левкои, белые астры, гвоздика…

Я зашёл в телефонную будку, позвонил домой:

— Жена, беги скорей в Мосторг, купи большую цветочную вазу!

— Что?

— Вазу, говорю! Для букета.

— Какого пакета?

Я кричу в самую трубку:

— Для букета! Мне ребята в школе букет подарили.

— Букет? — Она обрадовалась. — Так бы и сказал. Бегу! Приходи скорей!

— Ладно.

Я положил трубку и гордо зашагал по широкой улице. Было солнце, синее небо. Гудки торопливых машин, шум толпы… Прохожие деловито помахивали портфелями, сумками, корзинками. При виде моего букета все замедляли шаг, любовались цветами и даже немножко мне улыбались. Одна женщина спросила:

— Где брали цветы?

Другая тоже:

— Почём достали цветочки?

Гражданин в очках:

— Где покупали?

Я отвечал, счастливый:

— Нигде не покупал. Это мне преподнесли.

И от своего богатства подарил им по цветочку.

Они были очень рады и все говорили «спасибо», «спасибо». А я пошёл бульваром.

У подножия кремлёвской стены играли дети. Одна девочка подбежала:

— Ой, какие цветочки! Дяденька, дай понюхать только!

Со скамейки позвали:

— Анюта, ты куда?

— Раз ты Анюта, — сказал я, так вот тебе анютины глазки.

Она засияла, побежала показывать маме:

— Мама, мама, вот мои глазки!

Мама смеялась, хвалила мой букет. Я выбрал самую красную гвоздику:

— Пожалуйста! У меня вот сколько!

Анютина мама застенчиво взяла цветок, приколола его к волосам и сразу стала красивее. Анюта запрыгала, кинулась целовать маму, а я зашагал по аллее.

Навстречу двигался отряд пионеров. Они пели:

Утро красит нежным светом…

Все они посмотрели на букет. Потом один не выдержал:

— Эх, букетик! Мировой!

На радостях я дал ему астру. И сразу же десятки ребячьих рук протянулись ко мне. Что было делать? Через минуту отряд, размахивая астрами, дружно пел:

Страна моя, Москва моя…

Ты самая люби-ма-я!

В конце бульвара сидел старик с газетой. Заметив цветы, он сложил газету, приподнялся:

— Разрешите понюхать… Гвоздика! Она напоминает мне молодость…

Серая борода его прикоснулась к цветам.

Я подарил ему две нежно-розовые гвоздики. Старик долго сидел на лавочке, задумчиво перебирал цветы… А я уж был на просторной площади. Румяный милиционер под многоглазым светофором поворачивался то направо, то налево, как игрушечный. Завидев меня, он поднял руку:

— Гражданин с цветами, проходите!

Я не утерпел и подарил ему левкой. Он сунул его в кобуру нагана, приложил белую руку к шлему и весело щёлкнул каблуками.

— Зелёный свет. Прошу!

Я свернул в переулок, где мой дом. Во дворе повстречались мне соседи, жильцы — всё люди хорошие, и пришлось каждому дать кому цветочек, кому два. Весёлый, прыгая через две ступеньки, я поднялся к себе.

Жена открыла дверь:

— Наконец-то! А я всё жду. Гляди какая! Насилу дотащила.

Я обомлел. Она показала огромную, на добрую сотню цветов, вазу.

— Давай скорей букет!

— Букет? Сейчас… — Руки я держал за спиной.

— Давай же!

Я вздохнул и решительно протянул ей последнюю невзрачную гвоздику. Жена взяла её двумя пальчиками, бросила в вазу и вдруг расхохоталась:

— Ой, не могу… Букет! Что ж ты меня обманул? Букет!

— А я тебя не обманул, — ответил я.

И всё ей рассказал. А она всё хохочет. И верно, это было смешно — маленькая гвоздичка в огромной вазе!

Он и сейчас у меня хранится, засушенный в книге, мой первый букет…

Content

Я. Тайц
В ШКОЛЬНОМ ПЕРЕУЛКЕ

В ШКОЛЬНОМ ПЕРЕУЛКЕ

ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ

1. Ключик

2. Письмо на полу

3. Вечером

4. «Твой незнакомый друг»

СОСЕДИ

У МОРЯ

КОНОПЛЮШКИ

ЛЕТОМ

МОЙ ПЕРВЫЙ БУКЕТ