Чак ХОГАН, Ариэль УИНТЕР, Билл ФЛОЙД, Артур ХЕЙЛИ

ГОРОД ВОРОВ

(антология)

ГОРОД ВОРОВ

(роман)

Пригород Бостона Чарлзтаун породил столько банковских грабителей и налетчиков на инкассаторские фургоны, сколько не вырастил бы никакой другой уголок мира.

В этом захватывающем романе жертвой воровской банды становится Клэр Кизи, управляющая одного из местных банков. Налетчики берут ее в заложницы, а затем освобождают, однако Дуг Макрей, глава и вдохновитель нерушимой команды бандитов, не может выкинуть девушку из головы.

Сбросив маску и спрятав оружие, он начинает встречаться с Клэр в обычной жизни, и вскоре становится ясно, что их влечение взаимно…

Моей маме:

…то какова же тьма?[1]

Ибо где сокровище ваше,

там будет и сердце ваше.

Мф 6:21

Репутация Чарлзтауна в штате Массачусетс как рассадника грабителей, нападающих на банки и фургоны инкассаторов, совершенно оправданна. Однако, придерживаясь географической точности в описании Города и его достопримечательностей, этот роман ничего не говорит о большинстве его обитателей, бывших и нынешних, которые остаются достойными и порядочными людьми, как и жители всех прочих городов.

В то время как Чарлзтаун — родина многих достойных бостонцев, тем не менее завелось в нем бандитское сословие, какого не найти ни в одном другом пригороде, эти люди грабят банки и машины инкассаторов.

«Бостон глоуб», 3 марта 1995

…если верить статистике ФБР, это местность, в которой проживает больше грабителей инкассаторских машин, чем в любом другом районе страны.

«Бостон глоуб», 19 марта 1995

Человек, назвавшийся Горожанином… рассказал, на условиях анонимности, каким было его детство в Чарлзтауне. «Я жутко горжусь, что вырос там. Из-за этого рухнула моя жизнь, но я горжусь».

«Бостон глоуб», 19 марта 1995

Мой тост не прост. Поднимем бокалы. Забудем обо всем.

За Город пьем.

За Чарлзтаун, наши два с половиной квадратных километра кирпича и булыжника. За пригород Бостона, которого нет ни на одной карте, словно пасынка на семейном портрете.

Это сердце Старого одиннадцатого округа, того, что отправил малыша Кеннеди в Конгресс. Два с половиной квадратных километра Америки, которые послали на Вторую мировую больше мальчишек, чем любой другой клочок страны. Здесь произошла битва при Банкер-Хилле, и кровь революции[2] окропила нашу землю и наши души, словно святая вода. Земля, семья и гордость моя — вот наша святая троица.

Но взгляните на тех чужаков, что раскупают наши жилища. Выживают нас из отчих домов. Яппи на «Вольво» с пачками наличных, любящие азиатскую кухню и презирающие церковь, одерживают победу там, где потерпела поражение британская армия — они вытесняют нас с нашей земли.

Но знайте: мы так легко не сдаемся. «Не стрелять, пока не различите белки их глаз!»[3] — это мы сказали, не забывайте. Гвоздика, может, и подвяла по краям, но она до сих пор алеет на лацкане, под которым бьется сердце Горожанина.

Так будьте же героями, подайте ту флягу. Заедим последний бокал яйцом вкрутую. Хорошо пошло. Шляпы долой, джентльмены. Выпьем за стелу на холме, за гранитный памятник, что переживет нас всех, за самый большой средний палец в мире, который мы показываем доброму братишке Бостону и всему двадцать первому веку.

За Город снова. Будем здоровы!

Часть I. Гордость

Глава 1

Ограбление банка

Дуг Макрей стоял в проеме задней двери банка и шумно дышал в маску. Зевал. Это хороший знак. Так набираешь кислород. Он пытался взбодриться. Они влезли в банк посреди ночи, так что времени не спеша съесть сандвичи, поприкалываться друг над другом и отдохнуть было достаточно. А для дела это плохо. У Дуга пропал кураж. Действие, страх и темп — вот из чего мешают коктейль бандитизма. «Вошли, бабки взяли, ушли». Так его папаша говорил. И черт его дери, в этом старый прощелыга был прав. Дуг был готов к тому, что все пройдет неудачно.

Он склонил голову к одному плечу, потом к другому. Но шея не хрустнула. Он глянул на свой кольт тридцать восьмого калибра, но заряженное оружие в руке давно перестало возбуждать его. Он приходил не ради возбуждения. И даже не ради денег, хотя без них он бы не прожил. Он приходил работать. Делать дело ради самого дела. Он, Джем, Дез и Глоунси шалят вместе, как в детстве, — только теперь зарабатывают этим на жизнь. Теперь их дело — грабёж.

От этих мыслей Дугу стало теплее, по спине побежали мурашки. Дуг постучал дулом по пластиковому лбу своей вратарской маски и, повернув к двери, вспомнил былое. Профи, спортсмен на взлете карьеры. В расцвете сил.

Джем стоял напротив него, словно отражение в зеркале: пыльный темно-синий комбинезон, надетый поверх бронежилета, рука в резиновой перчатке сжимает пистолет, на белой вратарской маске чернеют стежки. Глаза — две темные впадины.

Раздались приглушенные веселые голоса. В замке повернулся ключ. Лязгнула решетка. Клин дневного света. Женские пальцы на ручке двери, носок черной туфли — и в жизнь Дуга ворвался шорох черной цветастой юбки.

Он схватил управляющую отделением за руку и развернул ее лицом к себе, пистолет показал аккуратно, в лицо не совал. Ее ясные зеленые глаза расширились. Но напугала ее маска, а не кольт. Так сильно, что она онемела.

Джем пнул дверь, чтобы та закрылась за ее заместителем, выбив из рук парня картонную подставку для стаканов. Две порции горячего кофе выплеснулись на стену, оставив большой коричневый подтек.

Дуг выхватил ключи от банка из рук управляющей и почувствовал, как она ослабела. Он провел девушку коротким коридором к кассам, где ждал Глоунси, одетый абсолютно так же — маска и кевларовый жилет под комбинезоном. Управляющая испугалась, увидев еще одного грабителя, но у нее не было сил кричать. Дуг передал ее Глоунси. Тот уложил девушку и ее зама в сером костюме лицом на ковролин за кабинками. И принялся срывать с них обувь. Из-за маски его голос звучал ниже, чем обычно.

«Лежите смирно. Закройте глаза. Никто не пострадает», — пронеслось в голове у Дуга.

Дуг и Джем вышли через открытую бронированную дверь в фойе. Дез стоял у входной двери, прячась за опущенным жалюзи, чтобы его не было видно с площади Кенмор. Он выглянул в окно и поднял большой палец, обтянутый голубой резиной перчатки. Тогда Дуг и Джем прошли через тот участок фойе, который просматривался из вестибюля с банкоматом.

Джем разложил на полу холщовую хоккейную сумку. Дуг повернул самый толстый ключ на связке управляющей в замке ночного сейфа,[4] и серебристые пакеты посыпались на пол, словно лосось из порванной сети. Сбор за праздники. Мягкие пакеты с наличными и чеками, обернутыми банковскими квитанциями, — Дуг брал по пять-шесть сразу и бросал улов в открытый баул Джема.

Разобравшись с ночной выручкой, Дуг перешел к дверце на задней стенке банкомата. Подобрал ключ. Обернулся на кассовые кабинки. Джем велел управляющей подниматься. Без туфель она казалась совсем маленькой. Девушка наклонила голову, волосы упали ей на лицо.

— Еще раз, — велел Джем. — Громче.

— Четыре. Пять. Семь. Восемь, — произнесла она, глядя в пол.

Дуг не обратил внимания на то, что она слегка запнулась, и выставил код на механическом замке над скважиной с ключом. Дверца банкомата распахнулась, Дуг отсоединил питание и вытащил кассету с банкнотами. После праздников купюр в ней осталось меньше половины. Поразмыслив, он сгреб листы почтовых марок[5] и бросил их с десятками и двадцатками в сумку. Потом щелкнул переключателем режима обслуживания, вставил пустую кассету и поспешил назад, мимо стойки для заполнения чеков, через бронированную дверь к кассовым кабинкам.

Там он вытащил небольшой сейф из ящика в кабинке старшего кассира. Под какими-то дурацкими бланками и пачкой бросовых настольных календарей за 1996 год обнаружился коричневый пакет для монет. В нем лежал цилиндрический ключ от хранилища.

Джем и управляющая стояли перед широкой дверью хранилища и походили на парочку, дожидающуюся лифта. Только оружие выбивалось из общей картины. Джем прижимал ее к себе, водил дулом своего пистолета сорок пятого калибра по изгибу ее поясницы и нашептывал что-то на ухо. Дуг подошел к ним, покашливая; пистолет Джема переместился на бедро девушки.

— Она говорит, замок с часовым механизмом выставлен на восемнадцать минут девятого, — сообщил Джем.

Электронные часы на двери хранилища показывали 8.17. Оставшуюся минуту они стояли молча; Дуг, оказавшись за спиной управляющей, прислушивался к ее дыханию и смотрел на ее руки, которыми нервно обхватила себя девушка.

Время на часах сменилось на 8.18. Дуг вставил ключ в скважину над большим черным кодовым замком.

— Мы про сигналы тревоги все знаем, — предупредил Джем управляющую. — Так что открывай без фокусов.

Она вытянула напряженную руку и уперла ее в дверь, чтобы успокоиться. На холодной стальной обшивке остался отпечаток ладони. Потом она стала набирать код. После второго поворота диска девушка остановилась в нерешительности, и Дуг понял, что она ошиблась.

— Давай, не тяни кота за яйца, — приказал Джем.

Она вытерла дрожащие руки о юбку. На этот раз нервы у нее сдали после третьей цифры кода — пальцы слишком долго сжимали диск.

— Да ё-моё! — возмутился Джем.

— Простите! — воскликнула она, то ли в ярости, то ли в ужасе.

Джем приставил пистолет к ее уху.

— Дети есть?

— Нет, — задыхаясь, ответила она и отпрянула.

— Муж? Любовник?

— Нет.

— Черт! Ну хоть предки? Родители у тебя есть? Кому угрожать-то, мать твою?

Дуг шагнул к Джему и отвел дуло его пистолета от лица девушки.

— Сколько допускается попыток, прежде чем сработает принудительная блокировка?

Девушка нервно сглотнула.

— Три.

— И через сколько можно будет снова его открыть?

— Минут через пятнадцать, наверное.

— Пиши давай, — велел Джем. — Комбинацию пиши. Я сам ее на хрен введу.

Дуг посмотрел на профиль девушки и ощутил ее страх.

— Ты же не хочешь, чтобы мы тут еще пятнадцать минут торчали.

Она задумалась на секунду, потом ее рука резко метнулась к диску, словно птичка выпорхнула из клетки. Дуг поймал ее за запястье и удержал.

— Не спеши. Спокойнее. А уж когда начнешь, не останавливайся.

Она обхватила большой палец другой руки. Когда Дуг отпустил ее, девушка осторожно взялась за диск. На этот раз пальцы ее слушались и вздрогнули, только когда она дошла до последней цифры. Внутри что-то отчетливо щелкнуло.

Джем крутанул колесо замка, и дверь на гигантских петлях подалась. Хранилище словно сладко зевнуло во весь рот после долгого сна выходных дней.

Дуг схватил управляющую за локоть и повел прочь. Она притормозила у своего кабинета, через который грабители попали в банк, вынув кусок потолка и сбросив его прямо на стол.

— У меня сегодня день рождения, — прошептала девушка.

Дуг снова отвел ее к Глоунси, который опять положил девушку лицом вниз на пол, рядом с замом. Дез стоял чуть поодаль, надвинув маску с рубцами под очень странным углом. Невидимый проводок тянулся из-за ворота его комбинезона — он прослушивал эфир.

— Тишина, — сообщил Дез. — На частотах полиции никто ничего не передавал.

Дуга всегда разочаровывали хранилища. Ну что это за трофей такой? Залы для посетителей, вроде комнаты с индивидуальными сейфами, всегда такие чистенькие и сверкающие, как витрины. А помещения, где действительно лежат деньги, скучны, как кладовки для швабр.

И это хранилище ничем не отличалось от других. Дверца шкафа с наличным резервом была сделана из тонкого металла и закрывалась на вшивый замочек, который Дуг взломал одним движением руки. Снаружи хранилище кажется неприступным, но уж если ты в него попал, все тут твое. Он прошел мимо тяжелых мешков с монетами, которые были сложены столбиками и обернуты бумагой, и потянулся за пачками уложенных стопками банкнот. Цветные бумажные ленты, которыми они были перехвачены, подсказывали их достоинство: красные — на пятерках, желтые — на десятках, фиолетовые — на двадцатках, коричневые — на полтинниках и чудесного горчичного оттенка — на сотнях. Сгребая пачки, он переламывал их пополам и пролистывал банкноты, выборочно проверяя, нет ли внутри упаковки с загрязняющей краской или маркировки на купюрах.

Тележки для перевозки наличности внутри банка стояли в ряд у задней стенки хранилища. В верхних ящиках нашлось примерно по две с половиной тысячи долларов. Дуг выскреб из них все, оставив только купюры-наживку[6] — тонкие пачки двадцаток со скрепкой, лежавшие на дне каждой ячейки. Из первого ящика кассиры брали деньги во время обычных операций и его же опорожняли в случае ограбления.

Вторые ящики были глубже первых, там хранились банкноты большего достоинства для коммерческих операций и закрытия счетов. Денег там было раза в четыре больше, чем в первых ящиках. Дуг забрал все, кроме наживки.

В комнату с индивидуальными сейфами грабители не пошли. Чтобы их открыть, придется просверлить каждую дверь отдельно: десять минут на каждый замок, два замка на каждой двери. Но даже если бы в их распоряжении был целый день, отделение «ЗаливБанка» на площади Кенмор обслуживало непостоянную клиентуру, состоящую из студентов Бостонского университета и тех, кто снимал квартиры неподалеку, так что какой смысл? В фешенебельном квартале сейфы были бы главной целью, поскольку отделения в богатеньких районах хранят меньше банкнот, их клиенты больше полагаются на прямые зачисления на счета, а не на выдачу наличных, и покупки оплачивают пластиковыми, а не бумажными деньгами.

На обратном пути их остановила рука Деза, обтянутая синей перчаткой.

— Какой-то придурок у банкомата.

Сквозь жалюзи Дуг разглядел студента, который тыкал в кнопки, стремясь получить немного карманных денег. Банкомат выплюнул его карточку два раза, и только тогда парнишка догадался прочитать сообщение на экране. Он посмотрел на дверь, проверил часы работы и снял трубку сервисного телефона.

— Не выйдет, — прокомментировал Дез.

Дуг взглянул на управляющую, лежавшую за второй кассовой кабинкой. Он знал о ней кое-что. Ее звали Клэр Кизи. Она ездила на «Сатурне»-купе сливового цвета с бесполезным спойлером на крышке багажника и наклейкой-смайликом на бампере с надписью: «Дыши!» Она жила одна. В теплое время она проводила обеденный перерыв в одном из общинных садиков, примыкавших к Болотам дальнего залива.[7] Все это было ему известно, потому что на протяжении нескольких недель он время от времени следил за девушкой.

Теперь, вблизи, Дуг рассмотрел, что корни волос у Клэр немного темнее. Свою русую шевелюру она перекрашивала в оттенок медовый блондин. Длинная льняная черная юбка очерчивала внешний контур ее ног вплоть до ступней, обтянутых ажурными белыми чулками. Неровный шов на левой пятке выдавал в ней бережливость, но вряд ли предназначался для чужих глаз.

Клэр повернула голову, лежащую на согнутой руке, чтобы увидеть Глоунси, который, ссутулившись, наблюдал за парнишкой у банкомата. Ее левая нога скользнула к стулу кассира, ступня оказалась под столом, пропав из виду, нащупала там что-то и снова оказалась на месте. Девушка опять уткнулась носом в изгиб локтя.

Дуг медленно выдохнул. Вот и начались проблемы.

Парнишка у банкомата положил трубку и, пнув стену, злобно вышел на улицу.

Джем бросил сумку с добычей рядом с двумя другими, в которых лежали инструменты и вещи.

— Валим отсюда, — сказал он.

Именно это и хотел услышать Дуг. Глоунси вытащил из карманов пластиковые хомуты. Джем и Дез достали из сумки банки с отбеливателем «Ультра Клорокс». Дуг развернулся и пошел по коридору в комнату отдыха персонала. Охранное оборудование размещалось там на деревянных полках. Система отслеживала перемещения, камеры включились и все записали, над дверью замигал красный огонек. Дуг остановил все три видеомагнитофона, вытащил кассеты и на всякий случай выдернул шнур.

Он принес кассеты в зал и, когда никто не видел, бросил в сумку с вещами. Глоунси усадил заместителя в кресло кассира и, заведя его руки за спинку, связал их. На губах и подбородке заместителя виднелась кровь. Похоже, по пути к кассе Джем съездил ему по носу.

Дуг взвалил тяжелый мешок с инструментами на плечо. Дез как раз перестал разбрызгивать отбеливатель и поставил банки на пол.

— Погодите! — крикнул он.

И приложил палец к уху. Из хранилища вынырнул Джем с банками в руках. Глоунси, державший наготове пластиковый хомут, отвлекся от управляющей, которая сидела спиной к спине со своим замом. Все посмотрели на Деза, кроме Дуга — тот глядел на управляющую, которая уставилась в пол.

— Вызов «тихая тревога», адрес здешний.

Джем взглянул на Дуга.

— Что за хрень? — спросил он, ставя на пол банку с отбеливателем.

— Мы все равно уже закончили, — успокоил его Дуг. — Пора. Пошли отсюда.

Джем достал пистолет и подошел к девушке и ее заму, держа оружие у бедра.

— Ну и кто это сделал?

Управляющая по-прежнему смотрела в пол. Заместитель уставился на Джема, лохматая прядь гнетуще черных волос упала ему на глаза.

— Мы уже ушли, — сказал Джем, указывая пистолетом на темный коридор. — Мы удрали через эту гребаную дверь.

Заместитель поморщился, глядя на Джема сквозь волосы. Он все еще ощущал боль от удара, полученного у двери, а глаза его слезились от резко пахнущего отбеливателя.

Джем надвинулся на парня. Изображать из себя оскорбленную невинность было сейчас совсем некстати.

Дез поднял банку с отбеливателем и поспешно закончил его разбрызгивать.

— Валим, — отрезал он.

— Пора двигать, — сказал Дуг Джему.

Тот еще несколько секунд смотрел в упор на заместителя, потом отвел глаза. Отошел в сторону, опустил руку, сжимавшую пистолет, и сунул оружие за пояс. Он уже отворачивался, когда заместитель вдруг заговорил:

— Послушайте, никто ничего не…

Джем подлетел к нему в мгновение ока. Удары костяшками пальцев о висок походили на треск ломающегося льда. Джем дал волю злости.

Заместитель дернулся влево и повис на подлокотнике. Стул качнулся и упал на бок.

Заместитель обмяк, его руки так и остались привязанными к стулу. Джем опустился на колено и продолжил бить беззащитного парня по лицу. Отведя душу, он поднялся и вернулся за банкой. Если бы Дуг не ухватил его за руку, он вылил бы отбеливатель на то месиво, в которое превратил лицо заместителя.

Стоя рядом, Дуг увидел в отверстиях вратарской маски очень светлые, белесо-голубые радужки Джема, сверкающие, как снег ночью. Дуг вырвал у него банку и велел складывать сумки. К его удивлению, Джем послушался.

Дуг обильно полил отбеливателем ночной сейф в фойе. Потом ковер, на котором стояла сумка с инструментами. У окна он все время озирался и дергался, ожидая сирен. Затем вытряс остатки средства на кассету из банкомата и вернулся к столу.

Заместитель все так же лежал на упавшем стуле. Только по его свистящему дыханию Дугу стало ясно, что парень жив.

Сумок на полу не было. Управляющей тоже.

Дуг вышел из зала. От испарений химикатов перед глазами повис туман. Сумки стояли наготове. Дез и Джем уже сняли маски и ждали его у задней двери. Джем держал управляющую за шкирку, чтобы девушка не видела их лиц. Дез поднял ее коричневую кожаную сумочку, которую управляющая уронила, когда входила в банк, и озабоченно глянул на Дуга.

Тот сорвал с себя вратарскую маску и остался в одной лыжной.

— Что за херня?

— А что если нас уже окружили? — спросил Джем в ужасе. — Она нам пригодится.

По песчаной дорожке зашуршали колеса. Снаружи у двери затормозил фургон. Глоунси, тоже без маски, спрыгнул на землю и открыл боковую дверь.

Дез, выйдя первым, ухватил сумку двумя руками и закинул ее в салон.

— Оставь ее здесь, — велел Дуг.

Но Джем уже заталкивал девушку в фургон.

Дуг стащил лыжную маску, потрескивающую от статического электричества. Все решали секунды. Он вынес сумку с вещами, и в лицо ударил яркий солнечный свет. Он с грохотом бросил сумку в салон. Джем стоял рядом и пытался втолкнуть девушку в фургон так, чтобы она не разглядела его лица. Дуг обхватил ее за талию, помог подняться и преградил путь Джему, заставив его разбираться с третьей сумкой.

Дуг подтолкнул девушку к краю мягкого многоместного сиденья, к стене без окна.

— Глаза не открывать, — велел он ей, пригнув голову девушки к коленям. — И ни звука.

Последняя сумка грохнула об пол, хлопнула дверь, и фургон пополз по крутому пандусу, подпрыгнул на бордюре и выкатился на дорогу. Дуг выудил «Лэзерман»[8] из чехла на ремне, вынул самое большое лезвие, оттянул край черного пиджака управляющей, надрезал ткань и, убрав лезвие, оторвал длинную полоску. Клэр вздрогнула от звука, но высвободиться не попыталась.

Дуг поднял глаза — они ехали по площади Кенмор, в конце Бруклайнского проспекта горел красный. Банк остался справа. Дуг придавливал спину управляющей и смотрел вперед. Никаких патрульных машин поблизости. Никого.

— Как насчет переодеться? — спросил Глоунси.

— Позже, — процедил Дуг, убирая «Лэзерман» в чехол на ремне.

Светофор переключился на зеленый, машины поехали. Глоунси не гнал, на Державном проспекте он придерживался восточной стороны.

Навстречу им попалась патрульная машина с выключенным маячком. Она объехала автобусную остановку в центре площади. Включила мигалку, чтобы пробраться через автомобильный поток, повернула на 180 градусов и, срезав сразу за ними, затормозила у тротуара напротив банка.

Фургон миновал автобусную остановку и направился к эстакаде на шоссе Сторроу. Дуг два раза обернул ткань вокруг головы Клэр и затянул покрепче, чтобы она ничего не видела. Выпрямил ее, помахал рукой у нее перед глазами, сжал руку, замахнулся и остановил кулак в сантиметре от ее носа. Девушка не отпрянула. Дуг оставил ее и отодвинулся на другой конец сиденья. Подальше. Он стащил с себя комбинезон, как будто хотел сбросить кожу преступника.

Глава 2

Место происшествия

Адам Фроули остановил служебную машину в косой тени Зеленого Монстра[9] в «Парке близ болот», пробежался по короткому мосту над Массачусетской платной магистралью, держа под мышкой папку и блокнот, и на ходу натянул резиновые перчатки. Ограда вдоль моста была высокой и загнутой наверху, чтобы фанаты «Ред Сокс» не падали с нее во время сентябрьских матчей.

В дальнем конце улицы Ньюбери двое из криминальной лаборатории бостонской полиции, облаченные в ветровки, сидя на карточках за желтой лентой ограждения, снимали отпечатки с двери, раскрашенной граффити, и собирали в пакет для вещдоков мусор, который валялся вокруг «Сатурна»-купе сливового цвета.

Ньюбери — фешенебельная улица, отмеченная во всех путеводителях по Бостону, начинается она в центре, в Городском саду и проходит через кварталы, названные в алфавитном порядке: Арлингтон, Беркли, Клэрендон и дальше до Херфорда,[10] потом, не утерпев, перескакивает сразу к букве М — на широкий Массачусетский проспект, неофициальную западную границу Дальнего залива. Улица Ньюбери пересекает эту разделительную линию, но здесь же утрачивает свой дух. И дальше вынуждена соседствовать с уродливой автострадой, служа задворками Державному проспекту. В конце концов она довершает свое унижение, упираясь в самоубийственный мост.

Фроули повернул за угол и вышел к дверям банка в конце квартала, состоящего из кирпичных многоквартирных домов, на первом этаже которых находились магазинчики и бары. К площади Кенмор, как реки к озеру, сходились три улицы: Бруклайнская, Маячная и Державная, сливаясь у автобусной остановки, где Державная превращалась в проспект, разделенный надвое, как и положено, пешеходной аллеей. Столпившиеся у тротуара полицейские, пожарные машины и фургоны телевизионщиков оттеснили дорожный поток на одну полосу проспекта.

В проеме двери стоял огромный вентилятор, выдувавший едкий запах отбеливателя на улицу. В окне висело написанное от руки объявление: «Отделение банка закрыто до конца рабочего дня, ближайшие банкоматы и отделение нашего банка находятся на углу улиц Бойлстонской и Массачусетской».

Фроули достал свои документы и приложил удостоверение ФБР и маленький золотой значок к стеклу рядом с наклейкой ФКСБВ.[11] Это был его входной билет. Федеральная корпорация страхования банковских вкладов гарантирует сохранность любых депозитных вкладов до ста тысяч долларов США. И любое преступление в банке на территории США считается федеральным. Бостонский полицейский закрыл рот носовым платком, шагнул в вестибюль с банкоматом и выключил гигантский вентилятор, чтобы Фроули мог войти.

— Вот и он, — обрадовался Дино, приветствуя коллегу у столика для клиентов с планшетом в руке. Здесь уже не так воняло, как у двери.

— Черт меня дернул выехать на скоростную магистраль.

Бостонская спецгруппа по расследованию ограблений банков (БСРОБ) базировалась не в местном отделении Бюро, а в постоянном представительстве в Лейквилле, маленьком спальном городке в сорока восьми километрах к югу от Бостона. Фроули как раз въезжал в тамошнюю индустриальную зону, когда ему позвонили.

Дино протянул ему пару бахил. Детектив Дин Драйслер, лейтенант бостонской полиции с двадцатисемилетним стажем, был закреплен за спецгруппой. Он был уроженцем здешних мест: высокий, долговязый, надежный. В Бостоне на душу населения приходится больше банковских ограблений и вооруженных нападений на инкассаторские фургоны, чем в любом другом уголке страны. И Дино был бесценен для Фроули как знаток этой территории.

Фроули, тридцати трех лет от роду, был невысок, всех видел насквозь и бегал трусцой. В Бостонской группе он работал чуть меньше двух лет, в ФБР всего восемь — ездил по стране разгребать срочные дела: Майами, Сиэтл, Нью-Йорк. Он был самым молодым агентом по расследованию банковских ограблений в США, входил в отряд из пяти бостонских агентов, прикрепленных к БСРОБ, которая расследовала преступления в банках по всему Массачусетсу, Род-Айленду, Нью-Гемпширу и Мэну. Деловое партнерство, возникшее между Дино и Фроули, напоминало сотрудничество учителя и ученика, впрочем, ролями они менялись каждый день, а то и каждый час.

Фроули натянул бахилы на ботинки сорок первого размера и приготовил свой набор дознавателя: папку для бумаг, блокнот, диктофон. Окинул взглядом госслужащих в ветровках с разными аббревиатурами.

— Где она?

— В комнате для отдыха, это там, дальше. Они отпустили ее у Восточных Высот, к северу от аэропорта. Она дошла до ближайшего магазина и оттуда позвонила в полицию. А сюда мы еще раньше выслали патрульных — сработала тревожная кнопка.

— Где?

— Во второй кассе.

Они прошли через бронированную дверь, располагавшуюся за конторкой приемной, здесь испарения были сильнее, отбеливатель кое-где обесцветил ковролин. Дино планшетом указал на кнопку на полу.

— Тревожная кнопка. Заместитель управляющей сейчас тут неподалеку в медцентре «Бейт-Исраэл». Ему ой как досталось.

— Его избили, ее прокатили немного, а потом отпустили?

Дино сатанински выгнул брови.

— Целехонькую.

Фроули отмахнулся от своих подозрений и решил разбираться по порядку.

— Что по машине?

— Фургон, похоже. Я уже разослал сигнал всем постам на предмет сгоревших автомобилей.

— С ней говорил?

— Сначала послал к ней женщину-полицейского.

Фроули посмотрел на открытую дверь хранилища за спиной Дино. Внутри два криминалиста в комбинезонах и бахилах водили по стенам голубым лазером. На отпечатке с диска четко проступал силуэт руки. Но она была миниатюрной и явно принадлежала управляющей.

— «Утренняя атака»?

— «Утренняя атака» и «черти из табакерки». Проработали обходной путь и проникли ночью. Телефоны не работают. С центрального пульта «ЗаливБанка» попытались сюда перезвонить, когда поступил сигнал тревоги, но им не ответили. Тогда они отправили патрульного. К нам едет начальник охраны с кодами и инструкциями, только чует мое сердце: тут две стационарных линии и один сотовый дублер. Эти ребята нахимичили что-то с сотой и вывели из строя одну из линий «Найнекса».[12]

— Всего одну?

— Подождем, когда приедет фургон из «Найнекса» и проверит. По-моему, к хранилищу тоже брошена сигнализация «банк — полицейский участок», ну как к кассам. Эти ребята дождались, пока истечет время на замке, а потом заставили управляющую открыть сезам.

— Они ей пригрозили.

— Так мне кажется.

Фроули кратко записал все услышанное.

— Гораздо проще, чем париться с экзотермическим резаком, баллонами с кислородом и прожигать дыру в стене хранилища.

Дино пожал костлявыми плечами.

— Но в хранилище ненароком могла сработать сигнализация.

Фроули задумался.

— Фокусы с сигнализацией выдали бы их почерк.

— Хотя для некоторых ограбление вроде секса — возбуждает.

Фроули кивнул.

— Никакого удовольствия, если не ограбишь кого-то лично.

— Подведем итог. Они разбираются в телефонных линиях и работе местной связи.

Фроули кивнул, осматривая зловонный банк из второй кассы. Его привычные ко многому глаза начало щипать.

— Это те же ребята, Дино.

— Сюрпризы нам устраивают. Ну дела.

В местных банках стало модно выносить кабинет управляющего в общий зал и выгораживать прозрачными стенами. Такие вот игры в доступность и открытость, мол, мы друзья и соседи, хотя наша корпорация и берет с вас плату за выдачу ваших же собственных денег. Площадь Кенмор — отличное место: всегда много народа, тех же студентов, ночные клубы, бейсбольный стадион поблизости. Но выбор помещения казался странным. Оно было длинным и узким из-за изгиба улицы. Кабинет управляющей впихнули за кассами, в задний коридор, рядом с комнатой отдыха и туалетами.

Внутри работала полицейский фотограф. Ее вспышка высвечивала кусок бетонного потолка, лежавший на столе. Он придавил телефон и монитор компьютера — провода и клавиатура свисали на пол, словно кишки. Аккуратно отрезанная арматура и решетка валялись среди обломков штукатурки, потолочной плитки, бетонной пыли и серой крошки.

Посмотрев вверх, на многослойную квадратную дыру в потолке, Фроули увидел умывальник, какой обычно бывает в смотровых, и таблицу для проверки зрения. Грабители ночью пробрались в кабинет окулиста и прорубили потолок. Вот вам скрытые минусы работы в таких старых городах, как Бостон. Поэтому банки предпочитают открывать отделения в зданиях, где, кроме них, никого нет.

В дыру высунулся красный шлем. Пожарный изобразил испуг.

— Ой, ребят, я уж подумал, вы грабители!

Дино кивнул ему и улыбнулся.

— Уже вышел из отпуска, огонек? — Он произнес прозвище всех пожарных по-старобостонски. Дино умел при желании включать родной акцент.

— Да вот решил зрение проверить. Это, что ли, твой умник?

— Особый агент Фроули, познакомьтесь, это капитан Джимми.

Фроули помахал ему свободной рукой.

— Идеальный квадрат, шестьдесят на шестьдесят, — заметил капитан Джимми. — Молодцы.

Дино кивнул.

— Огурцы.

— Надеюсь, вы завалите этих ребят раньше, чем рак. — Он ткнул пальцем в край дыры. — Вот эта серая крошка — асбест.

— Там инструментов не осталось? — спросил Фроули.

— Не-а. Ничего.

Фроули присмотрелся к аккуратному срезу и повернулся к Дино.

— Пила по бетону, причем промышленная.

— И горелка для арматуры. Без изысков. А ребята-то у нас простые работяги. Тупицы без фантазии.

— Тупицы, способные обойти сигнализацию.

— Огонек нам эту дыру заделает, — ответил Дино, уходя. — Эй, огонек, ты там осторожней, не потяни мышцу, а то придется мне твой годовой больничный оплачивать.

Пожарные наверху засмеялись.

— Дин, ты же знаешь, ради тебя я готов потянуть только одну мышцу. Не скажу, какую, — отозвался капитан Джимми.

Выйдя через заднюю дверь, Фроули услышал гул ближайшей магистрали, по которой машины неслись в город и из него. Маленькие карманы для парковки, прикованные цепями контейнеры для мусора, дренажная труба, собирающая в себя песок, мелкий гравий и мусор.

Схема «утренняя атака» — обычно самый удачный и удобный способ ограбить банк. Подкарауливаешь работников перед открытием — и тогда будет меньше людей, за которыми надо следить. Запасы наличных еще лежат в хранилище, еще не розданы по кассам и не разложены по промежуточным сейфам и ящикам, так что их легче найти и быстрее вынести. По типичному сценарию «утренней атаки» человека, который открывает отделение, подстерегают на парковке и наставляют на него пистолет. Если же грабители проникают в банк ночью и ждут, когда придет управляющий — сценарий «черти из табакерки», — значит, они подготовились гораздо серьезнее. Банковские грабители славятся своей ленью. А у этих, стало быть, наблюдается нетипичное трудолюбие.

Фроули увидел, как фотограф положила линейку рядом со следами шин на песке. Хотелось сказать ей, чтобы зря не мучилась. Угнанный фургон обнаружат в ближайшие часы где-нибудь неподалеку, на пустой стоянке, скорее всего, уже сгоревшим.

Фроули представил, как воры загружают фургон, поспешно, но без паники. И в головах у них звенит беззвучный сигнал тревоги. Зачем тратить время на избиение заместителя? Хранилище они уже обчистили и шли к выходу. Брать с собой управляющую — вообще безумие. Этот кусочек не вписывался в общую мозаику, а значит, от него и надо плясать.

Очертаниями пятно крови на ковре за кассовыми кабинками напоминало Африку. Эксперт-криминалист брал пробы крови и складывал волокна в коричневый конвертик.

— Его привязали к стулу за руки. — Дино поднял пакет для вещдоков, в котором лежал порванный пластиковый хомут с самозажимающимся замком. — Челюсть сломали. Может, и скулу. Кости вокруг глаза.

Фроули кивнул. Здесь вонь была просто невыносима. Отбеливатель отлично разрушает ДНК. Криминалисты из лаборатории ФБР протирают им свои столы, чтобы одни улики не спутались с другими. Он слышал, что насильники нередко пользуются отбеливателем, чтобы уничтожить свой генетический материал, оставшийся на жертве. Но чтобы грабители банка!

— Отбеливатель, да?

— Слегка перегнули. Но когда целую ночь тут торчишь, излишняя осторожность не помешает.

— Да, ребята не хотят, чтобы их поймали. А светит им немалый срок. — Фроули сдвинул пейджер на бедро и опустился на корточки за третьей кассовой кабинкой. На ковре лежали белые крошки, частично растворенные отбеливателем. — Они тут пикник устраивали.

Дино присел рядом с агентом, сунув механический карандаш за волосатое ухо.

— Повкалываешь — так и проголодаешься, Фроули. Говорю же, работяги они. Яйца вкрутую, кофе в термосе. Бандиты с бумажными пакетами.[13]

Дино поднялся, Фроули остался на корточках. Он попытался представить, как тут сидели бандиты. Рассвело. И весь банк принадлежал им. Агент выпрямился и посмотрел сквозь прозрачные стенки кассовой кабинки в окно, которое выходило на площадь. Он смутно помнил, как накануне был здесь: финишная прямая, ноги горят, толпа приветственно орет.

— Марафон ведь как раз здесь проходил?

— Ё-моё, Фроули, я и забыл. Ну ты даешь! Сорок два километра, а ты тут ходишь как ни в чем не бывало.

Фроули передвинул пейджер на место.

— Побил рекорд — три с половиной часа. И это меня радует.

— Ну что, поздравляю, псих ты ненормальный. Какой-то одинокий спорт ты выбрал. О чем ты всю дорогу думаешь, когда бежишь?

— О финише, — ответил Фроули, глядя на открытый сейф. — Так окулист весь день закрыт был?

— И спортзал на втором этаже тоже. Но часть работников собрались поглазеть на бегунов. У них там окна во всю стену, видно хорошо. Они ушли в шесть. Автоинспекция уехала около восьми вечера, хотя бегуны еще тянулись. У наших ребят ушло часа два-три, чтобы войти, проковырять дыру и спуститься в банк.

— Они молодые. Иначе бы не спустились через дыру в потолке размером шестьдесят на шестьдесят.

— Да уж, не старые мастера. Старому поколению — всяким там отмычкам и водопроводчикам — нужно какое-нибудь ложе для посадки.

— Как они в здание проникли?

— Через заднюю дверь, но не банковскую. У лавочек на втором этаже есть свой вход.

— Камеры наблюдения снаружи есть?

— У банка нет. Но мы проверим. Хотя если наши ребята…

— Да, они бы тогда уже в участке сидели. — Фроули положил руки на бедра, ноги по-прежнему ныли. — Какие у тебя версии?

— Навскидку? — Дино задумчиво втянул воздух сквозь зубы и тоже стал осматриваться. — Они все отлично просчитали. Праздники. Сотня бегунов-марафонцев. Погода отличная. Площадь забита голодными зрителями. Книжный магазин, магазины одежды на той стороне — хотя там в основном рассчитываются кредитками. Но есть еще продуктовый, «Макдоналдс», кофейня «Эспрессо Роял». К тому же «Сокс» в городе. Значит, выручка у тутошних ресторанов и баров за три дня взлетела в разы. Плюс, черт возьми, ночные клубы на Лансдаунской улице. Сколько они дают в сумме за субботу-воскресенье? — Дино провел языком по внутренней стороне щеки. — Неслабо, должно быть. Хранилище, да ночной депозит, да банкомат? Я голосую за три с четвертью. Плюс-минус десять процентов. Да, мое слово — три с четвертью, точно.

— А мое — три с половиной, — ответил Фроули, повернувшись к открытому хранилищу. — Черт, как же я хочу найти этих ребят.

Фроули нужно было хранилище. В этот раз жертвой по делу оказалось именно оно. Не корпорация, которой принадлежал банк. Не федеральное правительство, которое его застраховало и наняло самого Фроули. А хранилище — опустошенное, жалкое, оскверненное. Детективы, расследующие убийства, проникаются сочувствием к погибшим, и это помогает им в поисках. Фроули же сострадал хранилищу.

Зал с индивидуальными сейфами не тронули. Чтобы просверлить каждый сейф, нужно китайское терпение и настойчивость любителя лотерей. Шансы найти там ценности, которые не застраховали и о которых ничего не известно, невелики.

Фроули вошел в зал, где хранились наличные. Здесь царили чистота и порядок. Иногда в таких помещениях ему попадались пиджаки и зонты кассиров, висевшие на стене. А некоторые хранилища вообще служили комнатами отдыха.

Дактилоскопический порошок покрывал шкафчики и двери. Во взломанном шкафчике остались только дорожные чеки, куча рваных разноцветных полосок и учетные ведомости управляющей. Фроули захлопнул локтем погнутую дверцу, но она, застонав, снова открылась.

Шесть скрепленных пачек с деньгами лежали в стороне — аккуратная стопка на ящике для наличности. Фроули раскрыл одну из пачек: в углублении лежала упаковка с загрязняющей краской. Он узнал марку — «Секьюрити пак». Ловушки с краской срабатывают, когда их выносят за пределы банка. Их запускает электронный передатчик, спрятанный у дверей. Двадцать секунд — и упаковка взрывается. Температура горения — 200 градусов, так что руками не схватишь и в сторону не отбросишь. Она выпускает аэрозольное облако красного порошка, который превращает незадачливого грабителя в ходячую дымовую шашку, уничтожает купюры и остается на коже несколько дней. Но мало кто знает, что многие упаковки с краской еще выплевывают слезоточивый газ.

Фроули осмотрел ящики, не дотрагиваясь до них. Внутри было пусто, если не считать наживок на дне каждой ячейки. Наживками служили десятки и двадцатки — их достоинства, годы выпуска и серийные номера были записаны и хранились банком в соответствии с требованиями Федеральной корпорации страхования банковских вкладов. Таким образом удавалось документально связать подозреваемого, купюры в его кармане и место преступления.

На многих наживках были индикаторы в виде магнитной полоски, которая отправляла в полицию бесшумный сигнал тревоги, когда ее вынимали из ящика. Такие приманки работают как жучки для слежки. Как устройство «Лоджек» в угнанной машине. Многие грабители магазинов и банков, которых арестовали дома через несколько часов после вроде бы успешного дела, только на суде понимали, как ФБР смогло их разыскать.

От вони отбеливателя подташнивало. А тут даже ковра не было, который мог бы его впитать. Но Фроули простоял в хранилище столько, сколько выдержал. Жаль, что оно не могло требовать правосудия. Жаль, что агент не мог взять его за руку, чтобы успокоить, поговорить с ним, как полицейский с потерпевшим. Тогда ему бы не пришлось все выдумывать самому за это пустое помещение.

Сняв отпечатки пальцев, криминалист промокнул тампоном внутреннюю часть щеки управляющей, собирая ДНК-материал. А Фроули тем временем отксерил лист с контактными данными женщины.

Клэр Дж. Кизи. Дата рождения: 16 апреля 1966 года. Фроули снова поглядел на дату и понял, что сегодня ей исполнилось тридцать лет.

Дино пошел посмотреть, как обстоят дела наверху, предоставив Фроули допрашивать потерпевшую в одиночку. Она оттирала чернила с пальцев, а Фроули представился. Клэр неловко пожала ему руку. Он принес ей минералки «Польский источник», она поблагодарила, отвинтила крышку и сделала глоток, потом поставила бутылку на стол, рядом с пустой банкой диет-колы.

Фроули сел в углу, так чтобы Клэр оказалась спиной к двери и сновавшие туда-сюда полицейские не отвлекали ее. Отбеливателем здесь почти не пахло. Она поерзала на стуле, готовясь отвечать на вопросы, неуверенно улыбнулась. Потерла ладони, лежавшие на коленях, словно они замерзли. Ее длинные руки были обнажены.

— Вы без пиджака? — спросил агент.

— Его кто-то забрал, — отозвалась Клэр, оглядываясь на дверь. — В качестве улики. Они… отрезали от него кусок, чтобы завязать мне глаза.

— Хотите?.. — предложил Фроули, снимая свой пиджак.

Девушка кивнула. Он встал и накинул пиджак ей на плечи. Но когда Фроули сел, Клэр сунула руки в рукава, которые оказались сантиметра на два длиннее, чем нужно. Если бы он знал, что одолжит сегодня свой пиджак девушке, надел бы какой-нибудь поновее.

— Вы уверены, что чувствуете себя хорошо? Не хотите, чтобы вас осмотрел врач?

— Просто перенервничала.

— Ссадины? Синяки?

— Нет, — ответила она, только теперь поняв, как это странно.

Фроули показал ей диктофон, включил его и поставил на стол.

— Госпожа Кизи, давайте начнем с того момента, как вас похитили, затем займемся самим ограблением.

При слове «похитили» она моргнула и сглотнула. У таких психологических травм много уровней. Она осознала лишь два или три.

— Редко бывает, чтобы во время успешного ограбления похищали работника банка. Но это означает, что вы провели много времени рядом с бандитами и, вероятно, обладаете информацией, которая может понадобиться в нашем деле. Я местный представитель ФБР по расследованию банковских ограблений. Только этим и занимаюсь — разбираюсь в ограблениях банков. Поэтому говорите все, тут нет пустяков. И еще кое-что. Если я не задам вопроса, на который вам хочется ответить, все равно ответьте на него.

— Ну, если позволите… никто не может мне толком сказать, как там Дэвис.

— Ваш зам? — уточнил Фроули. — Его осматривают в больнице. Но с ним все будет хорошо. Он ранен, но обязательно поправится. Вы это хотели знать?

Клэр кивнула и потерла щеку, высохшие на пальцах чернила не оставили следов.

— Вы видели, как они его избивали? — спросил Фроули.

Она опустила голову и кивнула.

— Это было жестоко, — продолжил он.

— Я не… я отвернулась.

— Подозреваю, что бандиты угрожали вам, когда отпускали. Велели не общаться с полицией и ФБР и ничего не рассказывать. Так дело было?

— Так.

— Хорошо. Не могли бы вы точно передать их угрозы?

— Они остановились. Один из тех, что сидели впереди… он же ходил со мной в хранилище… у него была моя сумка.

— Минуточку. В машине у вас все время были завязаны глаза, разве нет?

— А, да. Он встряхнул ее. Мою большую сумку фирмы «Коуч». Я знаю, как гремят мои вещи. Расстегнул мою сумочку и сказал, что забирает водительские права. Прочитал вслух, что на них написано. И сказал, что оставит себе.

— Что именно он сказал, не помните?

Клэр наклонила голову и, глядя в пол, тихо повторила слова бандита:

— «Сболтнешь что-нибудь про нас ФБР, мы вернемся, трахнем тебя, а потом убьем».

— Так, — Фроули сделал вид, что записал угрозу, и спокойно улыбнулся девушке. — Разумеется, запугивание — важный прием банковских грабителей. Могу вам сказать, что обычно они забирают деньги и, думая, будто все шито-крыто, убегают. Поверьте, возвращаться и светиться в расследовании им совсем не хочется. Теперь уж они точно не рискнут тут появляться.

— Я… хорошо.

Фроули попросил управляющую в деталях описать путь из банка в машину, на которой уехали бандиты.

— Уверены, что это был фургон?

— Да. Двери хлопали, как в фургоне. И трясло на ходу, как обычно в таких машинах.

— Вы не помните, утром, когда вы приехали на работу, поблизости стоял какой-нибудь фургон?

Девушка поморщилась и покачала головой.

— Не знаю. Вроде бы белый.

Они перешли к самой поездке.

— Из-под повязки вам ничего не было видно? Даже внизу она не просвечивала?

— Время от времени я видела узкую полоску света. Мои колени и сиденье под ними. Оно было белое или кремовое.

— Вы ощущали мелькание света? Там, где вы сидели, были окна?

— Я… нет. Не могу сказать. Не помню.

— Это был пассажирский фургон?

— Думаю, да.

— Вы не уверены.

— Я не знаю, что такое пассажирский фургон. Если это мини-вэн, тогда, да, я уверена. Прошлой зимой мы с друзьями ездили в Мэн кататься на лыжах, и я брала мини-вэн напрокат. «Вилладжер». Я запомнила, потому что название странное для машины. Мы даже прозвали самих себя сельчанами.[14] Не знаю, такой ли это был автомобиль, но очень похоже на то.

— Так, хорошо. Чем похоже?

— Впереди два сиденья. А посередине — многоместное, на котором я сидела. И сзади тоже многоместное. — Клэр снова поморщилась. — Я, наверное, что-то домысливаю. Но так мне представляется.

— Все хорошо. — Фроули хотел подбодрить, при этом не льстя ей, чтобы она говорила честно. — Где вы сидели?

— На среднем сиденье. Да, на среднем.

— Сколько людей сидели рядом?

— Один.

— С какой стороны от вас?

— С правой.

— Со стороны двери. А вы сидели у стенки. И, по-вашему, окна там не было. А сколько людей сидело впереди?

— Двое.

— А позади кто-то сидел?

— Да.

— Двое впереди, один рядом с вами и один позади.

— Кажется… да.

— И в фургоне они ехали без масок.

— Но я не знаю, можно ли сказать с уверенностью. Может, и нельзя.

Фроули мысленно отругал себя за то, что сосредоточился на фургоне. Скоро найдут его обгоревший остов.

— Как они общались? Много разговаривали?

— Очень мало. «Направо». «Налево». «Нет». «Да». Примерно так. — Клэр подняла глаза на агента. — Именно так я поняла, что они были без масок.

— По их голосам.

— В банке голоса у них были просто ужасные. Искаженные и… нечеловеческие какие-то. Как у чудовищ. Можно… мне нужно говорить о масках?

— Продолжайте.

— Они все были одинаковые. Как Джейсон из фильма «Пятница, тринадцатое».

— Вы имеете в виду, что они были в хоккейных масках.

— Да, но… они были изрисованы шрамами. Черными стежками.

— Стежками? — не понял Фроули.

— Два вдоль и два поперек. Как швы на ранах. — Девушка смотрела куда-то вдаль, и в ее взгляде читался страх. — Зачем это? Зачем им шрамы?

Фроули покачал головой. Странная подробность. А он любил странные подробности в расследовании.

— Стало быть, в фургоне они больше помалкивали.

— Да, — неохотно ответила девушка.

— Как вам показалось, они знали, куда едут?

— Наверное, да.

— Они вам говорили, куда едут?

— Нет.

— Они говорили, что вас отпустят?

— Нет.

— Вам казалось, что вас отпустят?

— Я… — Клэр смотрела вдаль, как будто бы впала в транс. — Нет.

— Фургон останавливался?

— Да.

— Зачем?

— На светофоре, я думаю.

— Так. Дверцы не открывались, никто не входил и не выходил?

— Нет.

— И вы не пытались сбежать? Она моргнула.

— Нет.

— По шоссе ехали?

— Да, некоторое время.

— Вы были пристегнуты?

Клэр коснулась бедра, пытаясь вспомнить.

— Да. — Она пристально поглядела на агента своими зелеными глазами. — Я не пыталась сбежать, потому что у них было оружие.

— Хорошо. — Фроули не хотел, чтобы установившаяся между ними связь пропала. — Вы не задавали им вопросов?

Женщина покачала головой.

— И они к вам не обращались?

— Нет.

— Значит, никто ничего не сказал. То есть вас посадили на заднее сиденье и оставили в покое.

— На среднее.

— Верно.

— Да. Вот только…

— Продолжайте.

Ее мысли снова оказались далеко.

— Тот, что рядом со мной сидел. То есть не рядом… а на том же сиденье. Он завязал мне глаза. Не знаю, как… но я чувствовала, что он на меня смотрит.

— Смотрит на вас.

— Ну не то чтобы. В смысле… Не знаю. Просто ощущение такое.

— Не то чтобы что?

— Не то чтобы он прямо смотрел. Ну не знаю. Просто…

— Просто уделял вам внимание. А что было потом?

От воспоминаний ее глаза расширились.

— Мы все ехали и ехали. Кажется, несколько часов подряд. Наверное, я в некотором роде… мне казалось, что все это длится целую вечность, а сейчас я помню только отдельные куски… Все смешалось в голове. В какой-то момент я поняла, что мы съехали с шоссе и без конца поворачиваем. Я молилась, чтобы они остановились, чтобы все кончилось. И вдруг они действительно остановились, а мне, наоборот, хотелось только ехать дальше и ничего больше. Двигатель они не заглушили. Но я догадалась, что поездка окончена. Поэтому они встряхнули мою сумку. — Клэр посмотрела на Фроули. — Кредитки, ключи от машины?..

— Если они найдутся, их вам вернут. Тот, что сидел рядом, он вам угрожал?

— Нет. Нет, голос звучал с переднего сиденья. Злобный такой. Это он меня в хранилище водил. — Клэр сжала испачканные пальцы. — Я никак не могла ввести комбинацию.

— Он сидел за рулем?

— Я не… нет, не думаю. Нет, не он. Я сидела слева, а голос раздавался справа.

— Как по-вашему, он был у них главным?

— Не знаю. Но в тот момент говорил он.

— А тот, что рядом с вами сидел?

Она приподняла подол юбки, чтобы положить ногу на ногу. Фроули заметил грязные ноги в чулках, туфель на ней не было.

— Мне показалось, возникло некоторое напряжение.

— Между ними? Отчего?

— Этот злобный, он настаивал на том, чтобы взять меня с собой.

— Из банка. А остальные?

— Один из них задал ему вопрос. Не помню точно, все так быстро происходило. Кажется, это был тот, что рядом со мной сидел.

— Значит, злобный, как вы его назвали, взял ваши права.

— И потом открылась дверца. Тот, который рядом со мной сидел, помог мне выйти.

— Дверца распахнулась или отодвинулась?

— Я… не помню.

— А этот, что около вас сидел. Вы сказали, он помог вам выйти?

— Да. Я боялась упасть. Я всего боялась. Но он меня поддержал.

— То есть он вас не вытащил из фургона?

— Нет. Он взял меня за руку. И я вышла. Ну, в общем, выбора у меня не было.

— Он вас снял или помог спуститься?

— Я не… то есть, конечно, я боялась, очень боялась, до смерти. — Она вернула ноги в прежнее положение и замерла. — Но это не было… не думаю, что он… может, я просто наивная. Если бы мне помогал злобный, я бы вообще из фургона не вышла. Просто шагу не смогла бы ступить.

— Так. Не будем торопиться. По вашим ощущениям, какого он был роста?

— Высокий. Большой такой.

— Большой и сильный?

— И сильный.

— Он относился к вам дружелюбно?

Клэр тотчас же поняла намек Фроули.

— Нет. Никак не относился. Но и не злобно.

— Так. И вот вы вышли из фургона.

— Вышла. Мы пошли быстро. Он держал меня за руку. Пахло океаном, просто отвратительно воняло, дул сильный ветер. Я подумала, что мы в аэропорту — я слышала гул самолетов. Но это не взлетная полоса, потому что под ногами я чувствовала песок. Это был пляж. И он велел мне идти к воде, пока не почувствую ее. И до тех пор повязку не снимать. Песок взметался от ветра, над головой ревели самолеты, и я с трудом расслышала его слова. Но вдруг он отпустил мою руку, и я осталась одна. Простояла на месте с минуту, как идиотка. Потом только до меня дошло, что надо идти. Я делала маленькие шажки, даже не шажки — просто волокла ноги по холодному песку, выставив вперед руки, потому что представляла, как рухну со скалы. Я так целую вечность шла. Самая долгая прогулка в моей жизни. Над головой снова прогудел самолет, он взлетал. Жуткий звук. Словно он утягивал за собой воздух. Потом песок стал другим. Я почувствовала, что пятки омывает вода. И стянула повязку. Вокруг никого не было. Я прошла метров девять. — Она почесала пятку пальцами другой ноги и посмотрела на рваные чулки. — И зачем они с меня туфли сразу сняли?

— Может быть, чтобы вы не дрались ими и не смогли сбежать?

Она взяла бутылку с водой и сделала глоток. Ее рука дрожала сильнее, чем прежде.

— Помню, в свой первый день в детском саду я закатила истерику, чтобы мама не уходила. И воспитательница, госпожа Уэбли, в наказание отняла у меня новые кожаные туфельки. После этого я перестала рыдать. — Клэр потерла испачканные пальцы.

Фроули подождал, пока управляющая сожжет остатки адреналина, и перевел разговор на само ограбление. Она рассказала все по порядку, то и дело возвращаясь к нарочитым черным шрамам на масках. Когда Клэр говорила о том, как злобный бандит колошматил Дэвиса Бернса, у нее на глаза наворачивались слезы, но девушка не заплакала.

— Он упал… повис на подлокотнике… а бандит все продолжал его бить…

— Вы видели, как господин Бернс нажал на тревожную кнопку?

Клэр снова взялась за «Польский источник», но открывать бутылку не стала, просто наблюдала за тем, как вода ударяется о стенки. Катастрофическое выражение глаз. Что-то было не так. Но Фроули не мог понять, что именно: то ли она чего-то не договаривала, то ли просто сказывалась психологическая травма.

— Нет, — тихо ответила Клэр.

Шаги за дверью комнаты отдыха стихли.

— Госпожа Кизи, вы уверены, что не хотите показаться врачу?

— Уверена. Я в порядке.

— Поездка была долгой. И вы сами сказали, что всего не помните.

— Я просто… отключилась. Вырубилась — вот и все.

— Мы вам быстро организуем осмотр. Вреда от него не будет.

Клэр снова посмотрела на него, на этот раз спокойнее и слегка раздраженно.

— Ничего со мной не случилось.

Фроули кивнул.

— Хорошо.

— Но ведь все так будут думать, да?

Агент попытался отвлечь ее.

— Кто-нибудь приедет сюда, чтобы…

— Он водил пистолетом по моей заднице. — Она моргнула, отгоняя слезы и усталость. — Злобный. Пока мы стояли у двери хранилища. Он мне говорил всякое. Что он хочет со мной сделать. Теперь все.

Фроули покачал головой, пожал плечами, пытаясь что-то сказать, но ничего не придумал и просто кивнул.

— Не хотите передать мне его слова?

Она улыбнулась, зло и язвительно.

— Не особенно.

— Хорошо, — ответил Фроули. — Хорошо.

— Вы теперь на меня смотрите, как на какую-то глупую…

— Нет, нет, нет.

— Так, будто бы я прыгнула в фургон к первому встречному.

— Нет. Послушайте…

Он взял в руки диктофон. На самом деле ему нечего было сказать. И Фроули надеялся, что, нажав на кнопку «стоп», сможет как-то разрядить обстановку.

Клэр сидела, глубоко дыша и погрузившись в раздумья.

— Когда я шла к океану… я ни о чем не думала. Ни о чем и ни о ком. А вот в фургоне, пока ехали, пока глаза были завязаны, передо мной пронеслась вся жизнь. Я увидела себя со стороны. И все-все, до этого самого дня. У меня сегодня день рождения.

— Я знаю, — ответил Фроули.

— Безумие какое-то. Да, конечно, обычный день. Не пойму, почему для меня это имеет значение. — Она сложила руки, пошевелила ступней. — Да и не имеет.

Вот сейчас поблагодарить бы ее в двух словах и попрощаться — и всему конец. Но на Клэр был его пиджак.

— Послушайте, — начал Фроули. — Мне встречались такие люди, которые приходили в банк и вставали в очередь, чтобы обналичить чек. И тут в зал вбегал какой-то полный неудачник и объявлял, что это ограбление. И люди в корне меняли взгляды на жизнь. Всем кажется, что ограбление банков — это такое преступление, в котором нет пострадавших. Безболезненное преступление. Но когда на кассира наводят пистолет — такое ведь может сильно изменить человеческую жизнь. Я вам все это говорю, чтобы вы смогли подготовиться.

— Я еще даже не плакала…

— Когда пройдет адреналиновое возбуждение, вы, возможно, почувствуете себя подавленной. Тоска нападет. Просто перетерпите. Это нормально. Кто-то переживает кризис сразу, кто-то постепенно приходит в себя и однажды просыпается, позабыв наконец обо всем. Некоторое время эти ребята будут чудиться вам за каждой дверью. Но потом станет лучше.

Клэр сосредоточенно смотрела на агента, так, словно он раскладывал карты таро. Фроули понимал, что с ней надо быть осмотрительным. Симпатичная девушка. Расстроенная. Уязвимая. Воспользоваться этим — то же самое, что прикарманить наживку из хранилища. Теперь она его хранилище, его потерпевшая.

— И не злоупотребляйте диет-колой, — добавил агент. — Никакого кофеина и алкоголя. Серьезно. Налегайте на минералку. В нагрудном кармане пиджака лежит моя визитка.

Она достала одну визитку. Он поднялся.

— А как же моя машина?

— Полагаю, вы можете забрать ее, когда захотите. Дактилоскопический порошок легко смывается. Если у вас нет запасных ключей, обратитесь к продавцу.

Клэр поджала пальцы ног.

— А туфли?

— Их нам придется некоторое время подержать у себя. Криминалисты они такие. Дай им волю, они и вас завернут в бумагу и положат на полку на пару недель.

— Может, это было бы неплохо. — Клэр встала, сняла пиджак, расправила рукава и вернула его Фроули. — Спасибо. — Она прочитала его визитку. — Агент Фроули.

— Не за что. — Он повесил пиджак на руку, чувствуя приятное тепло. — И не думайте об их угрозах. Думайте о себе.

Клэр кивнула, посмотрела на дверь, но не двинулась с места.

— Там, на правах… все равно был мой старый адрес.

Не было смысла говорить ей, что бандиты наверняка следили за ней уже несколько недель. Фроули отыскал ручку в кармане пиджака.

— Продиктуйте ваш нынешний адрес.

Агент пронаблюдал, как в дверях банка Клэр обняла краснолицего седого мужчину, на котором был костюм в узкую полоску.

— Башковитая, похоже, — заметил Дино. — Отчет хочешь написать?

Фроули покачал головой, не сводя глаз с Клэр.

— Мне еще надо заполнить бланк по форме четыреста тридцать о возбуждении дела для окружного суда.

— Ох-хо, — простонал Дино, подходя к Фроули. — Ну и взгляд у тебя.

Фроули тряхнул головой, наблюдая за тем, как отец и дочка, миновав тротуар под окнами банка, двинулись прочь.

— Я уже был готов списать ее со счетов, если бы не одно «но»…

— Ну не томи.

— Год назад она переехала. А у нас был только старый адрес.

— У нее новая квартира. И что?

Фроули обернулся и увидел, что Дино хитро улыбается с видом «плавали, знаем».

— Нет, — Дино изобразил недоверие. — Не может такого быть.

Фроули кивнул.

— Чарлзтаун.

Глава 3

Делёж

Дуг вышел из «Фудмастера», держа в руках огромный сандвич с ветчиной и сыром, перешел улицу Остина и двинулся по Старому Ратерфордскому проспекту к Катку имени О'Нила.

— Привет, мой золотой, — сказала ему крепкая тетка, курившая за стойкой проката коньков.

Дуг помахал ей добродушно, что никак не соответствовало его подавленному настроению. За ее спиной на стене висела пожелтевшая фотография Дуга из газеты. На нем была хоккейная форма команды Чарлзтаунской средней школы. Он постарался не обращать внимания на вырезку.

Освещение на катке было слабым. Наверху развевались флаги «Бостонских медведей» и «Юниорской команды Чарлзтауна», а на льду копошилась малышня, опиравшаяся на ящики из-под молока и неловко обходившая пышнотелую тренершу медленной вереницей. У бортика стояли две учительницы, небрежно одетые, с толстыми, как у слоних, ногами — местные девицы в длинных блузках и растянутых штанах. Они засмотрелись на Дуга, когда он проходил мимо них по пути к исцарапанным коньками сиденьям.

Джем и Глоунси, уже поднявшись по ступенькам прохода и усевшись на сиденья, жевали мясную пиццу и пили пиво из завернутых в бумажные пакеты бутылок, по форме напоминавших артиллерийские снаряды.

— Ну и что вы надумали, педофилы недоделанные? — спросил Дуг, ударив сжатыми пальцами по кулакам обоих друзей и усевшись позади них.

Фредди Мэглоун по прозвищу Глоунси происходил из семейства Мэглоунов с Медовой улицы. Его лицо испещряли крупные веснушки, доставшиеся по наследству также его семи братьям и сестрам. У него были тяжелый подбородок и забавное туповатое лицо, а уши до того веснушчатые, что казались загорелыми. Бледные руки покрывала та же солнечная ржавчина.

Джимми Кофлин по прозвищу Джем родился в семье Кофлинов с Жемчужной улицы и состоял из одних плеч и мышц. Голова напоминала маленькую тыкву под копной зачесанных назад густых волос цвета старой медной монеты. Резко выраженный рубец у него под носом ситуацию не спасал. Да еще эти его белесо-голубые глаза, похожие на снежинки. Машина под названием Джем работала в двух режимах: веселуха и злость. С костяшек вокруг золотого кладдахского кольца[15] с изумрудом еще не сошла краснота и припухлость. Результат работы над заместителем управляющей.

— Вот и наш преступный вдохновитель, — сказал Джем. — А где же Монсеньор?

— На подходе, — ответил Дуг и поставил сумку на сиденье с доисторическими надписями расистского содержания, вырезанными ножом.

— Это ж Черил, чувак, — вставил Глоунси. Наклонив голову, он смотрел на учительницу с темными вьющимися волосами, стянутыми резинкой леопардовой расцветки. — Вижу ее — и перед глазами сразу третий класс. Да, Дугги? Первый ряд, средняя парта. Платьице с оборочками, ну точно «Домик в прерии»,[16] розовые шлепанцы. Руки сложены. Скрещенные щиколотки.

— Да когда это было! — жуя, пробубнил Джем.

Дугу вспомнился один день, тогда он учился в четвертом классе. Он вышел из школы. Черил ждала его. Чтобы поцеловать его, как она сказала. И сделала это. А потом столкнула его с бордюра и убежала домой, заливаясь смехом. А он еще несколько лет с изумлением поглядывал на девчонок, не понимая, что у них в голове творится. Тогда и сейчас она жила в районе Муниципальное жилье Банкер-Хилл, лабиринте кирпичных коробок, квартиры в которых давали малообеспеченным семьям. Архитекторы, видимо, приняли название района слишком близко к сердцу.[17] Несколько лет назад младший брат Черил, известный в Городе под кличкой Динго, наширялся кокаина, прыгнул с моста через реку Мистик и, поймав отличный ветер с берега, пролетел всего на два дома дальше маминой крыши. Один из черных детей, ковырявшихся на льду, был ребенком Черил.

— Ты только представь ее губы и где они были, — посоветовал Джем.

— Перестань, — огрызнулся Глоунси с набитым ртом.

— Эта девчонка и пластиковую ложку гонореей заразить может.

— Дай мне хоть прожевать, козлина, — чуть не подавился Глоунси.

— Знаешь, она как-то дунула в алкотестер, а в результате получился положительный тест на беременность. — Джем сделал большой глоток пива и прополоскал горло. — Представь сеточку на сливном отверстии в душе Глоунси, всю такую липкую и волосатую — вот такие у Черил миндалины.

— Ради бога! — подавившись, возмутился Глоунси.

На каток вышел Дезмонд Элден, накачанный, но, конечно, не так, как Джем и Дуг. Зато на вид он казался умником благодаря старомодным очкам. На нем были потертые джинсы, джинсовая рубашка с эмблемой «Найнекс» и высокие ботинки. Его светлые волосы примялись из-за того, что все утро он проходил в каске с эмблемой телефонной компании.

Дез любезно поинтересовался у Черил и ее коллеги, как идут дела, и только потом поднялся наверх к товарищам, держа в руке сумку для завтрака.

— Снять бы с тебя бабла за вежливость, — приветствовал его Джем.

Дез сел позади друзей.

— А ты что, даже не поздоровался?

— Слизняк ты долбаный, — ответил Джем. — Все с бабенками любезничаешь.

— Ты где фургон оставил? — поинтересовался Дуг.

— На парковке у «Фудмастера». Там патрульный катался, так я по длинному пути пошел на всякий пожарный. — Дез зажал сумку коленями, расстегнул молнию и, улыбаясь, вытащил толстенный сандвич, обернутый в вощеную бумагу. — Мама вчера вечером мясной рулет приготовила. — Он откусил большой кусок. — Спешу я. Мне через сорок минут в Белмонте надо ISDN-линию кидать.

Отпив большой глоток пива, Джем указал на Деза.

— Вот почему я завязал с работой. Вечно столько дел.

— Аминь, братишка, — поддержал Глоунси, подняв свою бутылку пива.

Дуг открыл банку «Маунтин Дью».

— Ну поехали.

Джем рыгнул, но никто из детишек, копошившихся на льду, даже не обернулся. Дуг любил каток за его отвратительную акустику. В Городе его все больше беспокоили устройства для наблюдения. Но никакие «жучки» не смогут перехитрить эти ревущие охладители.

— А чего говорить-то? — отозвался Джем. — Кажись, все чисто сделали. В газетах, как обычно, все наизнанку вывернули. Все шло хорошо, под конец только фигня началась.

— Дугги, чувак, — подхватил Глоунси. — Ты же говорил, в банках персонал учат не нажимать на кнопки, пока грабители еще там.

— Так и есть. Это вопрос безопасности. Плюс у них страховка от похищения и вымогательства и прочее дерьмо, а нажатие на кнопку сводит все это на нет.

Джем пожал плечами.

— Значит, тот гомосек сам обосрался. Просто не должно было этого произойти. Могла ведь такая херня получиться! Короче, пора подбивать бабки, а такие штуки считаются. Глоунси, дружище, пора платить за музыку. Ты получишь меньше.

Глоунси изменился в лице. Глядя на Джема, он открыл набитый едой рот.

— Какого черта?

— Ты же на шухере стоял. Ты знал, что Монсеньор Дез не смог отключить хранилище и тревожные кнопки в кассах.

— Это я получу меньше? Я?

— Нужно было делать только это. Смотреть, чтобы граждане лежали на полу и не тянули ручонки к кнопкам.

— Да пошел ты! — Глоунси расстроил такой неожиданный наезд. — Только это надо было делать, говоришь? А кто надыбал долбаный фургон для дела? Ты что, твою мать… пошел бы в банк пешком? А кто тачку спалил, когда переоделись позже, чем надо?

— А кто за чуваком у банкомата смотрел, вместо того чтобы следить за этими банкирами?

— Ну ё-моё… так из-за кого позже переоделись? Это ты потащил управляющую с нами. Так что надо бы и тебе урезать долю.

— Как раз это я и собираюсь сделать. На столько же, на сколько тебе. По сотке с каждого.

— По сотке… — Глоунси расслабился, его лицо приобрело обычное выражение «а пошли вы все на». Он ощутимо двинул Джема в левое плечо. — Говноед ты недоделанный.

Джем улыбнулся, показал ему язык и шлепнул Глоунси по щеке.

— А ты, ё-моё, чуть не зарыдал, как девочка-припевочка.

— Да иди ты, — отмахнулся Глоунси, отправив еще один пропитанный соусом кусок в свой веснушчатый рот. Ему стало лучше.

Дуг откусил от своего сандвича — его совершенно затрахала вся эта долбаная история.

— Итак, волшебная сумма, — продолжил Джем, разрывая пакетики и высыпая соль на закрытую коробку от пиццы. — Это мы поделим и вычтем всякие там расходы. — Он нарисовал пальцем пять цифр: 76 750.

Глоунси долго всматривался в написанное на соли число, а потом выпучил глаза.

Дез кивнул и едва заметно заулыбался, но потом посмотрел на Дуга, и улыбка исчезла с его лица.

Дуг дожевал сандвич, подался вперед и сдул с коробки соль.

— Минус сумма, которую я закинул в общак, купить инструмент взамен того, что я бросил, — продолжил Джем. — И еще пара пачек с последовательными номерами, которые я сжег, но это мелочи, не стоит даже беспокоиться. Минус десять процентов Цветочнику. В итоге — забойный улов. А… да. — Он сунул руку в задний карман. — Из банкомата. Марки на всех.

— А при чем тут Цветочник? — осведомился Дуг.

Джем раздал листы марок.

— Это дань ему.

— Зачем ты его приплел?

— Наверняка он все уже знает. Так надо.

— Откуда ему знать? — Дуг положил сандвич на бумагу, что лежала на скамейке. — Я ему не говорил. Я вообще никому не говорил. Разве только кто-то из вас сболтнул кому-нибудь.

— Дугги. Люди все знают. Люди в Городе.

— И откуда же?

— Да просто знают — и все.

— И что они знают? Что? Да, может, им кажется, будто они что-то знают. Но одно дело думать, что ты что-то знаешь, и совсем другое — знать. Может, копам и фэбээровцам кажется, будто им что-то известно. Но мы разгуливаем на свободе и занимаемся своим делом только потому, что они по-настоящему ничего не знают.

— Ферги знает кучу секретов, Дугги.

— И теперь у него еще один появился. Про нас. На фига было ему выкладывать?

— Если с ним не поделиться, потом геморроя не оберешься.

— Чего? — Дуг почувствовал, что его мысли где-то далеко, и это все перестало его интересовать. — Какого еще геморроя? Объясните мне. С этими слушаниями по делу закона молчания[18] весь город подался в артисты. Теребят носовые платки и вовсю заливают копам и газетчикам. И толстуха тоже сознается. Только не говори, что ты не таскался к нему в магазин.

— Я виделся с ним на пирсе. Он же родственник моей мамы, Дугги.

— Джем, мы ведь не итальянцы. Троюродным родственникам можно послать открытку на Рождество. Это не те, кому говорят: «Вот тебе моя почка, если понадобится». Фэбээровцы уже давно про его лавку пронюхали. К бабке не ходи.

— Все так. Но ты думаешь, он сам этого не знает?

— А те тридцать пять штук или сколько там ты ему дал, — встрял Дез. — Он их отмоет, а потом отправит в ИРА?[19]

Джем усмехнулся.

— Слухи это все. Он так репутацию себе зарабатывает.

— Дезу кажется, что он знает, будто Ферги общается с ИРА, — заметил Дуг. — Но он этого не знает. Он знает, что Ферги наркоту продает, не говоря уже о том, что сам ею не брезгует. Вот такой он, этот шестидесятилетний мужик на ангельской пыли,[20] с которым ты встречался на пирсе, малыш Джем. С которым ты поболтал, денежек ему из банка подбросил.

— Слушай, Ферги всегда движуху может организовать. Ты вот над следующим делом работаешь, понятно, но он намекнул немногословно, что у него есть большая задумка, которая нам вполне подойдет. Что мы можем купить у него идею.

Дугу показалось, что он левитирует, поднимается в воздух прямо со своего сиденья.

— А с какого хера нам на кого-то работать? Ну хоть одну причину назови.

— Конкретный улов.

— Конкретный улов! — Дуг махнул на остатки рассыпанной соли. — У тебя семеро по лавкам, что ли? Тебе бабок мало? Мы взяли даже больше, чем можем безболезненно отмыть. Конкретный улов может означать конкретные аресты, малыш Джем. У Ферги полно работы, потому что компашку Бухарика взяли в Нью-Гемпшире, а двинутый сынок Бухарика, Джеки Шакал, застрелил вооруженного охранника. И в Городе из-за этого до сих пор дым коромыслом. Джеки сколько лет? Он наш ровесник? Моложе? Так и сдохнет в тюряге. Он там по-любому ласты откинет за глупость свою и длинный язык. Но восемьдесят лет — это ж никто столько не выдержит. И ему ведь так и не предъявили обвинение в убийстве. Накапало за рэкет, за федеральные[21] плюс за ношение ствола. Это все не игрушки. На нас на всех, кроме Монсеньора, есть материальчик. Сейчас споткнемся, а за ношение стволов по двадцатке схлопочем — уже не поднимемся. Дошло? Или вам на соли написать?

— Я больше не хочу спотыкаться, — заметил Глоунси.

— А я не хочу спотыкаться с вами, — добавил Дуг. — Закон ведь у нас не любит рецидивистов, а еще больше — опрометчивых преступников. ФБР не по душе, когда банки грабят. И это нормально. Справедливо. Все по-честному. Подбрось им вдобавок похищение и насилие, у них тут же ладошки вспотеют. Они же это как личное оскорбление воспринимают. У них сразу дела в этом направлении появляются — переназначения и все такое. Им результаты нужны. И нам не победить, если мы столкнемся с ними нос к носу. А вы все крутых из себя строите, это ведь фэбээровцев еще больше заводит. В каждом деле бывают проколы. Тут ведь фишка в том, чтобы не останавливаться, а не пытаться одну ошибку поправить другой.

В наступившей тишине Дуг вдруг осознал — он разразился тирадой, что было ему не свойственно. Только он мог разговаривать с Джемом в таком тоне и то с осторожностью. Глоунси, не говоря уже о Дезе, давно бы лежал на полу, а Джем давил бы ему на горло коленом.

Джем картинно выковыривал языком остатки застрявшей между зубами еды. Дуг слишком давно держал это в себе. И даже точно не понял, с чего вдруг так взбесился. Может, виноваты шуточки, запах пива из их ртов или просто время такое. А еще малолетки эти кругами по катку ездят и ездят.

— Да на фиг, — махнул рукой Дуг. — Хотите залить бабла Цветочнику — флаг вам в руки. Чтобы он был доволен? Ради бога. Но работать на него я не буду. Мы профи, а не ковбои из сериала о Диком Западе. Мы отличаемся от других. Поэтому и продолжаем играть в «кошки-мышки». Мы вольные стрелки, нам нужно вести себя по-умному. А иначе — конец. Да я лучше сдохну, чем стану личным банкоматом какого-нибудь гангстера. Даже если будет хоть намек на это, я сразу уйду.

Джем растянул губы в улыбке.

— Брехня. Никуда ты не уйдешь.

— Когда-нибудь придется, — ответил Дуг.

— Ты стал бы клевой старушкой-пенсионеркой, если бы у тебя не было такого нюха на преступления. Только тебе могло так попереть с этими бабками.

Дуг жевал сандвич, наблюдая за тем, как детишки на коньках уходят со льда.

— Доля Дугги у меня в берлоге, — сообщил Джем так, словно ничего не случилось. Глоунси и Дезу он протянул ключи с оранжевыми ярлычками от шкафчиков в раздевалке. — А ваши — там. Не забудьте, бельишко-то у нас грязное, надо его отмыть. И теперь последнее. Управляющая из банка.

Джем взглянул на Дуга.

Тот пожал плечами.

— Что?

— Ты отнял у меня ее права. Что за новости?

— Ничего.

— Ты, кажется, говорил, что она живет в Городе.

— Домой она еще не возвращалась. Думаю, о ней можно забыть. Если ты маски закопал, у нее на нас ничего нет.

— Конечно, маски я закопал.

— Ну ты так гордился своими шедеврами, что я решил уточнить на всякий случай.

— Маски, инструменты — я все закопал.

— Тогда ладно, — пожал плечами Дуг.

— А я ее в новостях видел, — вставил Глоунси. — Как ее папаша уводил. Да она все равно такая испуганная, ничего им не скажет.

— Да, — согласился Дуг, вытирая нос, будто искусственный холод пробирал его до костей.

— Значит, разобрались, — подытожил Джем. — Все чисто. За сим заседание клуба инвесторов считается официально закрытым.

Дез положил обертку от сандвича в свой мешок.

— Ну я побежал.

— И я с тобой, — поддержал Дуг, запихивая свой мусор в пакет.

— Ух ты! Куда это вы рванули? — удивился Джем. — Куда торопимся, а?

— Нужно кое-что сделать, — отозвался Дуг.

— Да ладно тебе. Лед освободился. Мы с Глоунси хотим покататься.

— Не могу, — сказал Дуг, поднимаясь.

Дез уже попрощался с остальными, хлопнув сжатыми пальцами по кулакам друзей, и направился к выходу.

Джем нахмурился и повернулся к Глоунси.

— Этот парень живет в моем доме, но я его не вижу ни фига.

— Помчался я, — продолжал отпираться Дуг. — Ты же знаешь, как я живу. Ни секунды покоя.

— Так и останься. Выпьем по паре банок, расслабимся. Глоунси принес вратарские наколенники, можно будет в него шайбу пошвырять.

— Да иди ты, — огрызнулся Глоунси, доедая последний кусочек пиццы.

— Все, я ушел, — ответил Дуг, спускаясь между обшарпанными сиденьями. — К тому же ты не прав. Я все-таки работаю. Надо же вас, придурков, строить.

— Вот ведь херня какая, — усмехнулся Джем. Их стычка прошла, как грозовое облако. — Это ведь на полную занятость потянет.

Дуг вышел как раз в тот момент, когда Дез вытаскивал свою долю из шкафчика в холле катка. Пачка размером напоминала два толстых телефонных справочника, завернутых в коричневую упаковочную бумагу. Джем оставил в шкафчике сложенный полиэтиленовый пакет. Дез сунул пачку в него, затем свернул пакет и запихнул его под мышку, как регбист — мяч. Они вышли на улицу, залитую резким светом.

— Мама мне весь мозг выела: приведи Дуга на ужин да приведи Дуга на ужин.

— Да, скоро зайду. — От яркого солнца он громко и с удовольствием чихнул.

— Будь здоров, — пожелал Монсеньор Дез.

Дуг зажмурился.

— Ты собираешься прямо сейчас бросить половину в ящик для пожертвований?

— Не сейчас. Потом.

— Храм святого Франциска раньше установит джакузи в исповедальне.

Дез взглянул на Дуга без улыбки.

— Несерьезный дележ какой-то, да? — спросил он.

Дуг потер глаза.

— А! Да пошло все на фиг.

— Почему? Почему ты разрешаешь ему командовать? Ведь ты у нас главный. А все эти штрафы — просто фарс.

Дуг пожал плечами — его и правда все это не интересовало.

— Слушай, а что такое линия IDSN?

— Линия ISDN, — поправил Дез. — Передача данных, высокоскоростной интернет. Ну вот представь, что я водопроводчик, провожу к тебе воду, но трубы гораздо шире обычных. Оптоволокно. Интернет такой быстрый — просто летает.

— Правда? Это наше будущее?

— Это наше настоящее. А завтра — кто знает? Когда-нибудь проводов вообще не будет, в этом я уверен. И монтеров не будет.

— Может, тебе стоит подумать о подработке?

Дез улыбнулся, глядя на шоссе.

— Пора мне.

Они соединили кулаки. Дез пошел вниз по склону, держа сверток под мышкой.

Дуг повернулся и двинулся в обратном направлении, вдоль Старого Ратерфордского, по привычке разглядывая припаркованные машины. На Девенс он повернул направо и пошел по Пакард, улице с односторонним движением, одной из немногих в тесном Городе, где были задворки. Над кирпичными стенами, разделявшими небольшие парковки, виднелись эркеры и декоративные балкончики. Пустые мусорные баки стояли на каждой огороженной мощеной парковке, кроме одной — той, что у дома Клэр Кизи. Сливовый «Сатурн» так и не появился. Из-под двери с защитным экраном веером торчали рекламки ресторанов с едой навынос.

«Не останавливайся», — велел себе Дуг, сжимая кулаки в карманах куртки, и уговаривал себя, что все хорошо. Он всего-навсего не дал ее избить. Дуг опустил голову, как обычный прохожий, и двинулся дальше.

Глава 4

Игровая приставка

С обратной стороны холма располагался тот же Чарлзтаун, только без газовых фонарей. Ряды однотипных деревянных домов, крыши лесенкой, дорожки от дверей круто сбегают к морю. Во время снежной бури в 1978 году местная детвора уселась на ледянки и мятые картонные коробки, превратив их в снегоходы, и со скоростью чуть не тридцать километров в час пронеслась по гладким поверхностям улиц Мистик, Белмонтской и Северной Медовой, остановившись лишь внизу, на улице Медфорд.

Старые вотчины Города, вроде площади Монумента, Городской площади и Чарлзтаунских Высот, уже облагородили, вновь омолодив их, а теперь добрались и до небогатой старушки, известной под названием «Обратная сторона холма», но еще не принялись за нее. У здешних тротуаров порой останавливались «Ауди» и «Хонды», в некоторых урнах валялись дизайнерские бутылки, а большинство фасадов были чисто вымыты и выкрашены. Однако в некоторых окнах по-прежнему трепетало ирландское кружево, и горстка бостонских пожарных и работников городского хозяйства все еще считали этот район родным.

На самом горбу Саквилской улицы Дуг съел два кукурузных кекса с маслом, достав их из вощеного бумажного пакета. На крыше его побитого ржавчиной «Шевроле Каприс Классик» 1986 года стоял большой картонный стакан с горяченным чаем, щедро сдобренным сахаром и молоком.

Он частенько приходил сюда завтракать. Дуг вырос в доме через дорогу, на который теперь смотрел, — строение с насыщенно красным сайдингом и белоснежно-белой отделкой, когда-то выкрашенное серым поверх отшелушивающегося черного. Он до сих пор считал его домом мамы. Хотя она бросила и его, и самого Дуга, когда мальчику было шесть лет. Отец продержался в нем еще десятилетие. Получается — хоть в это трудно поверить, — уже больше половины жизни Дуг провел не здесь. Но по-прежнему видит этот дом во сне: огромный маслобак в каменном подвале, темная гостиная с деревянной мебелью, решетками батарей и кремовыми обоями, его угловая спальня на первом этаже, светящиеся фары проезжающих мимо машин.

Сюда Дуг приходил, чтобы собраться с мыслями. Неудачное дело — последнее принесло им неплохой доход, но он все равно считал его провальным — всегда навевало на него тоску, но так сильно, как в этот раз, — никогда. Дуг снова и снова прокручивал в голове ограбление, пытаясь исправить ошибки, но снова и снова видел перед собой управляющую в фургоне с завязанными глазами. Эта картинка преследовала его. Девушка выглядела такой хрупкой, но вместе с тем такой спокойной. Он вспоминал, как Клэр плакала без слез, как вздрагивала рядом с ним, как ее ослабевшие разжатые руки лежали на коленях — в этот момент она напоминала статую с завязанными глазами. Дуг слишком долго следил за совершенно незнакомой девушкой и теперь ничего не мог поделать — тайна ее существования полностью захватила его.

Сегодня он пытался вырваться из этой колеи. Стоял апрель. И тротуары кишели всевозможными Клэр Кизи — в этом районе их привлекали низкая плата за жилье и безопасность улиц. Они оголяли плечи и ноги после долгой зимней спячки. Город был настоящим заповедником. И сезон охоты уже начался. Туман, окутавший его еще в начале этого дельца в банке и висевший до сих пор, стал наконец-то рассеиваться.

Покачав головой, Дуг скомкал мешок из-под кексов. Да, он не сказал остальным, что она нажала на тревожную кнопку. Но не стоит больше думать об этом. Все, хватит. Это осталось в прошлом. Нужно жить дальше.

— Погляди, — предложил Джем.

Отставив банку «Маунтин Дью», Дуг взял из рук приятеля помятый весенний каталог белья «Виктория сикрет». Джем капнул водой на грудь каждой модели, демонстрирующей нижнее белье, и соблазнительно выдавил соски на мягкой бумаге.

Дуг кивнул, листая страницы.

— Говоришь, всего пол-утра потратил на этот проект?

— Ну знаешь, бывают такие дни. Проснешься утром, А у тебя стоит. Энергию эту долбаную надо куда-то девать. Я сегодня уже два раза на тренажерах занимался. А ты как поступаешь, когда целыми днями не можешь ничего делать, потому что все время думаешь о своем члене?

— Некоторые называют это «гонять шары».

— Нет, нет, нет. — Джем покачал головой. — Я больше этого не делаю.

— Что, прости? — улыбнулся Дуг. — Больше этого не делаешь?

— Говорят, травка жизнь из человека высасывает. А по мне, так это онанизм. Все силы из тебя выкачивает. Становишься безвольным по-любому. Утомляет ужасно. Я потом всегда вялый. Нет, правда.

— Ты еще по три раза в день в подвал ходи на тренажерах упражняться. Тогда твой организм спермой отравится, и ты превратишься в гея. Я такое видел, старик. Ужас.

— Везде-то ты был, все-то ты видел.

— Крайний случай, конечно. Просто первое, что в голову пришло. Может, хватит уже себя мучить? Заведи постоянную девушку.

— По-моему, у меня и так все неплохо. А будет еще лучше. От воздержания член только лучше стоит. И вообще, тоже мне, советчик нашелся. Ты-то свою гребаную жизнь не меняешь.

Дуг взял пульт со стеклянного журнального столика и открыл меню кабельного телевидения поверх мягкой порносцены на бильярдном столе, которую Джем смотрел на канале «Спайс». Он нашел фильм про кунфуистов в разделе «Видео по запросу» на кабельном канале, который Джем принимал пиратским способом, и запустил его на огромном экране.

— Вот зрение улучшится, может, поменьше телик себе купишь.

— Слушай, у меня мысль. Сегодня вечером, да? Говорят, когда дрочишь, руки волосатыми становятся, правильно? Ну вот, возьмем театральный клей, ну который мы использовали на деле в Уотертауне, помнишь, подбородки и скулы на него клеили? А сегодня намажем себе руки, порежем парик и волосы на руки наклеим. Завалимся в «Пивную» и помашем ручкой всем тамошним яппи. Потом еще с барменом такими ручонками поздороваемся.

Дуг усмехнулся.

— Ты со своим каталогом пойдешь?

— Да я себе между ног воду налью перед тем, как войти. Типа только что кончил. — Джем изобразил, как входит в бар, подняв руки, выпятив вперед бедра, с широкой ирландской улыбкой во все лицо. — Всем привет!

— Вот! Именно поэтому у нас и нет постоянных девушек.

— Да ладно, и так хорошо. — Джем залихватски прыгнул на зеленый кожаный диван и взял пульт от игровой приставки. — «Медведи»!

Они сыграли в «НХЛ-96» на «Тринитроне» Джема: сначала в простые игры, с ревущими в стереоколонках трибунами, потом наплевали на шайбу и стали гонять игроков по льду, нарываясь на неприятности, щедро раздавая пинки, пока не слетали шлемы, картинка не увеличивалась и игроки не сбрасывали перчатки. И тогда комментатор вопил во все свое компьютерное горло: «ДРАКА!»

И вдруг Джем повернулся к Дугу. Посмотрел на приятеля затуманенными от игрового азарта глазами.

— Как в старые-добрые, дружище! И почему мы так каждый день не режемся, черт возьми!

В конце концов Дугу пришлось обойти высокие колонки, чтобы отлить. Старый кафель на стенах, выложенный в шахматном порядке, рваная занавеска на душевой кабинке, трубы в монтажной пене врезаются в потолок, в его собственную ванную этажом выше — все это казалось нереальным, мерцающим, нечетким. В эту минуту компьютерный каток с его идеально гладким льдом представлялся Дугу куда более реальным, чем дом Джемовой матери.

Он вышел в узкий коридор с неровными стенами и резкими углами — изуродованный рубцами мир. Давно высохшую чашу для святой воды венчала нечеткая фотография кардинала Кушинга.

Внизу загремело стекло входной двери, и Дуг замер. Кофеин мгновенно испарился, игровой азарт улетучился, и он вернулся в реальный мир.

— Криста пришла, — сообщил Дуг Джему.

— Круто, чувак. Она нас не подслушает.

— Давай я уже заберу мою долю. Уладим этот вопрос.

Джем прохладно улыбнулся.

— Линять собрался.

— Нет. Просто уладить это дельце и спуститься вниз.

Джем неуверенно встал, подошел к дверному проему между гостиной и неиспользуемой кухней второго этажа. Дернул косяк, тот отошел целиком. За ним оказался ряд фанерных полок, прибитых между стенами, вроде ячеек для писем. Джем вытащил пачку с деньгами для Дуга. На полках остались газетные свертки поменьше. Многие были надорваны. Из них торчали купюры.

— Ты здесь прячешь?

— А чего бы и нет?

Дуг кивнул на комнату Джема, полную всяких игрушек.

— Вот придут к тебе с ордером на обыск, увидят всю эту красоту и сравнят с тем, сколько налогов ты платишь. Да плюс ты электричество тыришь, кабельное телевидение смотришь даром. Неужели думаешь, после этого они у тебя стены не проверят?

Джем пожал плечами и пристроил косяк обратно в дверной проем, прибив его покрепче кулаком.

— Вечно ты паникуешь до усрачки. Ну а ты где свои хранишь? Не тратишь ведь ни хрена, я ж знаю.

— Ну уж не наверху у себя, — Дуг взвесил на руке пачку. — Кстати о птичках, как ты решил вопрос с отмывкой?

— Да понемногу отмыть не проблема.

Дуг кивнул, чувствуя, что настроение поиграть еще осталось.

— Можно вечером пойти потусоваться.

— Давай. Только если мы поедим где-нибудь. Чтобы как следует время провести, Дугги. А не так, что смотались, одна нога здесь, другая там, как будто к банкомату.

Дуг кивнул, соглашаясь.

— Отнесу к себе. А ты пока позвони двум нашим челам.

Дуг спустился вниз, неся в руках замшевую куртку «Тимберленд», под стеганой подкладкой которой лежало восемь тысяч долларов двадцатками и полтинниками.

Дом Джемовой матери был типичным для Чарлзтауна трехэтажным строением с однотипными квартирами, расположенными одна под другой. Диабет отнимал у Джема мать по кусочкам: сначала забрал пальцы ног и ступни, потом пальцы рук, колени, почки и наконец сердце. Потом болезнь распространилась и на ее дом, съедая комнату за комнатой.

Дуг снимал весь третий этаж и платил за него налог на недвижимость, составлявший несколько тысяч в год. Джем жил на втором этаже и ведал всем краденым. Первый этаж занимала Криста.

Кристина и Джем Кофлины — погодки, она была моложе брата ровно на одиннадцать месяцев и одиннадцать дней. Они бранились как муж с женой. Криста стирала его белье, иногда готовила еду. Ее фирменным блюдом была ностальгическая курица в сливочном соусе — рецепт матери. Джем подкидывал ей денег и преимущественно валялся на диване перед телевизором.

Кристе достался такой же дикий нрав, как брату. Свою молодость она прокурила, и это уже было заметно. Хотя после беременности Криста восстановилась моментально. Сигареты «Мерит Лонгс» помогали ей оставаться в боевой готовности. Ей достались беловато-голубые глаза Кофлинов, правда, не такие бесцветные, как у брата. Но когда она напивалась, что случалось нередко, они сверкали дьявольским огоньком. Используя бритву, Криста делала с волосами нечто, после чего они лежали неровными острыми прядями. Как и ее тусовочная душа, светлая шевелюра Кристы в дневное время скучала и ничем не выделялась. Зато каждый вечер она приводила ее в боевую готовность. Грудь у Кристы была преступно маленькой, длинные ноги обычно затягивались в тертые джинсы и ставились на каблуки, чтобы продемонстрировать чудесную упругую попку в форме сердечка.

Эта троица выросла вместе. Дуг столько времени проводил в семье Кофлинов, что не заметил особой перемены, когда его отец уехал, и мать Джема взяла мальчика к себе. Криста с Дугом постоянно сходились и расходились и совершенно друг другу не подходили ни в чем, кроме совместных гулянок и секса. Но на этот раз она в него вцепилась намертво. Криста пыталась завязать с выпивкой и зажить с Дугом, после того как тот вышел из тюрьмы спустя пару недель после смерти ее матери. Но выдержала всего лишь несколько месяцев без алкоголя и сломалась. В глубине души Дуг обрадовался. Криста была самым тяжелым из всех камней, висевших у него на шее. А через два месяца она оказалась на втором месяце беременности. Ходила по Городу и всем рассказывала, что отец ребенка — Дуг.

Сейчас Криста сидела за столом и наблюдала за тем, как Джем одним глотком выпил полбутылки пива «Миллер».

— И ты еще удивляешься, чего он больше не приходит? — сказала она прокуренным голосом.

— Дугги ж не против, так ведь, чувак? У него сильная воля. — Ухмыльнувшись во весь рот, Джем прикончил бутылку. — Даже слишком сильная. — На столе затрезвонил беспроводной телефон. Джем схватил трубку. — Глоунси, хрен ты наш моржовый.

Джем встал и ушел в коридор.

За три года, прошедшие после смерти матери, на первом и втором этажах почти ничего не изменилось. Они сидели в гостиной на первом этаже, прямо под игровой комнатой Джема. На стенах все те же бархатистые молочно-белые обои с желтоватыми никотиновыми пятнами кленовой рейкой отделялись от поцарапанного белого дерева. Добавились только ходунки, давным-давно облитые соком, и высокое кресло с мягким сиденьем, в котором восседала пристегнутая ремешками девятнадцатимесячная девочка.

В одной руке Шайн сжимала обгрызенный крекер, в другой — розовую ленточку от полусдутого майларового шарика в форме сердца. Несмотря на имя,[22] Шайн была белой, словно фарфоровая куколка, девочкой с красивыми медными локонами и грустными кофлинскими глазками. На Дуга она не была похожа вообще, так что, несмотря на заявления Кристы, уже никто (и он сам тоже) не сомневался: он не отец Шайн.

Девочка жевала печенье и смотрела на Дуга. По характеру она напоминала отстающие часы. Сразу и не заметишь изъяна. Но проведи с ней хоть немного времени, и поймешь — ее темп не совпадает с ритмом окружающего мира. Дуг несколько раз пытался поговорить об этом с Джемом. Но тот всегда нес какую-то ерунду, которую слышал по телевизору, о том, что дети развиваются по-разному. С Кристой на эту тему он говорить не мог, поскольку она все время искала в нем приметы любви.

Оставшись с ним наедине, Криста откинула свои светло-пепельные волосы и отодвинулась от стола. В старом кресле без подлокотников она казалась маленькой и уставшей женщиной.

— Я его не просила об этом.

Дуг смотрел на неподвижный полусдувшийся красный шарик, надеясь, что девочка его дернет или сделает еще что-нибудь.

— О чем — об этом?

— Чтобы он нас вот так одних оставил. Задолбал уже со своей помощью. Он прям больше старается, чем я. Как будто вашу дружбу спасти хочет.

— Ты к чему все это?

Криста пожала плечами, словно ответ был очевиден.

— Ты редко заходишь. Нет, он, конечно, говнюк, но вы же как братья. — Она приподняла волосы над ушами, потом отпустила. — Или все из-за меня. Типа я такая радиоактивная, что ты не приближаешься.

Дуг откинулся на спинку стула и вздохнул.

— А радиоактивный-то у нас ты, — продолжала Криста. — Твои рентгеновские лучи проникли в мой юный организм. И изменили меня. — Она взяла грязную рифленую салфетку в форме клеверного листа. — Ты вчера поздно со встречи вернулся.

— Бог ты мой. Опять это долбаное стекло в двери звенит.

Джем вбежал в комнату.

— Глоунер пришел, — сообщил он, плюхнувшись рядом с Шайн и дернув за веревочку шарика, чтобы привлечь ее внимание. Девочка посмотрела на оседающее, медленно раскачивающееся сердце. — Опять про встречи пластинку завели? С вами как в гребаной церкви.

— Так они в церкви и проходят, — ответил Дуг.

Джем бросил попытки пообщаться с племянницей и повернулся к столу, начав вертеть в руке зажигалку «Зиппо» цветов ирландского флага.

— Слушай, я иногда завязываю. Бывает, на несколько дней подряд. Временами надо отвлечься, перезарядить аккумулятор. Полезно для здоровья. Но ты ведь там уже год или больше? Перерыв затянулся, чел.

— В следующем месяце будет два года.

— Силен бродяга! Да, хорошо ты устроился там, в седле, на белом коне. Помню, как один раз ты оттуда свалился. На свадьбе Дердена.

Криста улыбнулась, вспоминая. Дуг подумал: почему об этом случае никак не забудут?

— То была ошибка.

— Ошибка, но ты такого жару задал, чувак. Вот погуляли-то.

— Я почти целый год продержался, а потом вот так оступился.

— Оступился? Ты оступился?! Это была реальная катастрофа, Родни Дэнджерфилд.[23] Прыжок с переворотом, мордой об землю, как в фильме «Снова в школу».[24] Я к чему это все, Дугги, ты ведь снова вернулся на верный путь. Ты молодец. Вон какой. Непоколебимый. Ты стал лучше, сильнее, проворнее. Так чего бы, черт возьми, время от времени не отвлечься и не пропустить по маленькой со своими бедными, непутевыми друзьями, у которых в горле пересохло?

Снова зазвонил телефон. Джем ответил.

— Монсеньор Совратитель Детишек, что скажешь? — Джем вскочил и ушел в коридор.

Криста сидела, сложив руки, и задумчиво смотрела на дочь.

— Ты не священник, — сказала она.

— Ты о чем? — Дуг повернулся к ней.

— Даже Монсеньор, Дезмонд Близорукий, Крестный отец Заброшенного поселка, даже он не брезгует с ребятами выпить.

— Потому что умеет справляться с этим. А я не умею.

— Потому что ты алкоголик.

— Точно. Потому что я алкоголик.

— И гордишься этим. Своей болезнью гордишься.

— Бог мой, Крис. Ты спрашивала, почему я к вам не захожу больше?

— Ну и какой у тебя теперь кайф? Только банки? Только то, что ты принц воров?

Дуг устало нахмурился. С ней он об этом никогда не говорил. И она знала: ему не нравится, когда она заводит этот разговор.

— Еще чем-нибудь подколешь, или уже можно идти?

Криста вытерла крошки с губ дочери и повернулась к нему.

— Да. Что нужно сделать, чтобы ты очнулся от своего сна?

Дуг не ответил. Криста встала и, сложив руки, ушла в кухню. Оставив его одного под пристальным взглядом Шайн.

Они ехали на юг через Род-Айленд в Коннектикут на машине Глоунси — навороченном «Шевроле Монте-Карло» 1984 года, черном с оранжевой отделкой. Все понимали, что Глоунси не сможет вести свой «хеллоуиновский» автомобиль с тремя уголовниками и кучей денег на борту, не превышая скорости. Поэтому за руль сел Дез. Дуг рядом с ним, на переднем сиденье, играл с радио, время от времени лениво смотрел в боковое зеркало, проверяя, нет ли хвоста, а Джем и Глоунси на заднем сиденье разделывались с упаковкой пива из шести бутылок.

До «Фоксвудса»[25] два часа — от двери до двери. Они всегда вели себя очень осторожно на деле, но даже купюра, бывшая в обращении, может оказаться меченой. Отмывка денег была обязательным ритуалом для Дуга. Он всегда на ней настаивал. Помимо прочего она позволяла замедлить траты Джема и Глоунси.

Джем испытывал слабость к рулетке, и обычно вечер кончался тем, что он оставлял у нее половину привезенной для отмывки суммы, пил коктейль «Семь и семь»[26] за счет заведения и бросался огромными чаевыми, как старшеклассник на первом свидании.

Глоунси купил сигару за двенадцать долларов и уселся проигрывать в покер с высокими ставками.

Дез фланировал между помещениями, опасаясь пит-боссов[27] и распорядителей залов с их проницательными полицейскими взглядами.

Дуг методично работал у столов блэкджека. У стола с минимальной ставкой пятьдесят долларов он начал с того, что выложил на сукно шестьдесят двадцаток. Крупье забрал его грязные купюры и взамен отдал сорок восемь фишек по двадцать пять долларов. Он пил колу без льда и играл не так, чтобы выиграть, а так, чтобы не проиграть. Это вовсе не одно и то же. Не проигрываешь — значит, на каждом кону остаешься в игре как можно дольше. Сидишь со своими пятнадцатью или шестнадцатью очками, пока дилер сражается за выигрыш. Через полчаса Дуг обменял фишки на деньги, и оказалось, что проиграл он всего шесть фишек. Чистые 1050 долларов он сложил вдвое и убрал в карман на молнии, а затем перешел к столу с минимальной ставкой сто долларов. Там отмыл еще 1300, забрал деньги и переместился к следующему столу.

Чтобы отмыть все восемь штук, ему потребовалось почти три часа. В итоге на проигрыш и чаевые у его ушло триста двадцать долларов. Мизерная комиссия в четыре процента, отданная казино, которое газеты называют самым доходным в стране.

Он повстречал Деза у вращающегося подиума с красным «Ниссаном Инфинити». Они сделали два круга по залу и услышали индейский клич Джема. Тот исполнял ритуальную пляску у стола с рулеткой, наконец выиграв на двойном зеро. Ему выдали деньги и вежливо спровадили.

Джем хотел заглянуть на пятнадцать минут в какой-нибудь «массажный салон» рядом с казино. Но Глоунси отказался.

— Меня только что индеец отымел почти за два штукаря. Чтоб я еще какой-то скользкой гейше за то же самое полсотни отвалил, нет уж.

Дуг остановился через несколько домов у мясного ресторана. Они заняли столик у окна, чтобы видеть свой «Монте-Карло» с торчащим на капоте плавником. Вскоре стол ломился от стейков, «Миллера» и «Маунтин Дью» без льда для Дуга.

— И что теперь, Дугги? — поинтересовался Глоунси.

— Стрип-клуб, — с набитым ртом встрял Джем.

— Я про нас. Про нашу команду.

— Не знаю, — ответил Дуг. — Думаю, нам надо немного отвлечься. Я пока раздумываю над новыми делами.

— Ты же говорил про нападение на «жестянку».

— Может быть. Но для начала не помешало бы что-нибудь помягче.

— Да на хер помягче, — отмахнулся Джем.

— Налет на «жестянку» — значит, придется работать средь бела дня. Вооруженные инкассаторы, народ толпами, машины. Столько сложностей. Не знаю даже. Нам нужен беспроигрышный вариант.

Джем поднял нож, которым резал мясо.

— Теряешь хватку, Диг-Дуг. Беспокоишь ты меня. А ведь когда-то первый перчатки побросаешь — и в бой.

— Когда-то у меня вообще каждое утро стоял. А теперь на дворе девяносто шестой год. Мне тридцать два. И приходится всю эту фигню организовывать.

— Я готов на любое дело, — вставил Глоунси. — Когда скажешь, Дугги.

— Нет, когда я скажу, педрила. — Джем наколол на вилку розовенький кусочек мяса с тарелки Глоунси и отправил его в рот.

Тот проводил взглядом кусок своего стейка и полил остальное кетчупом.

— Это я и имел в виду — не сомневайся.

Они ели, пили и шумно придуривались, как обычно. Дугу хотелось поторопить их, словно он был преподавателем, вывезшим детей из Города на дурацкую экскурсию.

— Вот если бы мне пришлось стать стопроцентно законопослушным, что бы я сделал? — начал Глоунси. — Открыл бы зальчик для бейсбольных тренировок и поле на улице. Закуски и все такое. Городу нужно что-то в этом роде. А ты, Джем?

— Торговал бы бухлом, чел. Плюс курево, лотерейные билеты и порнушка. Все удовольствия в одном магазине.

— Когда-то Дугги выдумал такой магазин, — напомнил Глоунси.

— Дугги больше не пьет. И эта прибыльная идея перешла ко мне.

— Может, еще маленькую фотолабораторию там поставишь? — предложил Дез.

Джем уставился на приятеля. Дез несколько секунд не сводил с него глаз, потом раскололся. Они с Дугом покатились со смеху.

— Что за дела? — обиделся Джем. — Что это хрень такая, фотолаборатория? Не смешно. Чего ржете? Бред какой-то.

Его злость еще больше рассмешила их. Люди за соседними столиками стали недовольно оборачиваться. Дуг сходил в туалет и на обратном пути увидел своих товарищей так, как их видели окружающие: Глоунси и Дез играли в хоккей с шайбой в виде маленькой упаковки масла, Джем высасывал очередную бутылку и пялился в окно, покачивая головой в такт какой-то песне, звучавшей у него в мозгах. Роскошная жизнь преступников. А ему, Дугу, выпала честь быть принцем воров.

Когда он вернулся, официантка принесла счет.

— Каждый за себя, — предложил Дуг.

— На обратном пути у нас привал, — ухмыльнулся Глоунси. — В Провиденсе (Провиденс — столица штата Род-Айленд. Славится своими проститутками.).

Дуг устал, ему хотелось поскорее оказаться возле Додж-Холла, рядом с домом.

— Придурки.

— Нет, — поправил его Глоунси. — Сексуально озабоченные придурки.

Дуг услышал чавканье. Это сидевший рядом Джем дожевывал счет.

Дугу достался прекрасный эротический танец на коленях, исполненный длинноволосой португалкой с высокой грудью. Его загипнотизировала ложбинка между ее грудями, женственное покачивание, когда она водила руками по его плечам и дразнила его, наклоняясь к самому лицу. Потом девушка развернулась и опустилась ему на колени, волнообразно двигая бедрами. Приподнявшаяся ширинка напомнила Дугу о том, что уже четыре месяца в этом году прошли со счетом ноль не в пользу секса.

Потом, когда стриптизерша одевалась на кресле рядом с ним, Дуг чувствовал себя паршиво и одиноко. Даже мужик, у которого нет девушки, вынужден был признать, что постоянно таскаться в стрип-клуб — то же самое, что изменять всему женскому полу вообще. Вместе с этим смутным чувством вины пришло желание, свойственное гуляющим на стороне мужьям, — все поправить и восстановить. Она забрала у него стопку двадцаток, подмигнув и улыбнувшись, а затем остановилась и обеспокоенно взглянула на клиента. Девушка осторожно провела пальцем по рассеченной брови Дуга, поцеловала побледневший шрам и ушла искать следующего охотника до ее танцев.

Бесплатный поцелуй потряс его. За двадцать бумажек показала сиськи и потерлась, а потом за просто так проявила душевность? Могла бы вообще не танцевать, а взять с него эти деньги за сочувствие.

Дуг вышел на улицу из «Горячей дамочки», словно из компьютерной игры. Здесь снова действовала сила земного притяжения. Ночной воздух обвил его шею холодной рукой. Дуг повел машину к Додж-Холлу. На границе штата Массачусетс смех уступил место хриплому гоготу. «Монте-Карло» пропах пряным ароматом туалетной воды «Драккар Нуар» и стриптизным потом. Его осиротевшее сознание снова и снова подбрасывало образ Клэр Кизи, сидевшей в фургоне с завязанными глазами. Дуг въехал в Город по мосту, свернул на улицу Пакард и сделал небольшой крюк, только чтобы разок взглянуть на ее дверь, на темные окна. А потом развести задремавших горожан по домам.

Глава 5

Допрос

— В некотором смысле, — объясняла Клэр Кизи, пожимая плечами, — с того утра все кажется каким-то нереальным.

Она свернулась калачиком на деревянном кресле-качалке с темно-бордовыми подушками. Над ее головой, точно маленькое солнце, сияла эмблема Бостонского колледжа. Половину гостиной занимал кабинет ее отца. Стол из строгого красного дерева был совмещен со стеллажом, снабженным стеклянными дверями с латунными ручками. Мама Клэр — женщина со сдержанной улыбкой и заботливыми руками — на всякий случай положила бумажную салфетку под жестяную подставку, на которую поставила стакан воды для Фроули. Отец — белоснежные волосы, красноватое лицо — специально приехал в пятницу утренней электричкой, чтобы открыть дверь и посмотреть, можно ли впускать в дом этого агента ФБР.

Фроули бросил взгляд на диктофон «Олимпус», лежащий на полке рядом с подголовником кресла. Подарок его матери в день окончания «Квантико».[28] И с тех пор на каждое Рождество к свитеру, водолазке или штанам «Л. Л. Бин»[29] (правда, однажды она прислала барабаны бонго) мама прикладывала упаковку из четырех чистых микрокассет «Панасоник». «От Санта-Клауса!» — как бы говорила она.

Диктофон щелкнул, раскручивая крошечные катушки в обратную сторону. Полчаса прошло. Клэр сидела, поджав под себя ноги, сложив руки и спрятав кисти в рукава. Ее тренировочные светло-желтые брюки с бордово-желтой эмблемой на одной штанине как бы говорили: «Бостонский колледж». Свободная зеленая фуфайка с логотипом на груди скромно шептала: «ЗаливБанк». Одета она была так, словно сидела на больничном. Впрочем, девушка аккуратно причесалась и едва заметно пахла ванилью. И лицо у Клэр было чистое, как после косметических процедур.

— Мама не хочет, чтобы я дальше в банке работала. И вообще не хочет, чтобы я выходила из этого дома. Вчера вечером, после двух-трех порций водки с тоником, она сообщила, что всегда знала: со мной случится что-то нехорошее. А папа? Он хочет, чтобы я получила разрешение на ношение огнестрельного оружия. Говорит, приятель полицейский шепнул ему: от баллончиков с газом мало толку. Только комаров отпугивать. А я как будто со стороны смотрю на их заботу. Как будто я, тридцатилетняя женщина, вернулась в прошлое, а в их глазах осталась все тем же ребенком. И знаете, что больше всего пугает? Временами мне это нравится. Временами — Господи! — я даже этого хочу. — Клэр пожала плечами. — Кстати, они мне тоже не верят.

— В чем не верят? И почему «тоже»?

— Не верят, что со мной ничего не случилось. Мама относится ко мне так, будто я дух ее воскресшей дочери. А папа пытается меня развлечь и предлагает взять фильм в видеопрокате.

Первым порывом Фроули было дать совет. Но он напомнил себе, что пришел не помогать и не успокаивать, а расспрашивать.

— Почему вы считаете, что я вам не верю?

— Все обращаются со мной так, словно я фарфоровая. Если люди хотят, чтобы я была хрупкой, пусть пеняют на себя, потому что я могу быть очень хрупкой, без проблем. — Она вскинула руки, утонувшие в рукавах, словно решила сдаться. — Глупо было садиться в фургон. Да? Я похожа на шестилетку, которая ехала-ехала на своем розовом велосипедике, а потом вдруг ее схватили, запихнули в автомобиль так, что она даже не кричала и не брыкалась. Одно слово: жертва.

— Мне казалось, у вас не было выбора.

— Могла бы оказать сопротивление, — возразила Клэр. — Могла бы, ну не знаю, нарваться на пулю, но не бездействовать.

— Или на мордобой, как ваш зам.

Она покачала головой, чтобы расслабиться, но эмоции не отпускали.

— Я заходил к господину Бернсу. Он сказал, вы не появлялись.

Клэр кивнула, глядя в пол.

— Да, знаю, мне надо навестить его.

— Что вам мешает?

Она пожала плечами, скрытыми под объемной фуфайкой, и не стала отвечать.

— Нас учат не сопротивляться грабителям. Вы же сами знаете. Именно помогать преступникам, а не давать отпор. Даже повторять за ними приказы, чтобы они знали: мы соблюдаем их дословно.

— Чтобы преступник расслабился. Чтобы поскорее ушел из банка, подальше от посетителей и от вас самих.

— Да, хорошо, но помогать вору? Лечь на спину и сложить лапки? Странно это, не находите?

— Подавляющее большинство нападающих на банки — наркоманы, они ищут деньги на дозу. Эти люди в отчаянии, они боятся, что начнется ломка, поэтому непредсказуемы.

— Но по правилам получается вот что: «Делайте так, как говорят грабители. Не подсовывайте им упаковки с краской, если они велели не подсовывать». Так? А зачем тогда они нужны? И еще: «Будьте вежливы». Ну где еще такое услышишь? «Огромное спасибо, дорогой грабитель, всего вам доброго».

В окно Фроули увидел двух мальчишек, играющих с теннисным мячиком на заднем дворе одного из соседских домов. Пятница клонилась к вечеру.

— Кстати, о правилах, — вспомнил Фроули. — Согласно предписанию работники «ЗаливБанка», которые открывают отделение, должны входить по одному. Первый осматривает помещение, убеждается, что все в порядке, а затем зовет второго.

Клэр сокрушенно кивнула.

— Да. Я знаю.

— Но вы так обычно не делали.

— Нет.

— Отчего же?

Девушка пожала плечами.

— Лень? Уверенность, что с нами ничего такого не случится? У нас был разрешающий сигнал для кассиров.

— Да, жалюзи. Но ведь кассиры приходят только через полчаса после вас. Да и приведение в действие сигнала тревоги — вас же учили подождать, пока грабители уйдут, только потом его включать.

— Ну да. Но опять же, какой смысл включать сигнал после ограбления? Ну вот скажите? Какой тут смысл?

— Господин Бернс вас обоих подверг риску.

— Но откуда ж он мог знать это тогда? — вдруг разозлилась Клэр, впившись взглядом в агента. — Они в банке нас дожидались, когда мы вошли. Их было больше. Да еще напугали нас до смерти. Я вообще думала, что уже никогда из банка не выйду.

— Я никого не виню, просто пытаюсь…

— Почему все-таки я не пошла навестить Дэвиса? Потому что не хочу у него на глазах сломаться. Я, вся из себя такая, ни царапинки, цела и невредима, прячусь где, у родителей? — Клэр подняла руку, чтобы убрать волосы со лба, но их там не было, и девушка отвела взгляд. — А что? Он обо мне спрашивал?

— Спрашивал.

Клэр поникла.

— Я звонила в больницу, но они по телефону ничего не говорят.

— Одним глазом он почти ничего не будет видеть.

Девушка закрыла лицо кистями рук, на них по-прежнему были натянуты рукава. Отвернулась к окну, за которым мальчишки играли в мяч. Фроули специально надавил на нее, чтобы во всем убедиться.

— Нижняя челюсть сломана. Зубы выбиты. И, к моему величайшему сожалению, он ничего не помнит о том дне. Даже как встал с постели утром.

— Значит, только я помню? — спросила Клэр, не отнимая рук от лица.

— Вы единственная свидетельница, да. Поэтому я, можно сказать, на вас рассчитываю.

Некоторое время девушка отсутствующим взглядом смотрела в окно.

— А остальные ваши сотрудники? — продолжил Фроули. — Может быть, кто-то был недоволен? Не кажется ли вам, что кто-нибудь из них мог слить внутреннюю информацию о принятом распорядке, процедурах работы в хранилище?..

Клэр покачала головой, не дослушав агента до конца.

— Даже нечаянно? Может, кто-то просто болтлив? Или у кого-то заниженная самооценка и ему хочется добиться расположения окружающих? Или приятное кому-то сделать?

Девушка по-прежнему качала головой.

— Хорошо. Может быть, кого-то шантажировали или иным образом вынуждали давать информацию?

Она отняла одну руку от лица, печального, но сухого, и исподлобья посмотрела на фэбээровца.

— Вы спрашиваете про Дэвиса?

— Я спрашиваю про всех.

— Дэвис считает: из-за того, что он гей… Глупости, конечно, но он считает, что это мешает его карьере. А я ему сказала: оглянись, половина мужчин, работающих в банках, живут в Саутэнде.[30] Он спросил, что я собираюсь делать на День святого Валентина. Я сказала: да ничего особенного, возьму в прокате «Умереть молодым» и буду смотреть в одиночестве, что ж еще? Ему тоже не с кем было праздновать, ну вот мы и пошли вместе развлечься, чтобы дома не киснуть. В бар «Хорошая жизнь» выпить по коктейлю «космополитен». Отлично время провели. С тех пор дружим.

— В жизни господина Бернса не появлялись новые знакомые? Может, в отношениях что-то не заладилось?

— Откуда мне знать? Я с его друзьями не знакома. Он со мной о таком не говорит. Мне было с ним весело. Приятно, когда есть мужчина, который заметит, если у тебя новая стрижка.

— То есть вы не знаете, были ли у него связи?

— Послушайте… они его избили, не забывайте. Он не виноват.

Фроули почувствовал, что Клэр в нем разочаровалась, и задумался над тем, не скрывается ли что-то за этой вспышкой гнева. За тем, как она произнесла «не виноват».

— Значит, он был амбициозен, хотел продвижения по службе?

— Он учился на вечернем в бизнес-школе. — Клэр начала защищаться. Встала на сторону Бернса.

— А вы нет.

— Я? Не-е-ет.

— Почему?

— Бизнес-школа? — переспросила она, словно говорила с умалишенным.

— А что такого? Карьера. Развитие. Четверо замов, которых вы обучали, обскакали вас и ушли на повышение в головной офис. Что за радость сидеть в отделении по работе с физлицами?

— Мне предлагали. — Ага, в тоне проскользнуло чувство собственного достоинства. — Программа развития и повышения квалификации руководителей.

— И?

Клэр пожала плечами.

— Только не говорите, что вам очень нравится работать управляющей отделением.

— В основном меня от этого тошнит.

— Так что же?

Девушка растерялась.

— Это ведь тоже работа. Зарплата хорошая, даже очень. Никто из моих друзей столько не зарабатывает. Сверхурочных нет, в выходные не дергают. Домой работу брать не надо. Вот мой отец — он банковский человек. Я нет. Никогда не хотела работать в банке. Просто… мне хотелось наслаждаться молодостью. Чтобы не было сложностей.

— Но теперь это кончилось?

Клэр едва заметно расслабилась.

— Вот взять моих подружек, да? Они собирались устроить праздник тем вечером. У меня был день рождения. Три и нолик. Ура-ура! Они взяли напрокат лимузин — глупо, да? А я, вся такая тухлая была, потому что еще в себя не пришла, ну и сказала им: девчонки, у вас есть лимузин — развлекайтесь без меня. Они приехали на следующий день и без конца тараторили про ужин и симпатичного официанта с татуировками на костяшках пальцев, и про парней, которые их угостили выпивкой, и про то, как ехали по улице Тремонт и орали песню Аланис Мориссетт, высунувшись в люк на крыше, и про то, как Гретхен у бара «Меркурий» целовалась взасос с копом не при исполнении. А я подумала: Господи, я тоже такая, что ли? Была такой же, как они?

Фроули улыбнулся своим мыслям. Уязвимость Клэр привлекала его. Эта растерянная девушка, раскрывшая ему душу, пыталась разобраться в себе самой. Но он решил: ничего личного, работа есть работа. Он ищет Бандитов с бумажными пакетами, а не добивается свидания с Клэр Кизи.

— Я должна чувствовать себя паршивее, да? — продолжала она. — Кому ни скажу, все такие глаза делают: «Ужас!» Как будто удивляются, что я не в реанимации лежу.

Фроули поднялся и выключил диктофон. Создалось ощущение, что разговор окончен.

— Произошло ограбление. Вы — невольный участник. И не надо искать каких-то подтекстов.

Клэр выпрямилась, забеспокоившись, что он уйдет.

— Моя жизнь вдруг оказалась такой странной. Ко мне приходят агенты ФБР. Знаете, я вас с трудом узнала, когда вы утром пришли. Ну то есть… когда мы в прошлый раз разговаривали, я была настолько далека от всего. Казалось, что кругом туман.

— Я же вам сказал, это нормально. Отходняк после ограбления. Спите хорошо?

— Только вот сны эти, прости господи. Бабушка моя — она три года назад умерла. Сидит на краю кровати и плачет. А на коленях у нее пистолет.

— Это все кофеин. Говорю же, бросьте пить кофе.

— Так вы еще никого не арестовали?

Фроули замер у двери. Она задерживает его, чтобы выведать какую-нибудь информацию? Или он сам ее интересует? Или она просто не хочет оставаться наедине со своими стариками?

— Пока никого.

— А версии есть какие-нибудь?

— Пока ничего такого, о чем стоило бы рассказать.

— Я читала про сгоревший фургон.

Фроули кивнул.

— Мы действительно реквизировали сожженный фургон.

— А денег внутри не было?

— Прошу прощения — я не могу ответить.

Клэр улыбнулась и кивнула, догадавшись, что надо заканчивать расспросы.

— Я просто… хочу разобраться, понимаете? Понять почему. Но тут нет никакого «почему», да?

— Деньги. Вот оно «почему». Проще простого. Вы тут ни при чем.

Фроули сунул вещи под мышку.

— Вы тут еще поживете?

— Шутите? Если я сейчас отсюда не выберусь, так на всю жизнь тут и останусь.

— Вернетесь в Чарлзтаун?

— Сегодня вечером. Жду не дождусь.

Фроули хотел пошутить, что она возвращается в рассадник банковских грабителей, но решил, что только испугает ее.

Фроули ехал на служебной машине, матово-красном «Шевроле-Кавальер», мимо маленьких особнячков с холеными лужайками, вылизанными до отвращения, и искал, как выбраться из жилого комплекса «Круглый стол».

— Да она чиста, не придерешься, — говорил Фроули в трубку. — Вот только врет о чем-то.

— Ага, — выдохнул Дино. — И ты только из-за этого вокруг нее вертишься?

— Я не верчусь, — отрезал Фроули, вспомнив, как Клэр его остановила.

— Тогда чем ты там занимаешься в пятницу, после шести вечера?

— Я еду домой. Кантон мне по дороге.

— Все до единого города на южном побережье Массачусетса тебе по дороге, Фроул. Ты по три часа в день убиваешь на дорогу от Чарлзтауна до Лейквилла. Мне нравится, что ты так самоотверженно живешь среди бандитов, но смотри — подсядешь, потом не отвыкнуть будет. Фроул?

— Что, Дин?

— Весна в цвету. Понимаешь, что это значит?

— И юношей фантазии стремятся к?..[31]

— К ограблениям. И прелестным цветочкам женского пола. У тебя впереди почти шестьдесят часов без работы. Выходные — ты по закону имеешь право отдыхать и не обязан работать. Сними галстук и переспи с кем-нибудь. Не надо бегать, как белка в колесе: шестнадцать километров пробежал, зевнул, потом еще шестнадцать пробежал. Ради меня.

Фроули повернул налево в конце улицы Экскалибура.

— Вас понял. Все. Конец связи.

Глава 6

Наставник

Они устроились в дальнем конце зала церкви Святейшего Сердца Христова, как духовник и кающийся грешник. Мужчина средних лет сидит в расслабленной позе, положив руку на стоящую впереди скамью, золотое кольцо тускло мерцает в свете свечей; молодой человек сидит вполоборота на предыдущем ряду и наблюдает, как из подвала, словно призраки, поднимаются фигуры в тех плащах, в которых умерли. Кофейник внизу был опустошен и вымыт, сладости съедены, ложечки и сахарницы убраны, мусор ссыпан в мешок.

— Хорошее собрание, — заметил Фрэнк Г., мужчина средних лет, стуча пальцами по темной древесине.

— Выходные, — согласился Дуг М. (здесь его знали под таким именем).

Фрэнк Г., пожарный из Молдена, женат во второй раз, двое сыновей. Это все, что обнародовал наставник Дуга за три года. Фрэнк Г. не пил уже девять лет и активно участвовал в программе, особенно в кружке анонимных алкоголиков, несмотря на то (а может, и благодаря тому), что церковь Святейшего Сердца Христова была его приходской церковью. Чтобы попасть на собрание, Дуг минут пятнадцать ехал на север от Чарлзтауна. И все это, чтобы не пришлось изливать душу перед хорошо знакомыми людьми. Это ведь как пойти ночью облегчиться на собственном крыльце.

— Ну что новенького, красавец, как дела?

Дуг кивнул.

— Хорошо дела.

— Ты отлично выступил внизу. Как всегда.

Дуг неуверенно пожал плечами.

— Просто накопилось, я думаю.

— Да, тебе есть про что рассказать, — согласился Фрэнк Г. — Как и всем нам.

— Я себе каждый раз говорю: встал, рассказал о себе, два-три предложения, и сел на место. А получается минут на пять. Тут, наверное, дело в том, что наше собрание — одно из тех немногих мест, где получается разобраться в себе.

Фрэнк Г. кивнул, как бы говоря: я тебя понимаю, сам через это прошел. А еще: сколько раз я это уже слышал, ты продолжай, продолжай. У него было строгое, простецкое лицо, какое часто попадается в рекламе — например, какой-нибудь тип, страдающий бессонницей из-за простуды, или папаша, которого подкосила изжога, когда пора отвезти детишек в школу.

— Это счастье, если есть такое место, куда можно прийти. Чтобы во всем разобраться, понять, что важно. Кто-то потом без этого жить не может. Слишком щедрый это дар.

— Ты заметил, — сказал Дуг.

— Грустный Билли Т. Теперь он заводится от стыда, такие вот дела. У него что ни встреча — то премьера. Затянет свою песню, слезами обольется, пока занавес не опустят. Это у него теперь вместо бухла.

— Но через стыд нужно пройти. Вот взять меня. Мне некого подвести, кроме самого себя. Дома меня никто на чистую воду не выведет. А в Городе… — на собрании Фрэнк Г. как-то упоминал, что вырос в Чарлзтауне, но Дуг не сказал ему, что они земляки. — Не чувствую я там этого.

— Клеймо алкоголика.

— Рассказал, как попал в тюрьму из-за того, что избил человека в баре. И что в ответ? «Ну бывает. Парню надо было мозги вправить. А тебе отдуваться, срок мотать». Как будто это неизбежно. Как будто я в армии два года отслужил. А здесь? Только сказал «тюрьма», у всех глаза на лоб повылезли. И сразу все за сумочки схватились. И это ведь Молден, не какой-нибудь тихий пригород. Все это напоминает мне о том, что я не всегда живу в реальном мире.

— Здесь никто друзей не ищет, — ответил Фрэнк Г. — Вот мы с тобой не друзья. Мы партнеры. Мы заключаем пакт. А что ты там за пределами собраний делаешь, меня мало интересует.

— Да, ты прав.

— Тут я тебе вместо жены. Вместо детей. Вместо родителей и священника. Подведешь себя, подведешь всех нас — вся система рухнет. А что касается других… они же не просят подкинуть их назад, до Города. Они уважают твой труд. И ты его выполняешь. Уже два года сюда ходишь? Значит, делаешь. Тебя уважают, по спине похлопывают — это немало.

По центральному проходу между скамейками прошаркал старик, надел плащ, махнул рукой и вышел.

— Билли Т. — Фрэнк Г. тоже махнул ему, глядя, как закрывается дверь. — Интересно, что ждет его дома, да? Есть хоть кому дверь открыть? — Он покачал головой, не одобряя характер Билли, а затем оставил эту тему. — Вот только одного в тебе не пойму. Причем важного. Почему ты до сих пор себя мучаешь, на втором-то году. После всего, чему ты здесь научился, почему так и не уяснил, что нельзя тебе общаться с теми, кто пьет?

Дуг недовольно хмыкнул, зная, что Фрэнк Г. прав, хотя сам понимает — Дуг не изменится.

— Друзей выбрать можно, так? А вот родственников — нет. Ну вот. Мои друзья и есть моя семья. Мне от них никуда не деться, а им — от меня.

— Повзрослев, люди уходят от родственников, парень. Надо жить дальше.

— Да, но дело-то в том, что… они помогают мне вести трезвую жизнь. В этом все дело. Я смотрю на них. Вижу, как они нажираются в стельку — и мне это помогает.

— Ясно. Общаешься с идиотами — и чувствуешь себя умным.

— Это как занятия по штанге. Тренировка стойкости. Подмывает сдаться, пропустить последний подход, уменьшить вес — руки-то уже горят от тяжести. Но я не обращаю внимания. И довожу дело до конца. Они напоминают мне, что я силен. Что я все это делаю. А без них могу залениться.

— Ладно, Дуг. Я тебя понял, ясно? И все равно считаю, что ты мешок с дерьмом. Вот мой дядя, да? Жена у него померла. Его вот-вот отправят в дом престарелых. Я помогаю ему все там оформить. Приличное место, все продумано. Где-то месяц назад сидим во «Френдлис», едим сандвичи с сыром. И вот этот весь из себя такой хороший парень говорит мне, что оглядывается на свою жизнь и думает: «Эх, знать бы тогда то, что я знаю сейчас». Не то чтобы жалеет, просто видится все иначе, да? «Напрасно молодость дается молодым»[32] и все такое. Я сижу, вежливо киваю, пью коктейль через соломинку. И вот смотрю на него, на дядюшку-то, как он пытается положить толстый сандвич в рот, и сам себе думаю: да ладно тебе. Наверняка делал бы все точно так же, как тогда, даже зная то, что знает сейчас. Отправь его в молодость, сделай двадцатиоднолетним или двадцатипятилетним? Он станет таким, каким был, повторит все свои ошибки. Потому что он такой. — Фрэнк Г. наклонился к Дугу, положил руки на спинку скамьи и скрестил пальцы. — А какой ты?

— Я-то?

— Почему Дуг М. считает, что отличается от всех остальных?

— Наверное… просто потому, что я отличаюсь от всех остальных.

— Хорошо. У нас возникла проблема, давай разберемся с ней. — Фрэнк Г. будто бы ухватился за невидимый предмет. — Ты, кажется, не осознаешь, что ты — это твои друзья. Вот кто ты — те люди, которых ты к себе притягиваешь, которые окружают тебя. Самая большая закавыка — это чертова раковая опухоль, я имею в виду твоих дружков-болванов. Встречаешься с ними сегодня вечером?

— Ага.

— Так. Сделай-ка вот что. Присмотрись хорошенько. Потому что эти лица, на которые ты смотришь… это ты сам.

Дуг хотел ответить, возразить. Чтобы Фрэнк Г. понял: в нем больше содержания, чем в его друзьях.

Вышел священник в черном костюме с колораткой. Он прикрывал свечи на алтаре рукой, задувая пламя. Вверх поднимался дымок.

— Похоже, нам пора, — заметил Фрэнк Г.

— Мне кажется, я встретил одного человека, — сказал Аут.

Фрэнк Г. на некоторое время умолк. Не просто замолчал, а задумался. Дуг вытерпел это мгновение. Его периодически изводило желание порадовать Фрэнка Г., и он надеялся, что это ему удалось.

— Она с нами занимается?

— Нет, — удивленно возразил Дуг.

Фрэнк Г. одобрительно кивнул.

— Что это значит: «Кажется, я встретил одного человека»?

— Не знаю. Я не знаю, что это значит.

Фрэнк Г. постучал костяшкой пальца по скамейке Дуга, как дилер блэкджека, объявляющий ничью.

— Не торопи события, вот и все. Тщательнее выбирай, с кем общаться. Влечение и судьба — не одно и то же. Наша жажда этому же учит. Не хочу, чтобы ты страдал, малыш, но в девяти случаях из десяти роман — это проблема, а не решение. — Фрэнк Г. не поморщился: его выгнутые брови по-прежнему возвышались над глазами, которые уже столько лет были трезвыми. — После решения не заходить в бар одному, друг мой, это самый важный выбор, который тебе предстоит сделать.

Глава 7

Лихорадка субботнего вечера[33]

Тем вечером Дуг все-таки доехал до «Пивной», потому что обещал быть. Второй этаж был забит разгоряченными людьми, расположившимися вокруг стеклянной барной стойки в свете каких-то навороченных ламп; смех, звон стаканов, гам народа, пришедшего выпить в выходной. Плач гитары отпугивал пьяниц от двери в маленький зальчик с крошечной сценой, освещенной одним софитом. Для всех молодых специалистов, не сумевших субботним вечером прорваться в «Таверну Уоррена», это заведение было планом «б».

Сразу за входной дверью Дуг свернул на узкую лестницу и спустился в облако дыма. Внизу все было в старогородском стиле: кирпичные стены, низкий потолок — в общем, настоящее подземелье с запахом пива и мочи. Здесь стеклянная барная стойка не продержалась бы в целости и дня. Коробки с пустыми бутылками, составленные вдоль стен, служили скамейками. Музыкальный автомат в углу работал на износ, словно качающее кровь сердце. В мрачные туалеты никогда не собиралась очередь, чем они привлекали осмелевших от выпетого дам со второго этажа. Женщины пробирались сквозь толпу земляков, словно светские девицы, попавшие на канализационный слет, с жеманным выражением лица бормотали «прошу прощения» и указывали пальчиками с французским маникюром на дверцы с буквами «М» и «Ж».

— Макре-е-ей! — завопил Глоунси от барной стойки, встав на металлическую перекладину для ног. Его зеленовато-коричневые глаза горели безумием — он явно вошел в раж.

Дуг пробрался к нему, позволив бешеному Глоунси обнять его, и похлопал друга по спине.

— Как оно?

— Пучком. Как сам?

Буль-Буль, бармен с вечно потными руками, увидел Дуга, прокричал что-то вроде: «Сколько лет, сколько зим!» — и плеснул в стакан минералки с лаймом. Буль-Буль вечно расплескивал напитки. Дуг ответил Глоунси, отхлебнув минералки, и огляделся.

Тот уже успел махнуть Джему, который отлип от двух парней с кислыми минами (Дугу они были не знакомы) и двинулся к бару сквозь расступавшуюся толпу. Джем, думая, что Дуг его не видит, махнул Кристе, сидевшей в углу. И все пришли в движение, словно подвыпившие шахматные фигуры на переполненной липкой доске. Криста перестала мешать свой бурбон с колой и положила ладонь на руку Джоани Лолер, прерывая разговор. Джоани — коренастая девушка с лягушачьим лицом, жившая в муниципальной квартире, вечная невеста Глоунси и мать его сына Ники — подтолкнула подругу, бормоча что-то ободряющее.

Дез скормил автомату доллар, заиграла песня группы «Кренберис» «Медлить»,[34] которую недавно полюбили в подвале — здесь слушали только ирландскую музыку. Еще час — и Дез окончательно обоснуется здесь на весь вечер, этот самозваный диджей выдворит всех примазавшихся яппи при помощи тяжелой артиллерии — группы «Клэнси Бразерс» и аккордеонных джиг, а потом, уже ночью, пустит в ход серьезное оружие в виде записей «Ю-ту».

Джем подошел и изобразил удар справа, замахиваясь нарочито медленно. Дуг подыграл, дернул головой, как от настоящего удара, и ответил резким движением в стиле героев «Звездного пути». Джем отпрянул и в погоне за голливудскими эффектами облил пеной из бутылки «Миллер» двух скучающих девиц с большими кольцами в ушах.

— Воротила, — приветствовал Джем.

— Дрочила, — ответил Дуг, стукнув кулаком о его кулак.

— С этим покончено, — напомнил Джем, допил бутылку, поигрывая мышцами, и ткнул пальцами в Буль-Буля. — Еще четыре «Миллера».

Глоунси улыбнулся, эти игры его никогда не утомляли.

— Джем, дружище, ты дам пивной пеной обрызгал.

Джем обернулся. Девицы судорожно осматривали блузки, как будто их облили кровью. Они были сердиты, но восприимчивы. И любое проявление вежливости — извинение, салфетка, бесплатный бокал выпивки — могло помочь им раздвинуть ноги. Но Джем отмахнулся от этой возможности, непристойно улыбнувшись. Сегодня он намеревался целоваться только с пивными бутылками.

— Наверху-то не протолкнуться, да? — сказал Джем, рыгнув. — Надо нам бар открыть. Мне надо. На подставного лицензию оформить.[35] Бухло и бабло — две моих настоящих любви.

— Не уверен, что гей-бар тут будет приносить доходы, — заметил Дуг.

Глоунси заржал, топая ногой. Джем ухмыльнулся так, словно замыслил убить тысячу человек. Дуг повернулся и увидел себя в зеркале, висевшем за барной стойкой, рядом стояла Криста — она приблизилась незаметно.

— А в «Буллис» чертовски весело дело шло, — напомнил Джем. — Мы там начинали. Там в графинах подают. И никаких тебе козлов туристов.

— В «Буллис» с одного пива центов двадцать навара, — отозвался Дуг. — И дамы туда не ходят, разве только с баллоном кислорода.

Буль-Буль что-то прокричал им с другой стороны бара, указал наверх и исчез.

— Старик Макдонаф нас оттуда выставил, — добавил Джем. — Вечно слоняется везде, своей гребаной тростью трясет, оплакивает Город. Сентиментальный кривоногий старикашка.

— Он всю жизнь прожил за три улицы от меня, — вставил Глоунси, радостно вытирая нос. — Как это получается, что у него ирландский акцент год от года все сильнее?

— Долбаная болезнь мозга, — ответил Джем. — Его бы как-нибудь гуманно на тот свет отправить. Пьяница несчастный, все одну и ту же песню поет. Тосты предлагает. Что старого-доброго Города нет, нет, нет…

Дуг почувствовал, как Криста прижалась к нему бедром. Больше всего подвал «Пивной» ассоциировался у него с Кристой. Давным-давно они тут зажигали. Когда вечера казались Дугу бесконечными. Подвал тогда стал его обиталищем. И Криста тоже принадлежала ему. Старые привычки, которые Дуг бросил, но не забыл. Разница состоит лишь в том, что пивные бутылки никогда не спрыгнут с полки и не прикоснутся к нему, как это может сделать Криста.

Дуг решил завести спор, чтобы отвлечься.

— А кстати, разве это не так? Разве Город еще существует?

Джем махнул рукой так, будто решил отбить невидимый мяч.

— Да ё-моё.

— То есть он существует? Просто в спячку впал? Передышку взял?

— Это происходит циклично, — ответил Джем, с нажимом произнеся последнее слово.

— Ну да, конечно, — кивнул Дуг. — Ты думаешь, эти бананы наверху угрохают такие деньжищи на здешнюю недвижимость и в один прекрасный день съедут?

— Не съедут, а убегут, — отозвался Джем. — У меня план есть.

— У тебя есть план, — повторил Дуг и посмотрел на Глоунси. — У него есть план.

— Не, правда есть, — настаивал Джем. — Знаешь, иногда мне реально кажется, что я тут последний гребаный часовой остался. Единственный, кому вообще не насрать на старый добрый Город.

Появился Дез, стукнул кулаком о кулак Дуга и пропел:

— И вот он с нами!

Дуг остановил друга с притворной серьезностью.

— У Джема есть план.

— А, — отозвался Дез, осушая «Миллер». Его глаза под очками сверкали. — Снова хочет взрывать синагоги?

Джем заржал как конь и двинул Деза кулаком в грудь.

— Вернуть старый Город, — объяснил он. — Старые времена. Как Марти Макфлай[36] типа.

— Ух ты, отличная идея, — обрадовался Дез, потирая грудь, но не отступая. — Как я скучаю по автобусным разборкам.[37] И в подворотне никто сто лет с ножом не нападал.

Джем дернулся в сторону Деза еще раз, но не ударил — в нетрезвом состоянии он был полностью уверен в своем плане. Он сложил пальцы с ободранными костяшками в знак мира.

— Два варианта.

— Два варианта, — повторил Дуг, чтобы все слышали.

— Например. Посмотрите на этих телок.

Они спустились с устланной резиновым ковриком лестницы вдвоем (одной ходить страшно) и вошли в подвал — этакие девственницы со свечами, ступившие в жуткую пещеру из фильма ужасов. На одной красовалась бесформенная черная блузка, другая накинула на плечи светло-зеленый кашемировый свитер, связав рукава на груди в скрывающий сиськи бантик.

— Газеты верно пишут — в Городе полно незамужних женщин. По ночам ходить нестрашно, на улицах полно места для их «Хонд» и «Фольксвагенов». Но вот скажите мне — кто-нибудь что-нибудь делает? — Он ткнул пальцем вверх. — По-моему, нет. И что, сядем наверх, с этими, в водолазках, будем пить шабли, завяжем свитера на талии?

— Пить шабли. — Глоунси понравилась эта идея.

— Надо их так напугать, чтобы они свалили из Города. Но как это сделать? Слушайте. Первым делом — выброс химикатов. Экология там, грязный воздух. Выхлопы. Они ж перепугаются за свои яйца. Так над своим гребаным здоровьем трясутся, аж тошно. Дальше? Ну там, серийный маньяк-насильник.

Дуг кивнул.

— Ты сам собираешься это проделать?

— Да слухов будет достаточно. Просто пустить их по Городу. Они ж тучами летят на наши «безопасные улицы». Сделаем их опасными. Пусть на них станет страшновато и — опля! — цены на дома во всей округе упадут.

— То есть, по сути, — попытался подытожить Дез после секундного размышления, — ты собираешься насрать у себя на заднем дворе, чтобы чужие не совались.

— По-моему, это верняк, — заметил Дуг.

— Нуты, ё-моё, гений, — отрезал Глоунси.

Появился Буль-Буль, держа между пальцами три открытых «Миллера».

— Вы, ребята, сегодня частите прям. Придется наверх идти за холодными.

— И еще четыре, — бросил Джем, раздавая бутылки. Одну он поставил перед Дугом на стойку.

«Миллер» всегда был их главным оружием. Рыжевато-желтая жидкость, холодное золото в прозрачных, как слеза, бутылках с высоким тонким горлом. Пивное шампанское. Этикетка чем-то неуловимо напоминала Дугу купюру, а легко откручивающаяся крышка — серебряную монету с зазубринами по краям.

Джем с тем же успехом мог положить перед ним заряженный пистолет — бутылку, манящую, запотевшую.

Криста оперлась на Дуга.

— Господи, Джимми.

Тот с жадностью отпил пива и зло посмотрел на сестру.

— Какая у тебя проблема, черт возьми?

— Ты.

— Я — проблема? Скорее, я гребаное решение — кормлю тебя задарма.

— Не будь упитым козлом. Выбери что-нибудь одно: либо напейся, либо будь козлом. Только не все сразу.

— Пока нажираешься на мои деньги, заткнись на хер.

Криста прищурилась, словно плохо видела брата.

— Да что с тобой? Ты точно так же притаскивал маме свои долбаные булочки.

Глаза Джема стали ужасно светлыми. Если бы он накинулся на Кристу, Дугу пришлось бы вмешаться, а ему меньше всего хотелось спасать ее от чего бы то ни было. На самом деле Криста тоже предпочитала видеть Дуга пьяным и сговорчивым. Но в данный момент ее брат оказался удобным общим врагом.

Но тут вдруг в глазах Джема снова проступила голубизна. И он улыбнулся, правда, самому себе, и оперся на барную стойку рядом с Дугом.

— Ты ж меня понял, да?

— Ну как и все.

— Мы ведь всегда говорили: если один попал, остальные делят добычу на четверых и одну долю хранят. Так все у нас. Я оплачиваю выпивку? Значит, плачу за четверых, только за четверых. Если помрешь завтра, сколько я тогда куплю бухла? На четверых. Тебе всегда причитается четверть. Даже в этой тюряге, куда ты сам себя посадил. Я эти два года все время рассчи-читывал твою долю…

— Рассчи-читывал?

— Что б тебя, рассчитывал твою долю. И тебя ждет охренительный океан бухла. Когда ворота шлюза распахнутся, ты, брат, будешь пить даром еще очень долго — все за мой счет. Это мой брат! — объявил Джем на весь бар, встав на перекладину стойки. Бармен поставил еще четыре пива. — А это моя сестра. А это мой гребаный брат!

Люди повернули головы, но одобрительных криков не последовало. Подвал привык к выходкам Джема. Он добил пиво и поменял пустую бутылку на полную. От внезапного прилива чувств у него снесло башню. Дез вырвал у Дуга обещание сразиться в настольный хоккей. После этого Глоунси исчез. И Дуг оказался у бара наедине с Кристой.

Она отодвинула недопитый бурбон с колой и взяла непочатую бутылку Дуга. Он старался не смотреть, как Криста осушила почти половину.

— Горжусь тобой, — заявила она.

— Ага. — Последовала вялая улыбка.

— Я серьезно. Никого сильнее тебя не видела. Ты сильнее, чем все эти…

— Ага, конечно. — Дуг махнул Буль-Булю, прося новую порцию минералки.

Криста, выпив еще пива, потерлась коленкой о ногу Дуга.

— Что это с нами случилось? Разве все это дерьмо не в прошлом? Ну смотри: вот они мы, вдвоем. До сих пор.

— До сих пор.

— Ну, если положить руку на сердце, — продолжала она (пряди пепельно-белых волос спадали с ее ушей, напоминая лезвия кинжалов), — разве для тебя или меня кто-то другой найдется? У нас ведь столько всего было.

Висевшее под небольшим наклоном зеркало на задней части барной стойки позволяло Дугу хорошо видеть зал. Дез исповедовался музыкальному автомату. Джоани, сидя на штабеле ящиков из-под пива «Беке», одной рукой сжимала бутылку «Будвайзера», другой тянула Глоунси за задний карман, а тот, в стельку пьяный, отпускал непристойные комплименты проходившей мимо женщине. Джем вернулся к двум незнакомцам — местные ребята, молодые и голодные, — потчевал их байками, выставив вперед руки, словно ехал на «Харлее», и пытался рассмешить. Ребята смотрели на него во все глаза. Дугу вдруг стало неприятно.

Фрэнк Г. сказал: «Эти лица, на которые ты смотришь». Сигаретный дым в зале и прижавшаяся Криста — дежавю какое-то.

— Не хочу провести остаток жизни в этом подвале, — пробубнила Криста. — Не хочу.

Дуг не поверил ей. Он вообще не верил тому, что говорила Криста. Даже когда знал, что она не врет.

— Хочешь, открою тебе секрет, который женщина не должна открывать мужчине? — Криста прильнула к Дугу, щекоча его ухо теплым дыханием. — Тут я начинаю себя чувствовать старой.

Она подождала ответа.

— Я сам ощущаю себя лет на сто, черт возьми, — признался он.

— Кажется, нас начали вытеснять другие.

Дуг кивнул и пожал плечами, выудив кусочек лайма из минералки.

— Может, это не так плохо.

У Кристы кончилось пиво.

— Да, если тебе есть куда деться. И с кем быть.

Она положила руку на внутреннюю сторону его бедра. Ощущение было таким обыденным, что Дуг заметил прикосновение, только когда ее пальцы поползли к ширинке.

— Давно у тебя этого не было, да?

Говорят, тонущий, перед тем как уйти на дно, чувствует, что вода стала теплой. Все происходящее было так знакомо ему, будто он тонул в теплой ванне сна. «Вот кто ты — те люди, которых ты к себе притягиваешь, которые окружают тебя», — вспомнились ему слова Фрэнка Г.

— По мне, так очень давно. — Она обладала волшебной способностью мурлыкать ему на ухо, даже когда ее умелая рука делала свое дело. Криста обволакивала все его тело, словно влажный воздух зала. — Знаешь, чего мне не хватает? Твоего выносливого дивана. Как я хваталась за подлокотник. Мне приятно думать, что ты, проходя мимо него, видишь на нем царапины от моих ногтей.

Дуг не сводил глаз с отставленного в сторону бурбона с колой, палочка для перемешивания упиралась в тающие кубики льда, углы которых постепенно сглаживались. Ему показалось, что он сам похож на такой кубик.

— Никого сильнее тебя не встречала…

Послышались первые аккорды «Матушки Макри».[38] Дуг встал, рука Кристы соскользнула с его ноги.

— Я быстро, — сказал он и направился к туалету. Но, попав в толпу гуляк, резко повернулся, шмыгнул за дверь и побежал вверх по ступенькам, перемахивая через две зараз.

Поднимаешься наверх — и будто выныриваешь из метро на коктейльную вечеринку. Зал заполнен людьми с блуждающими нетерпеливыми взглядами, в брюках с заутюженными стрелками, рубашках с расстегнутыми воротничками. Детки, держащие в руках бокалы, изображают своих родителей, пытаются затмить друг друга. Ребята делают вид, что им не все равно, а девушки — что им безразлично. Самый настоящий фарс.

Охранник у входа, ставивший печати на руки посетителей, спросил, все ли в порядке. Дуг на мгновение задумался, что же такое написано у него на лице. Очередь жаждущих попасть в бар растянулась аж до угла. Дуг прибавил шагу, сунул руки в карманы, чтобы никого не задеть, и двинулся на юг по Главной улице.

У площади Томпсона тротуар под его ногами превратился из асфальтового в мощеный. Дуг заметил тусклый свет в затуманенных витринах цветочного магазина Ферги на другой стороне улицы. Он едва теплился, словно угасающая сила старых шаек, которые, точно королевское семейство, еще несколько лет назад правили Городом. Ферги, как догадывался Дуг, понимал в цветах столько же, сколько он сам. То есть — ничего. Свет мигнул, когда Дуг проходил мимо. Дверь открылась, за ней стоял крупный светловолосый ирландец в спортивном костюме: Ржавый, по слухам бывший стрелок ИРА, был человеком Ферги. Он осмотрел улицу справа и слева, недоверчиво вгляделся в нечеткую фигуру Дуга в тени. Потом у него за спиной появился Ферги, он был на голову ниже Ржавого, боксерские кулаки Цветочник запихнул в карманы фуфайки, а маленький капюшон сидел на голове, как на барабане. Фуфайка очень шла старому гангстеру, и Дугу вспомнились слова отца, сказанные много лет назад, мол, Ферги носит женские фуфайки, потому что их покрой увеличивает его размеры.

Дуг бросил быстрый взгляд на Цветочника и тут же посмотрел на подсвеченный памятник. Ни к чему пялиться на гангстеров, особенно по ночам и в темных переулках. Особенно таких дерганых параноиков, как Ферги. И тем более если ты сам зол, как черт. Настоящие убийцы это чувствуют и отвечают тем же. Так что глазом моргнуть не успеешь — а тебе уже грудь очередью прошили. Дуг услышал, как хлопнула дверца машины, заурчал двигатель, и живой призрак былого Города, погрузившись в свой черный катафалк «Бентли Континентал», уплыл прочь.

Если бы монумент битве на Банкер-Хилл был стрелкой чарлзтаунских солнечных часов — сам Город напоминал неровный круг, вроде яичницы с вытекшим к северо-западу желтком — то получилось бы, что «Пивная» осталась на девяти часах, а Дуг направлялся к восьми. Дом его мамы на Саквилской улице стоял примерно на одиннадцати часах. Дом матери Джема на Жемчужной — ближе к двенадцати.

Улица Пакард, где жила Клэр Кизи, осталась примерно на половине седьмого.

Накануне вечером Дуг обнаружил, что ее сливовый «Сатурн» вернулся на прежнее место у кирпичной стены. Незатейливый спортивный двухдверный автомобиль был запаркован головой вперед, смеющаяся рожица и призыв: «Дыши!» оказались позади. Дуг сидел в своей машине, смотрел на тускло освещенные окна Клэр на втором этаже. Тогда-то ему в голову и пришел вопрос: «А дальше что?» Он тратил время на наблюдение за домом совершенно чужой ему женщины, чтобы… да, чтобы что?

Самолюбие все же заставило его уехать, пронестись на своем «Каприсе» по узкому проспекту Памятника — тоннелю между двумя рядами кирпичных домов, упирающемуся в монумент — гранитный член со странной подсветкой. Дуг вернулся домой и достал водительские права Клэр из тайника за подоконником на кухне. Права явно видали виды: пластик загнулся на углах и помялся, проведя не один вечер в заднем кармане джинсов. На неудачном снимке Клэр казалась испуганной, словно кто-то выскочил у нее из-за спины, когда она собиралась улыбнуться.

Пластик потемнел и скукожился перед тем, как сгореть. Ее фотография растаяла, заплакав. Карточка содрогнулась в предсмертной агонии в его пепельнице, потом свернулась и выпустила маслянистый черный дымок. Незамысловатая церемония — для того чтобы поставить точку в этой глупой одержимости.

И вот тем самым вечером, когда он спешил на собрание в Молден и заехал в торговый центр Банкер-Хилла за «Маунтин Дью» — бац! — у тротуара около «Фудмастера», словно бомба с часовым механизмом, который уже тикает, — наклейка, кричащая ему: «Дыши!»

Дуг остановился через ряд от нее. Сидел в машине, положив руки на руль, и смотрел на пыхтевший «Сатурн». Потом, кляня себя, выбрался из автомобиля, прошел напрямик через парковку, решил, что она в универсаме, вошел и стал искать ее между рядами полок.

Дуг заметил ее у стеллажа со средствами для волос. На Клэр была красная фуфайка, серые спортивные брюки, бейсболка, кроссовки и солнцезащитные очки с янтарными стеклами. Обычный внешний вид в Городе — девушка, разгуливающая в выходные черт знает в каком прикиде. Яппи делают покупки, прикрывшись кепкой, очками и мешковатой одеждой. На кого тут, в Городе, впечатление производить?

Пока она выбирала кондиционер для волос, Дуг постоял в конце ряда, крутя в руках колоду карт. Некоторым женщинам бейсболки не идут, они их портят и делают грубыми. Но Дуг мог запросто представить, как Клэр бежит по бейсбольному полю к первой базе. С развевающимся хвостиком из светлых волос. Она выбрала флакон светло-коричневого цвета и отправилась к полкам с журналами. Дуг последовал за ней. Клэр выбрала «Пипл». Вышла через широкий центральный проход и, вдруг насторожившись, прихватила упаковку орехов в молочном шоколаде. Обернула ее журналом и пошла вперед.

Дуг схватил шоколадное яйцо «Кэдбери» из корзинки «распродажа» и встал в очередь за Клэр. Он учуял аромат ванили — возможно, от уже закончившегося кондиционера, и провел взглядом по изгибу ее шеи в едва заметных веснушках. Дуг боялся, что она ощутит его присутствие каким-нибудь шестым чувством, чувством страха, но Клэр смотрела только на свою красную сумочку-брелок. Окошко для прав в ней пустовало.

Когда она ушла, Дуг встал на ее место у кассы, высыпал несколько монет за шоколадное яйцо. Клэр замешкалась у дверей, помогая старушке выкатить на улицу тележку, доверху забитую безымянными рулонами туалетной бумаги. Дуг вышел следом за девушкой, чувствуя себя призраком. Клэр села в машину, посмотрела в зеркало и подала назад, а затем двинулась прочь.

«Видишь? Ничего особенного», — сказал трезвый внутренний голос. «Да, верно», — ответил тридцатидвухлетний холостяк внутри Дуга.

И с чего он вдруг решил сообщить Фрэнку Г., что встретил кого-то, Дуг так и не понял.

И вот опять двадцать пять — уставился на ее окно. Только на этот раз он шел пешком. Утром торчит у дома мамы, вечером — у дома Клэр. Когда он успел превратиться в такого жалкого пентюха? Для этого отказался от выпивки? Чтобы субботними вечерами прятаться в переулках, как робкий воришка?

А больше ничего его и не ждет. Это даже сном не назовешь. Это нечто, противоположное сну. А противоположен сну вовсе не ночной кошмар, а пустота. Когда спишь как убитый. Весь Город — это большой магазинный холодильник. А светящее желтым окошко Клэр там, в вышине, — последняя холодная бутылочка на полке. Но открыть ее он не может. Даже дотронуться не дано.

Он сонно листал автожурнал и смотрел по кабельному повтор игры «Сокс». Шел второй час ночи. В дверь постучали. Он вышел босой, в трусах и футболке через гостиную, под которой этажом ниже находилась игровая комната Джема, а двумя этажами ниже — столовая Кофлинов, теперь вотчина Кристы и Шайн.

После отсидки Дуг стал дотошно, почти по-военному любить порядок — Джем говорил, что он слишком парится — и его жилье было тому подтверждением. Чистый дом, чистая жизнь, чистый разум. Да и гостей он к себе больше не звал.

Дуг остановился у закрытой двери. За ней в полоске света вырисовывалась фигура.

— Дугги.

Криста. Пропитый хриплый голос. Теперь она скреблась в дверь. Он почти видел, как женщина прижимается к двери, приложив ухо так же, как раньше прикладывала к его груди, слушая биение сердца. И руку к губам приложила — как будто рассказывает двери что-то по секрету.

— Я знаю, что ты дома.

Вся выпивка, которую он не тронул за эту ночь, все ошибки, которые мог бы совершить, но не совершил — все вернулось к нему сейчас. Вертится за дверью, еще надеясь завладеть им.

— Ну скажи, что мне сделать, — просила Криста. — Я же хочу тебя, чего тебе еще?

Дуг положил ладонь на дверь, надеясь, что между ними возникнет поток взаимопонимания. Потом выключил свет, прошел мимо дивана с царапинами от ее ногтей и лег спать.

Глава 8

Фроули в «Пивной»

— Куда ты ходила? — спросил Фроули.

— В туалет внизу, — ответила Джун, повесила сумочку на спинку барного стула и, подвинув его колено в сторону, села. — Там очереди нет.

Они сидели за черным пластиковым столом размером с небольшой автомобильный руль. Мимо ходили одни и те же люди.

— Внизу есть туалет?

— Конечно. Все девушки это знают.

Она вложила в слово «девушки» много смысла. С Джун, тридцатишестилетней риелторшей, Фроули познакомился как-то вечером в круглосуточном магазине. Она покупала сливочный сыр, а он батарейки АА для диктофона. Они оба жили в районе судоремонтного завода: она в кондоминиуме с видом на залив, в квартире со стеклянной мебелью и замысловатой подсветкой, он — в съемной берлоге, оба окна которой выходили на шоссе, там стояли пластиковые полки для книг и до сих пор не разобранные коробки. Почему-то быть и оставаться «девушкой» оказалось чрезвычайно важно для Джун. Мелированные светлые волосы обрамляли ее лицо, скрывая, словно страшную семейную тайну, появившиеся морщинки и складки.

— Ты здесь раньше не бывал, — моментально угадала она, удивившись.

Фроули покачал головой, ища глазами лестницу.

— А в «Уоррене» был?

— Не-а.

— А в «Оливах»? Да ладно. Ну хотя бы в «Инжире»?

— Всегда мимо проходил.

— Господи! — Джун положила руку на его запястье, словно вознося молитвы о его скорейшем выздоровлении. — Ты представляешь, в прошлые выходные забронировала столик в «Оливах» на девять и все равно пришлось ждать сорок минут! Когда я переехала сюда в девяносто втором — еще до этого ажиотажа, между прочим — в Городе было всего два ресторана, в которые не стыдно зайти: «Уоррен» и «Таверна на воде». А теперь посмотри только. — Она повела рукой по залу. — Все, что ты видишь, происходит прямо сейчас. Это тот самый район, Саутэнд, который несколько лет назад считался неблагополучным. Только вместо геев теперь всем заправляют одинокие девушки. — Вот опять «девушки», отметил про себя Фроули. — Единственный минус, позорное пятно — бандиты, докеры и прочая шушера, но день ото дня их все меньше. Город растет как на дрожжах. Мне по десять девушек в день звонят — все ищут жилье. — Джун потягивала «Маргариту», слизывая с губ соль. У Фроули в голове зазвучала песня «Мотли Крю» «Девушки, девушки, девушки». — Теперь даже тайский ресторан открылся. И это говорит само за себя. Тайская кухня в Чарлзтауне? Пора вывешивать белый флаг.

Фроули кивнул, все еще пытаясь понять, где же тут лестница.

— В следующем месяце открывается новое бистро и винный бар — там, где раньше был «Комеллас». Помещение пустовало почти год. Нам надо будет туда сходить.

— Отлично, — ответил Фроули, подумав: «О нет!»

— И возьми меня как-нибудь с собой на пробежку. Говорят, отличная тренировка перед кардиобоксом.

Собирается в группу здоровья? Вот так новости. Фроули коснулся «веселой» «Маргариты», которую Джун уговорила его заказать. Неприятные воспоминания о первом курсе в Сиракьюс. Ни до, ни после Фроули не блевал бордовым. И тот случай научил его никогда не доверять текиле.

— Так что же побудило тебя перебраться сюда в девяносто втором? — решил поддержать разговор агент.

— Честно? Парковки. А теперь здесь все так оживилось. Первое мое жилье, еще до того, как я купила эту квартиру, было на улице Адамса, рахитичный кондоминиум, с девчонкой, которая работала в телефонной справочной Гарвардского медцентра. Всю субботу и воскресенье ходила в пижаме. И рыдала утром в понедельник перед работой. Абсолютная маньячка. Я хочу сказать, вставала в три ночи и начинала стены красить. У нее был жуткий, совершенно безнадежный роман с каким-то придурком, который жил неподалеку. Она залетела. Ей еще повезло, что он ничем другим ее не наградил. Потом уговаривала меня пойти с ней, ну чтобы решить эту проблему, ты понимаешь. И мне пришлось пробиваться через толпу противников абортов, которые толклись у клиники… чего ты все высматриваешь?

— А. Ничего. Официанта.

— Он вернется. — Джун накрутила на палец прядь волос. — А вот почему вы живете здесь, особый агент Фроули? — С каким наслаждением она это произнесла. — В такую даль каждый день ездить, это ж с ума можно сойти. Дело ведь не в грабителях, верно?

— А может, и в них.

— Ты как Сигурни Уивер, которая изучала обезьян, живя среди них?[39]

Так ему и надо, а то ведь на первом свидании из кожи вон лез, чтобы произвести на нее впечатление.

— Примерно.

— Потому что все меняется. Метеорит, который переубивал древних динозавров. Он шлепнулся на этот город, словно высокий сапог с девятиметровым каблуком. Власть теперь у девушек. — Рядом с ними раздался писк, едва различимый. — Ой! — Джун нахмурила брови, сняла сумочку со спинки, достала мобильный и вытащила антенну. — Так и знала, что позвонят. — Она ответила, прикрыв рукой второе ухо. — Да, Мэри. — Закатила глаза. — Да ну как я… погоди… — Джун прикрыла динамик рукой. — Клиентка. Сегодня подписали договор купли-продажи. Две спальни, плоская крыша, своя парковка. На Гарвардской улице. Это у меня эксклюзивный вариант. Надо кое-что уладить. — Она достала очки в простой оправе и надела их. — Две минуты, честное слово. — Джун вернулась к разговору. — Ладно, Мэри. Я тебя слушаю…

Фроули извинился, пошел побродить в толпе и все-таки нашел лестницу возле входа. Облитые пивом ступеньки вели вниз. Никаких табличек. Он решил, что спускается в складские помещения «Пивной», но вот лестница свернула, и гул наверху растворился, сменившись смехом, воплями и музыкой снизу.

Агент ступил на каменный пол подземелья с кирпичными стенами. В дальнем углу подпрыгивал музыкальный автомат. Еще здесь была короткая барная стойка с грязным зеркалом, настольный футбол под пластиковым колпаком и испарина, как в оранжерее. Музыка вторила сердечному ритму толпы. Фроули узнал песню «Расстреляй небеса»,[40] она навевала воспоминания о годах на юридическом факультете. Коктейли для преподов и студентов. А как он ехал на своем зеленом, словно соус гуакамоле, «Фольксваген-Рэббите» на собеседование в ФБР. Какой же это альбом? «Дерево Джошуа»? Или «Треск и жужжание»?

Какой-то светловолосый тип в смешных очках с толстой оправой кайфовал у музыкального автомата, повторяя речитатив Боно в середине песни: «Кидает купюры, швыряет с размаха…» И все в зале подхватили хором:

«Сто!»

«Двести!»

Фроули ощутил действие текилы и почувствовал ее привкус в капельках пота над верхней губой. Вот тут ему и надо было оказаться, а не наверху с этими знайками. Вот здесь, внизу, в этой топке, где по ночам кормили истинного зверюгу — настоящий Чарлзтаун, подлинный Город. Живущий под рычащего Боно: «А снаружи — Америка…»

Удар вернул его в реальность. Удар был профессиональным, почти как у копа. Стало заметно, что под пиджаком у Фроули надета наплечная кобура с пистолетом.

Агент поднял глаза и встретился взглядом с автором удара. У того были близко посаженные, налитые кровью глаза, зрачки неясные, белесо-голубые. Лицо всплыло в памяти Фроули, так же как и резко выраженные бороздки под его носом. Физиономия, а под ней табличка с номером. Фотография в полицейском участке, фас-профиль. Толстенные чарлзтаунские дела, которые он рассматривал в Лейквилле.

Глаза продолжали смотреть на него. Фроули еще переваривал профессиональный удар и всплывшую в голове фотографию. Он был так потрясен, что не смог дать отпор этому бугаю. Фроули провел в подвале всего две минуты, а его уже сделали.

— Джем, ты в строю! — прокричал кто-то, видимо, бармен, привлекая внимание парня.

Тот тяжело и злобно ухмыльнулся.

— Туалет там, — сказал он, толкнул Фроули плечом и двинулся к стойке бара, где его ожидал квартет из открытых пивных бутылок.

Глава 9

Сад в «Болотах»

Позавтракав напротив маминого дома на Саквилской улице, Дуг вернулся в город по мосту, купил «Геральд трибьюн» и «Бостон глоуб» у седого трясущегося торговца, сидевшего возле дома ветеранов на Мощеной улице, потом вывел «Шевроле Каприс» на автостраду и помчал на юг, сливаясь с утренним потоком.

Большую часть утра он посвятил объезду банков, пытался заинтересовать себя каким-нибудь малорентабельным дельцем. Он искал место, которое можно контролировать, куда можно легко войти и так же легко выйти и которое достойно оплатит их усилия — что, к слову сказать, одно и то же для находящегося в поисках вора. Ограбление — игра секундного импульса. А дело на площади Кенмор сбросило их с удачливой дорожки. Им нужно среднее дельце, чтобы вернуть уверенность в себе. С городскими банками стало слишком много хлопот.

Дуг приглядывался к кооперативному банку на Восточной Милтонской площади, Банку Бостона у железнодорожной линии Квинси — Брейнтри, кредитному союзу в Рэндолфе — но они не зажгли огоньков на его приборной доске. Он пытался понять: в чем дело — в размере куша или в его настроении? Наличные лежали повсюду — куда ни посмотри. Тут фишка в том, чтобы найти место, где их собирается много, пусть и ненадолго, чтобы овчинка стоила выделки, то есть риска.

Банкоматы появлялись повсюду как грибы после дождя: в барах, на бензозаправках, даже в круглосуточных магазинах. Этих роботов кормили инкассаторы, подъезжавшие на бронеавтомобилях, раз по пятьдесят на дню. Они сеяли наличные по всему Бостону, словно Джонни Яблочное Семечко,[41] только в униформе. В отличие от банковских инкассаторов курьеры-инкассаторы, работавшие с банкоматами, никогда не забирали наличные, только привозили, начинали утром с большой суммой, оставляли каждый раз тысяч пятьдесят — восемьдесят, а вечером возвращались с одними распечатками и квитанциями. Поэтому на них надо нападать рано, во время одной из первых остановок, раньше это у Дуга получалось, но теперь курьеры-контрактники умные пошли, к ним так просто не подойдешь. Осторожные стали, ездят по двое, по рации переговариваются без остановки, иной раз даже полицейских в сопровождение берут. А после обеда расслабляются.

Круглосуточные магазинчики и другие подобные заведения брали только двадцатки, обычно купюры привозили на бронированных фургонах вроде «Думис, Фарго и К°» или «Данбар». Но время приезда и маршрут у них менялся по требованию. А у Дуга не было возможности получить всю информацию извне. Банкам требовались десятки, а не только двадцатки; в некоторые банкоматы в центре города помещали даже аккуратные стопочки соток. Доставляли их из местных банков отдельно, обычно это делали вооруженные инкассаторы на фургонах без номеров, с дополнительной броней и пуленепробиваемыми окнами. А в банке купюры, как правило, были новенькими, и серийные номера у них шли подряд, так что отследить их не составляло труда.

Дошло до того, что Дугу захотелось переключиться с банков на мелкий бизнес. Но конторы, которые хотя бы половину оборота получали хрустящими наличными, становилось все труднее найти. Есть, например, ночные клубы. Но там крутятся деньги мафии. А воровать у государства намного безопаснее, чем впутываться в спагетти. «Парк близ болот» привлек его внимание, когда они готовились к делу на площади Кенмор. И хотя он с удовольствием прокручивал эту схему в голове, и куш, как назвал это Джем, был большой, но после ограбления такого известного стадиона поднялся бы шум — себе дороже. Кощунство, конечно, ну и наплевать. Иногда достаточно знать, что, как бы там ни было, ты справишься с делом.

А вот к чему он присматривался с возрастающим интересом — так это к кинотеатрам. К большим мультиплексам. Кредитками оплачивалась лишь часть билетов. А в ресторанном дворике принимали только наличные. В кинотеатрах, как и на бейсбольных стадионах, основной доход — не от билетов, а от еды и напитков. Кинотеатры делают деньги на аппетите впечатлительных зрителей. А летние киношки — это целые залы ленивых ребятишек, которым больше и заняться нечем, кроме как тратить деньги. Мультиплексы существуют за счет премьерных выходных. Так что в понедельник утром они утрамбованы, как банки в пятницу вечером. Если взять «жестянку», приехавшую забирать выручку, может, и удастся подзаработать чуток.

Кроме этих «может быть», больше Дуг ничем не располагал. Он изучил несколько кинотеатров на обратном пути в город — просто медленно проехал мимо, пытаясь собраться с мыслями. То ли оно само так выходило, то ли его тянуло туда, но всякий раз Дуг проезжал мимо «Парка близ болот», а потом через мост к площади Кенмор.

«Сатурн» стоял на своем обычном месте за банком. Автомобиль бросился Дугу в глаза, словно камень в ветровое стекло. В груди кольнуло так же, как в детстве, когда ему казалось, что он заметил в толпе маму. Год или больше, после того как она исчезла, Дуг усердно записывал в блокнот все свои дела за день, чтобы, когда мама вернется, подробно рассказать ей обо всех пропущенных ею событиях.

Дуг развернулся на сто восемьдесят градусов за автобусной остановкой, съехал на парковку под табличкой «Ситго»[42] и встал на то же место, с которого наблюдал за банком, всякий раз спрашивая себя, что за вирус в нем поселился. Он решил, что посидит там некоторое время и посмотрит на банк, расположенный напротив.

Через минуту Дуг хлопнул дверцей «Каприса» и перешел через дорогу. От ресторана «Уно» видно лучше, убеждал он себя. Пешеходный светофор загорелся зеленым, и ноги сами понесли его через Бруклайнский проспект к банку.

Дуг мог себе позволить лишь быстро пройти мимо окон. Дверь открылась, и он поспешил придержать ее, чтобы помочь пожилой афроамериканке в инвалидном кресле выехать на улицу. А в следующую секунду он уже оказался внутри и велел себе поскорее нацарапать что-нибудь на бланке и свалить подобру-поздорову.

Дуг встал в очередь у кассы, шлепая себя по бедру свернутой в трубочку «Геральд трибьюн». Вот так сентиментальные поджигатели возвращаются на место преступления. Ему почудился слабый запах отбеливателя, хотя остался он только в его памяти.

— А, здрасьте. — Господи, она его сразу вспомнила, эта тощая чернокожая кассирша с пучком на макушке, и улыбнулась. — Давненько вас не видела. Мелочь для паркометра, да?

— Да, спасибо. — Вспотевшими пальцами Дуг вытащил долларовую купюру и протянул ее кассирше. Краем глаза он видел коридор и дверь в кабинет управляющей. Внутри кто-то ходил.

Кассирша наклонилась вперед к разделявшему их пуленепробиваемому стеклу с мелкими отверстиями.

— Слышали, нас тут ограбили?

— А, так это ваше отделение? — Видеокамеры примостились на стене у нее за спиной, как одноглазые птички. Дуг стоял, опустив голову, и смотрел на ее руки. — Все целы?

— Да я-то в порядке, меня тут не было. — Своими сухими тонкими пальцами кассирша сложила четыре четвертака столбиком, как фишки в казино, и подвинула Дугу. Говорила она тихо. — А нашему заму досталось. Отделали так — до сих пор в больнице лежит. Управляющая должна была сегодня выйти — ну знаете нашу блондиночку, ключи на ремешке носит?

— Ну вроде.

— Не открывать банк, куда уж там, а просто поработать. Первый день после ограбления. Но так и не появилась.

Дуг едва успел прикусить язык — чуть было не сообщил ей, что сливовый «Сатурн» припаркован за банком. Точно — мозговой вирус. Он закашлялся, сгреб четвертаки и вышел, натыкаясь на предметы, не доверив болтливому языку даже простое задание — искренно поблагодарить кассиршу.

Дуг уселся в свой «Каприс», и тут его осенило. Он понял, что теперь не уснет, пока не докажет или не опровергнет свою гипотезу. Именно это он говорил себе, когда возвращался по короткому мосту к «Парку близ болот», парковался и быстрым шагом шел к согретой солнцем Бойлстонской улице, затем пересёк Парковый проезд и направился в Болота дальнего залива.

«Болота» — это парк, окружающий пруд на месте пересохшей реки, городской оазис, сияющий истеричным изумрудом, словно вошедшая в возраст девица-весна. За велосипедными дорожками вдоль Паркового проезда начинались сады «Парка близ болот», пятьсот огороженных участков, разделенных извилистыми песочными дорожками. В начале апреля он несколько раз шел следом за Клэр Кизи, когда она забегала сюда пообедать. Смотрел издали, как девушка садилась на каменную скамейку с трещинками и под бледно-зелеными руками ив поедала салат из пластикового контейнера. Она сидела, держа спину ровно, словно позировала для одного из модных журналов, который лежал рядом с ней. Обеденный перерыв Клэр часто длился на несколько минут дольше обычного.

Как правило, Дуг находил ее участок по гному-пугалу в панаме, он возвышался в конце дорожки. Гномика сплели из прутьев и прислонили к распятию из сломанной лестницы. Все остальное казалось Дугу незнакомым. Весна пришла и изменила сады до неузнаваемости.

Он увидел, как Клэр склонилась над землей, с силой вонзая в нее тяпку, разрыхляя почву, словно в ней хранилось воспоминание, которое никак не уходило. Когда она остановилась, чтобы попить, Дуг увидел, что одежда на ней не огородная, а офисная: нежно-розовый свитер, блузка и длинная испачканная юбка. Одежда была изрядно помята. Клэр взяла тяпку, закатала грязные рукава и продолжила ковырять землю.

Велосипедисты и собачники притормаживали, проезжая или проходя мимо нее. Один сварливый мопс озабоченно тявкнул на девушку. Клэр Кизи не поднимала глаз. Мужчина с голым торсом, копавшийся через три участка, озабоченно посмотрел на Дуга. Тот обжег его ответным взглядом и поспешил к машине. Голова была занята загадочным поведением Клэр Кизи.

Глава 10

Испачкался

То ли по капризу географии, то ли из-за причуд градостроительства ветка «С» «Зеленой линии»,[43] которая тянется около пяти километров между площадью Кенмор и Кливлендским Кругом, состоит из двенадцати остановок, причем все они — в Бруклайне. Старомодные вагончики здесь бегут над землей по путям, перерезающим Маячную улицу. На остановке «Собор Святого Павла» стоит трехэтажная гостиница «Холидей Инн», растянувшаяся на полквартала, с атриумом под стеклянной крышей. Там четыре раза в год, с утра по вторникам, собираются на деловой завтрак Бостонская спецргруппа по расследованию ограблений банков и сотрудничающие с ней агентства.

БСРОБ была создана в конце 1985 года, в те времена союзы федеральных, государственных и местных правоохранительных органов неизменно разрушались из-за конфликта полномочий и застарелой вражды. Но хочешь — не хочешь, а объединяться пришлось: из шестидесяти пяти вооруженных ограблений инкассаторов по всей стране в Массачусетсе в том году произошло пятнадцать. К началу девяностых спецгруппе удалось свести это число к половине. А это уже значительное достижение, но недостаточное, чтобы Бостон перестали называть американской столицей вооруженных ограблений инкассаторов. Также спецгруппа смогла снизить количество ограблений банков: теперь их стало меньше двухсот в год. Раскрываемость преступлений возросла при этом до ошеломляющих семидесяти трех процентов против средних сорока девяти по стране.

Следственная бригада БСРОБ, размещенная в Лейквилле, состояла из пяти агентов ФБР, двух бостонских детективов и трех полицейских штата Массачусетс. На нынешнее собрание пожаловали союзники из Управления исправительных учреждений Массачусетса, полицейского управления Кэмбриджа, приглашенный докладчик из Управления по борьбе с наркотиками, представители всех крупных банковских сетей в регионе и инкассаторской службы, а также человек из Федерального резервного банка Бостона — и все это, чтобы, наслаждаясь круассанами и клюквенным морсом, поделиться информацией и нащупать тенденции.

Этим утром Фроули испытывал несвойственное ему нетерпение. Весь предыдущий день он просидел в своем «Шевроле-Кавальер» с Дино, следуя тенью за грузовиком «Северовосточного бронированного транспорта». Наводку дал отдел по борьбе с организованной преступностью. Сорок пять остановок у супермаркетов, магазинов и ночных клубов от Согаса до Ревира. И завтра они вернутся к этому занятию. А значит, не останется времени на поиски Бандитов с бумажными пакетами, сработавших на площади Кенмор.

У Фроули было чем отвлечь себя от скуки. Пока зануда из Федерального резервного банка расписывал сложности Большого Раскопа — проекта по реконструкции центральной транспортной артерии (в него, помимо капитального ремонта уже существующих дорог и развязок, включили строительство тоннеля, который должен был проходить в нескольких десятках метров от хранилища золотых слитков его конторы) — Фроули подрисовывал шрамы-диезы хоккейным маскам с вылупленными глазами, которые испещряли поля его блокнота. Он рисовал их на манер фотографий в полицейском участке фас-профиль: две дырочки — нос, плоская, бесстрастная прорезь — рот, одинаковые заштрихованные треугольники — щеки. Маски оказались неудачной уликой. Со стен магазина костюмов в Чайнатауне на него выпялились с десяток карнавальных физиономий в стиле фильма «Пятница, 13».

Охотиться на сплоченную команду труднее всего, поскольку она лишена двух главных преимуществ, связанных с налетчиками на банки: их глупости и их жадности. Тут нельзя полагаться на то, что грабители возьмутся за непродуманное рискованное дело, а значит, шансов поймать их — немного.

Фроули вспомнил, как осматривал хранилище. Раскрывший рот шкаф, опустошенные ящики для наличных. Он снова пытался сосредоточиться на ощущении насилия. Перед его глазами замелькали купюры-наживка и упаковки с пачкающей краской, не тронутые грабителями. Профессиональные налетчики на банки, словно носители какого-то загадочного ремесла, весьма суеверны. Фроули и сам не стал трогать банкноты и краску — изучая вымирающее искусство, он тоже был суеверен. Агент замыкал длинный список банковских следователей. Его родословная шла напрямую от первых пинкертонов, разъезжавших на дилижансах. И если уж не удалось стоять у истоков, то наилучший вариант быть здесь, в хвосте. Кредитки, дебетовые карточки, смарт-карты, интернет: заря общества без наличных денег — это сумерки современных банковских преступников. А значит, появится новая порода. Кражи паролей и электронное присвоение чужого — вот финансовые преступления будущего. Следующий Адам Фроули будет бледным человеком, не вылезающим из сети и охотящимся за киберворами с помощью мышки и клавиатуры, вместо диктофона «Олимпус» и голубого бланка по форме 430. А нынешний Адам Фроули вскоре устареет. Приемы и методы расследования, все, что он знал о банках и хранилищах, о людях, которые их грабили, и все, что ему еще только предстоит узнать — все умрет с ним, последним агентом, расследующим банковские кражи.

Под хоккейными масками он набросал телефонную трубку и соединил первые две картинки спиралью провода. Теперь этот провод стал единственной осязаемой уликой. Бандиты с бумажными пакетами засветили техника из телефонной компании и в ограблении на площади Кенмор, и еще кое-где. Спецгруппа подозревала, что следующие преступления — также их рук дело: ограбление кредитных союзов в Уинчестере и Дэдэме, налет на кредитную контору на Молочной улице, опустошение банкоматов в Кэмбридже и Берлингтоне, кооперативного банка в Уотертауне, двух банков в Нью-Гемпшире, складов в Провиденсе в последние выходные сентября, ради которых они отключили сеть системы безопасности почти во всем восточном Род-Айленде. Сам Фроули прибавлял личные подозрения: налеты на фургоны инкассаторов в Мелроуз, Уэймауте и Брейнтри. Все ограбления совершила команда из трех-четырех человек. За последние два с половиной года.

Фроули обнаружил свежие царапины на телефонном столбе за углом «ЗаливБанка» — явно от шипов на обуви монтера. Бригада из «Найнекса» на подъемнике с люлькой три битых часа диагностировала и чинила повреждения в распределительной коробке.

Никто из игроков в «Монополию», то есть расцветающую сферу телекоммуникаций, с которыми довелось поговорить Фроули, не смог толком объяснить, каким образом вор сумел вычислить конкретную антенну сотовой связи — отключенную и находящуюся в восьмистах метрах от того места, на крыше Больницы управления ветеранов на Миссионерском холме в Роксбери. Именно ту антенну, которая передает дублирующий сигнал тревоги из банка в местный полицейский участок.

Фроули набросал телефонную вышку с антеннами-швами, потом обвел ее еще раз, и она превратилась в памятник Банкер-Хилл.

Место происшествия полито отбеливателем, пленки видеозаписи исчезли, фургон сожжен — у него совсем не осталось материальных улик. Единственная надежда теперь на то, что сработает судебный запрос. Его интересовали не только рабочие журналы «Найнекса», но и досье с адресами техников. Он готов был проверять любую ниточку, ведущую к работникам телефонной компании, которые жили в Городе. Может быть, на суде это назовут «чарлзтаунской охотой на ведьм», но на данный момент ничего другого не оставалось.

Да еще этот телефонный звонок, заставший его на пороге, когда он уже выходил на совещание. Оказалось, что Клэр Кизи снова не пришла на работу.

Его ручка не останавливалась. В голове вертелось все произошедшее и выскакивали фразы, которые он автоматически записывал: руки в перчатках, сжимающие мультяшные пистолеты — БУХ!; пухлые канистры с надписью «ОТБЕЛИВАТЕЛЬ»; значки доллара, помеченные швами-диезами.

Фроули заставлял себя не смотреть на часы, пока раздутый как шар агент Управления по борьбе с наркотиками распинался на тему положительных последствий падения цен на героин для наркушников. По всему выходило, что между колумбийскими картелями и традиционными азиатскими производителями героина разразилась война из-за соотношения цена-качество. Колумбийцы захватывали рынок Восточного побережья, привлекая на свою сторону курильщиков и нюхальщиков, сторонившихся иглы. За пакетик размером с ноготь просили пять долларов. Таким образом на улице можно купить героин, который сильнее кокаина и дешевле пива.

В Чарлзтауне популярность героина тоже росла. Но Город отставал от большого соседа не только в плане организации — тамошние наркоманы хранили верность наркотику конца семидесятых, ангельской пыли. Ее продавали в маленьких упаковочках, «чайных пакетиках». Она действовала как анестезирующее и возбуждающее средство, как антидепрессант и галлюциноген — причем все сразу. Ее считали самым противозаконным из всех наркотиков, что, без сомнения, наделяло ее особой привлекательностью в среде горожан.

Тут мысли Фроули снова поплыли. Он разглядывал скатерти, которые отбрасывали на стаканы с водой яркие розовые блики, похожие на речные лилии. За окнами справа тоскливую улицу словно начертили угольным карандашом, а утренняя морось его слегка размазала.

Пейджеры Фроули и Дино завибрировали одновременно. Фроули откинулся на спинку и посмотрел на экран — телефон полиции Лейквилля и код 91В. 091 — это фэбээровский код нарушения для ограблений банков. «В» — значит, ограбление вооруженное.

Дино достал телефон, Фроули поднялся вслед за ним и вышел из-за стола. Оба были в деловых костюмах — все-таки совещание. Дино держал телефон, выставив локоть, как будто для разговора по сотовому требовалось особое мастерство.

— Джинни, — сказал он. — Дин Драйслер… Угу… Лады. Когда, говоришь, это было? — Шагнув к стене, Дино через заплаканные окна смотрел на западную оконечность Маячной улицы. — Наркушник. Только что. Сказал, что вооружен, но оружия не показал.

— Ага. — Вряд ли дело было настолько серьезно, что им стоило все бросить и бежать туда. — И?

— Отделение «ЗаливБанка» в районе Угла Кулиджа, на пересечении Маячной и Гарвардской. — Дино ткнул пальцем в окно. — За два квартала отсюда, на другой стороне улицы.

Агент напрягся и взглянул на дверь вестибюля.

— Я побежал.

Фроули как ветром сдуло. По скользкому ковру он выбежал в вестибюль, пронесся мимо швейцара в дурацком жилете и выскочил в сероватый влажный туман. Вниз по склону, по извилистой дороге, через поток машин на Маячной — и плевать на светофор, вдоль низкой ограды трамвайных путей до разрыва, где можно пересечь скользкую встречную полосу Маячной, наперерез несущимся машинам, по тротуару, мимо «ФедЭкса», почты и продуктового рынка.

Он мгновенно пролетел четыреста метров и примчался к банку на углу, держа руку на стволе, спрятанном в наплечную кобуру. Опрятно одетый мужчина с ключами в руках расхаживал взад-вперед, пытаясь разглядеть спрятанные под капюшонами лица прохожих. Стало быть, вор уже убежал, решил Фоули. Он достал удостоверение из кармана пиджака и открыл его.

— Боже мой! Вы так быстро приехали, — удивился управляющий отделением в украшавших его лицо очках с серебристой оправой.

— Давно? — осведомился Фроули.

— Минута, может, две. Я вышел почти сразу за ним.

Фроули посмотрел во все стороны. Перекресток поливало дождем. Никаких признаков реакции на бегущего человека. Никто не утоняет машины с тесных парковок.

— Вы его не видите?

Управляющий запрокинул голову так, что капли дождя упали на стекла очков. Он отступил под козырек.

— Нет.

— Что на нем было? Шапка? Солнцезащитные очки?

— Шарф, обмотанный вокруг шеи, под самый подбородок, концы заправлены в куртку. Из синели темно-карамельного цвета.

— Перчатки?

— Не знаю. Может быть, войдем внутрь?

На встречной полосе, за восемьсот метров от банка, Фроули увидел синие мигалки патрульных машин. Автомобили расступались перед ними.

— После вас, — сказал Фроули.

Внутри банк был по-старомодному красивым, хорошо обставленным, с приглушенным светом. Отдел по работе с клиентами был отгорожен в центре низкой стенкой с деревянными планками и двустворчатой дверью по пояс. Настольные лампы с зелеными абажурами освещали квадратные мониторы компьютеров. По задней стене тянулся ряд окошек — кассы и обменник.

Посетители и работники умолкли, повернувшись к управляющему и расфуфыренному агенту ФБР. Кассиры вышли из своих кабинок, чтобы встать рядом с коллегами у крайнего окошка справа.

— Сделайте объявление, — подсказал Фоули.

— Да, — согласился управляющий. — Э-э-э… друзья. Печально, но факт. У нас только что произошло ограбление и…

Все хором выдохнули.

— Да. Боюсь, что именно так. Поэтому мы приостановим нашу работу минимум на час. — Он посмотрел на Фроули, ища поддержки. — Или два. Возможно, немного дольше. Прошу вас задержаться здесь на несколько минут. Затем мы вас отпустим.

Фроули попросил всех, кто видел, как грабитель выбегал из банка, поднять руки. Но это ничего не дало. Клиенты обычно не догадываются, что в банке грабитель и что он передает записку в одну из касс, и понимают это, только когда управляющий запирает дверь.

Дино прибыл одновременно с полицейскими; он пожал патрульным руки и деликатно отвел их в сторону, чтобы они не стояли на дороге. Управляющий проводил Фроули в задние помещения, к кассам.

— Система видеонаблюдения или снимки?

— Что? — не понял управляющий.

— Замкнутая система видеонаблюдения или… — Фроули поднял голову и нашел ответ на свой вопрос. Видеокамеры были прикреплены слишком высоко под потолком. — Эти наверняка только поля шляпы засняли, — сказал он, указывая вверх. — Высота два тридцать — это предел, проследите, чтобы их опустили. Они замедляются до шестидесяти кадров после сигнала тревоги?

— Я… не знаю.

Остальные стояли кучкой рядом с кассиршей из правой кабинки, гладя ее по плечам и спине. Азиатка лет тридцати пяти. Скорее всего, вьетнамка. Слезы капали с ее округлого подбородка и оставляли следы на розовой шелковой блузке. Голые коленки подрагивали под тонкими нейлоновыми колготками.

Верхний ящик кассы был открыт, в ячейках лежали деньги.

— Сколько он взял? — поинтересовался Фроули.

Женщина с длинной седой косой ответила:

— Нисколько.

— Нисколько? — удивился Фроули.

— Она замерла. Стажерка. Второй день работает. Я смотрю — что-то у нее случилось, увидела записку, ну и нажала на тревожную кнопку.

Записка лежала в окошке. Белая бумажная салфетка с каракулями, смятая, словно любовное письмо, которое долго держали в потной руке.

— Вы ее не трогали?

— Нет, — ответила вьетнамка. — А нет, трогала, когда он только протянул мне ее.

— Он был в перчатках?

— Нет, — ответила старшая кассирша.

— Кто-нибудь видел оружие?

Вьетнамка покачала головой.

— Он сказал — бомба.

— Бомба? — переспросил Фроули.

— Бомба, — повторила старшая кассирша. — У него была сумка на плече.

Записка была написана неровными косыми каракулями: «У меня БОМБА! Положите ВСЕ ДЕНЬГИ в мешок». Дальше — крупными буквами: «ПОЖАЛУЙСТА, НИКАКИХ СИГНАЛОВ ТРЕВОГИ И ПРОЧИХ ВЕЩЕЙ!!!»

Слово «пожалуйста» бросилось Фроули в глаза.

— Сумка?

— Вроде дорожной, — ответила старшая кассирша. — Простецкая такая. Серая.

Фроули, вынув свою ручку с колпачком, перевернул ею записку. На обороте обнаружился знакомый розово-оранжевый логотип кафе «Данкин Донатс». С внешней стороны окошка, словно посетитель, появился Дино.

— От нее еще идет кофейный запах, — заметил он. — Кафе тут как раз через дорогу, правда, девушки? Их стену видно из окна, так?

Они кивнули, что-то неразборчиво промычав.

— Он зашел в кафе и написал записку, — предположил Фроули, — потом перешел улицу, сжимая лежавшую в кармане салфетку…

— Может, минутный порыв, — предположил Дино. — Не наркоман.

— И не бомбист. — Фроули повернулся к вьетнамке. — Тут в записке говорится про мешок. Это тот, в котором лежала бомба?

Стажерка всхлипывала.

— Нет, этот белый был, мусорный. Он его с собой забрал.

— И просто ушел? Вышел через дверь?

Она обернулась на старшую кассиршу.

— Мне в туалет надо.

— Распсиховался он, — сообщила Фроули старшая кассирша. — По-моему, из-за того, что я его заметила. Он прям развернулся и убежал.

Фроули посмотрел на Дино.

— Парню деньги были нужны, по-срочному.

Дино кивнул.

— Отсюда же трамвай ходит.

— Какой тут банк ближайший? — спросил Фроули у старшей.

— Э… еще одно отделение «ЗаливБанка». На площади Вашингтона.

— Дамы, мне нужен их телефон, pronto,[44] — проговорил Дино.

Фроули прошел мимо старшей кассирши к открытой бронированной двери.

— Шапка? Пиджак? — спросил он через плечо.

— Панама, — ответила она. — С каким-то гольфистским логотипом сверху. Куртка короткая, в обтяжку. Тепловата для весны, но не из дешевых. Темно-зеленая. Он был хорошо одет.

— Дино! — позвал Фроули, убегая.

Тот помахал ему, снимая трубку.

— Беги, беги.

Фроули остановился на мокром тротуаре. Рядом стоял «Таурус» Дино с включенными мигалками. Патрульные перекрыли улицу со всех сторон.

По склону, лязгая, взбирался трамвай. Кроме него, все вокруг оставалось неподвижным. Фроули перебежал через дорогу, чтобы успеть до его отхода, и сунулся в открытую дверь.

— Поезжайте прямо через площадь Вашингтона, — велел он жевавшему зубочистку вагоновожатому.

Тот с подозрением посмотрел на удостоверение.

— Что-то значок у вас маловат.

— Мне хватает. — Фроули впервые командовал транспортным средством. — Вперед.

Вагоновожатый задумался, потом пожал плечами и закрыл дверь.

— Да мне-то что.

Трамвай прорвался через толпу гудящих машин, набрал скорость после перекрестка и поехал на всех парах мимо бутиков, роскошных кондитерских, магазинов электроники, жилых домов.

— Ну и много зашибаете там? — поинтересовался вагоновожатый.

— А? — Фроули стоял рядом с ним, держа в руке удостоверение. Сердце у него колотилось. — Думаю, меньше, чем вы.

— А внеурочные есть?

— По закону десятичасовой рабочий день.

— А я думал, вы, ребята, умнее.

Вагоновожатый просигналил, проезжая мимо ожидавших на остановке дождевиков и зонтов.

— Ой, что это вы! — удивилась женщина за спиной Фроули. У ее ног, словно спящие собаки, лежали пакеты с покупками.

— Теперь ФБР у руля, мэм, — ответил вагоновожатый.

Они проскочили еще одну остановку, и толпа ожидающих проводила их целым лесом неприличных жестов. Вдруг дорожка по правой обочине пути ушла в сторону, взобравшись вверх, на холм.

— Опа! Куда это она?

— Не волнуйтесь, вернется. Слушайте. Вам надо профсоюз организовать. Каждый американец имеет право на это.

— Да, я запомню, — ответил Фроули, вглядываясь в улицу. — Где же эта чертова площадь Вашингтона?

— Следующая остановка площадь Вашингтона! — продекламировал вагоновожатый.

Дорожка на обочине снова спустилась с холма, поравнявшись с трамваем. Воссоединившаяся трасса уперлась в следующий перекресток. Фроули увидел бело-зеленую вывеску «ЗаливБанк» на углу справа. Трамвай притормозил, завизжав и заставив прохожих обернуться, а один мужчина в зеленой куртке, бежевом шарфе и панаме, выходивший из банка с дорожной сумкой на плече, так просто остолбенел. В руках он нес белый мусорный мешок.

По роду деятельности Фроули в основном выезжал на места происшествий. За восемь лет он ни разу не видел грабителя в деле.

— Открывай! — крикнул Фроули, стуча по двери.

Вагоновожатый открыл еще на ходу. Фроули спрыгнул, бросился с места бегом, перескочил через перекресток, лавируя между машинами. Полы пиджака хлопали по бедрам.

Подозреваемый прогулочным шагом двинулся в переулок, словно не замечая, что ему кричат «эй!» и что за ним бегут. Машина перерезала путь Фоули, и ему пришлось обогнуть ее. Он перехватил подозреваемого у дальнего тротуара.

Вблизи мужчина оказался вполне обычным, совсем не злодейского вида: обычный нос и обычный рот под полями панамы, укрывавшей его от дождя. Большие солнцезащитные очки, шарф темно-карамельного цвета обмотан вокруг шеи. Удобные кроссовки, вельветовые брюки и серая дорожная сумка — как-то оно не сочеталось. Нетипичный наряд для записочника. Фроули подошел так близко, что мог разглядеть пятидесятки, наэлектризовавшиеся и прилипшие к белому полиэтилену пакета, который болтался в левой руке преступника.

— Стоять! — крикнул Фроули, выставив одну руку; другой он ухватился за рукоятку пистолета в кобуре. Куртка подозреваемого была застегнута под горло. Любое движение оказалось бы неуклюжим. — ФБР, — с удовольствием объявил Фроули. Подозреваемый остановился перед ним в легком тумане измороси.

Где-то под одеждой мужчины раздался щелчок, похожий на запал. Фроули вспомнил, что грабитель говорил о бомбе. И в следующую секунду тротуар стал ослепительно красным.

Фроули качнулся назад, полагая, что мужчину разнесло на куски. Он сильно ударился о тротуар. Шею как будто охватило огнем. В глазах защипало. Фроули поднес руку к лицу и увидел, что она в чем-то красном.

Он попытался сесть, легкие отказывались дышать. Сквозь щелочки прикрытых глаз Фроули увидел, что подозреваемый отшатнулся и сошел с тротуара. Что-то бросилось ему в лицо, как окровавленная птица, он отмахнулся. Потом еще и еще, прилипло к руке. Серо-зеленое и красное. Фроули поднес это к своим заплывшим глазам, пытаясь сфокусировать взгляд.

Пятидесятидолларовая купюра, испачканная и обгоревшая.

Упаковка с пачкающей краской. Не бомба, а пол-унции красной краски и слезоточивого газа, вылетевших из крошечного контейнера, который был спрятан в пачке денег.

Фроули повернулся на колене, заставил себя открыть затуманенные глаза и увидел пестрые купюры, порхающие над площадью, словно листья денежного дерева. Облитый краской и опустевший белый пакет задумчиво и мечтательно полз к остановившемуся трамваю.

Фроули встал, спустился с тротуара. С каждым шагом его походка становилась ровнее и увереннее. Он закричал, чтобы прочистить горло и остановить подозреваемого.

Впереди маячила фигура с длинным шарфом. На дороге что-то лежало — брошенная сумка. Фроули ринулся между двумя машинами за смутной фигурой. В конце ограды она повернула направо. Конец шарфа с кистями соскользнул на землю.

Когда Фроули добежал до угла, его встретил хоровой визг. Там оказалась игровая площадка для младшеклассников. Внезапное появление Фроули напутало малышню, и она, визжа, помчалась в школу.

Дети отвлекли подозреваемого, он замедлил шаг, и Фроули, ухватившись за конец шарфа, как за поводок, повалил его. Агент шустро налетел на мужчину, завел его молотившие по воздуху руки за спину и коленом придавил его голову к земле.

Наручников у него не было. Фэбээровец со времен своего первого задания никого не задерживал без ордера на арест. Фроули сдернул перчатки с поверженного преступника, стиснул его большие пальцы, надавив на руку, чтобы от боли тот не мог сдвинуться с места.

Мужчина сплюнул что-то на землю.

— Что? — спросил Фроули, возбужденный до предела. В ушах у него звенело. Из носа шла кровь.

— Пристрели меня, — ответил мужчина.

Фроули вдруг понял, что он не сопротивляется, только всхлипывает.

Завыли сирены. Дети продолжали спрыгивать с лесенок на площадке. Фроули крикнул учителям, чтобы их поскорее увели. Потом ослабил захват и размотал шарф на шее подозреваемого. На вид мужчине было лет сорок. В его взгляде сквозили отчаяние и стыд.

— Закладная на дом или больной ребенок? — спросил Фроули.

— А? — всхлипнул мужчина.

— Закладная на дом или больной ребенок?

Тяжелый вздох со всхлипом:

— Закладная.

Фроули снова выудил свое удостоверение и поднял значок повыше, чтобы было видно из вопящих патрульных машин.

— Нужно было изменить условия займа.

Сбежались копы, вооруженные до зубов, словно шли на медведя — пистолеты наизготове. Фроули прикрыл бандита и крикнул им:

— Все нормально. Не подходите!

Не сразу, но они все же убрали оружие. Фроули был уже так зол к этому моменту, что просто выхватил наручники у одного из патрульных и сам надел их на грабителя. Потом отошел к уже пустой детской площадке, остановился у низкого забора, вытер рукавом пиджака слезящиеся глаза и нос. Осмотрел себя. Костюм в плачевном состоянии. Ботинки, ремень и галстук — все в краске. Он потер правую руку, ладонь была красная. Въедливый красный порошок уже намертво пристал к коже. Фроули посмотрел вверх, чтобы в глазах прояснилось и увидел плотные рядки ребячьих физиономий в окнах школы. Учителя пытались оттащить их от стекла. Он потрогал свое лицо, поеживаясь и боясь самого страшного.

Дино вылез из «Тауруса» и поспешил по тротуару к напарнику. Но, увидев, что тот не пострадал, замедлил шаг.

— Ну это просто пять баллов, — сказал он, демонстрируя идеально ровные белые зубные протезы.

Фроули вытянул руки в стороны, словно вымок до нитки.

— Ты как, Дин? — недовольно спросил он. — То в машину, то из машины. Я беспокоился, что ты переутомишься.

Дино окинул его взглядом с ног до головы.

— Красавец, ведра на голове не хватает. Слушай, у меня к тебе просьба. Можешь вот так показывать всем свой значок и говорить: Джерри Льюис,[45] ФБР?

В ответ Фроули показал ему средний палец ярко-красного цвета и посмотрел на грабителя. Тот стоял, прислонившись ухом к капоту патрульной машины, словно она шепотом предсказывала будущее его детишек. Полицейский обыскал мужчину и разрешил выпрямиться. Потом усадил его на заднее сиденье. Грабитель всхлипывал.

Дино подошел поближе к Фроули.

— Веселая у нас работенка, да?

Глава 11

«У Джея на углу»

По всему Городу как грибы после дождя появлялись все новые химчистки. Современной женщине, занятой карьерой, в первую очередь требуется надежная прачечная. Тенденция была настолько повальной, что даже старомодные прачечные вроде «У Джея на углу» устанавливали у себя черные лакированные прилавки для приема заказов, переходили на выездное обслуживание допоздна, проигрывали «музыкальные хиты всех времен и народов» и всячески прихорашивались: ежеутренне дочиста надраивали окна, поливали из шланга тротуар у входа, подновляли вывески, намывали неподатливые кирпичи.

Мораль здесь одна: обновленческий дух капитализма больше походит на влюбленность. Никакая другая сила во Вселенной не смогла бы заставить старика по имени Чарлзтаун пройтись бритвой по заросшим щекам, повязать на шею галстук, озаботиться хорошими манерами и побрызгать на себя одеколоном. В Городе буйствовала весна. А реклама напоминала симпатичную девчонку в сарафанчике и на каблуках.

«У Джея» было тесно, как в табачном киоске, однако приемную отделали в стиле обновленного Города: прилавок с хромированными элементами, бесплатный кофе для клиентов, но все остальное по-прежнему сохраняло старомодный вид: стены, обшитые пробкой, к которой прикрепляли визитки и рекламки уроков игры на гитаре, доисторический торговый автомат с порошком и мылом и сломанный детский столик с пирамидками. Стиральные машины выстроились рядами, спиной к спине, под высокой полкой посередине. Двухэтажные сушилки шли вдоль стен. Более новые машины, принимавшие купюры, стояли впереди. Более старые, трясущиеся, с отваливающимися приемниками для монет, грохотали подальше от глаз.

Дуг выбрал себе место в середине левого ряда и уселся на последнюю чистую машинку, переключатели которой еще не покрылись коркой. Он старательно изображал интерес к бесплатной газете «Бостон Феникс», приглядывая за вращающейся в барабане одеждой. Вещи Клэр Кизи крутились у него за спиной. Она пришла довольно давно. Дугу хватило времени, чтобы смотаться домой за грязными шмотками, вернуться и зайти следом за ней. Теперь его сумка лежала на полу пустая. Одна из немногих вещей отца, которую сохранил Дуг. Армейский вещмешок с выцветшими трафаретными буквами: Макрей Д.

А теперь что? Он действовал, подчиняясь порыву. Возможно, у него помрачился ум. Дуг почувствовал, что подвернулся удобный случай, но как раскрутить его, не понимал. Он сидел всего в нескольких метрах от Клэр. Можно сказать, они одни: мужчина за прилавком чесал лысину и говорил по телефону на греческом. Но Дуг никак не мог придумать, как пройти оставшиеся несколько шагов. Попросить порошка в долг? Подъехать так явно? «А вы тут часто стираете?» Да, давай, отпугни ее на веки вечные.

Даже если она сейчас поднимет на него взгляд и не отвернется сразу, даже если неясная улыбка мелькнет на ее губах — еще раннее утро, и в любом случае выглядит он как безработный горожанин, неловко заигрывающий с женщиной.

«Послушайте, а мы с вами в «Фудмастере» не сталкивались?»

До гениальности идиотский план. В общем, он только зря время теряет. Ну разве что тряпки постирает — хоть какая-то польза. Дуг представил себе: его друзья заходят сюда и видят, как он пытается найти в себе смелость, чтобы ненавязчиво познакомиться с управляющей отделением банка, которое они ограбили.

Первая партия ее белья постиралась, пока он себя распекал. Клэр стала вынимать вещи по одной, складывать и убирать в желтую корзину для белья. Партия в сушилке тоже была почти готова. Как и пара кроссовок, болтавшихся в третьей машинке. Бум-бум-бум-бум. Как будто барабанный бой во время битвы.

Дуг закрыл газету и бросил ее на пол. Пан или пропал, решил он. Его ботинки ударились об пол. Дуг яростно потер лицо, чтобы перестать быть слабаком. Что можно сказать, чтобы его не приняли за любителя лезть под юбки?

Вопрос нужен подходящий. Например, про то, нужно ли отделять цветное от белого. Нет, любой идиот это знает. Лучше спросить: что стирать в холодной, а что в горячей воде. Просто. Это же как дважды два четыре.

Он прикинул, будет ли такой шаг истолкован как оскорбление. Может быть, предположить, что женщина лучше разбирается в стирке, чем мужчина — это антифеминизм? И тут Дуг понял, именно это ему и поможет. Если у нее из макушки повалит пар после такого вопроса, вот и ладушки, он получит ответ и спокойно пойдет домой.

Он потряс кистями рук, размял хрустнувшую шею и опять чуть не наделал в штаны от страха. Вот херня! Дуг подумал, как будет час за часом мучиться, вспоминая о том, что струсил здесь, в прачечной. И эта мысль подтолкнула его к ней.

Он прошел между стиральными машинками, сунув руки в карманы, чтобы она его не боялась. Клэр замерла с белой блузкой в руках спиной к нему.

— Э… извините?

Она обернулась резко, словно не ожидала, что здесь кто-то есть.

— Здравствуйте. Я тут подумал, может, вы знаете…

Он так старался придумать удачный подход, что только теперь заметил слезы в ее глазах. Клэр вытерла их, поспешно и виновато, испуганная тем, что ее застукали, и постаралась изобразить широкую улыбку.

— Я… ой… — пролепетал Дуг.

В ее глазах снова сверкнули слезы, и она попыталась отделаться от него еще одной улыбкой, но, поняв, что ничего не получилось, сдалась и отвернулась. Запрокинула голову, глядя в потолок, словно хотела выдохнуть: «О, Господи!», потом снова начала складывать блузку, гораздо проворнее, как будто его и не было рядом.

— У вас все в порядке? — спросил Дуг, хотя прозвучало это не к месту.

Клэр повернулась к нему вполоборота, моргнула, успокоилась. Потом встала лицом к лицу, посмотрела пристально и сердито, как бы говоря: «Прошу вас, уйдите».

Что ему и следовало бы сделать. Его присутствие только больше ее расстраивало. Но Дуг как прилип к полу. Уйти сейчас — значит уйти навсегда.

Она вынула остатки белья, пока он стоял у нее за спиной, сунула все, не складывая, в корзину. Носок и сиреневые трусики тихо выскользнули на пол. Клэр хотела поскорее закончить стирку и уйти. Она сняла корзину с еще теплым бельем с машинки, прошла мимо Дуга, опустив голову, и бросилась к выходу. Вторая партия ее вещей вертелась в сушилке.

— Эй, — бросил он ей. — Вы тут забыли…

Но Клэр уже вышла на улицу и исчезла. Лысый за прилавком изогнул шею, прижав трубку к груди. Другой клиент, державший в руке чековую книжку, обернулся ей вслед. Его подруга укоризненно смотрела на Дуга из другого конца зала.

Дуг встал спиной к крутящимся сушилкам и бултыхавшимся кроссовкам (бум-бум-бум), так и не поняв, что же произошло.

В северной части Города, где мост Молден, перекинутый через реку Мистик, уводит в Эверетт, небо разворачивается над мрачным промышленным районом, свет там как в фильмах про Бэтмена. А на указателях — улица Фабричная, Химикатный переулок. Главная улица Западного Эверетта притягивала однообразные многоквартирные дома к тротуарам, словно зрителей, полвека ждавших обещанного шествия.

Дуг оставил «Каприс» у неосвещенного похоронного бюро, прошел три квартала и свернул в проулок. В руке он нес сандвич из «Д'Анджело» и полиэтиленовый пакет с логотипом хозяйственного магазина, а под мышкой — коробку с эмблемой «Вэлволайн» размером с две видеокассеты.

В конце улицы стояли дома на одну семью: послевоенные коттеджи с квадратными двориками и палисадниками. Дверь, к которой он подошел, не была освещена. Он поставил вещи на ступеньку. Тихо постучал. Потом взялся за лампочку: открутил стеклянный плафон и вытряхнул мертвых жучков.

— Иду, иду, Дуглас, — пропела госпожа Сэви, отперла дверь и распахнула ее, облокотившись на ходунки.

Она надела ирландский свитер на пуговицах поверх красного фланелевого халата. Ее пепельное лицо сияло, как луна. Она казалась Дугу старухой еще в третьем классе, когда была его учительницей.

— Опоздал слегка, — извинился Дуг, услышав, что по телевизору начинается игра «Колесо Фортуны».[46] — Как нога? Медсестра сегодня заходила?

— Да. Кажется, заходила.

— Ходите нормально?

Озорно и мечтательно улыбнувшись, она отпустила ходунки, раскинула руки, чтобы держать равновесие, пошаркала ногами в теплых тапочках и пропела: «Да-даа-ди-да».

Выпустив класс Дуга, госпожа Сэви ушла на пенсию. В последнюю неделю работы она освободила свой легендарный шкафчик в раздевалке, предлагая его содержимое всем желающим. Дуг забрал себе все тетрадки, наборы для творчества, карточки с картинками и высохшие фломастеры, до которых только смог дотянуться маленькими ручками, — так сильно ему хотелось унести домой кусочек госпожи Сэви. Но Форни — приемная семья, в которой он тогда жил, — и для него-то с трудом угол нашла. Поэтому его заставили выбросить почти все. К тому времени прошло уже два года, как сбежала мама. А отец отдыхал в местной тюрьме, заработав срок в двадцать один месяц.

Дуг открыл пакет с символикой хозяйственного магазина и достал упаковку энергосберегающих лампочек.

— Вот, купил вам такие штуки вместо обычных, потому что они мне о вас напомнили.

— Ага, — она хихикнула. — Экономичные?

— Совершенно верно. — Дуг прочитал на упаковке: — Малое потребление мощности, экономия электроэнергии. А вот еще: «рассчитаны на несколько лет непрерывного горения».

Она снова захихикала, глядя, как он меняет перегоревшую звякающую лампочку на новую. Потом нажала выключатель. Мягкий свет зажегся моментально благодаря газу в трубке.

— Что-нибудь еще сегодня сделать? — спросил Дуг.

— Нет, Дуглас, благослови тебя Господи. Все у меня есть, с Божьей помощью.

Он открыл дверь и достал из кармана толстую пачку денег. Нана Сэви любила пятерки и десятки — мелкие деньги, которыми можно расплачиваться в магазине на углу.

— Здесь девятьсот. Плата за следующие три месяца.

Она схватила его за руку вместе с деньгами и слегка потрясла ее.

— Благослови тебя Господь, сынок. — Пачка исчезла в кармане ее кофты.

— Ну пойду я, наверное, поздно уже.

— Смотри сам. — Она махнула ему так, будто он плохо себя вел. Дуг заметил, что ранка на ее коричнево-голубом запястье еще не зажила. — Спать пойду.

Госпожа Сэви снова сжала его ладонь. У нее была холодная пергаментная кожа. Косточки пальцев напоминали карандаши в мешочке. Дуг наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Будьте умницей, не болейте.

— Постараюсь, а если не получится, буду осторожна. — Она улыбнулась и отступила назад, шаркая тапками.

Дуг услышал, как щелкнул замок, дождался, пока моргнет, выключаясь, свет, и пошел по дорожке к ее гаражу. Господин Сэви работал на производстве резины в «Гудиер», там и скончался. А по ночам и выходным он на пару с братом занимался извозом: у них была фирма по предоставлению такси и лимузинов. Дуг отлично помнил последние дни в третьем классе. Он стоит на тротуаре около школы. А госпожа Сэви посылает ему воздушный поцелуй с заднего сиденья сверкающего черного «Олдсмобиля» с серебристыми занавесками.

Господин Сэви, будучи ирландцем, любил автомобили, как охотники любят собак. И построил себе с помощью двух-трех друзей-выпивох что-то вроде сарая — гараж на две машины с распахивающимися наружу воротами. С разрешения госпожи Сэви Дуг отвинтил ручки снаружи, чтобы широкие ворота открывались только изнутри. Войти теперь можно было через маленькую боковую дверь в низком частоколе, обозначавшем край владений госпожи Сэви. При слабом голубоватом свете пластмассовой Девы Марии на соседском дворе Дуг открыл замок и откинул верхнюю и нижнюю задвижки, затем захлопнул за собой дверь и только тогда нажал кнопку выключателя на стене.

Галогенные светильники, прикрепленные к потолочным балкам, осветили изумрудно-зеленый «Шевроле Корвет ZR-1», который стоял в центре на цементном полу. Верхом всех наворотов этой модели, которая обошлась в два раза дороже обычной, был алюминиевый мотор «Лотус ЬТ5» на четыреста пять лошадиных сил. Дугу достался один из последних четырехсот сорока восьми автомобилей, собранных в 1995 году, после чего производство было прекращено. Номинальная цена составляла 69 553 доллара. Сумму он выплатил наличными. Документы оформил на Кристу, чтобы избежать лишнего любопытства со стороны Федеральной налоговой службы.

Слой изумрудной краски казался таким гладким и мягким, что проведешь рукой по длинному покатому носу от ветрового стекла с солнцезащитным покрытием до выдвижных фар — и как будто погладил глазурь на пирожном. Машина была подвешена на подъемнике — Дуг как раз заканчивал устанавливать новехонькую выхлопную систему из нержавеющей стали.

Он положил сандвич на верстак под набором разнообразных старых инструментов господина Сэви, рядом с «чилтоновским» руководством по ремонту. Гараж сделали длинным, чтобы помещались «Олдсмобили». В торце метра на полтора в глубину выкопали подпол: небольшой закуток с земляным полом и каменными стенами, заваленный древними трехскоростными велосипедами, допотопными газонокосилками, чудовищными электрическими снегоочистителями. Их ржавые лопасти напоминали скрежещущие зубы, покрытые запекшейся кровью.

Дуг поставил коробку «Вэлволайн» на край и резко присел, подняв снегоочиститель за ручки и отодвинув его от каменной стены. Ему нужен был булыжник размером со страусиное яйцо. Он легко выходил из обломанного цемента, за ним открывалась выемка. Впервые обнаружив этот тайник, Дуг нашел там за шеренгой пустых термосов пыльное письмо с маркой 1973 года. Некая француженка на ломаном английском объясняла, что разыскивает американского солдата по фамилии Сэви, который зимой 1945 года проходил через деревню, где жила ее мать.

Дуг достал из коробки «Вэлволайн» пачки, завернутые в газету, и добавил свою долю из добытого в «ЗаливБанке» к остальным странного вида пачкам купюр. Потом долго смотрел на свое сокровище в холодном тайнике. В дыре цена ему была — ноль центов. Коллекция пронумерованных бумажек, на семьдесят пять процентов состоящих из хлопка, на двадцать пять — из льна, запечатанных зеленой и черной краской. Маленькие прямоугольные полоски лежат мертвым грузом — что с ними делать, непонятно. У Дуга кончалось место (тайник был вырыт на максимально возможную ширину), и время — бабушка Сэви находилась всего в шаге от дома престарелых. Плата за аренду гаража обещала им обоим три месяца счастья, поскольку у Дуга не было запасного плана ни для заначки, ни для «Корвета».

Он вытащил аккуратную стопку холодных банкнот сантиметра три толщиной из пачки уже отмытых купюр, затем снова свернул толстую полиэтиленовую обертку и поставил камень на место, подвинул обратно снегоочиститель и поднялся наверх. От ламп в гараже становилось теплее. Дуг развернул свой сандвич с ростбифом, достал газировку из мини-холодильника, который установил здесь, включил портативный радиоприемник. Обычно взяв в руки инструменты и извозившись в смазке под днищем «Корвета», Дуг быстро забывал о треволнениях окружающего мира. Он лежал на спине на низкой тележке с колесиками. Цеппелиновская «Песня иммигранта» долетала к нему под днище из радиоприемника, настроенного на волну «Классического рока». И хотя туг Дуг никогда не уходил в себя полностью, по крайней мере на несколько часов он погружался достаточно глубоко.

Еще на улице Дуг услышал, как у Джема грохочет музыка. У двери на втором этаже его обдало жаром. Хлипкие стены его жилища на третьем этаже сотрясались, прогнувшийся пол вибрировал, как кожа на барабане. Ложка на кухонном столе подрагивала. Дверца шкафчика открылась сама по себе. Джем весь в этом: сплошные басы, никаких высоких тонов.

Дуг разложил диван и сел на краю, уплетая из миски яблочные хлопья для завтрака и прикидывая: врубить телевизор, чтобы перекрыть этот грохот, или наплевать. У него не было сил идти и стучать в дверь Джема. А еще больше ему не хотелось, чтобы тот затащил его к себе. Это ничего не изменит: крыша все равно может рухнуть и накрыть их всех.

«Кто такой Дуг Макрей?» Вот такие вопросы задают себе трезвые люди за миской хлопьев в три часа утра.

Кой черт его дернул сложить забытое ею белье и оставить его на прилавке? Слишком уж это не по-мужски — стал вдруг заискивать как щенок, хвостиком завилял, руку облизал, мол, вот какой я молодец, так хочу тебе понравиться. Тряпка.

Он улегся на матрас и стал ждать, когда на него обвалится потолок.

Дуг бодро вошел в прачечную «У Джея на углу», постучал по прилавку: «Эй, Верджил!» — и кивнул лысому приемщику в футболке с символикой «Роллинг Стоунс», с которым успел уже свести знакомство и вступить в сговор, заплатив пятидесятидолларовой купюрой.

Дуг прошел вдоль левого ряда стиральных машин, ощущая ее взгляд, но как бы не замечая его. Он понял, что девушка удивилась, увидев его здесь снова — она стояла у третьей машинки справа, — и даже заподозрила неладное в этом совпадении.

Дуг открыл дверцу сушилки и вытащил кучу холодного белья. Оно лежало там два дня, дожидалось его, но знал об этом один Верджил.

Он стал складывать одежду с таким видом, будто размышлял о чем-то важном: сначала джинсы, потом рубашки. Дуг уже подумал, что она не подойдет, когда услышал голос, мягкий, словно ладошка, тронувшая за плечо.

— Простите. Здравствуйте. — Нервная улыбка через два ряда стиральных машин. — Здравствуйте.

Он посмотрел на нее без всякого выражения, потом его лицо прояснилось.

— А, да, здравствуйте. Как поживаете?

— Сгораю от стыда. — Она сложила ладони и принялась выкручивать пальцы. — На самом деле мне так неловко было, что я вообще сюда приходить не хотела. Но совесть заставила прийти, чтобы поблагодарить вас…

— Ну что вы.

— У меня выдался, в общем, не самый лучший… месяц. Не знаю, почему, но как-то все сразу обрушилось. Прямо здесь, к сожалению. — Она вымученно и виновато улыбнулась.

— Не тревожьтесь вы об этом. Главное, что вам, кажется, лучше.

— Гораздо, — с наигранной официальностью ответила она, может быть, даже с легким высокомерием, демонстрируя свою воспитанность. — Все равно. Спасибо, что достали мои вещи. В голове не укладывается, как я могла их вот так бросить. А вы их еще сложили, Верджил мне сказал.

— А, да, Верджил. Ну… — Как будто они договорились, что это останется между ними. — Что тут такого? В смысле, если вам это не было неприятно. Немного странно складывать вещи незнакомого человека.

— Да. — Клэр улыбнулась, но по-прежнему не расслабилась. — Пожалуй. — Она постучала свободной рукой по крышке стиральной машинки и отвела взгляд. — В любом случае, так мило, что вы это сделали. Вы хороший человек. Извините, что я так убежала. И не ответила на вашу вежливость. — Ее красноречие иссякало. Она резко кивнула, показывая свою нерешительную признательность. — В общем, спасибо. Спасибо.

Дуг смотрел, как она уходит к своей машинке, кивнул и хотел что-то ответить.

Но ничего не приходило на ум. Он отвернулся к открытой сушилке, нахмурившись. Передавил. Напугал этим: «Немного странно складывать вещи незнакомого человека». Идиот, фетишист несчастный. Что он вообще тут делает? Воспользовался тем, что человек подавлен. Черт! Ему хотелось треснуть себя по голове, но Дуг боялся, что Клэр увидит.

Он обернулся. Она читала книжку в мягкой обложке. Ему пришло в голову, что он забыл спросить, как ее зовут. И не представился! Вот тебе и сообразительность. Понятно, почему она ушла.

Облажался. У него был шанс. А теперь он в какой-то неловкой ситуации, ни то ни се: вроде уже не посторонние, но и знакомыми не назовешь. А столкнешься с ней еще где-то, она насторожится, испугается.

А может, все к лучшему. Кончилось, не успев начаться. А чего он вообще хотел этим добиться? Пригласить ее посидеть на втором этаже «Пивной»? Или на ужин в «Оливы»? А потом в гребаную оперу?

«Никаких искр». Примерно так в общих чертах. «Никаких фейерверков».

Ему вспомнилась улыбка Клэр. И то, как нервно она выкручивала пальцы. И задерживала на нем взгляд дольше, чем следовало. В нем читалась не только вежливость, но и подозрение. Тут у него в голове всплыла картинка: Клэр с повязкой на глазах. Ему вспомнилось, как он хотел, чтобы эта картинка больше не всплывала.

Девушка почувствовала его приближение, оторвалась от чтения.

— Привет. Это опять я, жутковатый енот-полоскун.

— Не-е-ет, только не это, — рассмеялась она.

Дуг уперся пальцами в стиральную машинку, стоящую впереди, как пианист, готовый солировать.

— Я там носки по парам разбирал, а потом смотрю — вы тут стоите… я никогда не простил бы себе, если бы не подошел и не попытался. — Эта дурацкая речь заставила ее приподнять брови, но Дуг лишь заговорил быстрее. — Потому что, если бы я не попробовал, — повторил он злосчастную фразу, делая вид, что она вполне удачная, — мне это покоя не давало бы еще месяц как минимум.

Она улыбнулась, расслабилась и повернулась к нему.

— Вы в самом деле так строги к себе?

— Вы даже не представляете насколько, — тоже слегка расслабившись, ответил Дуг. — Начнется все, например, с того, что я шлепну себя по лбу разок-другой. А кончится тем, что я буду заходить сюда несколько раз на дню, каждый раз стирать по одному носку, надеясь, что вы заглянете сюда в одиночестве, вспомните меня, мы снова поболтаем, и я выдам что-нибудь несуразное про погоду…

К концу его тирады она улыбалась, а потом нечто вроде инстинкта самосохранения заставило ее сжать губы.

— Что ж, вот вы и попытались, — она игриво выделила это слово, — теперь все хорошо? Достаточно, чтобы вы не стали наносить себе увечий и тратить здесь все свои деньги?

— Ну что вы. Теперь все иначе. Видите ли… мы поговорили. И это уже принципиальный вопрос. Если бы вы мне отказали, то получилось бы, что со мной что-то не так. И тогда я точно не нашел бы покоя. Только все будет еще хуже. Гораздо хуже. Потому что это же значит, что я не способен заинтересовать такого замечательного человека, как вы.

Она прищурилась, еще улыбаясь, но обдумывая его слова и не зная, как их воспринимать. Это Дуга устраивало. Он и сам не понимал, как себя воспринимать.

— Замечательного? — переспросила она, с наслаждением повторив это слово.

Дуг почувствовал, что она сдалась.

— Безусловно, — он был ослеплен успехом. — Замечательного.

Глава 12

Проверил, как дела

Она оставила ему такое сообщение:

«Здравствуйте. Агент Фроули? Это Клэр Кизи, э-э-э… управляющая отделением банка, которое ограбили… «Залив-Банка» на площади Кенмор. Здравствуйте. У меня нет… то есть я не по поводу… У меня нет никакой важной информации про грабителей или еще чего-то. Просто звоню сказать, что у меня все хорошо… у меня тут был небольшой инцидент, срыв, что ли, теперь мне лучше, правда. Это произошло в прачечной и… Я почему-то подумала о пиджаке, который они разрезали. И тут как-то все разом на меня обрушилось. Я убежала, бросив одежду. И потом пришлось собраться с силами и вернуться за ней. Ужас, в общем. Ну вот… странное получается сообщение, я знаю. И я, наверное, отнимаю у вас время, которое можно потратить на борьбу с преступностью. Но кто же меня поймет, если не вы? И еще я хотела вас поблагодарить. Если бы вы не предупредили меня, что подобное произойдет, я бы подумала: пора принимать прозак и отправляться в психушку. Так что… спасибо. Вот. До свидания».

Фроули услышал это сообщение только через полтора дня. Он позвонил ей на работу, потом домой.

— А, здравствуйте. Минуточку, пожалуйста. — В трубке раздался писк: она запустила режим удержания вызова. — Извините, — продолжила она через несколько секунд. — Моя властолюбивая матушка.

— Ничего страшного. Как ваши дела?

Музыка, звучавшая на заднем плане, стала играть тише.

— Хорошо. Получше. Все у меня в порядке.

— Отлично. Я только что прослушал ваше сообщение.

— Ой, сумбурно, да? Я просто… так долго чувствовала себя отвратительно, как полуживая, и тут вдруг стало легче. Вроде даже совсем хорошо.

— Я пытался дозвониться вам на работу.

— Да, нет, я не… Я все-таки выходила сегодня. Просто осмотреться. Мой кабинет переделали. Стол, стул, потолок. Ощущение, как в доме с привидениями. Но я справлюсь. Завтра уже буду работать, как обычно.

— Хорошо. Пора уже.

— Да, хорошо. Иначе буду сидеть тут и пялиться в ящик с утра до ночи.

— У вас может случиться приступ страха или прилив адреналина, когда в банк войдет кто-то, напоминающий по фигуре или поведению одного из бандитов. В этом случае постарайтесь понять, чем они похожи, и сообщите мне.

Пауза.

— Ладно. Но я надеюсь, такого не будет.

— Не волнуйтесь по этому поводу. Вы одежду забрали?

— Э… из прачечной? — догадалась Клэр. — Боже мой, так это все унизительно. Да, забрала. Чистую и сложенную стопкой.

— Отлично. Услуга для сентиментальных клиентов?

— Именно. Как указано на плакате в витрине.

Фроули понял, что она улыбнулась.

— У вас купон на скидку?

— Накопительная карточка. Для тех, кто в расстроенных чувствах. К ним особый подход. Но если серьезно, знаете, что самое странное?

— Что?

— Меня один парень там на свидание пригласил. Другой клиент прачечной, это он мою одежду вынул. И сложил тоже. Забавно. На вид он не из тех, кто будет складывать женскую одежду.

— Вот как, — ответил Фроули, удивляясь тому, что эта новость пробудила в нем дух соперничества. — И что вы ответили?

— Вы знаете, я согласилась. Уж очень удачно он время выбрал. Но он, наверное, грузчик или что-то в этом роде. Ну, в смысле, наверное, у меня еще голова в норму не пришла. Познакомиться с парнем в прачечной? Скорее всего, я просто пошлю его подальше.

Фроули улыбнулся, чувствуя странный прилив энергии.

— Вы бы расхохотались, если бы увидели меня сейчас.

— А что такое? Вы в кого-нибудь переоделись? Или что?

— У меня шея, щека и левая рука — красные. Взорвалась упаковка с краской и изляпала меня.

— Упаковка с краской? Да ладно!

— После ограбления в Бруклайне я гнался за грабителем, и она сработала. Разумеется, краска сходит не три дня, как в инструкции указано, а дольше. Так что я на некоторое время выбыл из строя. По крайней мере на людях не показываюсь. Но, может быть, когда мы с вами в следующий раз увидимся, я расскажу вам эту историю.

— Договорились. Звучит заманчиво.

— Хорошо, — ответил Фроули, оживившись. — Ни пуха ни пера вам завтра.

— А, да. К черту! Я справлюсь.

Фроули повесил трубку и услышал неожиданную реплику Дино за спиной.

— Что это было?

Дино сидел на краю стола в лейквиллском кабинете.

— Управляющая отделением, нута, с «утренней атакой».

— Есть новости?

— Нет. Просто проверил, как у нее дела.

— Ах просто проверил. А я думал, ты с ней уже разобрался.

— Так и есть.

— Угу. — Дино ухмыльнулся. — Понятно. Ну ты там поосторожней.

— Да ну тебя.

— После таких передряг им хочется, чтобы рядом был коп.

Фроули отмахнулся. В своих волосатых руках Дино держал большой желто-коричневый конверт.

— Что там? Уже прислали отчет с улицы Конгресса? Или документы из «Найнекса»?

Дино подразнил его, не позволяя забрать конверт.

— А волшебное слово? Вспомни, как вел себя ребенком в рождественское утро. Скажи: «Пожалуйста».

Фроули сокрушенно опустил руку. Потом резко дернулся вперед и выхватил у Дино конверт. Вернулся в прежнюю позу, улыбнулся и открыл его.

— Пожалуйста!

Глава 13

«Золотые хиты»

Дуг играл в уличный хоккей на мощеном откосе — там, где улица Вашингтона заканчивалась тупиком у катка. По меркам района это было настоящее событие. Как если бы уроженец здешних мест футболист Хауи Лонг заехал поиграть в тачбол на местной «Площадке Барри». Теперь Дуг мало катался на коньках, уж тем более на улице, потому что с игрой было связано слишком много неприятных воспоминаний: юность, отец, рухнувшие мечты. Надевая коньки и защиту, он как будто снова возвращался в детство. А тот парень был первостатейным геморройщиком. Дуг мог играть только в хорошем настроении. А сегодня оно было хорошее, даже очень.

Паренек с улицы Чаппи, возомнивший себя вторым Уэйном Гретцки,[47] вбросил шайбу, попытался обойти Дуга и получил по заслугам. Дуг играл отлично. Джем, который обожал всякую муру, на игры предпочитал не ходить из суеверия, поручая Глоунси стирать пыль со старой школьной клюшки Дуга, улюлюкая: «Клюшка — в игру!» Дуг закончил третий период, широко замахнувшись и отправив шайбу прямо в ширинку обвисших джинсов вратаря — белого парнишки из района Мишавам, косящего под афроамериканца. Оранжевая шайба нашла прореху в сетке ворот и покатилась по склону на дорогу. Двигаясь задом наперед, Дуг обошел круг почета, он вскинул кулак вверх, к бескрайнему голубому небу.

Тем же вечером, с трудом дождавшись четверти девятого, Дуг Макрей принялся переставлять меню закусок, солонку, перечницу и алую петунью в маленькой черной вазочке. Дважды отсылал официантку-сервировщицу в фартуке. И вдруг понял, что прочие клиенты «Пивной» косятся на него, отпускают шуточки. Конечно, к одному из местных, городских, девушка на свидание не пришла, так ему и надо.

Дуг изо всех сил старался сделать вид, что его это не волнует, что он не бесится, словно все в порядке и идет по плану. Но вот вопрос: почему именно «Пивная»? Зачем выбирать место, где его могут узнать? И еще вопрос: почему непременно второй этаж. Кого он тут из себя строит? Такого же притворщика, как эти, которых он презирает?

Итого имеем: он запаниковал в прачечной. Она согласилась. И Дуг обалдел, потому что дальнейшую стратегию не продумал. Второй этаж «Пивной» — первое, что пришло ему на ум.

Он идеализировал это свидание, как подросток. «Она будет сидеть там, а я тут. Я скажу это, она рассмеется». Пацан. Свитер нацепил песочного цвета, вон как плечи обтягивает. Купил в последнюю секунду в «Галерее», снял с манекена без головы. После того как полчаса перетрясал шкаф дома. «Черт возьми, да ты посмотри на себя!» Черные брюки с высокой талией. Плетеный кожаный ремень, мягкие черные ботинки.

Ну и облажался ты, приятель. По полной. Еще и спрятался у дальней стены зала, потому что за этим столиком тебя от двери не видно. Дуг просмотрел меню закусок восемь раз. И без конца пялился на стеклянную дверь, постепенно переставая различать краски.

И поделом, вот сиди и терпи унижение. Она не пришла — так тебе и надо. Не надо было приглашать ее.

Дуг подождал еще пять минут. Потом еще пять. Как в наказание. Сел не в свои сани — теперь позорься. «Извлеки урок». Как там Фрэнк Г. сказал? «После решения не заходить в бар одному, это самый важный выбор, который тебе предстоит сделать». Молодец. Лажанул по обоим пунктам.

Есть два выхода. Либо пить дальше, запойно, прямо сейчас — послать к черту два года из-за этой случайной сучки-яппи. Либо встать, выйти за дверь (может быть, тормознуть у женского туалета по дороге) и пойти домой в этих узких штанах, мать их.

Как всегда, Дуг решил положиться на то, на что всегда мог рассчитывать. На то, что у него никто не мог отнять. На свой глаз-алмаз в смысле преступлений. Возможно, другие находят утешение в жене или детишках. В тех людях, к которым всегда можно прийти, или в тех местах, куда можно податься, чтобы почувствовать себя хорошо, независимо от того, сколько раз их унижали окружающие.

Повнимательнее наблюдать за бронированными машинами. Сосредоточиться на кинотеатрах-мультиплексах: «Ревир», «Новое озеро», «Брейнтри». Учитывая, что они выпускают летние премьеры в начале мая, ему остается только не щелкать клювом и оказываться в нужном месте в нужное время.

Приближалась ночь, за окном темнело, по Главной улице шарили фары. В сумерках Дуг мог незаметно выскользнуть и печально потащиться обратно на холм. Он дождался, пока официантка займется другим столиком, поднялся и, опустив голову, поковылял к двери на негнущихся ногах. Его немного задержали две девицы, выуживавшие мятные конфетки из миски на стойке хозяйки зала.

Там он и затормозил, когда вбежала Клэр Кизи. Она бросила беглый взгляд на хозяйку зала в узкой юбке и посмотрела мимо Дуга на расположенную в центре барную стойку.

Девицы испарились. Дуг почувствовал запах улицы и ночи и пошел вслед за ними, желая, чтобы эта история поскорее закончилась. Он уже безвозвратно вычеркнул ее из своей головы. Нужный момент прошел.

— Ой, Господи, вот вы где! — Она схватила его за локоть. — Знаю, знаю, опоздала ужасно. Вы уже собрались уходить? Простите, пожалуйста. Я даже не… но вы еще здесь. Прямо не верится.

«Можете поверить». Или лучше: «Да я сам не верю». Чтобы она смутилась и не нашла, что ответить. А потом гордо уйти, не показав своей злости.

Но она смотрела ему в глаза и улыбалась, запыхавшись.

— Вас Дугом зовут, да?

— Да.

— Я как-то… когда вошла… вы какой-то другой.

— Да ну.

Клэр окинула его взглядом.

— А я… м-м-м…

Она забеспокоилась о своем внешнем виде: белая хлопковая блузка, застегнутая до воротничка и прекрасно сидевшая на талии, истертые джинсы. Черные ботиночки.

— Я так опаздывала. Я думала, лучше по-простому…

— Какая разница! Кажется, эти джинсы я и складывал.

Клэр посмотрела на них и улыбнулась.

— Да, по-моему.

И ему снова стало хорошо, хотя он изо всех сил этому сопротивлялся.

— Вытряхнул карманы, думал, может, мелочь завалялась или еще что полезное.

Она широко улыбнулась, ее глаза засияли. Дуг вдруг понял, что стоит у входа в «Пивную», а за спиной у него, через пять ступенек, дверь Подвала. Он кивнул в дальнюю часть зала.

— Может, мой столик еще не заняли.

Они прошли, огибая столы, к дальней стене. Клэр пристроила рядом с вазой свою крошечную красную сумочку на цепочке. Дуг сел напротив нее на мягкий высокий стул, спиной к стене. Приглушенный свет лился на ее медовые волосы, и весь зал словно расплывался за ее спиной.

Дуг улыбнулся и выдохнул, постукивая по столу.

— Ну, — протянула она и подалась вперед, от света лампы у нее вокруг глаз появилась маска из тени. Дуг инстинктивно отпрянул, чтобы она не увидела маски на его лице. — Так почему же я опоздала на полчаса? — Клэр отвела взгляд, словно ища ответ, но отвлеклась. — Я потрясена тем, что вы дождались. В смысле… я рада. И прошу прощения. А еще я удивлена.

— На самом деле я ждал вас всего пятнадцать минут. Остальные пятнадцать я дулся и бил себя по голове.

— Ой, ужас! Вы же меня предупреждали.

— Такая вот у меня проблемка.

— Да ладно… я, кажется, еще в прачечной вам пыталась сказать… вы не производите впечатление человека, который чрезмерно строг к себе.

— Я из нежных.

Она улыбнулась, глядя на его руки, плечи.

— Верно. Вы ранимый.

— Наверное, слишком на себя давлю. Иногда уж очень серьезно ко всему отношусь.

— Ой, я вас умоляю. Перед вами девушка, которая парится по любому поводу и каждую проблему считает вопросом жизни и смерти.

Она снова попыталась найти ответ, но тут пришла официантка, платиновая блондинка с короткой стрижкой, одно ее ухо было обрамлено медными колечками. Она улыбнулась Клэр.

— Все-таки пришли.

— Пришла, — любезно ответила Клэр.

— Судя по виду, он очень волновался, — сообщила официантка, прижав к себе блокнот в кожаной обложке и весело кивнув на Дуга. — Вернее, был взбешен.

— Я думал, мне удалось это скрыть, — вставил он.

— А по голове правда себя бил? — уточнила Клэр.

— Почти. Меня зовут Дреа. Что вам принести?

Клэр попросила посоветовать вино и остановила свой выбор на каком-то итальянском сорте под названием вальполичелла.

— Бокал или бутылку? — спросила Дреа, взглянув на обоих.

— Бутылку, — ответил Дуг.

— Великолепно, — Дреа повернулась, чтобы уйти.

— А мне минералку с лаймом, — добавил Дуг.

Дреа выждала секунду, кивнула, раскрыла блокнот и нацарапала в нем заказ.

— Сию минуту. — И ушла.

Клэр смотрела в стол, недоумевая по поводу заказа.

— Я за рулем, — объяснил Дуг.

— А, понятно, — она снова посмотрела на него.

— До конца жизни.

Клэр кивнула и махнула вслед Дрее.

— Мне не нужно было…

— Да нет, — перебил ее Дуг, покачиваясь на стуле. — Все хорошо. Правда.

— А зачем тогда целая бутылка?

— Не знаю. — У него в голове ухало. Сейчас она смотрела на него как-то иначе. В ее голове вопросы вспыхивали как сигнальные огни. — Так вы говорили…

— Я?

— Про то, почему…

— А, да. Про то, почему опоздала. — Она сложила руки на столе и подалась вперед. Язык тела ее выдал. — Ну… в общем, дело в том, что я вообще не собиралась приходить.

— А. Ясно.

— Хотела просто забить. Решила не приходить. Поэтому и опоздала.

Дуг кивнул, ожидая продолжения.

— Так что же заставило вас передумать?

Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание и улыбнулась.

— Наверное, каким-то странным образом… само решение не приходить. Я решила, что не обязана тут появляться сегодня. И поняла, что вообще не обязана что-либо делать… знаете, освободилась от обязательств. Это долгая история… я в последнее время нахлебалась всякого. Не буду вас утомлять пересказом. Но мысли меня посещают странные. Снова и снова о чем-то думаю, изучаю свою жизнь до потери пульса, довожу себя до полного одурения. В смысле, больше, чем обычно. Ну и вот — решила не ходить. Все, железно. И тут наступают восемь часов. Я сижу дома, ничего не делаю — специально. Смотрю, как стрелки двигаются. И говорю себе: «Слушай, Клэр, но ведь и не идти ты не обязана». Вот такие диалоги сама с собой веду. Просто так получилось, как будто я сама установила эти правила, сама себе деспот. Наставила заборов вокруг своих дней и ночей. И следую правилам, вместо того чтобы следовать… чтобы просто плыть, понимаете? Делать, что хочется. Быть собой. Ну и решила: а почему бы и нет? Два человека встречаются, чтобы посидеть, выпить по бокалу. Это же не вопрос жизни и смерти. Так?

— Конечно, — согласился Дуг.

— Да люди сплошь и рядом встречаются, чтобы выпить по бокалу. Не бог весть какое событие. Сумбурно говорю, я понимаю. У меня так теперь часто бывает.

— Все нормально. Зато мне не приходится выдумывать кучу заумностей.

— Короче говоря, я взяла ноги в руки — и прибежала.

Официантка принесла вино. Клэр опасливо умолкла. Дреа с профессиональным артистизмом откупорила бутылку, держа ее у бедра, плеснула немного в бокал Клэр, чтобы та попробовала, слегка крутанув бутылку, чтобы не капнуть на стол. Клэр сделала глоток и кивнула. Дреа налила полный бокал и сказала, что вернется принять заказ на еду. Дуг отпил минералки.

Краем глаза он заметил, что в «Пивную» вошли двое, поприветствовали швейцара и спустились в Подвал. Дуг успел заметить мешковатую толстовку с надписью «Медведи» на одном и с тревогой подумал, что это скорее всего Джем.

— Вы утюг забыли выключить? — спросила Клэр.

— А?

— Взгляд у вас такой.

— А. — Он понял ее улыбку. — Молоко в холодильник не убрал. Слушайте, а вы вообще есть хотите?

— Ну я же приходить не собиралась, так что уже поела.

Он посмотрел на дверь, продолжая думать.

— А может, уйдем отсюда?

— Я… что? — Клэр посмотрела на свой бокал. — И куда пойдем?

Хороший вопрос.

— Туда, где вид хороший. На Город. Ну или… не знаю, как у вас дома… вид есть?

— Я… — она осеклась. — У меня дома?

— Ой, нет, погодите, я не про то… я только хотел сказать, что не хочу показывать вам Город, если вы и так его видите каждое утро, едва проснувшись.

— А. — Она была насторожена.

Дуг понял, что теряет ее доверие. И очень быстро.

— Я выбрал это место… не думал, что вы согласитесь. И в голову пришло это заведение, потому что я подумал, что оно в вашем вкусе. Хотя я же вас и не знаю толком, правильно? И… как оно вам?

Клэр смущенно улыбнулась.

— Вы даже не пьете.

— Точно. О чем я только думал. Так что скажете?

Она снова посмотрела на бокал.

— А как же?..

— Заберете с собой. — Он достал деньги из кармана.

— Забрать?

— Я заплачу за нее. И бокал возьмите.

— Да как же это… бокал…

Дуг развернул пачку, осторожно, но так, чтобы она видела ее толщину, намотал тонкую красную резинку на палец и снял сотню сверху, положил ее рядом с вазой, Франклином наверх, потом скрутил пачку, надел резинку и убрал рулончик в карман.

— Просто улыбнитесь швейцару, — посоветовал он, взяв бутылку, когда Клэр встала. — Гарантирую, он ничего не заметит.

Они болтали о пустяках, неторопливо взбираясь на холм. Клэр, сложив руки на груди, держала бокал. Их свидание, как вино, перелилось через край и потекло в Город, где на каждом углу поджидали сложности. Параллельно в голове Дуга шел разговор с самим собой — словно бесконтрольная радиоболтовня. «Зачем ты все это делаешь, черт возьми?» Ответ повторялся словно мантра: «Всего одно свидание. Всего одно свидание».

— А ты? — спросила она. — Ты здесь живешь?..

— Всю жизнь, да. А ты раньше где жила?

— После окончания колледжа в разных районах Бостона. А выросла в Кантоне.

— В Кантоне. Это Синие Холмы, да? Там еще каток есть, рядом с шоссе. Я там катался несколько раз.

— Ага. «Понкапоаг», кажется.

— Значит, пригород?

— Да, именно. Пригород.

Дуг поднял чью-то упавшую урну, которая валялась на дороге и поставил ее на место, к двери. Изо всех сил стараясь быть галантным.

— А чем на жизнь зарабатываешь?

— Занимаюсь банковским делом, — ответила Клэр и добавила: — Обалдеть!

— Что такое? — Дуг удивленно огляделся.

— Ну просто фраза такая. «Занимаюсь банковским делом». Не знаю, зачем я это сказала — чтобы тебя поразить или чтобы тебе скучно стало. Я управляю отделением «ЗаливБанка». В принципе почти то же самое, что заведовать продуктовым магазином. Только я не еду продаю, а деньги туда-сюда перевожу. А ты?

— Чем я занимаюсь? Ну… это зависит от многого. Мы еще пытаемся друг друга поразить?

— Само собой. Дерзай.

— Я очищаю небо.

— Ого! Ты победил.

— Я занимаюсь взрывными работами. Взрываю горную породу, дома сношу. Небо очищаю. Когда сравниваешь с землей высокое здание, открывается пространство. И получается, что — оп! — небо появилось.

— Мне нравится, — решила Клэр. — И всякие там старые гостиницы и стадионы, еще по телевизору показывают, как они складываются стопочками — это ты их так?

— Не, я все больше руками работаю. Вот мультик «Флинстоуны» видела? Вот, это я. Раздался свисток, я скатился по шее бронтозавра — и вперед.

По улице Банкер-Хилл они поднялись на самый верх холма, таким образом перебравшись с девяти на почти одиннадцать, если по-прежнему смотреть на Чарлзтаун как на часы. Дуг провел Клэр по освещенной газовыми фонарями магистрали к началу Жемчужной улицы. В его голове начал вырисовываться план.

Все мысли о том, чтобы переодеться, мгновенно улетучились, когда он увидел достойный сноса дом матушки Джема на уходившей вниз улице. Огнемет, принадлежавший Джему подержанный «Понтиак Транс-Ам», синий с голубыми языками пламени, прорисованными по бокам и на капоте, стоял на дороге, словно сигнальный огонь, предупреждая Дуга об опасности.

Его собственный «Каприс Классик» отделяли три другие машины.

— Секундочку, — сказал Дуг, вытащил ключи и открыл дверцу.

Клэр осталась на тротуаре, глядя на видавшую виды белую машину с выгоревшей голубоватой крышей.

— Это твоя машина?

— Нет. — Дуг запустил руку под велюровое сиденье, задев освежители воздуха с мускусно-апельсиновым запахом, висевшие на прикуривателе. — Я этому придурку одолжил несколько дисков. — Он пощупал голубой коврик, ища их, выпрямился и помахал коробочками, но Клэр не успела прочитать названия.

Они вернулись на улицу Банкер-Хилл, в свете газовых фонарей прошли три квартала к западу, к Высотам, остановились на вершине холма у церкви святого Франциска с ее пирамидальной башней.

— Пришли.

Здесь стоял чистенький трехэтажный домик из песчаника с эркерами и подвешенными на них огненно-красными кадками с буйно разросшимися цветами. Черные двери с потертыми латунными кольцами, ручками и окантовками. Дуг поднялся на порог из искусственного мрамора, отпихнул новеньким ботинком несколько коробок с логотипом «ФедЭкса».

— Ты здесь живешь? — опасливо спросила Клэр, все еще стоя на тротуаре.

— Никоим образом. — Протянув руку, Дуг ощупал раму внутренней двери. — Нет, тут один мой приятель заправляет. — Он выудил ключ, показал девушке и повернул его в скважине. — Просто воспользуемся тутошней лестницей, чтобы подняться наверх. Что скажешь?

Боязливо оглянувшись, Клэр вошла следом за ним.

Крыша была ребристой, из прорезиненного шифера, обрамленная со всех сторон кирпичными зубцами в полметра высотой. Заброшенная решетчатая голубятня не закрывала вид на город — он будто сошел с открытки. Бостон — от башен финансовых корпораций до зеркальной Башни Хэнкока и небоскреба Пруденшл-Центра — лежал внизу, словно на иссиня-черном шелке. И все это обвивала сверкающая лента загруженного шоссе.

Клэр стояла на южном краю крыши, со стороны большого города, и смотрела на Чарлзтаун, словно женщина, застывшая на высоком мосту с пустым бокалом в руке.

— Ух ты!

Крыши, окружавшие их с обеих сторон, напоминали ступени, поднимавшиеся к небу, на многих были устроены деревянные площадки с пластиковыми столами, стульями и даже барбекюшницами. Колючки старых телеантенн торчали вперемежку со спутниковыми тарелками, которые обращали свои полные надежды лица к югу. Налево, к востоку от Флагманской Верфи, принадлежащей военно-морскому флоту, из темноты неба, словно звезды на нитке, выныривали огни реактивных самолетов. Другие воздушные суда кружили в вышине по заданной схеме, ожидая посадки, словно вращающееся созвездие.

Гул Города поднимался вверх. Держа свободную руку в кармане, Клэр вернулась к стулу, рядом с которым стояла бутылка вина.

— Это небо очистил ты?

Дуг внимательно осмотрелся.

— Ага, я.

— Особенно мне нравится, как ты поработал со звездами.

— Мы их импортируем. Слушай… ты заказывала что-нибудь из телемагазина? Ну, после ночной рекламы?

— Нет. Но если бы решила заказать, выбрала бы вакуумную машинку для стрижки волос.

Дуг показал ей два диска.

— «Золотые хиты». Музыка всех времен и народов, попробуйте послушать в течение месяца. Через каждые четыре-шесть недель мы будем высылать остальные, можете отказаться от рассылки в любое время.

Старый переносной проигрыватель «Саньо» без отделения для кассет был прикован велосипедным замком к столбу голубятни. Дуг поставил первый диск и запустил его.

— Ах, боже мой! — узнала она. Запели «Карпентерс».

— Погоди, пусть тебя захватит. Для меня это серьезный шаг.

— Что именно? Признаться всему миру, что ты — фанат «Карпентерс»?

— Позволь тебя сразу же поправить. Я уж точно не фанат «Карпентерс». Тут дело в общем воздействии музыки, той, что была в семидесятых, до появления диско. Не все песни в этом сборнике я одобряю — некоторые просто ужасны. Однако тут есть «Любовь ондатров».[48] Что мне нравится — так это ощущение радиотрансляции. Как будто поймал радиосигнал, который плутал где-то двадцать лет.

Клэр взяла у него коробочку и стала ее рассматривать.

— Ух ты! — поразилась она. — Мама целыми днями эти песни слушала.

— Конечно, «Дабл-Ю Эйч Ди Эйч»,[49] да? — Дуг сидел на почтительном расстоянии от нее. Они оба смотрели на город, словно на океан.

— Каждое утро, когда я в школу собиралась.

— Джесс Кейн.[50]

— Да. Ух ты! — Вот она, ни с чем не сравнимая сила ностальгии. — И полицейский Билл на вертолете дорожной полиции.[51]

В кухне у матушки Дуга радио работало денно и нощно. Это было одно из самых четких воспоминаний о ней. Но делиться им с Клэр он не решился, опасаясь дальнейших расспросов. Прошлое у него — что минное поле. Ходить надо осторожно, чтобы ненароком не подорваться.

Девушка вернула ему коробочку от диска.

— Часто сюда поднимаешься?

— Нет. Почти никогда.

— Разве ты не приводил сюда всех своих девушек?

— Должен признаться, там внизу я слегка приврал. На самом деле я не знаю, кто управляет этим домом. Знаю только, где ключи лежат.

— А… — Клэр задумалась, глядя на Бостон, который подмигивал ей огнями.

— Мне хотелось, чтобы мы забрались на большую высоту и поглядели оттуда на Город. Ну, понимаешь, хотелось тебе что-нибудь показать.

— Понятно. — Она откинулась на спинку стула, небольшое озорство ее не пугало.

Лоу Роулс[52] затянул «Леди Любовь», и Дуг, изо всех сил постаравшись изобразить бас, подпел:

— О, да-а-а…

Клэр улыбнулась и, вытянув ноги, согнула лодыжки так, словно вытаскивала мокрые ступни из набежавшей на берег волны.

— Так где же ты живешь?

— За холмом. — Дуг указал большим пальцем за спину. — Снимаю. А у тебя собственная квартира?

— Мне банк такую хорошую ставку по кредиту сделал. Мне дешевле за свое жилье платить, чем снимать. А ты тут всегда собираешься жить?

— В смысле, как большинство горожан? Если честно, еще пару лет назад я ни о чем другом и помыслить не мог.

— Ну, теперь ты понимаешь… я даже не представляю, как можно жить в том же городе, где обитают твои родители. Это просто невозможно. Что же такого в этом месте, что так крепко держит людей?

— Наверное, уровень комфортности. Каждый закоулок здесь знаешь.

— Допустим. Но если то, что вы найдете в этом закоулке, не так уж и… хорошо?

— Я тебе рассказываю скорее о том, как было, чем о том, как есть сейчас. Потому что, положа руку на сердце, я не возьмусь сказать, как теперь обстоят дела. Последние пару лет я будто в стороне оказался. Но вот когда я рос, было легко. Тебя все знают. У тебя есть собственная роль в Городе, и ты ее играешь.

— Как в большой семье?

— А семьи бывают и хорошими, и плохими. Хорошими и плохими. Вот моя роль в Городе была — паренек Мака. Маком звали моего папашу. Куда бы я ни пошел, на любом углу меня узнавала каждая собака. «А вон паренек Мака идет». Яблоко от яблони недалеко падает. И когда долго в этом живешь, как-то срастаешься. Но теперь все меняется. Нет такого, что все всех знают. Новые лица, приезжие. Люди, которые не знают историю твоей семьи, твою родословную. В этом есть какая-то свобода. По крайней мере для меня. Уходит какая-то фамильярность. Мне так только приятно, что на каждом углу не напоминают: «Вот ты кто такой, ты — паренек Мака».

— А я думала, такие вещи побуждают людей уезжать, убегать от привычного. Начинать новую жизнь. С чистого листа.

Дуг пожал плечами.

— Ты поступила именно так?

— Я пробовала. И все еще пытаюсь.

— Ну, с окраинами всегда так, по-моему. Они вроде стартовой площадки. А Город скорее как фабрика. Мы тут все — местного производства. Крутимся тут каждый день. В воздухе, конечно, полно гадости, но это наша гадость, понимаешь? — Фраза получилась не настолько глубокомысленной, как он надеялся. — Это как ящик — что есть, то есть. Как остров, с которого не уплыть просто так.

Она потягивала вино, подлив себе еще немного так, что Дуг даже не заметил. Заиграла другая песня.

— «Огонек»[53] — узнала Клэр, поглядев на проигрыватель. — Боже ж мой, как мне нравилась эта песня. Про лошадку?

— Вот видишь, — отозвался Дуг, снова отдаваясь мелодии.

Некоторое время они слушали молча под огнями круживших в небе самолетов.

— Ты вот про отца говорил, — вспомнила Клэр.

Черт! Минное поле.

— Ага.

— Здесь вся твоя семья живет?

— Нет вообще-то. Никто здесь не живет. Уже.

— Все уехали, только ты остался?

— Вроде того. Мои родители развелись.

— Ой. Но они где-то поблизости живут?

— Не совсем.

— «Не совсем»? Это как?

Бум! Как будто ногу до колена оторвало.

— Моя мама бросила нас с отцом, когда мне было шесть лет.

— Ой, извини. В смысле, черт возьми, прости, что спросила.

— Да ничего. Она ушла в самое удачное время. Так было лучше для ее же психики, по-моему. Из-за отца.

— Вы с ним не близки?

— Уже нет. — Еще один вопрос по краю обошел. По-прежнему ковыляя на одной ноге.

— Я не очень много вопросов задаю?

— Так ведь первое свидание, — ответил Дуг. — Чем же еще заниматься?

— Да, точно. Обычно, когда первый раз встречаешься с мужчиной, он рот не закрывает, уж нахваливает себя и нахваливает. Или меня вопросами изматывает, как будто хочет доказать, что я ему очень интересна. Можно подумать, если я начну про себя рассказывать, то перестану считать, сколько коктейлей водка-спрайт я выпила.

Песня затихла. С улицы донесся гогот, потом удар и звон осколков, ругань, смех, быстрые удаляющиеся шаги.

— Отлично, — пробурчал Дуг.

Заиграли «Литтл Ривер Бэнд», все сгладив.

— Я знаю эту песню, — сказала Клэр. — Мне вот на ум пришло, что в последнее время я слушала ужасно депрессивную музыку.

— Да? И насколько?

— Типа подборок университетских радиостанций. Вроде старых песен «Кью». «Смэшин Пампкинз».

— Ого! «Пампкинз». Неслабо.

Она кивнула.

— Хочешь об этом поговорить? — без нажима спросил Дуг.

Она крутила снова опустевший бокал за ножку, изучая отпечатки губной помады и пальцев на ободке.

— Да не знаю. Приятно от всего этого отвлечься.

— Вот и славно. Отвлечемся.

Клэр отставила бокал.

— У тебя есть ко мне какие-то конкретные вопросы?

— Да всего-то сотня-другая, не больше. Но как ты сказала, сейчас и так хорошо. По-моему, всему свое время. По крайней мере я надеюсь, что всему свое время.

Молодец. Его слова подействовали на нее — даже несмотря на то, что внутренний голос нудил: «Всего одно свидание».

— А можно, тогда я спрошу? — поинтересовалась она.

Дуг остановил ее, не позволив задать вопроса.

— У меня была непутевая юность. Стоит мне выпить, становлюсь скотиной, так что с выпивкой я завязал.

Клэр нежно, почти смущенно улыбнулась.

— Я не об этом хотела спросить.

— Я два года уже капли в рот не беру. Регулярно посещаю собрания, по нескольку раз в неделю. Мне они нравятся. Полагаю, у меня аллергия. У кого-то аллергия на орехи или еще на что-то, никто же их в этом не упрекает. А у меня вот аллергия на алкоголь. Сразу с катушек слетаю. А это, понимаешь ли, ужасно портит первое впечатление. Однако с этим приходится мириться. — Дуг вздохнул. — Ладно. Извини. Так что у тебя за вопрос?

— Н-да, — отозвалась она. — Я собиралась узнать, с чего это ты пригласил на свидание девушку, которая при тебе рыдала в прачечной.

Дуг задумчиво кивнул.

— Хороший вопрос.

— Да уж.

По шоссе ползли полицейские мигалки — яркие синие точечки.

— Но хорошего ответа у меня нет. Да, конечно, мне стало любопытно. Симпатичная девушка, у которой проблемы — такое не каждый день увидишь.

На этот раз ему показалось, что вино полилось в ее бокал с каким-то виноватым журчанием. Заиграла песня «Чудеса» в исполнении то ли «Самолета Джефферсона», то ли «Звездолета Джефферсона».[54] Дуг на мгновение прикрыл глаза и увидел старый мамин радиоприемник, черный с металлическими кантами, поющий на холодильнике.

— Скажи честно, — попросила Клэр, сделав глоток, — ты все это спланировал?

— Ни на йоту, богом клянусь.

— А получилось идеально. И даже непонятно, в чем тут дело. Если бы можно было остановить время прямо сейчас и не дать солнцу взойти завтра утром…

— Да? А за что это ты так солнце недолюбливаешь?

— Завтра опять выхожу на работу.

— Опять? — Дуг старательно изобразил удивление.

От вина Клэр стала говорить чуть медленнее.

— У меня получилось что-то вроде продленного отпуска.

— Это ж хорошо.

— Не совсем. — Она сделала глоток и повернулась к Дугу. — Ты ведь тут всю жизнь живешь, так?

— Так.

— А что ты знаешь о здешних банковских грабителях?

Он откашлялся и бесшумно вздохнул.

— В смысле?

— Говорят, у вас тут рассадник воров. Я подумала, может, ты вырос с некоторыми из них.

— Наверное… вполне возможно… да, пожалуй.

— Мой банк, ну, в котором я работаю… несколько недель назад ограбили.

— А. Понятно.

— Они затаились внутри и поджидали нас.

Поразительно, как вдруг ему стало паршиво.

— И что же они сделали? Связали вас?

— Держали нас на прицеле. Заставили лечь на пол. Разуться. — Клэр снова посмотрела на Дуга. — По-моему, это самое странное. Снять обувь. У меня это все никак из головы не выходит. Не знаю почему. Зациклилась на пустяке, понимаешь? Сны всякие снятся про то, что я босая. — Она перевела взгляд на свои туфли, стоявшие на прорезиненном шифере. — А, ладно.

— Но ты не пострадала.

— Дэвису досталось — моему заместителю. Его избили. Сработал бесшумный сигнал тревоги.

Теперь только бы не облажаться.

— Но если он был бесшумный?..

— У одного из них была рация с наушником. Он ловил полицейскую волну.

— А. Так они его отделали за то, что он включил сигнал тревоги.

Клэр пристально всматривалась в раскинувшийся внизу Бостон, словно там скрывался правильный ответ. Но она так и не ответила. Дуг задумался над этим.

— Полиция их уже поймала? — осведомился он.

— Нет.

— Но ищет, конечно?

— Не знаю. Они не рассказывают.

— А тебе, наверное, пришлось пройти через, как это называется, допрос?

— Это не страшно, как оказалось.

Дуг не стал продолжать. Лучше не напирать.

— И ты с тех пор на работу не ходила?

Клэр покачала головой, задумчиво нахмурившись.

— Они меня с собой забрали, когда убегали.

Тут Дуг не нашелся как подыграть. Не придумал, что сказать.

— Они волновались из-за сигнала тревоги. — Клэр следила за огнями самолетов, заходивших на посадку слева от них. — Вот где-то там меня отпустили. У меня глаза были завязаны.

В ее голосе было все. Все то, что он не хотел знать и слышать.

— Страшно было?

Она долго молчала. Так долго, что Дуг уже испугался: неужели он как-то выдал себя?

— Больше ничего не было, — наконец произнесла Клэр.

Она смотрела на него в упор, довольно мрачно.

— Нет… я не про то… — запинаясь, начал оправдываться Дуг.

— Они просто отпустили меня. И все. Как только им стало ясно, что за ними никто не гонится, они остановились и выпустили меня.

— Понятно, — кивнул Дуг. — Ну конечно.

Клэр сложила руки на груди, защищаясь от подкравшейся прохлады.

— Я с тех пор в таком подавленном состоянии. Агент ФБР говорил, что состояние будет похоже на скорбь.

— Агент ФБР? — уточнил Дуг так, чтобы голос не дрогнул.

— Ну не знаю уж. Вот когда дедушка с бабушкой умерли, грустно было, очень даже. Но скорбела ли я?..

Дуг все кивал и кивал.

— Так ты с ними общаешься?

— С ФБР-то? Только вот с этим агентом разговаривали. Классный такой.

— Да? Хорошо. — Выжидаем паузу, не спешим. — А что он у тебя спрашивал? Ну, там типа: «Как они выглядели?» или «Что говорили?»

— Нет. То есть сначала — да. А теперь нет.

— А теперь он типа звонит и проверяет, все ли в порядке?

— Кажется, да. — Клэр посмотрела на него искоса, и Дуг понял, что задает слишком много вопросов. — А что?

— Да нет, ничего, просто интересно. Как это все выглядит с его точки зрения? Может, он думает: «Черт возьми, да это кто-то из своих поработал».

Клэр пристально посмотрела на Дуга.

— С чего бы ему так думать?

— Только потому, что другого парня избили, тебя взяли с собой, а потом отпустили целую и невредимую.

— Что ты имеешь в виду? Он что, меня подозревает?

— Откуда мне знать? Просто в голову пришло. Ты никогда об этом не задумывалась?

Клэр замерла, словно человек, сквозь сон услышавший какой-то странный звук и ожидающий его повторения.

— Ты меня немного напугал.

— А знаешь что? Наверное, мне лучше говорить о том, в чем я разбираюсь.

— Нет, — решила она, — нет, это невозможно.

— Видимо, они просто решили не исключать никаких возможностей.

Но все-таки он заронил в ней тень сомнения, и этого достаточно. Она сидела, ссутулившись и скрестив руки высоко на груди.

— Озябла? — спросил Дуг.

— Да.

— Думаю, скоро будет песня «Любовь ондатров». Это нам намек.

Клэр сказала, что она больше не будет пить вино, и Дуг вылил остатки в сточный желобок на краю крыши, затем сложил стулья и выключил проигрыватель посреди песни «Поэтичный парень».[55] Вино капало на тротуар, образуя кровавое пятно. Они вышли из здания и пошли по улице Банкер-Хилл к площади Памятника. Кучка скейтбордистов, околачивающихся на ступеньках у подножия гранитного монумента, напомнила Дугу его команду, он почувствовал зуд раздражения. Они пришли к перекрестку пяти улиц в самом сердце перестроенного района Чарлзтауна.

— Ну что же, — сказал Дуг, резко остановившись на тротуаре. До ее дома за углом оставалось несколько сотен метров.

Клэр это явно удивило.

— Что же…

«Попроси телефончик. Иначе будет некрасиво. А потом исчезни навсегда. Ради нее, да и ради себя тоже».

— Итак… — Она ждала.

Дуг вытер капельки пота над верхней губой. «Ты сходил на свидание, поиграл с огнем, получил, что хотел, — и хватит». Клэр смотрела на него. В пустом бокале, который она по-прежнему держала в руке, отражаясь, разлился свет фонаря.

— Послушай, — начал Дуг. — Я, наверное, вообще не должен был оказаться здесь с тобой.

— Почему ты так говоришь? — удивилась она, словно он говорил на языке, понятном лишь ему одному. — Что ты имеешь в виду?

— Да я сам не знаю. — Дуг переминался с ноги на ногу, понимая, что надо уходить. — Я в последнее время сам не свой, в голове полный бардак. Привык к порядку, ясности, чтобы все определенно было. А не так. Когда сам не понимаю, что делаю.

— Но ведь… я тоже. — Откровение. Радостная улыбка — узнала родственную душу. — У меня ведь то же самое сейчас.

— И мне необходимо… Я пытаюсь жить хорошо, понимаешь?

— Послушай. — Клэр шагнула к нему, разглядывая его лицо в свете газовых фонарей. Протянула руку к его лбу. Дуг не отстранился. И девушка дотронулась до шрама, рассекавшего его левую бровь. — Еще в ресторане хотела спросить.

— Хоккей. Старая травма. Ты… ты любишь хоккей?

Она отняла пальцы от его лица.

— Терпеть не могу.

Дуг быстро закивал.

— Так что ты делаешь завтра вечером?

— Что… завтра? — удивилась Клэр.

— Наверное, дел невпроворот, да? Первый день на работе после перерыва. Устанешь. Может, тогда послезавтра?

— Я не… — Она озадаченно посмотрела на Дуга. — Даже не знаю.

У него было такое ощущение, будто кто-то, сидевший у него в груди, решил раскрыть зонт.

— Ладно, давай так. Я сделаю все необходимое, чтобы увидеть тебя снова. А ты хотела бы со мной встретиться?

— Я… — Клэр посмотрела ему в глаза. — Конечно.

— Отлично. Стало быть, у нас обоих крыша поехала, и это хорошо. На этот раз твоя очередь. Выбирай место. Где-нибудь за пределами Чарлзтауна. Я за тобой заеду — прямо здесь и встретимся. Назови последние четыре цифры твоего номера.

Она назвала. Дуг не дал ей возможности узнать его телефон, отмахнулся от мысли о прощальном поцелуе и попытался просто оторваться от нее. Сейчас он вел себя так, будто был пьянее, чем когда-либо в жизни.

— Удачи тебе, — пожелал он, отступая. — Завтра.

— Спасибо. — Клэр подняла бокал, словно это был подарок. — Спокойной ночи, Дуг.

— Ух ты! А можешь еще раз это сказать?

— Спокойной ночи, Дуг.

— Спокойной ночи, Клэр. — Он произнес это, и странное дело — в него не ударила молния и не убила прямо посреди улицы.

Глава 14

Крестный отец Заброшенного поселка[56]

Дез жил в Шее.

Чарлзтаун был пасынком Бостона, а Шея — падчерицей Чарлзтауна. Чтобы добраться туда, надо было проехать мимо башни Шраффт-Центра,[57] у западного выезда из Города, потом крутануться на сто восемьдесят градусов у железнодорожного депо ТУЗМ[58] на Низкую улицу, нырнуть под две осыпающиеся эстакады и свернуть, минуя станцию «Площадь Салливана» — бетонное строение, отдававшее дань городской деградации. За ней ютился райончик из шести улиц, застроенный старыми домишками, также известный под названием Заброшенный поселок. Аванпост, расположившийся на краю Чарлзтауна и самого Бостона, последнее поселение перед бразильскими продуктовыми рынками сомервилского Булыжного Холма.

Шея воплощала осадное сознание Города. Матушка Деза по сю пору злобно шипела, говоря о предателях, забравших деньги на переезд, которые и запустили сюда строителей и инженеров, чтобы «ободрать» Шею. Бульдозерами сносились целые улицы: Овсяный холм, Перкинскую, Раздельную выламывали, словно руки и ноги, однако Шея, горделивый ветеран, все-таки выжила.

Двухэтажный домик с алюминиевой обшивкой на улице Брайтон, в котором жила матушка Деза, втиснулся между двумя строениями повыше. Квадратная лужайка перед ним была огорожена рабицей высотой с ребенка. Взрослея под широкой эстакадой, Дезмонд Элден чувствовал себя изолированным от окружающего мира, исключенным из него — и гордым. Глядя вверх на ржавеющие опоры, на разрушающуюся Центральную магистраль, на выпадающие из нее куски цемента, Дез часто задумывался о том, что видят рыбы, смотрящие снизу на пирс.

Дез зарабатывал достаточно (если иметь в виду законный заработок) у другой своей мамочки, старой доброй Мамаши Белл, то есть в отрасли связи, чтобы съехать из этого района и увезти мать. Но он был не такой дурак, чтобы хотя бы заикнуться на эту тему. Мама никогда не расстанется с землей, о которой брюзжала столько лет. И разговору не было о том, чтобы покинуть эту дыру. Матушка Деза не водила машину и ежедневно на своих двоих ходила на мессу, хотя идти было далеко. Жуткие полкилометра по раскаленному асфальту — это летом. А зимой — прогулка под ударами хлещущего ветра с реки. Переходить бесконечно движущийся поток магистрали — настоящая игра со смертью. И это только чтобы добраться до башни Шраффт-Центра, а уже оттуда дошагать аж до Банкер-Хилл, до церкви на гребне холма. Но уговорить ее не ходить в церковь святого Франциска все равно что попросить маму поменять Деза на другого сына. Эта ежедневная одиссея была для нее неотъемлемой частью мессы, так же, как частью жизни в Шее, частью ее католической веры, ирландского происхождения, частью ее вдовьей доли. Страдания были поводом для гордости. Мама говорила, что может покинуть Шею только двумя способами. Один из них — если последнюю снесут бульдозером.

Дез понимал ее взгляд на мир, хотя больше не разделял его. Работа в телефонной компании подняла его высоко над большинством жителей Большого Бостона, как будто в люльке подъемного крана над зелеными городками, вроде Белмонта, Бруклайна, Арлингтона, пригородов с газонами и парками, с небом, не закрытым высотными зданиями, и даже с проходами между домами. Однако мама ничего, кроме Шеи, не знала. И для нее это стало вроде курения, давно переросло привычку и пристрастие, стало образом жизни.

Мама упорно курила больше сорока лет, и это окончательно и бесповоротно иссушало ее. Волосы — копна рыжих волн, которой она была знаменита, — редели, превращаясь в коричневатые пучки. Ее кожа стала жесткой и серой, словно старая губка для мытья посуды. Глаза выцвели. Губы увяли вместе с красотой. И все, что было таким податливым и упругим, словно испарялось. В ее морщинистых руках подрагивал окурок, пачка сигарет или зажигалка — главное, чтобы были чем-то заняты. Все чаще она проводила вечера в одиночестве за кухонным столом под лампой из разноцветного стекла, слушая радио и наполняя дом сигаретным дымом.

Мама отложила сигареты подальше, чтобы спокойно сесть и съесть то, что приготовила. Дуг забежал на минутку и вернул ее к жизни, что было приятно видеть. По крайней мере она еще была в состоянии ожить при появлении гостей: начать суетиться на старой кухне, перебросив полотенце через плечо и напевая, как раньше. Ей и Дезу нужно было приподнятое настроение.

— Мясной рулет хорош как никогда, госпожа Элден, — похвалил Дуг, склонившись над тарелкой и выуживая еду.

У нее был свой секрет: сначала испечь небольшой батон пряного хлеба, потом разломать его в крошку и смешать с фаршем. Ее стряпня становилась все более острой, от курения ее вкусовые почки атрофировались одна за другой.

— Картошка тоже, мам, — добавил Дез. Она взбивала пюре миксером, добавляя четыре куска масла.

— Да, — протянул Дуг. — Вот это я понимаю — еда.

— Вы у меня такие воспитанные, — порадовалась она. — Мой Дезмонд — понятно, по-другому и быть не может. Так уж я его вырастила. Но ты, Дуглас, ты ведь так непросто рос. Тебе столько невзгод на долю выпало.

Он налил себе еще немного кетчупа.

— Это только для того, чтобы вы меня снова в гости позвали.

— Да что ты такое говоришь! Ты же знаешь, что тебе тут всегда рады, в любой день недели.

Дез радостно уплетал еду, почти задевая локтем фотографию отца. Ее передвинули с другой стороны стола, чтобы освободить место для гостя. На ней под вывеской «Больница» красовались две расплывчатые монашки и счастливый изумленный мужчина в рубашке с короткими рукавами, темных очках в толстой оправе, держащий летнюю шляпу с узкими полями. Фотографию сделали 4 июля 1967 года, в день рождения Деза. Сходство между отцом и сыном еще больше усиливалось очками. Сейчас на носу Деза были те же очки, что у отца на снимке. За шестнадцать лет, прошедших со дня убийства Дезмонда-старшего, Дез и его мама никогда не садились есть, не поставив на стол портрет папы.

Линолеум на полу покоробился, и, когда Дез уперся локтями в стол, все три стакана с пепси подпрыгнули.

— Надо его выпрямить, — заметил Дез.

— Как у твоего папы дела? — спросила мама у Дуга. — Часто с ним видишься?

— Да не сказал бы.

— Джем говорит, все у него в порядке, мам, — вставил Дез. — Джимми Кофлин к нему гораздо чаще заходит, чем Дуг.

Дуг вытер губы и кивнул.

— Его папаша с моим много общались. А Джем у нас любитель байки послушать. Всякие там рассказы про своего отца. Что ему еще остается.

— Ох уж эти дети Кофлинов! — Мама покачала головой, Дез напрягся. — И как только ты таким хорошим вырос, Дуглас, в таком-то районе, вот уж загадка! Уж если ты в какие переделки попадал, так то их семья виновата, я считаю.

— Нет, — возразил Дуг, вилкой указывая на свою грудь. — Все обвинения можете вот сюда адресовать.

— Эта женщина со своими тирадами. Матерь Божья! Налакалась — и давай по городу бегать, врагов проклинать. Я знаю, она тебя приютила, Дуглас. И благослови ее Господь за это. Это уж для нее единственный билет, наверх-то. Как же я горюю, что мы тогда тебя к себе взять не могли, чтобы у тебя нормальная семья была.

— Госпожа Элден, мне очень приятно это слышать. А мама Джимми, вы поймите, она же старалась, как могла. И, если честно, мне кажется, она меня больше любила, чем своих родных детей. Я чувствовал ее отношение.

— А уж ее дочка…

— Мам, — оборвал маму Дез.

— Дезмонд не любит, когда я это говорю, но… — она выставила руку вперед, чтобы Дез ее не перебивал, — я готова до небес прыгать от радости, что вы больше не вместе…

— Господи, мам! — выдохнул Дез. — Я не говорил тебе ничего такого, так что могла бы…

— Нет-нет-нет, — остановил их Дуг, тоже вскинув руку. — Ничего страшного, правда. С Кристой все в порядке, госпожа Элден. Она всегда сухой из воды выходит. Все у нее хорошо.

Его вежливое вранье повисло в воздухе; все трое молча жевали.

— Знаю, ваша четверка в школе была не разлей вода. Но я Дезмонду с такими, как Кофлин, мальчишками потемну слоняться не разрешала. — Она перевела взгляд на своего Деза. — А теперь он вон какой большой стал, сам себе друзей выбирает. Сам разберется, что хорошо и что плохо. И уж ума-то хватит не попасть в переплет.

Дез не поднимал головы, продолжая жевать над тарелкой.

— Да я всем вокруг говорю, госпожа Элден, что Дез из нас — самый лучший.

Дез нахмурился и поднял глаза на друга. Ему было приятно.

— Да ладно тебе.

— Колледж закончил, — продолжала мама, которой только дай волю похвалить сына. — Работа хорошая — в телефонной компании. Чистенький мальчик. Вести себя умеет. И какая подмога мне все эти годы. А ты посмотри, какой симпатичный. Только вот все не женится никак. Оба вы не женитесь.

Дез указал на Дуга.

— Ну вот, допрыгался.

— А этот ваш дружок, как же его… — Она щелкала сухими пальцами, припоминая. — Мэглоуны с Медовой улицы. Конопатые детишки, такие прям мухоморчики.

— Глоунси, — напомнил Дуг, обменявшись улыбкой с Дезом.

— Алфред Мэглоун, — кивнула она, припомнив. — Дезмонд говорит, его подружка ребенка родила. Я ее и не знаю даже.

— Джоани Лоулер. Она из тех домов.

— Ах ты, из домов, ну тогда все понятно. Но если вы меня спросите, так я вам скажу: ей сильно повезет, если она хоть что-нибудь от него добьется теперь, когда сдалась по всем фронтам. В мое время такую парочку, как вы, не упустили бы, до двадцати трех лет вы бы холостяками не ходили. Мы бы вцепились и не отпускали. В те-то времена девчонки знали, как это делается. — Закончив ужинать, хотя она едва прикоснулась к еде, мама откинулась на спинку стула и вдруг просветлела. — Я-то думала, что это вы такие современные, отсюда и беды. А теперь, чем больше смотрю, тем больше понимаю, что дело-то в бабьей породе. Мягкие слишком.

Табачный дух пропитал весь дом, включая комнату Деза. А также стеганое ватное одеяло на двуспальной кровати, гантели на полу, рабочую одежду Монсеньора. Все его ценности, связанные с «Ю-ту», — раритеты, пиратские и импортные диски, сложенные стопкой на письменном столе. Дез включил песню «Сила» группы «Аларм», достаточно громко, чтобы их никто не услышал. В семидесятые «Аларм» была такой же социально ответственной, католической и протестной панк-группой, как «Ю-ту» и «Симпл Майндз» в восьмидесятые. И Дез изо всех сил старался, чтобы песни этой группы продолжали жить.

Въезжая на площадь Салливана, жалобно застонал автобус. Движение было активно день и ночь: вагоны метро, визжащие колеса электричек, уж не говоря о грузовиках на эстакаде в вышине. А для Деза все эти звуки были что колыбельная. Упаси Господи, если однажды ночью они умолкнут. Он без них ни за что не уснет.

Дуг с трудом поместился на маленьком кресле перед компьютером друга, неуклюже взял мышку, напомнив Дезу стариков в библиотеке, пытающихся рассмотреть что-то на микропленке. Дез демонстрировал Дугу скорость ISDN-линии и поисковик «Альта Виста».

Дуг ввел слово «Корвет» и стал переходить на веб-страницы, которые ему выдал поисковик.

— Ну, и дальше что?

— Если тебя заинтересует любое слово, выделенное другим цветом, кликай по нему.

На экране появился сайт «Борла», связанный с выхлопными системами.

— Джем реально по сердцу твоей матушке, да?

— Да она его обожает, — ответил Дез. — Хочешь знать, в чем тут дело? Конкретно?

— Думаю, нет.

— За все это время Джем у меня в гостях был ровно один раз, ясно? Где-то год назад. Десяти минут не пробыл. Не успел прийти — и так насрал, что мама не горюй.

Дуг рассмеялся.

— Да ну.

— Даже не смыл, так и оставил. Вообще без понятий парень.

Дуг прижал ладони к лицу, чтобы не захохотать в голос.

— Моя мама ароматические свечи зажгла, — продолжал Дез. — Три дня подряд горели, чтобы изгнать дух этого лошары. А ведь туалет у нас в доме всего один!

— Ты мне будешь рассказывать, я же над ним живу.

— Лучше бы он поджег туалет к чертовой матери, когда сделал свои дела, нам бы меньше хлопот было.

— Напомни мне смыть, если чего.

— Да ты хоть на занавески у нас ссы и на диване трахайся, мама все равно найдет тебе оправдание.

— Да он вообще маньяк. И всегда таким был.

— Ага. Только чем дальше — тем хуже. Каждый раз, когда отдает мне ствол перед делом, говорит: «Уверен, он тебе не понадобится».

Дуг кивнул.

— Да, он все время про тебя повторяет: «Он ни за что не выстрелит».

— Но если пришлось стрелять на деле, значит, облажался не по-детски. Так ведь? Все просрал. А пушка — это запасной план на крайний случай.

— В самолете парашют не раскрывают.

— А для Джема: не пальнул из ствола на деле — все коту под хвост.

Дуг перешел на другую страничку.

— Да извращенец он.

— Так что будешь делать со свадьбой?

— Фиг знает. Терпеть не могу свадьбы.

Событие предстояло двойное: венчание Глоунси и Джоани и крестины их карапуза Ники. Джем будет шафером, а Дуг — крестным отцом мальчика. Дезу досталась роль всего лишь дружки. Он был не из тех, кто стремится стать лидером или хотя бы вторым человеком в любой группе. Но то, что Глоунси в их четверке занимал третье место, его раздражало. Тупила Глоунси, угонявший тачки. А вот без него, без Деза, они перебивались бы рисковыми грабежами с пострелушками, которые не приносили бы серьезных доходов; типа: вошел, наставил ствол, забрал бабки. Дез все время думал, проводят ли другие столько же времени, сколько он, в размышлениях о том, какое место занимают в сердцах и умах своих друзей.

Они проучились вместе всю школу. Джем влился в их компанию после того, как остался на второй год. По-настоящему они сдружились в средних классах, и тогда Дез стал отдаляться от них. Или они начали отдаляться от него: частично из-за его занятий на подготовительных курсах, частично из-за того, что мама вечерами не выпускала его из дома, чтобы он усердно учился. Дуг ему чужим не стал, но и закадычным другом уже не был. Дез следил за его карьерой так же, как все остальные жители Города: звезда хоккейной команды, которого «Медведи» увели из старших классов и который потом при неясных обстоятельствах вылетел из АХЛ,[59] затем Дуг вернулся в Город, а через несколько месяцев попался на вооруженном ограблении. «Звезда хоккея арестована!» — кричали газеты. Отсидев, он вернулся в Город, стал пить и дебоширить. Оступившийся хулиган превратился в профессионального преступника. Последовала еще одна короткая отсидка. И он снова вернулся на улицы Города.

Дез пару раз играл с Дугом в уличный хоккей, уже после его отсидки. Все их разговоры сводились к фразе: «Привет, как дела?» Круг общения Дуга состоял из крутых парней, которые жили так же, как играли, — грубо, громко и дешево, — и открыто посмеивались над простыми работягами, вроде Деза. Но Дуг Макрей, вернувшийся из тюрьмы, походил на солдата, который пришел домой из дальнего похода. Он очень изменился. Завязал пить. Его теперь больше привлекала жизнь без риска и проблем, чем существование отморозка.

Хоккей никогда не был по душе Дезу, не то что бейсбол. Но как-то раз на улице Вашингтона Дуг набирал команду и первым взял Деза. Несколько недель спустя все повторилось: Дуг даже отдавал ему отличные пасы у ворот, хотя мог сам с закрытыми глазами загнать шайбу, а в перерывах мило болтал с ним. Дез стал заходить чаще. И как-то после игры они, прогуливаясь по Главной улице, разговорились о своих отцах. Для Деза это было откровение. По сложившейся в старых районах традиции, все придерживались «закона молчания», никто никогда не говорил с Дезом о его отце. Он знал только, что однажды январской ночью 1980-го, года через три поле того, как отца уволили из компании «Эдисон», обеспечивавшей Бостон электричеством, старшего Элдена нашли по пояс голым в снегу посреди улицы Феррин. В груди у него было две дырки от выстрелов в упор: по одной на каждый сосок.

Свидетелей так и не нашлось. И никого за это убийство не посадили. Перед тем как гроб навсегда закрыли, двенадцатилетний Дез снял очки с обвисшего отцовского лица и сунул их себе в карман.

Мама рассказывала лишь о том, что он умирал в страданиях. И даже священники, которые помогали ей растить Деза, настраивая его на продолжение учебы в колледже, отмахивались от расспросов мальчика. Именно Дуг поведал ему, что его отца убили, когда он нес «пакет» какому-то Фергусу Колну, бывшему профессиональному борцу, в те времена охранявшему мафию, а нынче — главе банды, распространяющей PCP в Городе. В общем, пресловутому Ферги Цветочнику. Что бы ни случилось с отцом после того, как он потерял работу в компании «Эдисон», Дез догадался, что в пакете, который он нес на улицу Феррин зимней ночью, лежали не пончики.

Со временем, по мере того как крепла ожившая дружба Деза и Дуга, последний стал расспрашивать приятеля о работе в телефонной компании. Проводка на столбах, распределительные коробки, устройство сигнализации, коммутаторы. Намерения Дуга были более чем прозрачными. Но вместо того, чтобы обидеться, Дез был рад внести что-то ценное в их дружбу.

Он начал с мелочей — разного рода работ, проводимых заранее, на ощупь, например переключение линий, выдернутые из розеток вилки, перерезанный кабель, — все это, чтобы завоевать доверие Дуга. Дуг отстегивал ему приличный процент. Но не деньги заставляли Деза возвращаться к Дугу снова и снова. И в любом случае — половина средств неизменно попадала в коробочку для сбора пожертвований Святого Франциска, от имени мамы. Дело было во внимании Дуга, местной легенды, к Дезу и в тех преимуществах, которыми оно сопровождалось в Городе.

Дез стал рассуждать как преступник, на работе держал ухо востро и подкидывал Дугу новые схемы. Когда Дугу понадобилась четвертая пара рук для дела в Уотертауне, Дез напросился к ним. Они надели маски и взяли с собой оружие. Когда он вернулся домой, его вырвало. Но потом Дез посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной, поправил отцовские очки на носу, и внутри него словно что-то переключилось.

Больше всего ему понравилось чувство сопричастности: напряженность команды во время дела в Уотертауне, их братство, словно играла хорошо сработавшаяся рок-группа. Дружба — это изначально такая штука, которую никогда не довести до идеала, не поднять до высшей точки совершенства. Но, проворачивая дела вместе, они ближе всего подходили к этой точке. Именно этого высшего подъема он все время искал. В остальное время Дез не чувствовал себя таким близким к ним, как они были друг другу. Они называли Деза Монсеньором, дразня его за набожность и строгое воспитание, но и пользуясь этим, чтобы не впускать его в свой круг.

Дезу на роду было написано стоять за спиной у других. Поэтому их с Дугом побочная дружба не только продолжалась, но и расцветала. Дез был благодарен — за это можно было все отдать, — хотя в основе своей это партнерство строилось на обоюдных потребностях: Дугу нужны были знания Деза, получаемые в телефонной компании, а Дезу нужен был сам Дуг как друг. Этого вечера он ждал очень долго. И в этом боялся сам себе признаться.

— Элизабет Шу,[60] — сказал Дуг. — Как пишется, через «з» или через «с»?

— Кажется, через «з». — Дез расставил четырех кукол с кивающими головами, изображавших группу «Ю-ту», — недавнюю покупку, заказанную по почте из Японии. — Это с ней ты придешь на свадьбу Глоунси?

Дуг набрал фамилию актрисы двумя пальцами на клавиатуре, и на экране появились результаты поиска.

— Либо с ней, либо с Умой Турман, никак не могу решить. — Дуг откинулся на спинку кресла и покачал головой. — Что ж за фигня, так вот опрометчиво жениться.

Дез кивнул в унисон с четырьмя куклами. На экране появились кадры из фильма «Коктейль», где голая по пояс Элизабет Шу плескалась в водопаде.

— Вот оно, — сказал Дуг. — Надо мне обзавестись компьютером.

Весь вечер Дезу казалось, будто Дуг хочет ему что-то сказать. На личные темы, помимо обычного мужского трепа и пустого соплежуйства, они говорили, только когда вот так оставались вдвоем.

— Мне надо тебя женить уже, — сообщил Дуг. — Мама велела.

— Ага, — согласился Дез. — Удачи тебе.

Посторонний, увидев их, по выражению лица Дуга решил бы, что тот изображает притворную серьезность: брови сдвинуты, взгляд печальный. Но Дез знал, что Дуг еще никогда не был так близок к тому, чтобы обнажить перед ним душу.

— Слушай, Дез, а доводилось тебе встречать человека… типа… когда понимаешь, что это не просто так, не просто то, что бывает между мальчиками и девочками, мужчинами и женщинами, не вся эта муть? Что ощущение почти осязаемо?

— Честно? — уточнил Дез. — Да я влюбляюсь по два-три раза на дню. По работе же постоянно с женщинами сталкиваюсь. Повсюду. Теперь даже мамочки кажутся мне привлекательными.

— А, ну понятно. Ты входишь в уже готовую семью. Одинокая мамаша. И ты переезжаешь прямо…

— Не просто одинокая мамаша, а знойная одинокая мамаша, — добавил Дез, переходя на чисто мужское наречие, чтобы не сбиться с тональности.

— Но вы с Кристой все равно друг другу не подходите, ты ж понимаешь?

— Ага, — согласился Дез.

— Потому что бед не оберешься.

— Она не моего поля ягода, знаю.

— Нет, нет, нет. Я не о том. Это ты не ее поля.

Дез не уловил мысли. Что-то тут не сходилось.

— Знаешь, как она меня называет? Крестный отец Заброшенного поселка.

— И тебе это нравится. Но она словно омут, Дезмонд. Знаешь, что такое омут?

— А то!

— Он не просто затягивает тебя. Он тебя проглатывает. Он держит тебя внизу, в воронке. И крутит, и крутит. Иногда по несколько дней подряд. Или даже недель. Сила воды стаскивает с тебя одежду, волосы, лицо.

— Да ну, — остановил его Дез. — Джем все равно никогда не согласится на это.

— Он взбесится. И твоя мама тоже.

— Ха, будет носиться по дому, прятать серебро и немецкие фарфоровые статуэтки. — Дез довольно ухмыльнулся, представив себе это. — Криста ведь так и не сказала, кто отец Шайн, да? После того как призналась, что это не ты?

— Она в этом не признавалась. По крайней мере, мне.

Дез вспомнил, как на днях видел ее в «Пивной». Как она подошла к нему, когда Дуг смылся, как коснулась его плеча, словно оно было сделано из норкового меха, как попросила снова поставить песню «Кренберис». Как вытащила долларовую банкноту из джинсов, как протянула ему, зажав между двух пальцев. «За мой счет», — пообещал он ей. Криста двинулась обратно к бару, а он уставился на ее задницу.

Дуг повернулся, не вставая с кресла.

— А может, отправимся в кинотеатр?

— Давай, — согласился Дез. — А что там сейчас идет?

— Нет, я имею в виду, отправимся в кинотеатр на дело. Что скажешь?

До Деза наконец дошло.

— А, ну тоже можно. Думаешь, получится?

— Пойдем, что ли, посмотрим, что да как.

Дез взволнованно кивнул и взял куртку. У них появилась цель.

Спустившись вниз, Дуг попрощался с мамой Деза, которая отвела в сторону руку с сигаретой и подставила ему щеку для поцелуя.

— Ты уж там приглядывай за моим Дезом-то.

— Да я завсегда, госпожа Элден.

Дез тоже склонился для поцелуя, и, даже когда он повернулся к двери, на его губах по-прежнему оставался привкус дыма.

— В киношку пойдем.

— Познакомьтесь там с девушками! — крикнула она им вдогонку. — И лучше — с католичками!

Когда они вышли через калитку на тротуар, Дез похлопал себя по карманам, по традиции проверяя бумажник. Ночь стояла безоблачная и прохладная. Он окинул взглядом улицу, на которой прожил всю жизнь. Глаз зацепился за машину, припаркованную через несколько домов. Дез прошел еще немного рядом с Дугом, потом потянул его за рукав кожаной куртки и повернул к себе.

— Слушай, может, это глупо, но… был я сегодня на Каштановом холме, ну знаешь, район около парков, семейный такой, бабок навалом? Сижу, значит, на столбе, проверяю показания прибора, и мне оттуда всю улицу видать — короче, заметил я, что красный седан типа «Шевроле Кавальер» ездит мимо меня и ездит. Как будто круги по кварталу наматывает, вот прям раз в пять минут. А это ж семейный район, детвора шатается. Ну я сижу и одним глазом за ним смотрю. Он-то меня не видит за деревьями. А грузовик мой за углом стоит. И вот, только я подумал, надо бы что-то предпринять, как «Кавальер» пропал. Ну, я работу закончил, слез да дальше поехал.

— Прекрасная история, Дезмонд.

Дез ткнул себя в грудь, указывая на улицу позади себя.

— Через несколько домов. Через дорогу припаркован красный «Кавальер». Ну или я совсем уж параноик.

Взгляд Дуга застыл, отчего Деза пробрал озноб.

— Можно пойти вон туда, — предложил Дез, кивая в сторону Перкинской улицы. — Завернуть, потом коротким путем обратно…

Дуг уже шагал по проезжей части прямо к красному «Кавальеру».

Дез от удивления замешкался, потом рванул за ним, но по тротуару.

Когда Дуг прошел полпути, двигатель «Кавальера» ожил. Зажглись фары, и автомобиль направился на дорогу с односторонним движением.

Дуг замер посреди улицы, «Кавальеру» пришлось дать по тормозам; он остановился в нескольких сантиметрах от коленок Дуга. Машина была битая и видавшая виды, жидкий свет фар отбрасывал тень Дуга на мостовую.

Он обошел автомобиль и остановился со стороны водителя, машина тут же покатилась. Дуг стукнул кулаком по обшивке, глядя, как «Кавальер» уезжает. Стоп-сигналы осветили красным перекресток. Автомобиль резко ушел вправо.

Дуг рванул в другую сторону, к Кэмбриджской улице, Дез бросился за ним, чувствуя прилив адреналина. Они добежали до угла, как раз тогда, когда «Кавальер» вырулил с одной из улиц и проревел мимо них, шмыгнув под эстакаду, поднявшись на склон и ринувшись вниз к Пряной улице, обратно в Город.

— Что за фигня? — запыхавшись, спросил Дез.

Дуг смотрел вслед исчезнувшей машине.

— Коп? — предположил Дез.

— Коп вышел бы, значок показал. А не прятался бы. И не убегал.

— Тогда что?

— Вот херня, — вырвалось у Дуга, он пнул бордюр.

Мимо них прошипел автобус, свернув на площадь Салливана и обдав их свинцово-серым облаком выхлопного газа.

— Но если это агенты, как же они… погоди-ка, через меня?

— Может, с телефонами переборщили? Мать их за ногу.

— Ты успел рассмотреть? Я — нет.

— Родимое пятно, — ответил Дуг, проведя рукой по одной стороне лица. — Вроде сыпи.

— Что, типа гемангеомы?

— Ага. И на руке. — Дуг сжал руку в кулак. — Хреново, Дез. Что-то мне не до кино.

— Да, — согласился Дез. — Ты уверен?

Дуг смотрел в сторону дома, башни бывшей кондитерской фабрики, шпиля церкви святого Франциска на холме.

— А мне что делать? — спросил Дез. — Меня срисовали? Что это значит?

Сверкающий черный «Мерседес» промчался мимо них, направляясь в Сомервилл и сотрясаясь от низких басов какого-то рэпа.

— Собраться нам надо, — сказал Дуг. — Я с остальными поговорю. А ты пока держи ухо востро, как и раньше. Срисовал его — молодчина.

Дуг стукнулся кулаком с Дезом, перебежал улицу и направился назад, в Город. Дез смотрел вслед приятелю, ему хотелось догнать его и помочь разобраться, но, может быть, следовало сначала остыть.

ФБР на улице его мамы. Напуганный Дез сунул руки в карманы и пошел домой, выискивая взглядом красные «Кавальеры».

Часть II. Когда в город приходит любовь

Глава 15

Стрелка

Тропа Свободы[61] — туристический маршрут, что-то вроде булыжного тротуара, проходящего по местам, где «рождалась Америка». Начинается она в центре города, у спортивного поля в Общинном парке, змеится на север, мимо места Бостонской бойни[62] и дома Пола Ривера[63] в Нортэнде к Чарлзтаунскому мосту, а заканчивается у гранитного обелиска высотой 67,5 метра, который стоит на месте битвы при Банкер-Хилле.

Предпоследняя достопримечательность маршрута — самый старый военный фрегат в мире, по-прежнему остающийся на плаву, — «Конституция», также прозванный «Стариком Железным Боком» за толстую обшивку, которой не страшны пушечные ядра. В первые дни мая, принесшие тепло, павильон на южной оконечности старого судоремонтного завода наводнили школьные экскурсии: учителя с козырьками от солнца и в шортах до колен, представители родительского комитета, сжимавшие огромные стаканы кофе со льдом, и пятиклашки с сумками для завтрака и банками минералки, завернутыми в фольгу, — все щурились, разглядывая флажки и паруса на трех высоких мачтах корабля.

Дуг, Джем и Глоунси прогуливались по сухому доку между кораблем и его музеем, смешиваясь со школьными группами и туристами-иностранцами в гольфах. Дуг надеялся запутать микрофон дальнего подслушивания, если таковой был на них нацелен. Джем теребил край своей удачливой голубой кепки с логотипом «Ред Сокс», которая, помимо прочего, помогала ему постоянно сгибать руки. У него на носу были маленькие, словно ухмыляющиеся солнцезащитные очки, слишком дорогие и европейские на вид для его простого американского лица, которому больше подходили вещи из корзинки «распродажа». Глоунси нацепил спортивные очки с желтыми линзами, за которыми его лягушачьи глаза казались выпученными. Его веснушчатые руки походили на два удлиненных куска сыра «Пекановые фермы».[64]

Джем сплюнул в океан.

— Сука гребаная.

Дуг обернулся к нему быстро, слишком быстро.

— Чего?

— Чего-чего? Долбанная управляющая банком, кто ж еще?

— Ты о чем вообще?

— Да это она, зараза.

— Да как? Что она могла им сказать?

— Хрен знает. Что-нибудь.

— Не, ты мне скажи. Да что она могла сообщить?

Джем вернул на макушку кепку с заново выгнутым козырьком.

— Расслабься, приятель! Откуда мне знать?

Дуг понимал, что надо прикусить язык, но не смог этого сделать.

— Не нравится мне, когда словами бросаются, будто они ничего не значат. Они значат. Это важно, охренительно важно. И я хочу, чтобы все было предельно ясно. Что она могла им сказать? Что нас было четверо? Или что мы уехали на фургоне?

— Хорошо. Тогда откуда они узнали?

Дуг посмотрел вдаль, на другую сторону гавани, на причалы береговой охраны, выступающие из Нортэнда.

— Да как угодно могли узнать. Как угодно.

— Мы на этом деле так перестраховывались. Меня аж трясло, но мы все сделали. И дело прошло гладко. Пока на кнопку не нажали.

— Я хочу сказать, что пока у меня нет ответа, как и у тебя.

— Все отбеливателем залили. Я инструменты пересчитал. Ничего не потеряли.

— Тут могло быть стечение обстоятельств. Например, кого-то к нам на хвост посадили. Мы ж в последнее время много светимся.

Глоунси дернул плечом, держа руку в кармане.

— Да как понять, может, ничего и не происходит? Может, это просто какой-нибудь тип припарковался на улице?

— Во-во, — поддержал Джем, указывая на Глоунси. — Банджоист дело говорит. Какой-нибудь любопытный зевака. Или торчок из Сомервилла, сидел и ширялся. С чего ты вообще так в этом уверен, Дугги?

— Я ничего не знаю, — ответил Дуг, — кроме того, что знаю.

Мимо прошагала группка школьников. Мальчишки ухмылялись и показывали на надпись «Янки — отстой!» на футболке Джема. Когда они ушли, Джем продолжил:

— Разнюхивают все о Монсеньоре, не нравится мне это.

— Я с ним это обсудил, — отозвался Дуг. — Он знает, что с этим делать.

— Ты знаешь, что с этим делать. Вон Глоунси тоже знает, что с этим делать. А вот насчет Монсеньора я бы не был так уверен.

— Фишка вот в чем. — Дуг повернулся к ним лицом. — Орудовавшая в окрестностях команда Бухарика была нашим прикрытием. Они же все до крошки собирали, что было, потому что хотели в гангстеров поиграть, и жадность обуяла. А мы потихоньку делали свое дело в их тени — это ж просто отпуск на Таити был. Такую ширму фиг купишь. Но теперь их взяли. А фэбээровцы видят, что дела продолжают делаться. Колесики вертятся. И теперь они занялись нами.

— Фэбээровцы? — поразился Глоунси.

Дуг изумленно кивнул, словно говоря: «Ясное дело!» — и продолжил:

— Это не значит, что они раньше и не подозревали о нашем существовании. Просто так близко не присматривались. Может, теперь присмотрелись, потому что возможность есть. Меня другое тревожит — почему именно Дез? Он единственный из нас, на кого ничего нет.

Джем поставил ногу в высоком незашнурованном кроссовке на сваю и повернулся к гавани с таким видом, словно она принадлежала ему.

— Значит, теперь мы лидеры.

Дуг смерил и его тем же взглядом: «Ясное дело!»

— Только эту вакансию мне бы меньше всего хотелось занимать. Нам на передний край не надо и внимание к себе привлекать не стоит. Мне нравится, когда мы идем вторыми, в кильватере какого-нибудь идиота, который хочет быть первым.

— Второе место? — заворчал Джем, словно Дуг оскорбил его.

— Малыш, тут финиша нет. И трофей, он вон он, в том, что мы тут ходим, с денежкой в кармане, свободные, как ветер. Ты не знал, что ли?

— Я про то, что первый — он всегда первый. — Джем пожал плечами. — Да, лучшими быть отстойно, но теперь мы ими стали.

К ним подошел турист-иностранец с жутким акцентом, путеводителем и женой в панаме. Они искали Фанейль-холл.[65] И Джем не удержался от своей любимой шутки, направив их в сторону улицы Челси, вверх по склону.

Глоунси украдкой повернулся к Дугу.

— Как думаешь, они близко к нам подобрались?

— Может, вообще не подобрались. Может, только Дез их интересует. А может, уже и за домами нашими следят, и за тачками — фиг знает. Может, сейчас засели на какой-нибудь крыше и смотрят.

— Значит, дальше начнутся повестки и все такое?

— Им ничего особенного не требуется, чтобы начать разнюхивать. Ни повода, ни ордера особого. Сначала будут прослушивать, чтобы прикинуть, кто есть кто и что у нас за дела. Как разберутся, где искать и что, — тогда начнут действовать законными методами, бумажки там всякие выписывать и строем войдут в Город.

Глоунси на мгновение задумался — картинка не для слабонервных, потом наклонился ближе к Дугу.

— А может, типа, камеры в спальне и всякое такое дерьмо?

На секунду Дуг не удержался и представил, как Глоунси и Джоани перепихиваются в постели.

— Я тебе, малыш, так скажу: у этих ребят работенка не сахар.

Джем вернулся, по-прежнему бормоча что-то о Дезе.

— Чертов Крестный отец, дальше собственного носа не видит. Разгуливает, набив карманы нашими долями. Бесит это меня, до усрачки бесит.

— Говорю же, мы с ним все обсудили, — ответил Дуг. — Это ведь он того парня срисовал, не забывай.

— Вот поэтому в кинотеатр надо идти, — настаивал Джем. — Всю картинку им собьем, если они за нами следят.

Дуг повел плечами.

— Может и так.

— Ну ё-моё, — возмутился Джем. — Дуглас. Ну че ты? Из-за этих уродов сдуешься?

— Думается мне, надо нам чуток притормозить.

— Мать твою… да ни за что.

— Заляжем на дно ненадолго.

— Да с какого хера? Обойдемся без Монсеньора. Кассу взять — тут ведь в телефонный распределитель лезть не надо. Никакой технической фигни. Будем как настоящие три мушкетера.

— И на сколько? — спросил Глоунси у Дуга.

— Слушайте, — начал Дуг, — если у вас обоих не занычено на черный день в ящике для носков, я вам очень сочувствую.

— Дело ж не в жадности, — парировал Джем. — Просто вижу, что верняк, жалко упускать.

«Интересно, что ты там такое увидел, кроме того, что я вам показал?» — задумался Дуг.

— Ну что ты вечно спешишь, как на пожар?

Мимо них прошел экскурсовод, одетый, как Пол Ривер, и кивнул им.

— Почему? Да потому что я вечно был в проигрыше. И тогда я себе одно пообещал: буду ковать железо, пока горячо. А тут уж горячее некуда, Дугги.

— Слишком уж горячо. И не от железа, а от огня. Это ФБР нагрело. И сначала я должен разобраться как следует, что мы имеем.

— И как ты это будешь делать? Как это вообще можно узнать?

— А еще будем держаться друг от друга подальше, начиная с этого момента. И ходить поодиночке, на случай, если они нас еще вместе не засекли. Да даже если засекли. И не лезьте ни в какие разговоры на тему криминала и прочее шушуканье.

Джем покачал головой, как будто собирался кому-нибудь дать по морде. «А все из-за этого придурка в машине!» — словно говорил он.

— А как же моя свадьба, Дугги? Джоани вся изговнится.

— Со свадьбой проблем не будет. Народу полно. Только в фотообъективы не лезьте, и все будет хорошо. Я про другое. Нам четверым вместе собираться, мороженого там поесть или так просто пошляться — нельзя.

— Вот сука, — выругался себе под нос Джем.

— Слушай, ты меня этим уже достал, — обратился к нему Аут.

— Почему? Чего такого-то?

Дуг сам не понял, зачем произнес следующую фразу — чтобы успокоить их или чтобы прикрыть собственную задницу.

— Я намерен разобраться во всем этом.

— В чем — в этом? И как? Снова сядешь ей на хвост?

— Давай я сам решу. Я буду делать свое дело, а вы оба идите и займитесь своими. И по-тихому. Станьте простыми гражданами. И будем считать, что они начинают следить за вами, стоит вам только сделать шаг за порог. Не переходите улицу на красный свет и не бросайте мусор на дорогу. Ходите по большим улицам — там негде спрятаться. Если никто из нас не заметит ничего подозрительного в ближайшую неделю-другую, тогда соберемся и подумаем о том, что делать дальше.

— Неделю-другую? — изумился Джем. — Вот жопа.

— Это каникулы, малыш. Отдыхай.

— Каникулы? Да я вечно на каникулах, черт возьми.

— Дугги прав, — встрял Глоунси, кажется, еще тревожась насчет видеокамеры в спальне. — Может, нам и правда надо сбавить обороты на вре…

Джем пихнул Глоунси в грудь.

— Ты еще давай тут мысли свои высказывай, тупила. Пошел ты со своими оборотами. Я решаю, когда чего сбавлять.

— А я чего, я ничего, — согласился Глоунси, потирая ушибленное место. — Господи боже мой.

— Две долбаные недели ждем, Дугги, — объявил Джем. — А там посмотрим.

Глава 16

Девушка, которую ограбили

Он увидел, что Клэр ждет его на перекрестке пяти улиц в свете фонаря. На ней был сверкающий черный топ, то ли бархатный, то ли шелковый, узкая бирюзовая юбка с воланом у колен (ноги у нее оказались такими же светлыми, как волосы) и черные туфли на низком каблуке. В одной руке она держала черный свитер, в другой — маленькую черную сумочку на шнурке. Такси, ехавшее впереди, притормозило, пытаясь заполучить раннюю вечернюю пассажирку. Она улыбнулась, отрицательно покачала головой, взмахнув волосами. И Дуг почувствовал, что вся его осторожность тает.

Он остановил «Корвет» у тротуара, так что бампер почти уперся в ее колени. На этот раз Дуг надел джинсы «Жирбо», те же черные туфли, сдавливавшие пальцы, белую рубашку и черный пиджак. Дуг вылез — это было особое удовольствие: выходить из своего «Корвета» — и обогнул машину, чтобы открыть дверцу Клэр.

При виде изумрудно-зеленой машины ее глаза округлились.

— Ух ты, — выдохнула девушка, прижав руку к груди.

Сначала Дуг решил, что она ожидала увидеть пыльный пикап, в багажнике которого громыхают инструменты, а на ветровом стекле красуется наклейка в виде писающего мальчика. Но когда девушка устроилась на низком сиденье, он заметил в ее глазах изумление и почувствовал себя глупо, чего никак не ожидал. Он захлопнул широкую дверцу, ощутив аромат ирисок, обошел машину сзади, увидел вытянутое отражение в зеркальной зеленой поверхности — он сам и ближайшие дома. Ему совсем не понравилось это ощущение обиженного ребенка.

— Так, — сказал Дуг, стараясь сохранить хорошее настроение, и захлопнул дверцу. — Что ты думаешь? Многовато понтов?

Клэр повернулась назад.

— Так чисто, просто не верится.

— Машина коллекционная. Но для меня это не фетиш. Для кого-то — может быть, но для меня — нет. Я люблю под капотом копаться. Ну там, разобрать, потом собрать опять. Я и не езжу на ней почти. — Клэр легонько водила рукой по обивке сиденья и с любопытством рассматривала торпеду. Один взгляд девушки отменил все его планы на сдержанность, находчивость и загадочность, смешал его карты, словно поработал какой-то невидимый фокусник. — Вот покрасил ее. Для большинства коллекционеров снять краску и другим цветом покрасить, таким, каким ее не красили производители, — значит испортить коллекционный экземпляр. А мне в кайф ее так изменить, чтобы она моя была. Единственная в своем роде.

Клэр дотронулась до мягкой обивки. Дуг больше не мог выносить ее молчания.

— Так как? Нелепо?

— Да, — ответила она, но с улыбкой, не уловив подтекста. — Гоняешь на ней?

— Катался по автостраде в Нью-Гемпшире пару раз, один, просто чтобы она раскрылась во всей красе.

— И с какой скоростью?

— Двести пятьдесят. Стабильно. Разгонялся и до двухсот девяноста.

— С ума сойти, — ответила она.

Дуг включил первую передачу и отъехал от тротуара, включил вторую, и двигатель поднял их по склону к Городской площади, словно катер по спокойной воде.

— Ощущение, что я прилегла отдохнуть.

Дуг посмотрел на то, как она вытянула ноги, расположив их в глубокой нише.

— По-моему, тебе это идет.

Клэр потерла кожаные боковины сиденья ладонями, немного тряхнула головой, устраиваясь поудобнее.

— Похоже, моя машина будет меня ревновать.

— Ну да. «Корветы» и «Сатурны» — они как кошки с собаками.

Дуг сбросил скорость перед светофором на повороте к Ратерфордскому проспекту. Ему стало получше.

— Опа, — удивленно повернулась к нему Клэр после остановки. — Откуда это ты знаешь, что у меня «Сатурн»?

Дуг уставился на красный кружок светофора.

— А ты разве не говорила? По-моему, говорила.

— Да? — Загорелся зеленый. Дуг вцепился в руль и рванул к мосту. Она снова устремила взгляд вперед. — Да, наверное.

«Болван», — мысленно обругал себя Дуг.

— А куда мы едем? — спросил он вслух.

— Я подумала, может, в «Штурманскую рубку»? Там мило, но не так чтобы слишком, понимаешь? Это у аквариума на Длинном причале, с видом на порт? Что скажешь?

— Поехали.

— Ты думал, я выберу какое-нибудь местечко на улице Ньюбери, да? «Сонси» или вроде того.

— Ну да, — подтвердил Дуг. Об улице Ньюбери он знал только, что это скопление художественных галерей и бутиков. Про «Сонси» вообще ничего не знал.

— Но… сначала. — Клэр снова повернулась к нему. — У меня к тебе огромная просьба.

— Да, конечно, — ответил он, пытаясь прочитать ее мысли. Они пересекли проржавевший мост и въехали в большой город. — Для тебя — что угодно. А что такое?

— Я понимаю, это слишком странное начало вечера… но у меня есть друг, ему завтра утром делают операцию. Я обещала зайти проведать его.

Дуг кивнул, подумав: «Его. Это парень».

— И ты решила пойти со мной?

— Обещаю, это быстро. Ей-богу.

— Без проблем. — «Его». — Только скажи, куда ехать.

— Общая больница. Глазное отделение.

Только тут Дуг понял, о каком друге речь.

Мысли Клэр витали где-то далеко: она забыла, что едет с ним в лифте. Дуг понял: девушка волнуется еще больше, чем он сам.

— Ты, кажется, чем-то встревожена?

Клэр перестала покусывать губы и принялась стаскивать с пальцев невидимые наперстки.

— Все дело в больнице. Неприятно тут. — Она смотрела, как сменяются цифры на дисплее лифта. — Мой брат умер в больнице.

— У тебя был брат?

— Опухоль в мочевом пузыре. Родители так и не оправились. — Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и повернулась к нему, чтобы отвлечься. — Ты постригся. — Клэр взъерошила короткие волосы у него на затылке. Ее рука была нежной, гибкой, прохладной. — Есть что-то в свежестриженных мужчинах, но вот что?

Дуг подумал, что никогда ему еще не было так хорошо.

— Сейчас замяукаю.

Лифт звякнул, дверцы открылись. Клэр убрала руку. Указатели привели их в округлое крыло больницы, где и обнаружился нужный номер палаты.

— Я тебя тут подожду, — предложил Дуг.

— Нет, — запротестовала она, решив, что он ревнует. — Я тебя познакомлю.

Клэр взяла его за руку и, не успел он опомниться, привела в палату.

Больной сидел, опершись на целую гору подушек. Он повернулся к посетителям всем корпусом — плечами и шеей сразу. Повязка, немного выпиравшая над правым глазом, закрывала половину его лица. Но Дугу и это хватило, чтобы узнать заместителя управляющего из «ЗаливБанка» с площади Кенмор Дэвиса Бернса.

Клэр отпустила руку Дуга и подошла к Бернсу. Дуг остался на несколько шагов позади нее.

Бернс протянул к ней свои бритые руки, Клэр наклонилась и осторожно поцеловала друга в незакрытую бинтами щеку.

— Приветики, — произнес Бернс одними губами. Челюсть его была зафиксирована, и говорил он, словно сноб. Клэр медленно отстранилась, и он добавил: — Похоже, жизнь налаживается.

Клэр выпрямилась и улыбнулась, смахнув слезу. Обернулась к Дугу и представила их друг другу. Дуг кивнул, помахал Бернсу и сказал «привет».

— Как ты тут? — спросила Клэр. — Надо было все-таки что-нибудь тебе принести.

— Поскорее бы со всем разделаться — с операцией этой. И уехать отсюда.

— Ты же говоришь, врачи настроены оптимистично.

— Надеюсь, что настроены. Я тоже. Если в этом глазу зрение восстановится на пятьдесят процентов, мне очень повезет. Ужасно хочется, чтобы все поскорее закончилось. Вернуться домой и на работу.

— Правда? — переспросила Клэр. — На работу?

— Да что угодно. Господи, да хоть на работу. Хоть чем-то заняться, кроме кроссвордов с крупным шрифтом. Но до этого еще далеко. Меня минимум две недели будут держать в полутемном помещении.

Она кивнула, разглаживая складочку на простыне.

— У меня сложности на работе.

— Ну, понятно, воспоминания мучают. Я этой неприятности избежал. — Бернс повернул к ней лицо, чтобы разглядеть ее выражение. — Ты бы что предпочла?

Клэр покачала головой в ответ на его грустную шутку и отвела взгляд.

— Когда-нибудь мы с тобой все это обсудим. Обещаю. Но не сейчас.

— Конечно, не сейчас. Какие у тебя планы на вечер? У меня сейчас одно развлечение — послушать про чужую жизнь.

— Я выйду в коридор, — вмешался Дуг. — Приятно было познакомиться. Поправляйся.

— Я ее не задержу, — пообещал Бернс. — Но мы тебя обсудим.

— Оно и понятно, — согласился Дуг, выходя. Ему вспомнилось, как Джем стоял над окровавленным Бернсом с открытой бутылкой отбеливателя.

В «Штурманской рубке» с Клэр Дуг чувствовал себя хорошо, легко и никого не обманывал. Но потом вдруг вспомнил, что все их отношения построены на обмане. Однако разговор продолжался, и он забывал обо всем, упиваясь временной безгрешностью, словно мерцанием свечи. Больше всего Дуга поражала его собственная искренность. В наслоениях лжи — или даже благодаря им — он говорил свободно и был с Клэр более откровенным и честным, чем с кем-либо в своей жизни.

Она без лишних слов заказала один бокал белого вина. Они обсудили три футбольных матча Бостонского колледжа, на которых были порознь. Ему принесли стейк, ей — морские гребешки. Клэр рассказывала о работе в банке, о том, как ей там неинтересно. Как она убивает по два часа на обед в парке, а потом мучается угрызениями совести.

— «ЗаливБанк» занимается общественно-полезной деятельностью, прикидывается таким миленьким, заботящимся о людях заведением. Только все это пыль в глаза, хотя нам оплачивают несколько часов добровольного общественного труда в неделю. Я год назад начала этим заниматься. В «Чарлзтаунском клубе для мальчиков и девочек».

— А, нуда.

— Ребята, с которыми я работаю, примерно того же возраста, что мой покойный брат. Ну понимаешь, да? — Она смущенно улыбнулась и пожала плечами. — Вожу их на экскурсии и все такое. Они преступники. Но добрые преступники. Забавные такие ребятишки. Наверное, и ты таким был, да?

— Ты молодец, что этим занимаешься.

— Там надо бывать по три часа в неделю, но я с ними больше времени провожу, чем в банке.

— Они тебе еще покажут.

Клэр кивнула.

— В глубине души я очень на это надеюсь.

Официант удивился, когда с ним расплатились наличными. Они вышли на улицу и двинулись вдоль черной железной цепи, провисавшей между низкими столбиками на краю набережной. Ночной прибой подбрасывал лодки к причалу, поскрипывал настилами пирсов, шлепал по древесине. Дуга засекла тощая торговка, таскавшая розы в ведре для мытья полов. Клэр сняла целлофан со стебля, на котором не было шипов, поднесла бутон к носу, а потом продела руку под локоть Дуга.

В Парке Христофора Колумба они набрели на обширный детский городок, в котором никого не было, и прошли по мягкой дорожке, посыпанной опилками, к неподвижным качелям из автомобильных шин. Клэр села на них и закрутилась в одну сторону, затем подождала, пока цепи раскрутятся и снова закрутятся в другую сторону. Кружась, она вытянула ноги вперед, и Дуг вообразил, что всю свою жизнь, поднимаясь по лестницам, она тренировала их ради этой секунды, чтобы оказаться сейчас перед ним, при теперешнем освещении.

— Ладно, голова закружилась, — сказала она, останавливая качели. Дуг стоял подле нее, как телохранитель, разрывая перегной носком ботинка. Клэр смотрела вдаль, на аэропорт, на садящиеся самолеты. — Странно, да? Вот мы — двое людей, наслаждающихся этим вечером. А Дэвис сидит там один в больничной палате и ждет.

Дуг посмотрел ей в глаза. В них что-то происходило.

— Ему крепко досталось, — подтвердил он.

Она следила за чайкой, летевшей над пирсом.

— И надо-то — всего ничего. Просто однажды утром завернешь не за тот угол — и бац, ты Дэвис, чужой на этом празднике жизни, смотришь на нее со стороны.

— Просто ужасно не повезло.

— Нет. — Она опустила взгляд. — Все гораздо хуже. — Убрав руки с цепей, Клэр теребила стебель розы. — Это я виновата.

Дуг переварил эту фразу.

— Каким образом?

— Это ведь я нажала на тревожную кнопку во время ограбления. А не он. Они не того избили. — Девушка вздохнула, чтобы остановить подступившие слезы. — А я смотрела, как они его били. Я могла его спасти, могла сказать, что это я. Но я стояла и молчала. Выбрала самый легкий путь, потому что всегда так поступаю.

— Перестань. Ты была напугана.

— Он теперь на всю жизнь калека. Но он не сделал ничего дурного, ничем такое не заслужил. Это я с ним сотворила.

— Послушай, — начал Дуг, опускаясь на качели рядом с ней. — Тебе надо как-то перестать об этом думать. Это все из-за ФБР? Они еще вьются вокруг тебя?

— Агент решил, что это Дэвис нажал на кнопку. И я его не разубеждала. Ведь если бы я поступила иначе, мне непросто было бы выбраться из этой истории. — Она посмотрела вверх, в небо над водой. — Ну почему я такая? Вот ты бы не стал врать.

— Я? — удивился Дуг. — Я бы им вообще ничего не сказал.

— В смысле? Что значит «ничего»?

— Ничего, кроме основных моментов.

Клэр повернулась к нему в замешательстве.

— Потому что ты думаешь, агент меня подозревает?

— В этом и состоит разница между теми, кто вырос в Кантоне, и теми, кто в Чарлзтауне, как мне кажется. Когда с копами редко имеешь дело, вот как ты, свято веришь во всякие глупости, вроде «поиска истины». Ты забываешь, что копы, ФБР — все, у кого есть жетон и кто наделен властью, такие же простые люди, как все остальные. У них есть жизнь, есть работа, которую хочется сохранить. А для этого надо проводить аресты, показывать результаты. И если не получается поймать настоящего преступника, тогда арестовывают того, кто больше подходит. А этим человеком, как правило, оказывается самый болтливый.

Клэр смотрела на него во все глаза.

— Ты серьезно?

— Часто тебе приходилось слышать об отмененных приговорах или силой добытых признаниях? Там, где я родился, быстро учатся не болтать с копами. А уж если хочешь потрепаться, приведи с собой адвоката.

— Хочешь сказать, мне нужно найти адвоката?

— Нет, поздно уже. Теперь уже ни к чему. Наймешь адвоката и, уж поверь, они начнут интересоваться тобой очень активно.

Клэр кивнула, подчиняясь его логике.

— Ты выполнила свой гражданский долг, — заметил Дуг. — Вот и прекрасно. И ничего не знаешь, так? — Он говорил с нажимом. — Так?

— Не знаю.

Дуг облегченно кивнул и успокоился.

— Вот пусть так и будет. Хочешь честно? По-моему, ты слишком уж вцепилась в это ограбление. И, как мне кажется, сама это понимаешь. То, что произошло с твоим другом, — ужасно. И то, что случилось с тобой, — тоже, конечно, плохо.

Клэр поспешила перебить его:

— Я понимаю, со стороны кажется… ну вот ограбление. Люди в масках, пистолеты, фургон. У других и пострашнее беды случались — я это знаю. Но я как будто застряла. Думала, что меня убьют. Что я умру на полу в банке… и казалось, что вся жизнь прошла даром. — Клэр поморщилась, раздражаясь, что ее слова звучат как нытье. — Если бы только можно было снова прожить то утро. Или просто стереть его из памяти навсегда, как это сделал Дэвис.

— Знаешь что, — начал Дуг. Он заставил ее испытать эту боль, может, и справиться с ней поможет. — Я тут не специалист, конечно. Но могу сказать одно. Я очень долго был Парнишкой, которого бросила мама. Только им я и был. Этим вся моя личность исчерпывалась. Это и привело меня к большим неприятностям. А ты сейчас, мне так кажется, Девушка, которую ограбили.

Она смотрела на него во все глаза и внимательно слушала.

— Ну и вот, — продолжил Дуг, — так получилось, что мне нравится Девушка, которую ограбили. Я не возражаю, что она такая, она мне кажется очень даже хорошей. Но, по-моему, она сама собой не довольна.

— Ты прав, — задумчиво кивнула она. — Абсолютно прав.

— Ты можешь преодолеть это.

— Должна. Я понимаю. — Клэр села, расправила плечи. Океанский бриз своими неуловимыми пальцами взъерошил ее волосы с медовым отливом. — Прости, что я все это на тебя вывалила, настроение тебе испортила. Я взбодрюсь, честное слово. И повзрослею. Сосчитай до трех.

— Раз, два, три!

— Па-пам! — Она улыбнулась. — Вот и радость на лице.

Они сидели на качелях в колышущейся тишине, то уплывая друг от друга, то снова сближаясь.

— Знаешь, какой ты, Дуг? — вдруг заговорила она. — Я только что это поняла. Ты приличный человек.

— Ой! — Он схватился за цепи качелей. — Боже упаси.

— Именно, даже больше. Большинство приличных людей, они такими становятся, понимаешь? Вот, например, я: хорошее воспитание, хорошие манеры и тому подобное. И все отлично, пока в жизни не начинаются неприятности. И вот тогда ты рассыпаешься, как черствый хлеб на крошки. А ты — ты совершал ошибки. Ты не святой, ничего подобного. Но ты знаешь, как быть хорошим. Ты стал приличным не потому что тебя так воспитали, а потому что ты этому сам научился.

— Не знаю уж, насколько хорошо ты меня поняла, — заметил Дуг. Но она приняла его неловкость за скромность.

— Угадай, я думала о тебе? — поддразнила Клэр.

— Да?

Она качнулась еще немного, легонько ударившись своей шиной о шину Дуга. Ее глаза горели благодарностью.

— Да.

Глава 17

Снос

Заряды грохнули на вершине скалы, словно залп ружейных выстрелов, ветер унес хвостики дыма, и каменные плиты обрушились вниз так, словно, разжавшись, их выпустила невидимая рука, после чего они сползли с расслоившегося лица в щебенку и пыль.

Дуг и Джем щурили глаза на обвалившуюся породу, под ногами недовольно вздрагивала земля, вверх поднималась сероватая пыль. Они стояли у серебристого фургона-буфета, рядом с очередью касок, выстроившейся за «Уинстоном» и кофе. На Дуге была свободная футболка с длинными рукавами и надписью «Ростбиф Майка», на Джеме — белая фуфайка с нежно-зеленым клеверным листом под дугой с надписью: «ГОРОЖАНЕ». Капюшон, надвинутый на голову Джема, обтягивал его небольшой череп. Оба держали под мышкой желтые каски, как работяги-пилоты.

— Ну и вид у тебя, — сказал Джем.

Дуг наблюдал затем, как один рабочий в каске отправил в рот голубую таблетку, будто это витаминка, которую надо принимать по утрам. Фургон-буфет продавал и «спид»[66] по три доллара за дозу. Дугу вспомнилось, как вставляет от голубой таблеточки с пивного похмелья, часов в десять или пол-одиннадцатого утра, когда надо взбодриться перед рабочим днем.

— У кого?

— У тебя.

— Что такое?

— Пока сюда перлись, ты в облаках витал. Трахался вчера?

— Ага, если бы.

— Я ее знаю? Малыш тебя не подвел?

Дуг глядел на то, как разлетается вдали пыль, и не смог сдержать улыбку.

— Тогда чего же? — не унимался Джем. — Иисуса встретил, или что?

— Вроде того. В многоквартирном доме на Райской улице. Симпатичное местечко.

— Ну да, я слышал, он неплохой плотник. Только я думал, ты с ним столкнулся в «Пивной».

По спине Дуга пробежал холодок, даже несмотря на раскаленное добела солнце.

— Ты о чем?

— Бармен Буль-Буль говорит, что, как ему показалось, он тебя там видел на днях.

— Так в субботу вечером мы все там были.

— Нет, тупила. Вот буквально на днях.

Дуг недоуменно пожал плечами — получилось хорошо.

— Другой Дуг Макрей.

— Ясно. Может, это старый Дуг Макрей вернулся к нам, как Иисус на Райскую улицу. Я только хотел сказать, ты бы не пил на стороне. Я чертовски долго жду. Хоть одну рюмку выпей — и я тут как тут.

Дуг почувствовал облегчение.

— Кстати о трезвости — как у тебя дела?

— Сухой как лист.

— Ну тебя на хрен.

— Маминой могилой клянусь.

— Ты там, что ли, пьешь?

— Я вкалываю по две полные тренировки в день. Ты только пощупай эти камни.

— Слушай, ковбой… сам щупай. Я тут все пропущу, если начну проверять, стоят ли твои бицепсы.

Джем пристально посмотрел на приятеля, зажмурив один глаз от солнца.

— Ты трахнулся, сучара. Говори правду.

Дуг широко улыбнулся.

— Я всегда говорю правду.

Раздался свисток отбоя, и Джем вынул каску из-под мышки.

— Пойдем найдем Стыдабону и уже разделаемся с этим дерьмом.

Вдали, в облаке оседающей пыли, показалась команда подрывников в касках, защитных очках и масках. Дуг почувствовал запах песка. Ему вспомнилось ощущение того, как он забивает поры.

— Скучаешь по всему этому?

Джем повернул каску, как делал это раньше, выгоревшей надписью «Дж. Кофлин» назад. Крепежные ремни внутри истерлись до резиновой прокладки.

— Издеваешься?

— А я немного скучаю. Не по тому, что надо было мотаться с места на место, а по обедам в передвижном буфете, чертовой пыли в волосах.

— Ты любитель какую-нибудь хреновину взорвать.

— Нет. Просто мне нравится смотреть, как она падает.

— Ну если подумать, то были и приятные моменты. Подойдешь так к стене с ломом — хорошо. Старая-добрая бригада, да? Молотки, кувалды, кирки. Войдешь бывало в приговоренный к смерти дом в своем пыльном комбинезоне… «Воины, выходите поигра-а-ать!»[67]

Дуг пожал плечами.

— Мне просто нравится смотреть, как падает.

Войдя в строительный трейлер, они подождали, пока Билли Бона закончит телефонный разговор. Он буркал в трубку: «Ага… угу… конечно…» — и сжимал в руке провод. Три года назад они с Дугом работали на сносе одного непригодного для жилья здания. Шлакобетонный блок отнял у него ногти на трех пальцах левой руки. Врачи сказали, что они отрастут в два раза толще, но они так и не отросли. Теперь Билли работал прорабом в компании отца и использовал оголенные пальцы только для того, чтобы тыкать ими в людей и выдавать указания.

Билли повесил трубку и подошел подать руку.

— А вот и наши настоящие ирландцы-засранцы.

— Билли Стыдабона, — приветствовал его Дуг.

— Как жизнь, итальяшка? — подхватил Джем.

— Да сами знаете, — ответил Стыдабона, взяв со стола планшет. — Не одно, так другое. У меня буквально две минуты. О чем базар?

— Проект большого шоссе, — объяснил Дуг.

Джем теребил листки перекидного блокнота Стыдабоны, как мальчишка, пришедший на работу к отцу.

— Чертова экономия, приходится соглашаться на то, что есть, — смущенно заметил Стыдабона, ему было неприятно, что кто-то трогает беспорядочно разбросанные на его столе вещи. — Ну и чего там у вас? На вас обрушился картофельный голод?[68] Решили снова заняться настоящим делом?

— Еще не хватало, чувак, — парировал Джем. — Просто хотели обговорить условия нашей сделки.

Стыдабона нахмурился и озабоченно посмотрел на Дуга.

— А что за хрень со сделкой?

Джем поднял пресс-папье в виде Пизанской башни с логотипом фирмы Стыдабоны.

— Знаешь, что бы тут круто смотрелось, по-моему? — спросил он. — Шеф-повар, крутящий ус, ну, которого на коробках с пиццей рисуют. Было бы прикольно.

— Что происходит, Макрей? — обратился Стыдабона к Дугу.

Дуг и забыл, как сильно Стыдабона раздражает Джема, столько времени прошло.

— Все нормально, Билли, — успокоил Дуг, на минутку позабыв о прозвище приятеля. — Со сделкой полный порядок. Все отлично.

— Потому что твой сторожевой пес мне уже весь стол обмусолил.

Джем улыбнулся, принимая вызов, обошел рабочее место прораба, уселся в кресло Стыдабоны и закинул на стол облепленные грязью ботинки.

— Стульчик-то твой жестковат. У тебя задница более компактная, чем у меня.

Стыдабона обеими руками вцепился в свой планшет.

— Если вы приперлись устроить тут шантаж для бедных, можете оба пойти…

— Ой-ой-ой, — перебил его Дуг. — Притормози. Ты меня не знаешь, что ли?

— Раньше знал, Дугги. Сто лет назад. Так что за базар?

— Да отойди ты уже от его стола, — велел Дуг Джему чисто из вежливости, не особенно ожидая, что тот послушается. Джем и не шелохнулся. Дуг повернулся к Стыдабоне. — По поводу нашего договора — все идет отлично, все путем. Просто нам послышался стук копыт, так сказать. Вот мы и решили зайти, чтобы убедиться: у нас все схвачено.

— Напоминание, — добавил Джем, беря в руку блок розовых стакеров и бросая их в Стыдабону. Тот не шевельнулся и даже не попытался поймать их. Они ударили ему по руке и упали на пол.

— Вовсе не напоминание, — возразил Дуг. — Скорее, визит вежливости. Просто решили предупредить, что в ближайшее время к тебе могут пожаловать гости с жетонами, вопросы будут задавать. А может, и нет. Кто знает.

— Господи, — выдохнул Стыдабона, которому такие напряги были совсем ни к чему.

— Ты на нас неслабую деньгу зашибаешь, — продолжил Джем, усаживаясь за столом Стыдабоны. — Проводишь нас по бухгалтерии, полную зарплату платишь, а мы тебе половину отстегиваем.

— Спасаю вас от тюрьмы, типа обеспечивая доходом, с которого платится налог. — Он перевел взгляд на Дуга. — И чем там еще? Алиби?

— Возможно, — кивнул Дуг. — Но по большой части просто получаешь бабки за то, что мы состоим у тебя на работе. За то, что делаешь из нас приличных граждан. У них на нас ничего нет, у них есть только их собственные амбиции. Так что тебе вообще не о чем париться. Мы просто не хотели, чтобы сюда кто-нибудь заявился и застал тебя врасплох. Тебе просто нужно поручиться за нас, как за своих рабочих-контрактников.

— Самых лучших своих контрактников, — добавил Джем. — Прекрасных работников, отличных мужиков и вообще ребят что надо. Только вот в тот день мы были на больничном.

— А потом сообщи нам. Согласен, Билли?

Кивнув, Стыдабона покосился на часы, висевшие на стене, что напомнило Дугу: Билли занят, и ничего нового они ему не сказали. А больше Дугу ничего и не надо было знать.

— Стыдабона согласен, — ответил Джем. — Нет у него другого выбора, в любом случае.

Стыдабона резко повернулся и ткнул пальцем в планшет, брызгая слюной.

— Почему ты все время на взводе, Джимми? Что за херня?

— Он бросил дрочить, — пояснил Дуг.

— Да? Взамен стал трахать другим мозги? — огрызнулся Стыдабона, терпение которого было на исходе. — Ты моего папу никогда не уважал, урод недоделанный.

— Не уважал? — Джем сложил руки, сидя за столом, спокойный и уверенный в себе. — А ты только на это и способен был, папочкина дочка, черт возьми. Возглавил бизнес, чтобы он мог свалить во Флориду.

— Ты, как я посмотрю, тоже папашин бизнес унаследовал.

Джем обогнул стол и подошел вплотную к Стыдабоне. Стул закачался от его резкого движения. Дуг не шелохнулся. Все это его ужасно достало.

— Думаешь, я тебя боюсь? — бросил Стыдабона, опустив планшет. — А? Да? Тогда ты прав, ё-моё, да, боюсь. Ты полупсих. — Стыдабона попятился, поднял розовые листки с пола и, присовокупив их к планшету, бросил на стол к другим бумагам. Ручка отскочила и ударилась о телефон.

Он замер, глядя на опустевший стул. Его плечи подрагивали от ярости.

— Вы приперлись, чтобы мне о чем-то рассказать. Ну вот рассказали. А теперь мне надо работать, мать вашу. Тут люди, мои подчиненные, вкалывают за свои кровные, им семьи надо кормить. Они деньги зарабатывают.

Стыдабона обернулся, ища на лицах гостей хоть какой-то намек на стыд. Но не нашел его и вышел, хлопнув тонкой дверью трейлера, так и не прихватив планшет.

Вернувшись к Огнемету, видавшему виды Джемовому «Понтиаку Транс-Ам», они отправились на юг из города Биллерика к парковке у располагавшейся на шоссе закусочной «Уэндис», где Дуг оставил свой «Каприс». Хвостов не было ни с одной, ни с другой стороны. И они вели себя супер-пупер-осторожно. Но это не успокоило, а еще больше усилило страхи Дуга. Он подумал, что надо бы перепроверить колесную арку и теплоизоляционную перегородку и заглянуть под капот — вдруг там радиомаячки завелись.

Джем вел машину, пуча глаза и словно взрывая дорогу. Он попытался включить радио, а из динамиков завопила мелодия «Улицы Сезам».

— Вот фигня-то, — выпалил Джем и, вынув кассету, швырнул ее на заднее сиденье, словно она была охвачена огнем. — Ты видал? Вот поэтому я ее к машине и не подпускаю. Хочет, чтобы я детское кресло прицепил сзади, насовсем. Ага, пусть Джем катается по Городу с таким магнитом для баб.

Они выкатились на трассу. Белое солнце отражалось от кричаще-синего рисунка на капоте и било Дугу в глаза. Их каски катались сзади среди прочего мусора, словно досада, дребезжавшая в голове у Дуга.

— Так что там у нас с Дезом? — спросил Джем.

— В смысле?

— Не нравится мне все это.

— Ну и ладно.

— Из всех из нас — он самое слабое звено.

— Дез в порядке, я тебе уже говорил.

— И когда это было доказано? Он даже в кондитерской ни конфеты в карман не сунул, не расплатившись. И как этот парень выдержит допрос с пристрастием? Сдаст нас или нет?

Даже страшное раздражение не помешало Дугу увидеть в этой фразе долю правды.

— А что управляющая?

— Из банка? — переспросил Дуг.

— Нет, с базы. Конечно, из банка. Ты сказал, что разузнаешь.

— Чисто там. Тупик. Вопрос закрыт.

— Думаешь?

— Знаю. Могу руку дать на отсечение, черт возьми.

Джем перестроился на другую полосу, проскользнув между двумя машинами, буквально сантиметрах в десяти от обеих.

— Стало быть, нет смысла вычеркивать ее из уравнения.

Дуг повернулся к нему. Тупость Джема ослепляла не меньше солнца.

— Ты что издеваешься, придурок?

— Да я просто так сказал.

— Чего сказал? Ну вот чего ты сейчас сказал? Ты у нас теперь наемный убийца?

Джем пожал плечами, изображая крутого парня.

— Не люблю, когда хвосты не подчищены.

Дуг перевел дух и напомнил себе, что все это — просто болтовня, очередная серия фильма, который круглые сутки крутят по кабельному телевидению, что вещает в мозгу Джема.

— Слушай, ты, Де Ниро. Начал бы опять дрочить, что ли. И немедленно. Вот прямо сейчас. Давай, погоняй лысого. Притормози — я подожду. Что на тебя нашло? Музон всю ночь…

— А чё, слишком громко?

— Слишком громко?

— Да ладно тебе, какого хрена!

— Ты бы в башке своей звук потише сделал, малыш. Что ж такое? Вампир тебя укусил, что ли?

— Просто осторожничаю.

— Давай, я у нас буду параноиком. Лады? Давай я буду париться. А ты успокойся.

— Вот херня… да спокоен я, чувак. Спокоен.

Они немного помолчали. У Дуга в голове звенело. Джем опустил стекло и сплюнул.

— Так, значит, свадьба Глоунси, да?

— Ага, — кивнул Дуг.

— Ты с кем пойдешь? Договорился уже?

Дуг покачал головой.

— Даже и не пытался.

— Ага. — Джем немного помолчал, а затем добавил: — У Кристы тоже нет спутника.

Дуг смотрел перед собой, пропуская это мимо ушей.

— А чем ты вообще в свободное время занимаешься? — не унимался Джем.

— А что? Что за фигня? Ты чего ко мне докопался?

— Докопался? — удивился Джем. — Ты о чем?

— Не знаю. Это ты о чем?

— Ну просто… над новыми делами не работаешь. — Джем кивнул так, будто один из них был не в себе. И уж никак не он. — А период между делами — это ж хреново. Для любого из нас. — Он положил ладонь на руль, продолжая вести машину. — Кстати, о времени. Мак — он в прошлые выходные о тебе расспрашивал.

— Да? — удивился Дуг, пытаясь понять, с какого перепуга он об этом заговорил. — И что?

— Да все хорошо. Говорит, хотел бы, чтобы ты зашел как-нибудь.

— Да. Я и сам собирался.

— Сказал, что не любит просить, но хотел бы тебя видеть. И понять, что вообще происходит, как мне показалось. Я обещал передать тебе.

— Угу, — буркнул Дуг, жалея, что начал расспрашивать. На стекле с его стороны виднелось едва заметное пятно, подсвеченное солнцем. Круглый отпечаток ладошки без середины. Дуг удивился, что Шайн ездит на переднем сиденье непристегнутая.

— Знаешь, после встреч с твоим папашей у меня охренительное вдохновение.

— Ага, — ответил Дуг и подумал: «Ты один такой…» Он не мог отвести взгляд от призрака маленькой ладошки.

Глава 18

Свидание с потерпевшей

— Но как же вы догадались? — удивилась Клэр.

— О чем? — не понял Фроули.

— «Закладная на дом или больной ребенок». Откуда вы знали?

— А, — Фроули потер щеку, эта неосознанная привычка появилась у него после того, как его залило краской. Она уже потускнела до медно-оранжевого оттенка, как неудачно нанесенный автозагар. — Записка пахла кофе. Плюс его первая неудачная попытка. А потом я просто посмотрел, как он лежал лицом вниз на детской площадке. Такое отчаяние мне уже доводилось видеть.

Они сидели в «Таверне Уоррена», довольно далеко от бара. На столе стояли слабоалкогольные напитки и закуски. День был будний, но народу набилось под завязку. И как это пивная в колониальном стиле вдруг стала таким элитным заведением, удивлялся про себя Фроули.

Клэр была в кремовой блузке с пышными рукавами. Она потягивала белое вино, задумавшись о грабителе.

— И ему светит пять лет за решеткой?

— Нормы по вынесению приговоров за федеральные преступления весьма строгие. Месяцев сорок-пятьдесят за первое правонарушение. Плюс накинут года полтора за угрозу взрывным устройством. Но я перемолвился словечком с помощником окружного прокурора. Рекомендовал, чтобы вынесли обвинение только по уголовному праву штата. Тут не мне решать, но попытка — не пытка. Не исключено, что эта история даже поможет ему потом вернуться к нормальной жизни.

— Вы просто очень добрый, — заметила Клэр.

— Нет, это потому, что этот парень не из тех преступников, на которых я охочусь. Ограбление с запиской — самый идиотский вид преступления. При свете дня, полно свидетелей, да еще и на видео снимают в процессе. Нормально? Полторы тысячи долларов — четыре-пять лет в тюрьме. Банки привлекают глупых людей, доведенных до отчаяния. — Предлог, чтобы податься вперед и дотронуться до руки Клэр. — Я о бандитах, а не о сотрудниках.

Она улыбнулась.

— Спасибо, что уточнили.

— Профессиональная банда, способная причинить людям физический вред, покалечить, — вот кто меня интересует. А не бедолага, который сидит в «Данкин Донатс» и думает, что его жизнь кончается.

Фроули снова задумчиво потер щеку.

— Чешется? — поинтересовалась Клэр.

— Только психологически. Я — и не поймешь — не то коп, не то преступник. Видели бы, как на меня косятся.

Клэр улыбнулась. Фроули подумал, что все идет отлично.

— Так почему же именно банки? — спросила она. — Что в них такого особенного для вас?

— Видели уже афиши фильма про торнадо? «Смерч».

— Это тот, где корова летит? Конечно.

— Я рос… ну, в общем, где я только не рос. Матушка моя умела находить мужчин, которые как раз собирались уехать из штата. Она уезжала с ними, а через пару-тройку месяцев они уходили. И мы снова оставались одни черт-те где. У нас и так особого добра не было, да еще во время этих разрывов всегда что-то теряли. Мама повсюду возила с собой всего несколько предметов, которые называла «сокровищами». Ее детские фотографии, Библия ее бабушки, дорогие для нее письма, мое свидетельство о рождении и ее обручальное кольцо. Поэтому стоило нам приехать в какой-нибудь городок, где мы собирались обосноваться, мама сразу бежала в банк и арендовала там ячейку для своих сокровищ. Это стало традицией: новый город, новый банк, новая ячейка. Когда мне было лет восемь-девять, мы жили в Трембулле, штат Южная Дакота. Случилось торнадо. Городок с землей сровняло. Восемь человек погибли. Мы торнадо переждали на полу погреба. Мама меня собой закрыла и все время громко молилась Богу. Когда все кончилось, мы выбрались из погреба, а дома-то и нет. Ни крыши, ни стен — ничего. Весь район исчез. Люди из подвалов выбирались, как черви после сильного дождя. Все перевернуто вверх дном. Мы пошли по следам торнадо в центр города. Но центра тоже не стало. Как после бомбежки — куски бревен, развалины. Уцелело только одно. Хранилище банка. Само здание было разрушено. А серебристое хранилище — стоит себе как ни в чем не бывало. Как будто дверь в другое измерение.

Клэр нахмурилась, сдерживая улыбку.

— Терпеть не могу людей, которые точно знают, кто они такие и почему хотят того, чего хотят.

— На следующий день пришел управляющий и открыл хранилище. Мамины сокровища остались невредимы.

— А где она сейчас?

— В Аризоне. Четвертый раз замужем. Супруг работает на аукционах скота. Когда он к телефону подходит, я ни слова разобрать не могу. Но из всех тридцати четырех штатов, в которых матушка проживала, Аризона единственная удостоилась этой чести дважды. Так что, может быть, этот парень окажется тем самым, на всю жизнь.

— Теперь ясно, почему вы до сих пор не женаты, — улыбнулась Клэр.

— Не знаю. Мне кажется, это скорее из-за моих разъездов по делам Бюро. Надеюсь, скоро снова в путь.

— Куда же?

— Для агента по расследованию банковских ограблений лучше всего работать в Лос-Анджелесе. Может, Бостон и занимает первое место по вооруженным ограблениям инкассаторских машин. Зато Лос-Анджелес — настоящая столица банковских ограблений. Каждое четвертое ограбление банка в стране происходит именно там. Учитывая знаменитую систему автострад Калифорнии, у них там работенки побольше со всякими следящими устройствами и прочими прибамбасами. Методы в Чарлзтауне старомодны по сравнению с тем, что в ходу на западе страны.

Клэр кивнула, гоняя последний глоток вина по дну бокала. Фроули хотелось, чтобы она выпила еще.

— Забавно, что вы тоже тут живете.

— Город потрясающий. Я в разных районах жил. Везде хорошо. И люди прекрасные. Кроме малюсенькой группки, этой субкультуры бандитской. — Фроули допил пиво. — Может, еще по одной?

Клэр оторвала взгляд от бокала и посмотрела на агента.

— Я вот никак не пойму. Вы меня по работе пригласили или на свидание?

Он пожал плечами.

— Не по работе.

— Значит, это свидание.

— Прелюдия к свиданию. Закуски, вино.

— Просто, — продолжила она, — может, это дико прозвучит, но меня предупредили, что больше не следует говорить с вами без адвоката.

— Постойте-ка… это сказал кто-то из Чарлзтауна, так?

— Как вы догадались?

— Так уж тут принято — закон молчания, — Фроули понизил голос. — Думаю, это пошло из доков, во времена портовых грузчиков и бутлегерства. За последние двадцать лет в городе совершено около двадцати убийств. У многих были свидетели. Однако раскрыто всего двенадцать. Закон гласит: поговоришь с копами — тебе конец, и всей твоей семье тоже. Но сейчас это все уходит в прошлое. Люди дают показания друг на друга и готовы сотрудничать со следствием, чтобы себя выгородить. Мерзко.

Клэр кивнула, слушая вполуха.

— Вы считаете меня подозреваемой?

«Да кто ж ее так настроил!» — поразился про себя Фроули.

— С чего вы взяли?

— Не знаю. Сужу по вопросам, которые вы задавали в доме родителей. Мне и в голову не приходило, что вы можете…

— Ну, вначале я рассматривал похищение, которое закончилось тем, что управляющую банком отпустили целой и невредимой. Плюс к тому — она живет в Чарлзтауне и… Откуда у вас такие мысли?

— Ниоткуда.

Ниоткуда?

— Пригласил бы я вас сюда, если бы подозревал?

— Не знаю. Может быть.

— Нет, если бы мне нужны были доказательства, которые можно предъявить в суде.

Кажется, такой ответ ее устроил. Клэр смущенно откинулась на спинку стула.

— Сказать честно, что я сейчас думаю? Я почти надеюсь, что вы их никогда не поймаете. Не придется в суде выступать и все такое. Я хочу, чтобы это осталось в прошлом, чтобы я могла жить дальше.

— Что ж, — отозвался Фроули, — я их поймаю. И не беспокойтесь вы из-за суда. Даже если я их завтра отловлю, заседания начнутся только через год, а то и через два. А там — двадцатка в федеральной тюрьме за рецидивизм, плюс огнестрельное оружие, насильственные действия, и это помимо всего прочего. Тянет на пожизненное. И уж поверьте, как только вы увидите этих болванов в суде, увидите их лица… ой, черт. — Он сунул руки в карманы пиджака. — Чуть не забыл. Маленькое следственное отступление.

Фроули протянул ей цветную копию, снятую с библиотечной книги об истории «Бостонских медведей». На ней был изображен мужчина с печальными глазами во вратарской маске с нарисованными от руки шрамами.

— Это Джерри Чиверс, — пояснил Фроули. — Вратарь «Медведей» времен Бобби Орра.[69]

Клэр смотрела на фотографию, словно агент показал ей бандитов.

— Зачем шрамы?

Фроули воспользовался объяснением Дино.

— Когда о его маску ударялась шайба, он рисовал шрам поверх образовавшейся царапины. Фишка у него такая.

Клэр еще раз взглянула на фото, затем вернула его агенту и расслабилась, только когда тот убрал карточку обратно в карман.

— Ненавижу хоккей, — произнесла Клэр.

— Тише-тише, — засмеялся Фроули. — Хоккей и ограбление банков — два вида спорта, в которые тут играют круглый год.

Подошел официант.

— Мне кофе. Без кофеина, — попросила Клэр.

Фроули вскинул два пальца, скрывая разочарование.

— А давайте устроим настоящее свидание, что скажете? Сходим на «Смерч» или еще куда.

Девушка кивнула.

— Может, и получится.

— Ладно, — ответил он, прокручивая ее слова в голове. — Может?

— Может. Почему бы и нет.

— Ага. Но?..

— Я встречаюсь с одним человеком.

— Ясно.

— Просто подумала, надо вам сказать, так будет честнее. — Клэр улыбнулась смущенно и растерянно. — И почему это я вдруг стала пользоваться спросом? Будто бы снова вернулась в то время, когда сиськи только выросли. После ограбления я познакомилась с двумя интересными мужчинами — с чего бы? Что изменилось?

— Это тот, грузчик?

Клэр удивленно посмотрела на агента. Забыла, что рассказывала об этом, понял Фроули.

— Вы с ним в прачечной познакомились. — Он улыбнулся. — Я думал, вы не пошли к нему на свидание.

— А что смешного?

— Ничего.

— Вам это не понравится. Но он мне помогает.

— Хорошо. Я рад.

— И он не грузчик.

— А что плохого в грузчиках? — Официант принес кофе и счет. Фроули даже не заглянул в него. — Конкуренция только на пользу. Планку поднимает.

Клэр неуверенно улыбнулась.

— На этот счет в ФБР нет никаких предписаний?

— Насчет свиданий с потерпевшей? Нет. Только мое собственное правило, которому я следую.

— Какое же?

— Никогда и ни за что этого не делать, — ответил Фроули, положил на стол кредитку и ухмыльнулся.

Дино водил «Форд-Таурус» 1993 года. Полицейскую синюю краску можно было разглядеть лишь под решеткой радиатора, и только если знаешь о ней или если солнце светит прямо на нее. На этой машине никто не работал под прикрытием, как на солидном «Кавальере» Фроули, который ему предоставило ФБР. Если не считать гибкой антенны, вылезавшей из багажника, «Таурус» вполне подходил для разъездов по Городу инкогнито.

Рация протрещала что-то про «запах газа». Дежурный патруль ответил диспетчеру службы 911 не традиционным «подтверждаю» или «вас понял», или на военный манер «конец связи», а чисто по-бостонски «принял». Дино и Фроули выкатились из-под моста Тобин, проехали мимо двух седанов управления жилищного строительства, которые стояли в конце улицы Банкер-Хилл с заведенными двигателями.

— Я им сказал, — объяснял Фроули, — ну ты понимаешь, говорю: просто найдите мне квартиру, помогите устроиться. Мне излишеств не надо. Просто дайте мне единолично обрабатывать эти два с половиной квадратных километра. Дайте мне время, дайте развернуться. Дайте делать свое дело. Был бы таким Серпико[70] в стиле яппи, ну ты понимаешь. Или Донни Браско.[71] Этот город, он так устроен — улицы узкие, тесные. Даже мелочь поменяется — уже заметно. Любое отклонение от нормы. Дом спокойно не осмотришь, даже если у тебя личный состав свободен, даже если квартира в доме напротив пустует, и твоему «клиенту» религия запрещает вешать на окна занавески — потому что такие уж тут люди, во все свой нос суют. Не успеешь банку пива открыть, а парень в трех домах от тебя уже пить захочет. Надо быть частью этого ландшафта.

— Но они на это не пойдут.

— Бостон бы согласился. Если Сакраменто[72] еще можно убедить, то Вашингтон уже нет. Люди, которые здесь не бывали, вряд ли способны понять, какой неиссякаемый фонтан бандитизма находится в этом регионе.

— Фонтан бандитизма, — хмыкнул Дино. — Умеешь ты сказать.

Магазинчики в дальнем конце улицы Банкер-Хилл сообщали о том, что рады состоятельным покупателям, — вывески на, их витринах кричали, что расплатиться можно любыми картами. Впереди, чуть слева, сужающееся копье памятника поворачивалось вместе с ними, словно Город медленно поджаривался на огромном гранитном вертеле.

— Удалось чего нарыть на этого парня из телефонной компании? — спросил Дино.

— Элден. Дезмонд Элден. Что нарыл? Ничегошеньки — вот что я нарыл. Живет с матерью, постоянная работа, налоги платит полностью и вовремя. За всю жизнь ни секунды в камере не провел. Ходит на мессу три-четыре раза в неделю.

— И тем не менее ты убежден…

— Ни на секунду не сомневаюсь, черт возьми.

— Судимостей нет, — повторил Дино. — На мелкие лиги размениваться не стал. Сразу в премьер двинул.

— Ну уж не знаю, какая там семья. Но результат такой. А если говорить о будущем, в пример можно привести папашу этого парня.

— Ну давай, приведи.

— У него тоже не было судимостей, вообще ничего на него, а потом, в восьмидесятом году, его нашли на одной из улочек, по которым мы сейчас проезжали, с двумя пулевыми отверстиями в груди. Всей картины я не знаю. Но, похоже, папаша был курьером, не быком. Скорее буфером между улицей и теми, для кого он деньги собирал. Такая вот приманка для ареста — парень с чистым досье. До этого четырнадцать лет проработал в «Эдисоне».

— Ясно.

— А этот Элден, он у них, видимо, главный технарь. Безупречный послужной список, никаких прогулов-отгулов, кроме нескольких раз по важным причинам. В том числе во вторник после марафона он брал больничный на один день. Следующий поворот направо.

Дино включил поворотник.

— Хорошо. Значит, дело начинает проясняться.

— Пока я застал его только с одним человеком, которого признал по фотографиям из базы в Лейквилле. Некто Дуглас Макрей.

— Макрей? — переспросил Дино.

— Ага. Припоминаешь?

— В моем возрасте — какая память? Будь снисходительней. Сын Мака Макрея?

— В яблочко.

Дино облизал губы, чувствуя, что запахло жареным.

— Так-так. Старший Макрей уже лет десять или пятнадцать как отдыхает. В Уэлполе,[73] кажется.

— Последний отдых младшего Макрея — двадцать месяцев за нападение. Накинулся на человека в баре, без всякой провокации, чуть не убил его. А ведь мог бы, если б его не оттащили. Битье ботинками, публичное пьянство, сопротивление во время ареста. Вышел года три назад. Обрати внимание, серия ограблений, в которой мы сейчас пытаемся разобраться, началась спустя полгода.

— Он был звездой хоккея, да?

— Вроде того.

— Да-да, звезда студенческого хоккея из Чарлзтауна. Макрей. Его кто-то драфтовал, по-моему. Бог мой, не «Медведи» ли?

— Вот Жемчужная улица, где он теперь живет.

Движение на улице оказалось односторонним. Ехать можно было только под горку. Фроули указал на самый затрапезный дом, стоявший посередине убийственного склона. На правой стороне были припаркованы машины, и даже их небольшой «Таурус» с трудом проезжал по этой улице.

— Теперь понимаешь, что я имел в виду, говоря о наблюдении?

Дино следил за тем, чтобы не царапнуть какую-нибудь машину, и одновременно пытался рассмотреть дом.

— Ну по крайней мере, дом в чистоте содержит.

— А он и не его. Он то ли живет с кем-то, то ли снимает комнату, не знаю. Дом записан на два лица, сестру и брата, Кристину и Джеймса Кофлинов.

— Кофлины.

— На этот раз вспомнил?

— Еще как! Отцы и дети, да? Джеки Кофлин, глава семьи, тот еще тип был. Я думаю — так мне кажется, — он помер, падая из окна четвертого этажа или вроде того. Проникновение со взломом. Не удивлюсь, если его подельники выпихнули.

Фроули вспомнилось, как ему врезали в подвале «Пивной». Он сразу припомнил мутные, белесо-голубые глаза Кофлина, увидев его на фотографии в базе Лейквилля.

— Младший Кофлин еще подростком начал с преступлений под действием алкоголя и наркотиков, и с тех пор его все время тянуло на подвиги. Каким-то чудом ему удавалось оставаться чистеньким последние два с половиной года. Никаких арестов. И даже с условно-досрочным порядок. Они с Макреем грабанули банк в восемьдесят третьем году, еще пацанами. Зеленые еще были. Кофлин держал прилавок, а Макрей размахивал пневматическим молотком.

— Прелесть какая.

— Да, такой строительный пистолет, заряженный скобами. У парня нрав ого-го какой крутой. За несколько месяцев до этого его вышвырнули из АХЛ за то, что он другого хоккеиста в больницу отправил.

— Ведь в хоккее это только в плюс.

— Так он с парнем из своей же команды подрался.

Дино хихикнул.

— Веселый тип. А что там сестра Кофлина?

— Сестра? Понятия не имею. Я ничего не смотрел по ней.

Они съехали с холма у Медфордской улицы и повернули налево.

— Стало быть, трое, — подсчитал Дино.

— И по четвертому есть кое-какие догадки. Нам известно — или почти известно — по крайней мере мы так думаем, что они никого не привлекают к своим налетам на инкассаторов. Если бы привлекали, скорее всего, мы бы уже какую-нибудь ниточку нашли, какой-нибудь шорох уловили бы. Кофлина брали в девяностом и девяносто первом году за угон машины, совершенный на пару с неким Алфредом Мэглоуном. Сам по себе Мэглоун сидел за кражу машин. Кроме того, он член местного профсоюза водителей грузового транспорта. Подвизается на съемках водителем.

— Неслабая работенка, Фроул, и досье прошерстить, и приглядывать за ними.

— Я сижу у них на хвосте. Интуиция мне подсказывает: они что-то учуяли. Поэтому и с Элденом не общаются. Но мне и за одним присматривать нелегко, а уж за четырьмя и подавно. Вот поэтому мы сегодня и ездим на твоей машине.

— Думаешь, тебя срисовали?

Признавать это Фроули очень не хотелось.

— Просто перестраховываюсь. Я подал в Бюро заявку на новую машину, но на это уйдет какое-то время.

— Хочешь, я выйду на дежурство в выходные?

— Элден — единственный, на кого у нас есть ордер. Так что я двумя руками за то, чтобы остановиться на нем. Заполним бумажки, слепим дело, а уж от него-то и будем плясать.

— А как же тот банк, у которого кружит Элден? На Каштановом холме?

— Не знаю.

— Да ладно тебе. Рассказывай.

Из-за угла показалось здание Шраффт-Центра, пожарное депо, штаб-квартира профсоюза водителей грузового транспорта.

— Это небольшое местное отделение. Два выхода: на парковку, где полно машин, и на узкое Шоссе номер девять. Мелкий банк, банкомат. Не понимаю ничего.

Дино посигналил и повернул назад, на улицу Банкер-Хилл.

— Так что он там делает?

— Надеюсь, он не пытается нас отвлечь.

Глава 19

Песочный человек[74]

— Господи! — воскликнула она, отвернувшись от клумбы, на которую высаживала фиолетовые цветы.

— Привет, — сказал Дуг.

— Ты меня напугал! Откуда ты взялся? — Она огляделась, как будто ожидала, что будет еще какой-нибудь сюрприз. — Что ты здесь делаешь?

Увидев ее улыбку, Дуг начисто забыл, кто он и зачем пришел, забыл обо всем на свете.

— Был тут поблизости. Решил зайти на всякий случай.

Она отряхнула джинсы, испачканные на коленках, будто ему было дело до чистоты ее брюк.

— Ты за мной следишь?

— Ну так, слегка.

— Ну тогда бросай это занятие и иди сюда.

Калитка закрывалась на простую петлю из проволоки. За оградой извивалась аккуратная дорожка из маленьких хрустких камешков. Приветственный поцелуй был бы слишком вымученным и неловким, даже слишком формальным. Пока Дуг разглядывал участок, Клэр стояла совсем близко. За скамейкой разинул пасть видавший виды деревянный сундучок. Из него торчали инструменты, мешок с удобрениями, опрыскиватель.

— Мило, — резюмировал Дуг.

— Ну да… — Уперев запястья в бока, Клэр окинула взглядом свои владения. — Многолетники огорчают меня из года в год. А однолетники разочаровывают еще чаще. И мята душит флоксы.

— Мне показалось, пахнет эвкалиптом.

— Если все это отбросить — добро пожаловать в мой маленький рай. Я тут сажала бальзамины, чтобы ярких цветов стало больше. Если ты не против немного подождать, я почти закончила.

— Я посижу.

Дуг задел плечом какие-то усики, напоминавшие ветки плакучей ивы, и уселся на каменную садовую скамейку. Свершилось — он внутри. Дуг попытался разглядеть то место, с которого раньше наблюдал за Клэр, но у него ничего не получилось.

Она опустилась коленями на резиновый коврик, отвернулась от Дуга и принялась сажать остальные растения в перекопанную клумбу. Над ремнем показалась сиреневая резинка трусиков. Тех самых, которые он когда-то поднял с пола в прачечной.

— Это сюрприз, — констатировала она.

— Просто у меня было время. Занесло вот в эти края. И вспомнилось, с каким восторгом ты рассказывала об этом месте за ужином.

— Да. А тебя правда сюда занесло? Или ты сам себя занес?

— Я сам себя занес — однозначно.

Она обернулась к нему через плечо и улыбнулась.

— Хорошо.

— Плюс к тому — я большой любитель цветов.

— Не сомневаюсь. — Она снова отвернулась к клумбе. — И какие же ты любишь больше всего?

— Э-э-э… сирень.

Она потянулась вперед и утрамбовала почву вокруг короткого стебелька — некоторые так поправляют одеяло ребенку.

— Тебе оттуда мое нижнее белье видно, да?

— Ничего страшного. Я не против.

Клэр не выпрямилась, не прикрылась, оставила, как было. Поступила просто и сексуально. Она закончила посадки, брызнула на цветы водой из шланга, ополоснула руки, сложила инструменты, убрала выбившиеся волосы под резинку и повела Дуга гулять по саду.

— Я должна тебе признаться, — начала девушка, крутя между пальцев зеленый листок. — Я вчера совершила нечто ужасное.

— Что же?

— Посмотрела мыльную оперу. Когда-то я составляла расписание в колледже с учетом телепрограммы. Ну не важно, в общем, там была такая типичная нелепая сцена, когда двое стоят в разных концах комнаты и говорят, говорят, говорят, а потом женщина отворачивается к окну и смотрит в него. Потом ее показывают крупным планом. И она вздыхает: «Ну почему я влюбляюсь в тебя?» Настолько бредово и затянуто, что я улыбалась, выключая телевизор. А потом начала думать. — Она посмотрела на Дуга. — Почему я влюбляюсь в тебя?

— Ух ты! — удивился Дуг, эти слова ударили ему в голову, словно крепкая выпивка.

— Ты совсем не в моем вкусе. Подружки мои, когда я им о тебе поведала, сказали, это просто депрессия. А я им: какая депрессия? Из-за ограбления? Ну разве мы такие уж разные? Мне кажется, у нас общих черт больше, чем различий.

— Согласен.

— Вот оба цветы любим.

Дуг рассмеялся.

— Точно.

— И вообще, мои друзья… — Она потрясла руками, пытаясь яснее выразить свою мысль. — Я чувствую отчуждение. Может, они именно об этом и говорили. Я изменилась. Я это ощущаю. А они остались такими же, беспечными, что ли, и я им немного завидую, но в то же время больше такого подхода к жизни не понимаю. Мне страшно от мысли, что я могу, как бы это сказать, оставить их в прошлом.

— Да, — отозвался Дуг, внимательно ее слушая. — По-моему, я знаю, о чем ты говоришь.

Они завернули за угол большого участка с галечными дорожками и высоким карликовым деревом в горшке. Босая азиатка делала упражнения тайцзи в замедленном темпе, словно толкала невидимую стену.

— Но эта история, ты и я, очень быстро происходит, — продолжила Клэр. — Не доверяю я такому. Я думаю о тебе, и такое ощущение, что… Я могу представить тебя на секунду, а потом картинка исчезает. Как будто я прекрасно тебя знаю — и не знаю совсем. Как будто ты нереальный, как будто я сама тебя придумала — или ты меня. Какие-то дзенские штучки. Дуг, ты настоящий?

— Думаю, да.

— Просто я никак не могу ни с чем тебя связать. То есть — понятно, Чарлзтаун, но это слишком неопределенно. У меня даже нет твоего телефона. И позвонить я тебе не могу. И адреса тоже нет. Я не могу проехать мимо твоего дома, изводясь и мучая себя вопросом: «Дома ли он? Думает ли обо мне?»

— То есть ты хочешь конкретных данных?

— Да! А еще — взглянуть на твои права и другие документы. Хочу побывать в твоей ванной. Хочу минут пять провести одна в твоей гардеробной. Хочу удостовериться, что в один прекрасный день ты не растворишься, как дымок.

— Не растворюсь.

— И да, конечно, я понимаю, глупо все это. Всего-то и было — два свидания. Я знаю, что у меня крыша поехала, понимаешь? Но меня не покидает ощущение, что есть нечто… — Клэр покачала головой и бросила листок на землю. — Ты женат?

Дуг фыркнул.

— Ты сказала: «женат»?

— Вот видишь — ты заставляешь меня задавать вопросы! Заставляешь меня позориться.

— Женат? — повторил он, испытывая одновременно два желания — рассмеяться и подразнить девушку.

— Мне нужно знать, что в бассейне есть вода. Даже если… да, даже если я уже прыгнула, я все равно хочу знать, есть в бассейне вода или нет.

— Вода… есть, — смутился Дуг.

— Мы могли бы поехать к тебе домой. Ты бы показал мне квартиру.

Дуг открыл рот, чтобы отказаться.

— Всего на пять минут, — распаляясь, Клэр показала ему пальцы одной руки. — Чтобы в моем сознании ты хоть с чем-нибудь ассоциировался. Чтобы знать, что ты не… не Песочный человек. Я познакомилась с тобой в прачечной, Дуг Макрей. Тебя ведь так зовут — Дуг Макрей?

Он не мог поддаться этой просьбе. Клэр замедлила шаг и уронила руки.

— Вот видишь, это… Теперь я буду придумывать разные варианты.

— Ого! И что же? Думаешь, плакаты из журналов по стенам? И с люстры грязное белье свисает?

— Ну это… как минимум.

— Я не женат. — На этот раз он рассмеялся, чем разозлил ее.

— Я тоже не замужем. Но ты это и так знаешь.

— Мой дом… — Дуг осекся. — Хотел все свалить на соседей, но дело ж не в них, а во мне. Только во мне. Видишь ли, я сейчас меняю свою жизнь… — Дуг сам об этом только что узнал. — И мой дом… это старый я. Я пытаюсь с этим разобраться.

Клэр ухватилась за его слова.

— Но я хочу увидеть…

— Старого меня? Нет, не хочешь. Тебе бы хотелось, чтобы я подглядывал в твою комнату в институтском общежитии, чтобы больше о тебе узнать?

— Но погоди…

— Послушай. Я вырос. Вот буквально недавно. Возможно, в тот день, когда познакомился с тобой. И к тому же я тебе уже и так достаточно плохих карт выложил.

— Но я же не перестала с тобой общаться.

— Не перестала. Вот я и прошу тебя: пожалуйста, дай мне хоть раз произвести на тебя впечатление. Пожалуйста.

Она неуверенно кивнула.

Дуг сделал вид, что тянется за бумажником.

— У меня есть права и карточка из видеопроката.

— Просто скажи мне, Дуг. — Клэр протянула руку и взяла его за запястье. — Скажи, не совершаю ли я ошибку? Я ее все равно совершу. Это не страшно. Я просто хочу услышать это сейчас.

— Я хотел сказать, что нет…

— А-а-а! — Ее крик вспугнул утиное семейство, отдыхавшее неподалеку. Клэр потянула Дуга за руки, заглядывая в глаза. — Да или нет? Совершаю я ошибку или нет?

Дуг посмотрел на ее пальцы, обхватившие его запястья. Он знал, что хотел сказать. И знал, чего она от него ждет. Оставалось только произнести это.

— Нет.

Клэр пристально на него посмотрела, отпустила его руки и ткнула пальцем ему в грудь.

— Ты обещал.

Дуг кивнул.

— Хорошо.

Клэр отвлеклась на птицу: та прошелестела крыльями и, присев на соседнюю ограду, принялась клевать лозу. Это немного успокоило девушку.

— Вокруг меня сейчас столько суеты, — размышляла вслух Клэр. — Такая круговерть. Но вот когда ты… когда мы с тобой одни — тогда тихо и спокойно. Ты как-то разгоняешь всю эту суету. — Птица перелетела на верхушку дерева и исчезла из виду. — Но опять же, реально все это или нет — я даже не представляю.

— Может быть, если ты перестанешь об этом говорить… Пусть будет, как будет.

— Я не гарантии ищу. Просто верить хочется.

Дуг кивнул, ему самому стало лучше.

Клэр смягчилась, сделала шаг, словно собираясь двинуться дальше, потом сунула одну руку в карман джинсов, а другую вложила в его ладонь.

— Кажется, это наша первая ссора?

— Да?

— Может, я просто впервые при тебе психанула.

Дуг расслабился, словно вдохнул свежего воздуха.

— Назовем это нашей первой дискуссией.

— Точно, дискуссией. — Клэр качнула их сцепленные руки. — Не думаю, что между мужчиной и женщиной возможны настоящие ссоры, пока не появился секс.

— Ага, — поначалу согласился Дуг. — Погоди. Ты сейчас голосуешь за ссоры или за…

— Отношения, состоящие из одних первых свиданий. Хорошо ли это? Никакого прошлого, никаких былых сложностей, и все продвигается слишком быстро. Мы с тобой на крыше, снова и снова. Все легко и как-то по-новому.

— Можно сделать и так.

— Можно ли? Каждое свидание — как первое?

— Почему нет? — Дуг выпустил ее руку. — Привет, я Дуг.

Она улыбнулась.

— Клэр. Приятно познакомиться.

Они пожали друг другу руки. Потом Дуг взглянул на свою пустую ладонь и пожал плечами.

— Не-а. Не пробирает.

Клэр толкнула его, рассмеявшись, потом взяла под руку и притянула к себе.

«Канестраро» — пиццерия и бистро с верандой в конце улицы Питерборо, там, где заканчивается парк. Все очень мило, без пышности «Штурманской рубки», без скатертей, вместо оливкового масла — сливочное масло с хлебом. Дугу было тут комфортно. Солнце еще выглядывало из-за крыш многоэтажных домов, выстроившихся на противоположной стороне улицы. Они заняли один из столиков на улице и разделили на двоих пиццу: смесь пепперони и куриной с брокколи. До них через две улицы долетал шум стадиона в «Парке близ болот». «Грег Вон, — бубнил комментатор. — Первая база, Грег Вон».

Клэр пришла в себя к тому моменту, когда принесли еду. Ужин прошел прекрасно, с новыми открытиями, хотя связывало их по-прежнему немногое. Два человека за ужином узнавали друг друга, с любопытством и осторожностью клюющих наживку рыб. Но потом Клэр заговорила о его матери, и это встревожило Дуга.

— Просто, когда ты говоришь о том, что твоя мама ушла, это звучит так, будто она сбежала от тебя и твоего отца. А не… ну… бросила вас.

— Ага, — ответил он, удивляясь ее наблюдению (Дуг никогда не рассматривал поступок мамы с этой точки зрения) и тому, что тема разговора так резко поменялась. — Мне кажется, ты права.

— Почему?

— Мне так кажется, — отозвался он. — Потому что так оно и есть.

— Но тебе было всего шесть лет. Разве ты можешь себя винить?

— Нет, я просто слушаю тебя.

— Никто тебе не рассказывал, что ей пришлось пережить? Должны же быть какие-то намеки…

— Мне о маме вообще никто ничего не рассказывал. И уж точно — не отец. Но это еще и потому, что проблема в основном состояла в нем.

— Как это?

Дуг подбирал слова. Мимо проезжали машины.

— Ну, тебе все это не понравится.

— В каком смысле «не понравится»?

Самое странное в том, что ему хотелось рассказать. Его поразило, насколько он сейчас стремится к честности и насколько уютно чувствует себя под прикрытием лжи — словно под широким зонтом в сильный ливень.

— Помнишь, ты как-то спросила меня о Чарлзтауне, о банковских грабителях?

Клэр посмотрела на него, надеясь, что неправильно его поняла.

— Ну вот, — продолжил Дуг. — Я тогда ничего не ответил… потому что… ну, потому.

— Господи. Мне и в голову не приходило… Извини.

— Нет, нет, — хмыкнул он. — Тебе не за что извиняться. Я уже сжился с этой историей. А тебе ничего не рассказал — ради тебя же.

Клэр отвернулась и посмотрела вдаль, обдумывая его слова.

— Через два года после того, как мама ушла от нас, отца приговорили к двадцати одному месяцу тюрьмы. Что для меня означало — двадцать один месяц в приемной семье. Мне было восемь лет. Никогда не забуду того дня, когда он вышел на свободу. Строил из себя героя, который пришел меня спасти. Второй раз он вышел, когда мне было шестнадцать. На этот раз банк забрал наш дом. Я переехал к своему другу, фактически меня и так растила его мама. — Дуг пожал плечами и глубоко вздохнул, поглядев на пиццу. — Такие вот у меня были напасти. Никто никогда не рассказывает мне о маме. Но быть с моим отцом, учитывая, что он не очень-то уважал закон, и со мной, его маленькой копией, — думаю, это для нее было слишком. Наверное, ей пришлось выбирать: либо она, либо мы, понимаешь? И в ее представлении, я думаю, выбор был очевиден. Я всегда убеждал себя, что она ушла и создала новую семью где-то далеко. И там она счастливее. Я ее не виню. Но… я был бы не против поговорить о чем-нибудь другом.

От таких разговоров подступала дурнота. Но в то же время он чувствовал себя свободнее.

— Очень многие мои подруги, — отозвалась Клэр, — снова и снова выбирают «не тех» парней. — Со стадиона донеслись крики болельщиков, словно клич с далекого поля боя. — Я вот все думаю, почему же девушки упорно встречаются с мужчинами, которые непременно испортят им жизнь.

— Не знаю, — осторожно ответил Дуг. — Может, дело не в этом, просто они выбирают людей, которым хотят помочь? Им кажется, что они могут кого-то спасти?

Она ковыряла вилкой салат из свежих овощей, раздумывая, не съесть ли дольку помидора.

— Но ведь такое часто случается, да? И каков процент успешных спасений? — Клэр решила не есть помидор и положила его обратно на тарелку. — А почему же мужчины не ищут женщин, которые бы их спасли?

— Может, ищут, — пожал плечами Дуг.

Клэр окинула его взглядом и улыбнулась.

— А знаешь, ты мне помогаешь. Мы встретились абсолютно случайно, и это очень странно. Словно кто-то послал тебя мне помочь.

Дуг кивнул.

— Я хочу тебе помочь, — со всей искренностью ответил он и развел руками, указывая на пиццу, ресторан и гаснущий день. — Мне хорошо. По-настоящему хорошо.

Она сняла салфетку с колен и, бросив ее на стол, отодвинула стул.

— Отлично. Значит, ты поскучаешь, пока меня не будет.

Клэр потолкалась в дверях, уступая дорогу выходившей официантке, а затем исчезла в туалете. Дуг откинулся на спинку стула. Солнце скользнуло за ряд домов, их тени ползли через улицу. На стадионе заиграл орган, его звук долетал искаженным эхом. Дуг отклонил свой стул назад, коснувшись кованой решетки, и посмотрел в небо, на пушистый след самолета. Потом взъерошил рукой волосы и предался бессвязной веренице мыслей. Он думал о том, что они будут делать дальше, ожидал счет, прикидывал, сколько у него осталось чистых наличных, вспоминал «Фоксвудс» и сколько времени уходит на то, чтобы съездить туда, когда нужно отмыть наличные. Эх, было бы где-нибудь индейское казино, куда можно было бы заглянуть и отмыть душу.

Дуг вернул передние ножки стула на пол веранды и вытащил из кармана пачку денег. Когда он начал пересчитывать их, кто-то ударил его сзади по шее. Дуг ухмыльнулся, решив, что это шутка Клэр. Но потом вспомнил, что у него за спиной ограда, и понял: кто-то подошел к нему с улицы.

— Бабло гони, — велел чей-то низкий голос.

Дуг напрягся; адреналин не хлынул в кровь сразу, поскольку пейзаж вокруг был вполне мирный: другие посетители спокойно продолжали есть, машины ехали мимо.

Шутник встал рядом с ним. Белая нейлоновая футболка «Ред Сокс», не заправленная в джинсы. Маленькие идиотские очки с затуманенными стеклами. Джем, крививший белые губы в ухмылке.

— Замер, лошара.

Дуг выпрямился и покосился на дверь пиццерии. Адреналин наконец побежал по венам, он уже хотел вскочить, но с трудом удержался.

— Ты чего тут делаешь? — спросил Джем, снял очки, чтобы осмотреть улицу Питерборо, потом повесил их на вырез футболки, перешагнул через ограду и плюхнулся на стул Клэр напротив Дуга.

— Что? — растерянно спросил Дуг, снова украдкой взглянув на дверь.

— Курица с брокколи? — Джем взял кусок, который лежал на тарелке Клэр, и откусил от него. — Что за говно? Ты тут с кем? — И удовлетворенно улыбнулся.

— Ни с кем, — выдал Дуг нелепую и беспомощную ложь.

— Ни с кем? — Джем взял стакан с лимонадом, который заказала Клэр, поймал губами соломинку и начал пить. У Дуга внутри все похолодело. — Да что с тобой?

Джем пристально посмотрел на приятеля. В его глазах не было обычного потустороннего тумана, всего-то три-четыре кружки пива. Дверь не открывалась. Дуг вытащил из пачки две двадцатки, положил их на стол и поднялся. Ей он потом все объяснит.

— Пойдем, что ли, отсюда?

Но Джем продолжал жевать пиццу Клэр, жестом прося, чтобы Дуг снова сел.

— Да все ништяк, куда сорвался? — Джем жадно уплетал кусок пиццы. — Кто ж запихнул сюда брокколи?

Дверь распахнулась, и на улицу вышла Клэр. Дуг тут же оцепенел.

Клэр замедлила шаг, улыбнулась Дугу и с недоумением посмотрела на человека, занявшего ее место.

Джем догрыз край пиццы, ничего не замечая вокруг. Потом поднял глаза. Встал, ничуть не удивляясь.

Клэр произнесла одними губами: «Привет».

— Здорово, — ответил Джем, не переставая жевать. Он был не намного выше нее, но шире в плечах, груди и шее. — Я, что ли, твое место занял?

Он уступил ей место, встал, паясничая, за ней и ухмыльнулся Дугу. Джем по-прежнему жевал.

Эта встреча была не случайна. Страх отпустил Дуга, его сменила злость. Новая волна адреналина, но совсем другое состояние.

Клэр в замешательстве смотрела на Дуга. Но он молчал, и она сама повернулась к Джему, чтобы прёдставиться, протянула руку.

— Я Клэр, — эхом отзывалось в голове Дуга. — Клэр Кизи.

— Джем. — Он небрежно потряс ее руку.

— Джим?

— Джем. Просто Джем.

Она кивнула и обернулась к Дугу за помощью.

— Я друг этого придурка, — пояснил Джем. — Живем мы вместе. Ну не в смысле вместе. Просто в одном доме. Он — надо мной.

— Да?

Джем расплылся в змеиной гримасе, подвигая Клэр стул. Она присела, не сводя глаз с онемевшего Дуга.

Джем уселся в торце стола.

— Вот пришел на игру. И что же я вижу за углом — стоит его Трилистник.[75] Дай, думаю, обегу квартал, посмотрю, куда это он запрятался тут. — Джем расплылся в улыбке. — Глаз да глаз за ним.

— Трилистник? — не поняла Клэр.

— Его тачка. Такой он у нас мерзавец. Никогда ничего не скажет. Секретник.

Клэр посмотрела на одного, потом на второго приятеля.

— Вы давно дружите?

— Да нет, всего лишь со второго класса, — ответил Джем. — Мы как братья — все так говорят. Да, Дугги?

Два его мира встретились. Дуг сидел неподвижно — одновременно в обоих мирах.

— Прости, ты сказал, тебя зовут Джим или Джем?

— Да и так, и так. Можно подумать, это связано с фамильными драгоценностями. Вот с этими, — он с усмешкой указал на свои беловато-голубые глаза.[76] — Но фишка в том (Дугги не даст соврать), что так меня называли учителя между собой, когда я переходил из класса в класс, перекидывали меня, как мячик и приговаривали: «Вот этот, он настоящее сокровище». Джем — Джимми. Так и приклеилось ко мне.

Клэр отстраненно улыбнулась, как люди, которые слушают человека и попутно оценивают его.

— Возмутитель спокойствия, да?

— Хуже. Ты чем на жизнь зарабатываешь, Клэр?

Дуг словно смотрел кино: Клэр в замедленном темпе потягивала лимонад через соломинку, к которой только что присасывался Джем.

— Я работаю в банке, — ответила девушка. — Тут рядом, за углом, через одну улицу. На площади Кенмор.

— Погодите-ка. В «ЗаливБанке»? — Он указал на Дуга, потом на Клэр. И щелкнул пальцами. — Это не тот, который?..

— Да, — кивнула девушка, — который ограбили.

— Ха. Не знаю, чего это я вдруг вспомнил. — Джем глянул на Дуга. — И как же вы, ребятки, познакомились?

Клэр посмотрела на Дуга, ожидая, что он расскажет — или хоть слово вымолвит, но он молчал.

— В прачечной, — встревоженно ответила Клэр.

— В прачечной? Да ты что! Опять он лифчики тырил? Нет, серьезно, вы носки, что ли, перепутали? Любовь среди бутылок отбеливателя?

Дуг одарил Джема убийственным взглядом. Но осклабившаяся физиономия Джема не изменилась.

— А я вот, как уже говорил, собирался взять дешевенькие места у спекулянтов, за наших поболеть. Пошли со мной? А, Дугги? Что скажешь?

Клэр посмотрела на Дуга. Он не сводил глаз с приятеля.

— Нет? — переспросил тот. — Ну ладно, ничего страшного. Не люблю быть третьим лишним, ты ж понимаешь. — Он улыбнулся им обоим, сложил из пальцев пистолет и выстрелил в Дуга. — Клэр, не верь ни единому его слову. Чего он там успел тебе наврать?

Клэр ждала реакции Дуга.

— Погоди, — проговорила девушка. — Ты хочешь сказать, что он не астронавт?

Джем, указав на Клэр пальцем, посмотрел на Дуга.

— Эй, а ты быстрый и смелый. Молодцом. Ну в общем, да, мы оба — участники космической программы. Так что если кому-нибудь из твоих подруг это интересно, если они к тому же рыжие и без особых напрягов…

— Я им передам.

— Вот спасибо. Она клевая, Дугги. Только вот что. — Джем постучал по столу и встал. — Не привыкай особо к этому, а то расслабился тут, Ромео. У нас скоро работенка будет.

— Так вы и работаете вместе? — удивилась Клэр.

— Говорю же — не разлей вода. Раньше вообще все-все друг другу рассказывали.

— Ты тоже небо расчищаешь?

— Ну да. Скоро опять сносить будем. Дугги у нас любит смотреть, как дома падают.

Улыбка исчезла, и взгляд неживых глаз Джема стал заметнее, затем губы снова тронула мимолетная усмешка. Джем перешагнул через ограду на тротуар.

— Будь поосторожней с ним, Клэр. Не забывай, что я сказал, — сплошные неприятности.

Джем с силой шлепнул Дуга по плечу, нацепил на нос очки и, слегка пританцовывая, двинулся прочь по улице. Клэр посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Дуга, который сидел, уставившись на пустой стул.

— Он показался мне симпатичным, — ровным тоном заметила она.

— Ты очень вежлива.

— Что случилось, Дуг? Ты меня напугал.

— Я не был готов к тому, что мы с ним встретимся.

— Это то, о чем ты говорил, — старый ты?

— Ага. — Дуг не сводил глаз с пустого стула. — Вроде того.

— Что у него с глазами?

Дуг не мог придумать ответа на этот вопрос.

— С тобой все хорошо? Приходишь в себя?

— Конечно, — отозвался Дуг, возвращаясь в реальность; он огляделся и увидел свои двадцатки на столе.

Клэр взяла лимонад, но на этот раз Дуг отнял у нее стакан. Девушка напряглась, наблюдая за ним.

— Ты хочешь побыть один? — поинтересовалась она.

Дуг действительно остался один. Джем об этом позаботился.

Глава 20

Тренировка

Утро было сырым. Солнце разгоняло мрак и влагу, и над улицами поднимался пар. Если взглянуть сквозь путаные нити кабелей и телефонных проводов, тянущихся вдоль улиц и опускающихся до уровня глаз там, где Сэквиллская, очертя голову, вливается в Мистик, можно увидеть баржу и высокие краны, будто бы выклевывающие из нее груз. В вышине, над домом матери Дуга, носились чайки — они кружились и падали вниз, норовя нагадить на крышу.

Когда у отца впервые отняли этот дом, Дуг так разозлился, что много лет не появлялся тут, и вообще — обходил стороной Сэквиллскую улицу. В тогдашней жизни — жизни запойного алкоголика — он вряд ли мог найти утешение: Дуг мучился детскими воспоминаниями и ассоциациями, а вовсе не подпитывался ими. Но когда Дуг мотал срок в тюрьме «Норфолк» под Бостоном, все его мысли о доме и о Городе крутились вокруг дома мамы. Он вспоминал не Памятник, не Жемчужную улицу и даже не каток. И, выйдя на свободу, Дуг первым делом пошел к этому дому. Город олицетворял мать. Город вырастил его. Этот дом Дуг считал ее лицом, ее глазами, что присматривали за ним. А улицы — руками, которые обнимали сына.

Во времена беспробудного пьянства импульсивные поступки были для Дуга в порядке вещей. И никогда до добра не доводили. Заканчивалось тем, что он причинял людям боль. Да и как еще это могло закончиться?

Жизнь как лотерея. В последние три года Дуг положил много сил, чтобы стереть из сознания принцип «все или ничего», перестать гоняться за большим кушем. Это качество тоже досталось ему по наследству от Города, как цвет глаз или черты лица. Мечта азартного игрока, что в один прекрасный день он получит настоящий выигрыш, который навсегда изменит его жизнь.

Он и остальным твердил по поводу банков: не будьте жадными. Не перегибайте палку. Не переоценивайте свои силы. «Вошли, бабки взяли, ушли». Теперь ему самому нужно было прислушаться к этому совету.

Ему вспомнился Джем, стоящий за спиной Клэр в пиццерии. А подсознание подкинуло еще одну картинку: они же в банковском хранилище на площади Кенмор, будто бы пара, ожидающая лифт. Сердце у Дуга сжалось. И опасность, которую он внес в ее жизнь, да и в свою, стала отчетливее. Прекратить всякое общение — и тогда Джем не будет доставать ее, а ФБР — его. И хватит уже мечтать о том, как он исцелит Клэр Кизи или чудесным образом освободится сам. Лучшее, что он может для нее сделать — и, пожалуй, единственное (впрочем, как и для себя), — это оставить ее.

Стекла в раме входной двери звякнули, когда Дуг вошел и отправился наверх к Джему. Уже на лестнице он понял, что музыка доносится из подвала, а не со второго этажа. Он развернулся, вышел на улицу и по цементной дорожке, сквозь трещины которой пучками пробивалась трава, добрел до навеса на заднем дворе.

В каменном подвале было темно, пол сырой, коричневатый. В углах поблескивали слезинки конденсата. Лязганье металла (Джем любил стучать дисками штанги, главное — создавать побольше шума), приглушаемое сырыми стенами, вступало в диссонанс со взлетами и падениями цеппелиновской песни «Кашемир».

Джем лежал на спине и качал пресс на старом, обвешанном грузами тренажере. Шнуры скрипели, нижние рельсы были покрыты ржавчиной и плесенью из-за капавшей с потолка воды.

Он закончил упражнение и выпрямился. Его лицо горело, длинные вены на руках извивались под кожей, словно змеи.

— Здорово, — приветствовал приятеля Джем, вскакивая со скамейки. — Зацени, только что взял. — Вокруг тренажера на подставках, словно камеры на штативах, стояли три ухающие колонки, по высоте доходившие до плеч. — Беспроводные, — похвастался Джем, обводя свое приобретение рукой, как фокусник, демонстрирующий трюк с левитацией. — Сигнал идет от моей стереосистемы наверху. — По три сотни за каждую, но черт возьми… — Он прибавил звука, чтобы показать всю силу техники, и стал дергать головой, вертя помощневшей шеей в такт песне: Джем, видимо, не подумал или просто наплевал на то, что металлические детали в колонках через несколько недель заржавеют. — Вставляет нереально, чувак.

Джем пребывал в сильном возбуждении. То ли из-за тренировки, то ли еще от чего. Он убавил звук и поднял штангу с изогнутым грифом, на которую были надеты два диска по двадцать пять и еще несколько — по десять килограммов.

— Иди переоденься и возвращайся, выжмем по-взрослому. — Он принялся за изолированные сгибания рук, и к его лицу прилила кровь.

Дуг вовсе не ожидал такого приветствия. Джем вел себя нормально и делал вид, что ничего не случилось. Лучше бы он кувалдой по стене бил — это пугало бы меньше.

— Вчера вечером… — начал Дуг.

— Да я ваще не понял, что за херня была, — отозвался Джем, прервав свои упражнения и бросив штангу на пол. — Долбаный Уэйкфилд, ненавижу кривые подачи. Если питчер с быстрой подачей начинает сдавать в шестом периоде, ты это видишь по его скорости и самообладанию. А если это питчер с кривой подачей? Он словно лазейку противнику открывает. Мяч останавливается, и у гребаных профессионалов-миллионеров все в шоколаде.

— Ты за кем следишь, Джем? За мной или за ней?

Его лицо осталось непроницаемым.

— Да говорю тебе, парень, я твой Трилистник на Бойлстонской срисовал — смотрю, стоит у радио «Бостонский рок». Что, кстати, стремно. Ведь стырят такую красоту — и привет, только на паркометре останется записочка: «Спасибо большое».

— Хочешь что-то сказать, говори сейчас.

Джем улыбнулся колонке, а не Дугу.

— Не знаю, парень, — начал он, выключая музыку. — Понимаешь… По-моему, ты сейчас произнес мою реплику.

Дуг фыркнул, переступив с ноги на ногу.

— Я же сказал, я работаю над этим. Проверяю, чтобы за нами все было чисто.

— Ага. Возможно, началось все именно так. — Джем затянул перчатки на запястьях. — К тому же ты у меня слишком быстро отнял ее права.

— Чушь какая-то.

— Да неужели? То есть пойми меня правильно, она клевая. Я ее задницу тоже пощупал, там, в хранилище. — Джем поднял глаза. — Но небось тебе и это не понравилось.

— Ты чего несешь?

— Если ты скажешь, что готовишь новое дело. Я тебе отвечу: «Круто!» Потому что я это понимаю. Тут я смысл вижу. А на все остальное я скажу, что у нас проблемы будут.

Дуг попытался пойти в атаку.

— На фига ты вообще подошел, идиот? Что за игры? Ты чего добивался? Смутить меня хотел? Мог бы пообщаться со мной, когда я один. Я ее подальше от вас держу. Особенно от тебя, любитель за задницы хватать. Если она кого и вспомнит, то того, кто ее кататься повез.

— Вот ты вечно про команду Бухарика говоришь, что они башкой не думают, как маньяки, лишь бы до дела дорваться. А сам глазки строишь одному человеку — понятно кому, — который может фэбээровцам на нас настучать. И при этом я — дебил недоделанный. — Джем с улыбкой пожал плечами. — Спасибо, что решил нас защитить.

— Да пожалуйста.

— И не парься, остальным я пока не сказал. Но только потому, что они от этого обосрутся, — и так уж дергаются на каждом шагу. Да еще твой дружок, Монсеньор, он же от ревности лопнет. И вообще — говорить-то и не о чем, так?

— Повторяю: я получил от нее, что надо было.

— Ну и как? Понравилось?

Дуг нахмурился.

— Говорю же, все закончилось. И хватит уже.

Джем прищурился, чтобы лучше разглядеть приятеля.

— Слушай, знаешь что? Так, между прочим, помнишь ее заместителя? Мы с ним на прошлой неделе по магазинам вместе гуляли. Я просто не думал, что это важно, вот и не сказал тебе.

— Если все дело в этой фигне, ты ее до меня донес.

— Да я много чего хочу до тебя донести, черт возьми. Ты меня пугаешь, парень. Встречаешься с ней втихую, скрываешь от нас? Ну прям, как в кино, братишка. Знаешь, как там бывает. Мы или она.

— Что за бред?

— Не вижу я тут никаких вариантов, чтобы соединить нас и ее. Поправь, если я ошибаюсь.

Дуг всегда был единственным, кто мог совладать с Джемом. Когда становилось совсем сложно, он выливал на Джема всякую чушь, в которой мелькали слова: «брат», «успокойся» и «любовь». И Джем слушал и успокаивался. А теперь все расшаталось. Теперь Джем контролировал ситуацию.

— Ну лады. — Джем сложил свои накачанные руки и кивнул. — Тогда можно браться за дельце с кинотеатром.

Слишком рано. Но теперь Дуг не мог отказать.

Джем слушал его молчание с жадной расползающейся ухмылкой.

— Как у тебя с хвостом? У меня нет.

— Кто-то следил за домом Деза.

— «Следил». По-моему, нам пора вернуться в игру.

— А Дезу придется отсидеться и не участвовать.

— Хорошо. В общем-то, я рад этому.

— Но он все равно четверть навара получит.

Джем оценивающе уставился на Дуга. Потом одновременно улыбнулся и пожал плечами.

— Да по фигу. По-любому все сольет в ящик для пожертвований Святого Франциска, так? Католическая благотворительность — она нам, может, удачу приносит. Лишь бы дело делали быстро. То есть не отвлекались. И не говори, что ты это не обмозговывал, потому что я тебе не поверю. Небось уже и место выбрал. Черт, может, и план уже смастрячил.

Может, так оно и было. Может, именно это ему сейчас и надо — голову чем-нибудь занять. Дело, которое снова объединит их. Чтобы все стало так, как раньше.

Глава 21

По часам

Брейнтри — южный пригород Бостона, там раздваивается Юго-Восточная автомагистраль: одна половинка уходит на запад к шоссе 95, Мэн — Флорида, а вторая — на восток, параллельно бегущей на юг скоростной трассе 3, в сторону полуострова Кейп-Код, по форме напоминающего согнутую руку. Городскую молодежь 1970-1980-х годов в Брейнтри привлекал торговый центр «Южный берег», один из первых пассажей в этом районе. От города рукой подать — достаточно сесть в автобус на красной ветке ТУЗМ и выйти на остановке «Квинси Адаме». Молодых людей привлекали магазин «Хобби», продававший фейерверки, подсобка книжного «Би Далтон», где всегда в избытке лежали номера «Плейбоя», табачная лавка «С. Б. Перкинс», торговавшая, помимо сигарет, еще зажигалками и ножами, «Город кассет» и местные девчонки, которые прогуливались по пассажу стайками и парами. Плюс двухзальный кинотеатр рядом с гостиницей «Ховард Джонсон». Назывался он «Кинотеатр Брейнтри».

Через улицу от пассажа извивался проезд Форбс, расширявшийся у похожей на замок гостиницы «Шератон-Тара» и офисного комплекса «Южный берег». На том участке проезда было видно шоссе, убегающее прочь у подножия полуразрушенной скалы. Узкое двухполосное ответвление этой дороги под названием проезд Грандиозного пейзажа карабкалось вверх по откосу к вершине горы, где в окружении полутора гектаров асфальтовой парковки стоял «Кинотеатр Брейнтри», снова открывшийся в 1993 году новехоньким мультиплексом корпорации «Дженерал Синемас». Назывался он теперь «Брейнтри 10».

По другую сторону восьмиполосного шоссе пролегала еще одна горная дорога — утыканная различными предприятиями и офисными зданиями, она бежала вдоль кромки парка Синие Холмы. Отсюда кинотеатр с огромной вывеской напоминал храм над ущельем, куда стекался бесконечный поток автомобилей.

Место уединенное. Легко подъехать по шоссе. Есть укромные уголки, откуда хорошо видно округу.

Второй по важности пункт в работе (после возможности быстро смыться) — выбор цели. Стоит лишь определить цель, как детали сложатся в отчетливую картину.

Вместе с другими офисными работниками, просиживающими на службе с девяти до пяти, паркуешься у безликого здания рядом с кинотеатром на самой верхней точке проезда Грандиозного пейзажа. Позади здания — лес, спускающийся к жилому кварталу напротив торгового пассажа. Там же заброшенная грунтовая дорога, перекрытая двумя неровными валунами. Вот тебе и путь отхода на всякий случай. Если план провалится к чертовой матери, будешь знать, что всегда можно на своих двоих убежать в лес, бросить оружие и скинуть верхнюю одежду. А потом — быстренько в машину, что стоит у пассажа, пока тебя не выследили подразделения К-9 и полицейские вертолеты.

Твой радиосканер «Беркэт 210» трещит под газетой, которую ты запихнул между двумя передними сиденьями. Полевой бинокль дожидается своей очереди в бардачке рядом с руководством «Как наблюдать за птицами», припасенным на случай, если придется объяснить наличие сканера. Но нынешним утром бинокль не пригодится. Позиция у тебя лучше не придумаешь: сбоку, за низким кустарником, видна парковка кинотеатра. Вороны клюют хлебные крошки и кусочки шоколадных батончиков.

На парковке всего две машины, обе пустые. Темно-синяя «Тойота Крессида» вползает сюда около десяти утра, останавливается сбоку, рядом с мусорным контейнером. Менеджер запирает автомобиль и под крики охочих до попкорна чаек открывает ключом боковую дверь здания. А ты засекаешь время.

Чайки и вороны — больше никого нет, и только в 11.15 на парковку вкатываются две громыхающие иномарки: обычная команда буднего дня, в основном люди в возрасте, полставочники. Ты засекаешь время.

Первый сеанс сегодня — в 12.20. Если сработать в понедельник ближе к обеду — значит, не придется приглядывать за толпой, никакой местный герой не полезет на рожон и даже, возможно, обойдется почти без свидетелей.

11.29 — белый «Плимут Неон» паркуется возле деревянной ограды у переднего края стоянки. Парень в кроссовках и с убранными в хвост волосами выходит, забирается на крышу своей машины и устраивается там, скрестив ноги. Достает сандвич и йогурт и принимается обедать, любуясь безмятежным парком Синие Холмы.

В 11.32 на парковку вкатывается «жестянка». Ты засекаешь время. Фиксируешь в памяти, но не на бумаге — нельзя оставлять улики, вдруг попадешься.

Бронированный грузовик мерно громыхает на огромных колесах. Ага, это фургон «Пиннакл». Цвета их эмблемы — синий и зеленый.

«Жестянка» подъезжает прямо к входу, паркуется на пожарном проезде у лестницы, ведущей в холл. Фургон стоит на холостом ходу, ты видишь его запертые задние дверцы.

С минуту ничего не происходит.

Затем открывается пассажирская дверца, и охранник-курьер, также известный как посланник или прыгун, выходит, держа руку на поясной кобуре. На нем темно-синяя рубашка с расстегнутым воротом, к одной стороне которого приколото удостоверение. На правом плече пришита эмблема «Пиннакл». Нагрудный карман украшает здоровенный серебристый значок.

Средних лет, полный, но крепкий, подкручивает густые белые пушистые усы. Уверенно идет к задней дверце. Козырек кепки, похожей на полицейскую, надвинут на глаза. Пуленепробиваемого жилета нет. Жилеты стоят больших денег. «Пиннакл» их не выдает и не требует носить.

Ты внимательно следишь за движениями курьера. Запоминаешь порядок действий.

Он дважды стучит в заднюю дверцу. Водитель, сидящий внутри, нажав на кнопку, отпирает ее. Курьер давит на ручку.

Радиосканнер молчит. На частотах «Пиннакл» тишина. Это нормально.

Курьер достает из багажника двухколесную тележку с наклейками «Пиннакл» и ставит ее рядом с широким бампером «жестянки». Снова влезает в фургон и вытаскивает зелено-голубой холщовый мешок с эмблемой «Пиннакл» и длинными ручками.

Это разменные монеты и мелкие купюры для кинотеатра. Ты обращаешь внимание, что мешок небольшой. Курьер ставит его на тележку и захлопывает заднюю дверцу.

Рука усача снова ложится на рукоятку пистолета, он толкает перед собой тележку, везя ее по пандусу для инвалидных колясок, расположенному у лестницы главного входа. Приблизившись к центральным дверям, которые оказались не заперты, курьер открывает их и входит внутрь.

Ты смотришь на часы. 11.35.

Этого не видно, но ты знаешь: вторые двери, отделяющие кассы от входа в фойе, конечно, закрыты, и за ними усача ждет менеджер с ключами.

Любитель йогурта, прикончив обед, откидывается на ветровое стекло, подставив лицо солнцу. На фургон инкассаторов ему плевать. Белый бумажный пакет падает вниз и катится по парковке в сторону пустой машины.

Бронированный фургон ждет — двери заперты, а двигатель работает на холостом ходу.

У фургона четыре двери: со стороны водителя, со стороны пассажира и две задние, а еще с левой стороны предусмотрена маленькая грузовая дверца — сорок один на сорок шесть сантиметров. В багажном отделении есть откидное сиденье, отделенное от салона запирающейся дверью. На этот раз в фургоне сидели только два человека, и это место осталось свободным. Во всех дверях — цилиндровые замки повышенной надежности, они же стоят во внутренних сейфах. Ключ зажигания — самый обычный, но где-то внутри кабины спрятан блокиратор. Или перед запуском двигателя надо проделать ряд действий: например, включить размораживатель, нажать на педаль тормоза, снова включить размораживатель.

Стоит повернуть ключ зажигания — и все двери автоматически запираются. Если отпереть одну из дверей, на торпеде загорится красный огонек, а колеса заблокируются, чтобы фургон не тронулся с места. Кроме того, в каждую дверцу вмонтированы кнопки для ручной блокировки.

Если машину окружат, водитель по инструкции блокирует все дверцы и вызывает подмогу по рации. Двенадцатитонный грузовик — это передвижная крепость, неприступная для внешних атак. Его стальную броню не пробить ничем. Из-за ограничений по весовой нагрузке броня багажника обычно на уровень слабее той, что защищает кабину. Например, багажник может по документам выдерживать выстрелы из автомата Калашникова или автоматической винтовки М14, а кабина — из винтовки М16 с подствольным гранатометом. Самое слабое место багажника, задние двери, все равно почти восемь сантиметров толщиной. Ветровое стекло и стекла в дверцах — из поликарбоната со стеклянным покрытием, не такие толстые, как пуленепробиваемое стекло, но не менее прочные.

На крыше установлены радиомаяк, сирена и система оповещения. В обшивке фургона есть отверстия для винтовок. Тяжелые бамперы разработаны специально для того, чтобы выдерживать таран. Шины размером с тракторные невозможно проколоть. Ходовая часть такая же, как у обычной двухтонной машины, только усиленная, чтобы выдерживать вес в шесть раз больше. Например, дифференциал раза в три тяжелее, чем у обычной машины.

Безопасность и ликвидность ведущей экономической державы ездят в этих фургонах, десятки тысяч таких грузовиков целыми днями носятся по улицам, миллиарды долларов в купюрах и монетах постоянно находятся в пути. Ты прекрасно знаешь и понимаешь, что невозможно напасть на бронированную машину, не повредив ее содержимого. Единственное слабое место «жестянки» — это управляющие ею люди.

В 11.44 курьер выходит на передний пандус, катя впереди себя груженую тележку. В здании он провел девять минут. Ты смотришь на часы.

Курьер подталкивает тележку к задним дверям фургона. На ней три белых холщовых мешка с наличностью. В плоских пластиковых коробках, что уложены под ними, — обернутые бумагой столбики монет. Сверху лежит фирменный зелено-голубой мешок «Пиннакл».

Внутри мешков — инкассаторские пакеты с купюрами и чеками. Эти прозрачные полиэтиленовые пакеты предоставляет «Пиннакл», на каждом — проверочный штрих-код. Большую часть из этих девяти минут усач осматривал пакеты, проверял, нет ли разрывов, на месте ли пломбы, и сравнивал сумму, отпечатанную на ярлыке пакета, с суммой, указанной в декларации менеджера.

Водитель же все девять минут следил за окружающей обстановкой. Зеркала на фургоне специально повернуты так, чтобы видеть задние дверцы, на случай, если нападут с той стороны.

Курьер и водитель постоянно переговариваются по рации. У обоих — маленькие наушники и микрофоны с черными проводками. Водитель внимательно вслушивается в интонацию курьера, улавливая в ней тревожные нотки, и отвечает на его сообщения, например: «Я уже выхожу».

Когда курьер приближается к «жестянке», маленькое параболическое зеркало размером с игральную карту позволяет увидеть любое движение у него за спиной. Тук-тук. Правая задняя дверца открывается. Он тянет ее на себя и проворно загружает белые мешки в багажник. Укладывает тележку и захлопывает дверцу.

Проходит к пассажирской двери. Вынимает из уха наушник. Водитель открывает дверь. Курьер забирается внутрь. 11.46.

Фургон стоит еще четыре минуты, пока водитель перепроверяет депозитные квитанции и вводит штрих-коды в систему отслеживания «Пиннакл».

В это время ты уезжаешь. Инкассаторы на бронированных фургонах очень бдительно следят за хвостами. Хорошо обученный водитель засечет твою двинувшуюся с места машину и запомнит ее цвет и модель.

Съезжаешь на нижнюю часть проезда Грандиозного пейзажа, затем по проезду Форбс попадаешь на парковку «Шератон-Тара». Там ты со своим напарником переходишь в машину для работы и ждешь.

«Жестянка» выкатывается на проезд Форбс и, миновав вас, движется в сторону пассажа. Ты можешь разглядеть, что водитель — чернокожий мужчина лет пятидесяти. Видя, что с парковки «Брейнтри 10» за ним никто не едет, он расслабляется, вливается в поток машин, держится на разумно безопасном расстоянии от других. Ты выезжаешь на дорогу через несколько машин после грузовика.

Салон бронированного фургона просторен, но ничем не замечателен — нечто среднее между полицейским патрульным автомобилем и фурой. В нем слышится лишь усыпляющее жужжание двигателя и редкие фразы по рации, в остальном грузовик звуконепроницаем. Из-за брони и специального стекла инкассаторы чувствуют себя так, будто сидят в вакууме. Для столь приземистого, громоздкого, утяжеленного фургона — в среднем бронированные грузовики потребляют четыре литра топлива на пять-шесть километров — подвеска ведет себя поразительно мягко. Водитель и курьер не чувствуют выбоин на дороге.

Инкассаторами часто работают пенсионеры из ТУЗМ или управления платных дорог, обычно отслужившие в армии. Зарабатывают от шестидесяти пяти до девяноста тысяч в год. Переезды между пунктами доставки и сбора наличных, или ездки, — наименее опасная и нервная часть их рабочего дня.

Ты пристраиваешься за ними через две-три машины, желательно на другой полосе. Когда «жестянка» тормозит на другой стоянке, чтобы забрать деньги, ты связываешься по рации со своим веснушчатым другом, курсирующим поблизости на другой угнанной для дела машине. На этот раз он въезжает на стоянку и присматривает за «жестянкой». Среди его талантов — умение притворяться спящим.

Теперь твоя очередь кружить поблизости и ждать. Еще один напарник, который катается с тобой, отвинчивает крышку пустой майонезной баночки, взятой на всякий пожарный и облегчается в нее. Ты не можешь удержаться от мысли о том, что этот парень при любой возможности норовит выставить свой член напоказ. Небось от гордости лопался, пока отливал, заставляя петь стеклянные стенки банки. Он удовлетворенно выдыхает. Ты снисходительно молчишь.

Твой друг из второй машины передает по радио зашифрованное сообщение о том, куда движется «жестянка», ты садишься ей на хвост и продолжаешь слежку.

Еще пять ездок. Куда-то инкассаторы по-быстрому доставляют мелочь, а кое-где забирают наличность.

Еще десяток ездок. Ты проезжаешь через Холбрук в Броктон.

Еще десять. Уже почти четыре часа. Сначала ездка в супермаркет в центре Броктона, потом «жестянка» движется на запад, десять минут без остановки, двадцать минут. Ты знаешь — потому что тебе положено знать, — что гараж для бронированных машин «Пиннакл» прячется за двойным охранным ограждением, за городом, в Истоне. На сегодня твоя работа закончена. Ты отстаешь, когда «жестянка» подъезжает к своему гнезду.

Стремясь освободиться от хвостов, Дез отмывал себя так же, как отмывают помеченную купюру. Он взял такси на площади Салливана и доехал до Гарвардской площади в Кэмбридже, купил билет на дневной сеанс в кинотеатр «Бреттл», высидел первые пятнадцать минут гонконгского боевика с субтитрами, а затем, прихватив попкорн, вышел в завешенную боковую дверь и выскользнул в переулок за офисным зданием «Миффлинская площадь», где его дожидался «Каприс» Дуга.

Дуг приехал из Чарлзтауна следом за такси Деза. Хвоста не было. Теперь он все время смотрел в зеркала и петлял, как заяц, — на всякий случай.

— То ли они оставили меня в покое, — объяснил Дез, — то ли научились быть невидимками.

— Ты все равно крутись у банка на Каштановом холме, — напомнил Дуг. — Заходи и разменивай деньги при любой возможности.

— Я на этой неделе каждый день обедал в машине, останавливаясь напротив банка. А как поживает другое дело?

— Порядок. Пытаемся выбрать выходные. Фильм присматриваем. Уже журнал «Премьера» с «Анонсом летних фильмов» до дыр замусолили, некоторые так читают «Программу скачек», чтобы выбрать лошадь-победителя.

— «Стриптиз», — предложил Дез.

— Ага, с Деми Мур. Мой член уже купил билет. Но это же двадцать восьмое июня, слишком долго ждать.

— «Миссия невыполнима». Музыкальная тема переделана Адамом Клэйтоном и Ларри Мулленом.

— Да, я голосую за Тома Круза. Но это будут выходные Дня памяти.[77] А Джему подавай прямо сейчас, немедленно.

— Спешить ни к чему.

— Да. Но все само собой очень быстро складывается.

— И все так хорошо, как ты предполагал?

— Проверим мои расчеты. Главный зал кинотеатра, вместимость — пятьсот человек. Два хороших дневных сеанса, плюс вечерние: семичасовой и десятичасовой. Получается две тысячи в субботу и две в воскресенье. Да плюс еще тысяча вечером в пятницу. Пять тысяч отсиженных задниц на кинотеатр. Допустим, в четырех из десяти залов крутят премьеры. Даже четыре из десяти дают двадцать тысяч задниц и ртов. Восемь баксов с задницы вечером, пять семьдесят пять днем. Да еще пожрать. Попкорн, пепси, арахис. Плюс по десятке с лишним. К тому же там еще пиццерия «Уно» и закусочная «Тако Белл» в фойе. А поблизости никаких ресторанов нет. Пол-лимона в легкую. Это нижний предел, Дез. И тебе достанется четверть просто за то, что ты их отвлечешь.

Джем отвечал за обеспечение: оружие, бронежилеты, костюмы, маски.

Глоунси — за транспорт: машины для дела и пересадки.

Дуг — за план. Он был архитектором, автором дела. А еще параноиком, перфекционистом и перестраховщиком. Самым рассудительным — все ценили его за мощный инстинкт самосохранения.

Следующие несколько дней Дуг был очень осторожен, следил за инкассаторскими «жестянками» на разных маршрутах, не связанных с кинотеатром, просто высматривал нюансы их работы. А еще для самоуспокоения искал подтверждения, что там нет подставы, что это не агенты ФБР, изображающие инкассаторов; ему все казалось, что Бюро их пасет. Он хотел своими глазами увидеть, что это простые работяги, которые зарабатывают на жизнь, а вечером возвращаются к своим семьям. Вот Дуг и мотался туда-сюда по дороге от хранилища «Пиннакл», на безопасном расстоянии от камер наблюдения и оград, за которыми, как все знали, по ночам лежали восьмизначные суммы, и пялился на проезжающие машины, высматривая в них возвращавшихся домой инкассаторов. Один раз его сердце чуть было не остановилось — он увидел сливовый «Сатурн»-купе. Но на его бампере — уффф! — не было наклейки «Дыши!».

Дуг заметил инкассатора с белыми усами за рулем синего «Джипа Чероки» и пристроился за ним, довел его до Рандольфской улицы, до скромного дома рядом со школой. Инкассатор просмотрел почту в ящике у дорожки. Рядом остановилась «Тайота Камри» — его жена вернулась с работы.

Дуг понаблюдал, как инкассатор и его счастливая широкобедрая жена шли по заросшей лужайке к своему стареющему дому, и понял: этому парню есть что терять. Теперь, после встречи с Клэр Кизи, жизнь представлялась ему в новом свете. Но те же самые уколы совести навели его на мысль. И вдруг у него сложился весь план будущего дела.

Он заблудился в поисках трассы I-93 и в итоге заехал в центр Кантона, родного города Клэр. Дуг проехал мимо школы, мимо пышных деревьев и просторных домов с роскошными лужайками. Этот вечер был слишком щедр на ассоциации. Ему так хотелось домой, что он прямо-таки помчался к шоссе — гнал так, будто его преследовали. Но в итоге поехал не в сторону дома, а, сделав крюк, двинулся к «Брейнтри 10».

Сначала объехал холм по круговой дороге, пролегавшей под комплексом. Экраны-близнецы, оставшиеся от старого автокинотеатра, стояли на прежнем месте, постепенно разваливаясь. Эту территорию теперь делили поле для гольфа и стоянка «паркуйся и лети», откуда ходили экспрессы до аэропорта «Логан». У кабин для бейсбольных тренировок проходила дорога со шлагбаумом, закрытым на замок. Дуг вернулся на парковку кинотеатра, нашел свободный выход, тоже перекрытый запертым шлагбаумом. Заброшенная дорога змеилась вниз, по склону холма, к бейсбольным кабинам. Проезды Форбс и Грандиозный пейзаж были узкими, двухполосными, в выходные на парковку не въедешь, а потом с нее не выберешься. Тут без дороги для экстренных служб не обойтись. Она подходила вплотную — и в мозгу Дуга снова вспыхнула лампочка.

Он вошел в кинотеатр и купил билет, как обычный гражданин, потом выложил еще пятерку за свежеиспеченную пиццу. Остаток времени убил, шатаясь по просторному фойе, заметил дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен» за картонной афишей фильма «День независимости» (на ней изображался разлетавшийся на кусочки Белый дом). Дверь была приоткрыта. На одной стене висел портрет управляющего, господина Сидру Козарио, тонкошеего и улыбчивого молодого человека в плохо сидящем костюме. Под ним было написано его приветствие посетителям и девиз «Дженерал Синемас» — «Мы делаем все, чтобы кинотеатр стал идеальным».

Рекламный плакат фильма «Скала» — боевика о том, как один старик сбежал из тюрьмы, — показался Дугу дурным предзнаменованием, и он, испугавшись, поскорее ушел в зал. Последний ролик перед «Скалой Малхолланд» представлял фильм «Смерч». По экрану пролетела корова, зрители, поприветствовав ее аплодисментами, обсуждали животное до первых кадров фильма. Дуг подумал о выходных, в которые стартует эта картина, и улыбнулся в темноте.

В штат Нью-Гемпшир жители Массачусетса ездят за покупками, чтобы увильнуть от налога с продаж. Кроме того, там промышляют массачусетсткие автоворы.

А причиной тому — «Лоджек», система радиопоиска угнанных машин. В автомобиль устанавливается ретранслятор, который, как только включается система отслеживания, сообщает полиции о его местонахождении. Для тех, кто угнал машину просто покататься или на запчасти, — это не помеха, несколько часов у них в запасе есть, а этого хватает. Но если тебе нужен транспорт для дела, скажем, на ночь или дольше — тут уже возникают сложности.

«Лоджек» не предупреждает о себе наклейками на стекле. А сам ретранслятор вместе с запасной батарейкой не крупнее банки шпрот. Такую мелочь в машине где угодно можно спрятать.

Массачусетс, Род-Айленд и Коннектикут уже перевели на систему «Лоджек», а вот Нью-Гемпшир и Вермонт — нет. Так что, стырив тачку в соседнем Нью-Гемпшире, можно присобачить номер, украденный в Массачусетсе.

Дуг и Глоунси удалялись от океана, направляясь внутрь страны. Для дела им нужно было найти три машины. Сегодня они собирались подобрать ту, на которой поедут. Подошел бы мини-вэн с тонированными стеклами. Глоунси настаивал на «Додже Караване», хотя готов был согласиться и на «Плимут Вояджер» или что-то подобное. Хоть на «Форд Виндстар», только не на новую модель 1996 года. Компания «Форд» начала встраивать ретрансляторы в пластиковую головку ключей зажигания. Даже если влезть в рулевую колонку, пусковая система не проснется без специального ключа. Глоунси прихватил с собой вольтметр, чтобы победить эту систему. Но замер сопротивления между проводами под торпедой и соединение соответствующих резисторов стоило бы ему дополнительных тридцати секунд, что для автовора, работающего днем, — целая жизнь.

— Привычным трудом теперь фиг заработаешь, — заметил Глоунси, крутя ручку магнитолы. Радиостанции затихали одна за другой, по мере того как они продвигались на север. — Роботы живых людей с заводов вытесняют. Так и меня из употребления выводят.

— Что ж делать автовору, которому нужно кормить семью?

— Перейти на грабеж, наверное. Ключики себе оставлять, а водителя запирать в багажнике. Тогда автовладельцы сами начнут умолять, чтобы отменили систему блокировки.

— Да все мы выходим из употребления, — ответил Дуг. — С этими-то проводками. — Старые телеграфные столбы стояли вдоль проселка. Между ними были туго натянуты телефонные провода. — Денежки по ним текут прямо сейчас, пока мы разговариваем, вон прямо там, у нас над головой. Денежки с кредиток. Доллары текут, как электричество. Наверняка есть способ вклиниться. Превратить всю эту чепуху из нулей и единиц в реальное бабло.

Глоунси купил несколько маринованных огурцов в одном из местных магазинчиков и теперь пожирал их, как сумасшедший, вытирая руки о синюю бархатную обивку «Каприса».

— Это как?

— Вот тут я пас. Как дело доходит до этого, так я сразу понимаю, что у меня ничего не выйдет.

Нужный экземпляр нашелся на парковке возле громадного универсама «Уолмарт». Темно-зеленый «Караван» с тонированными задними стеклами стоял в пятистах метрах от магазина. У новых «Караванов» откатные двери с обеих сторон, съемные задние сиденья, а это — лучше не придумаешь.

Детское сиденье в машине — дурная примета для воров. Но Глоунси на это плевал. Насвистывая, он пересек стоянку, подошел к дверце «Каравана». Его пальцы были покрыты засохшим универсальным клеем, чтобы не оставалось отпечатков. Для перчаток было слишком жарко. Бейсбольная куртка в начале мая тоже выглядела подозрительно, но мешковатая одежда нужна, чтобы спрятать инструменты.

Простояв у дверцы всего несколько секунд, Глоунси нажал на ручку. Прежде чем мотор заработал, он просидел за рулем целую минуту. Многовато для Глоунси. Но тут Дуг увидел, что приятель бросает на заднее сиденье красный рулевой замок «Клаб», и все понял. Сам по себе «Клаб» непобедим, но руль, к которому его прикрепляют автовладельцы, сделан из мягкой резиновой трубки. Так что Глоунси не стал возиться с «Клабом», а просто разрезал руль вокруг него. Потом он пробил ударным съемником барабан замка, завел «Караван» и проехал мимо Дуга, не махнув ему рукой, только едва заметно по-лягушачьи улыбнувшись.

Глоунси — парень что надо, но все-таки есть в нем нечто склизкое и потное, которое того и гляди к тебе пристанет. Его внешнее рвение прикрывало холодную и скользкую сущность, которую Глоунси умудрялся утаивать от окружающих. Дуга совершенно не удивило, что он первым сделался папашей. Однако на то, что первым из них женится Монсеньор Дез, Дуг без сомнений поставил бы любую сумму.

Дуг весь извернулся, нагнувшись над кукольными ножками Шайн. Он пытался дотянуться до потертого синего ремня безопасности, заткнутого за спинку заднего сиденья «Каприса» и застегнуть его. Дуг изо всех сил сдерживался, чтобы не выругаться, не обращал внимания на немигающий взгляд девчушки и ее кисловатое дыхание, и даже ручку, которая трогала его щеку, нос, волосы. Все это бесило его ужасно, потому что он пытался подогнать эту долбаную хрень.

Криста обернулась с переднего сиденья.

— Иной раз приходится коленкой надавить на нее. Коленкой.

Оставался буквально сантиметр до застежки, когда Шайн сунула пальчик ему в ухо. Дуг мотнул головой, чтобы смахнуть ручку девочки, ударился о потолок и зарычал, готовый взорваться в любой момент. Девочка не заплакала, вообще не издала ни звука. Личико ее было спокойно. А кожа казалась вощеной, как шкурка пестицидного фрукта. От нее исходил легкий неприятный запах — кислого сока, мочи.

Это не его ребенок. И не его проблема.

Дуг оперся всем весом на сиденье и, собрав силы, щелкнул застежкой. Потом проворно выскочил и выгнул спину, ощущая боль в том месте, которое в телерекламе обычно отмечают красными стрелочками. Шайн посмотрела на него так же, как смотрела на все вокруг: как будто видела впервые. Он захлопнул дверцу, девочка даже не шелохнулась.

— Куда провалился Джем?

Криста выглянула в открытое окно.

— Понятия не имею.

Дуг обошел машину, по пути внимательно осматривая улицу, сел и медленно разогнул спину.

— Я тебе правда очень благодарна, Дугги, — сказала Криста. Она сидела рядом с ним, будто так и надо. — Шайн так кашляет. А записаться я смогла только на сегодня. Странно, что пришлось тебя просить.

Точно.

— Ну а в остальном она как? — решился спросить Дуг, заводя мотор. — Ты вроде собиралась отвезти ее на полный медосмотр.

— Да все хорошо. Она уже начала поправляться. Выныривать из своей раковины. Просто она робкая. Вся в маму, да?

Дуг кивнул этой попытке пошутить и проехал мимо синего Огнемета Джема, стоявшего у тротуара.

— Вон его тачка.

— Ага, — отозвалась Криста. — Не знаю. Да у него все равно небось похмелье.

— Ты вроде говорила, что его нет дома.

— Ну если бы был, в смысле. — Криста посмотрела в окно, приложив пальцы с обкусанными ногтями к тонким, как черви, губам. — Ненадежный он человек. Не то что ты.

Дуг быстро вырулил на улицу Медфорд, по-прежнему надеясь просидеть все утро на парковке «Брейнтри 10». Шайн смотрела на него в зеркало заднего вида тем же пассивным грустным взглядом.

— Свадьба Глоунси скоро, да? — сказала Криста.

Дуг наконец понял, почему вдруг возникла эта срочная необходимость посетить больницу. Он ехал вдоль пристани, злился и мысленно подгонял «Каприс».

— Хорошо, что ты будешь крестным Ники. — Она щелкнула по апельсиновому освежителю воздуха, болтавшемуся на прикуривателе. — Джем говорит, что ты один на свадьбу собираешься.

— Надо же!

— Джоани разрешила нам, подружкам невесты, надевать что угодно, кроме белого. Ну я и купила новое платье. В центре присмотрела, на манекене. Черное, с открытой спиной. Тут спереди вот так. — Ее руки скользнули вниз по груди, но Дуг даже не повернулся взглянуть. — И разрезы на ногах вот досюда. Прям как бальное, но официальное. Сексуальное.

Дуг нырнул под эстакаду Шеи и направился в Сомервилл к бесплатной клинике, стараясь держать себя в руках. «Невозможно напасть на бронированную машину, не повредив ее содержимого», — пронеслось у него в голове.

— Коктейльное платье, — продолжала Криста. — Странно, да? Я ж не буду пить никаких коктейлей. Завязала я, Дугги. — Она смотрела на него, вздрагивая, когда машину подбрасывало на рытвинах. — На этот раз — навсегда.

А Дуг думал: «Единственное слабое место «жестянки» — это управляющие ею люди…»

Глава 22

Визит

На Центральном вокзале Молдена пахло так, словно город стоял на берегу кофейного океана. Находясь так близко к кофейному складу, несколько странно было сидеть в «Данкин Донатс». Все равно что жевать никотиновую жвачку посреди табачного поля. Но именно этим они и занимались: Фрэнк Г. в черной фуфайке пил кофе без кофеина, а Дуг М. в затрапезной серой бейсбольной футболке вертел в руках бутылку «Маунтин Дью».

— Ну, — начал Фрэнк Г. — Что у нас там, приятель? Выкладывай.

Дуг пожал плечами.

— Ну ты же знаешь, как оно все.

— Я знаю, что начинаю нервничать, когда парень несколько раз подряд прогуливает занятия.

— Да, — согласился Дуг, удобнее устраиваясь на стуле. — Работа достала.

— Жениться тебе пора, жеребец. Домом обзавестись, двумя ребятишками, которых спать под вечер не уложишь. И все равно, несмотря ни на что, выкраивать три-четыре вечера в неделю, чтобы сюда приходить.

— Верно, — кивнул Дуг.

— Роман, что ли?

— Да ну, нет.

— Вы расстались, потому что ей тяжело с тобой непьющим?

— Что? А, нет, не в том дело.

Фрэнк кивнул.

— То есть все уже закончилось.

— Закончилось? — Видимо, в прошлый раз Дуг сболтнул лишнего. — Ну не так чтобы прям совсем.

— А что тогда?

— Вроде паузы.

— То есть она с тобой рассталась, а ты с ней нет.

— Нет. — Дуг покачал головой. — Не так. Все наоборот.

— Ладно. Меня тревожит, что ты меняешь одну дурную привычку на другую. Шило на мыло получается. Представь, подходишь к прилавку магазина с чеком и говоришь: «Выпивка чего-то меня не радует. Хочу обменять ее на симпатичную девчонку». Они тебе чек подписывают. И ты уходишь. И вот тебе новая привычка — только положительная, да? Ведь это ж любовь, старик. И вот она тебя бросает и уходит. И с чем же ты остаешься? С пробоиной в жизни огромной, как гаражные ворота.

— Господи, Фрэнк… Я пропустил пару встреч. Я не прав. Но дел по горло.

— Дела у него! Чушь собачья. Это самое важное еженедельное событие. Без него ты как двигатель без масла. Без него у тебя ничего не будет. Когда ж ты это поймешь? Все остальное просто пройдет.

— Как будто я школу прогуливал. Вот так придешь в четверг, а на тебя наорут, что ты понедельник пропустил.

— Да причем тут школа? — Дуг удивился, что Фрэнк Г. злится. — Я что, похож на полицейского, занимающегося делами несовершеннолетних? Не будешь ходить на встречи — нам с тобой придется расстаться. Таковы правила.

Дуг посмотрел на стол и кивнул. Он ждал.

И ждал.

— Отлично. — Фрэнк Г. глянул на часы. — Тогда давай коротко.

Дуг поднял глаза.

— А?

— Ты приходишь на собрания и выкраиваешь время для меня, я нахожу время для тебя. А сейчас, если поспешу, так еще успею детишкам сказку на ночь почитать. Для разнообразия.

Пожав плечами, Дуг поднял руки.

— Фрэнк, ну пропустил я пару встреч…

— Поработай, за это получишь льготу.

— Льготу? Льготу, говоришь? Торчать в «Данкин Донатс» на Центральном вокзале Молдена в половине девятого вечера — это и есть льгота?

Зря он так сказал, конечно. Глупо получилось. Фрэнк Г. поглядел немного на Дуга, взял свою желтую ветровку и начал подниматься.

— Фрэнк, — остановил его Дуг. — Фрэнк, погоди, друг, я пошутил. Я не то имел в виду.

— Увидимся в церкви. — Фрэнк обшарил карманы в поисках ключей. — Может быть.

Он прошел мимо него. Дуг облажался.

— Я завтра к своему старику собираюсь, — пробурчал он.

Фрэнк Г. взвесил ключи на руке, как будто это был сам Дуг, рыба, которую еще можно выпустить обратно. Про Мака он знал только то, что тот сидит в тюрьме.

— Давно его не видел?

— Давненько. Он попросил приехать, дело у него ко мне.

— Ага. И, как ты думаешь, все нормально пройдет?

— Нужно мыслить позитивно, правильно?

— Тут многое от тебя зависит.

— Тогда все пройдет прекрасно. Он вернется в свою камеру, а еще год проживу в покое. Вот так все и пройдет.

Фрэнк Г. кивнул и направился к двери.

— Увидимся.

Название МИУ «Кедровый узел» напоминало наименование какого-нибудь командного стадиона, причем казалось, что право назвать его выкупила телефонная компания или лесозаготовительный концерн. МИУ расшифровывается как Массачусетское исправительное учреждение. Когда отец Дуга начал отбывать свой срок, оно называлось «МИУ Уэлпол», в честь близлежащего города. Но где-то в середине восьмидесятых жители Уэлпола поняли, что название самой суровой тюрьмы штата (а там еще располагается следственный изолятор, или Яма) слегка портит уровень цен на недвижимость в городе, и, подав в суд, добились удовлетворения иска. Тюрьму назвали в честь давно заброшенной железнодорожной станции.

Весь комплекс построили в пятидесятых годах на месте старой Чарлзтаунской тюрьмы. Уже на входе Дуга захлестнули всевозможные ассоциации. В первую очередь — воспоминание об отсидке в «МИУ Норфолк», тюрьме, которая так и носит название города, рядом с которым стоит. «Норфолк» — тюрьма среднего режима, четвертый уровень. Восемьдесят процентов ее обитателей сидят за преступления, связанные с насилием. МИУ «Кедровый узел» — это уже шестой уровень.

Дуг пришел в зал ожидания чуть раньше назначенного времени. Он оказался единственным мужчиной в группе из шести посетителей. Смесь парфюмерных ароматов напомнила ему Сенной рынок[78] жарким субботним вечером: овощи падают из тележек на пол, мнутся и затаптываются. Три чернокожие женщины тяжело и устало опустились на стулья. У них были красноватые глаза, окаймленные темными кругами. Две белые женщины казались напряженными и измотанными до предела. В соответствии со «Списком запрещенной одежды» посетители в джинсах, фуфайках и без лифчиков в тюрьму не допускались. А вот обтягивающие брюки и вязаные топы с неглубоким вырезом были разрешены.

Плакаты на стенах предупреждали: никаких физических контактов. От свежего объявления «Нижнее белье ОБЯЗАТЕЛЬНО» у Дуга прямо-таки началась аллергия.

Когда он сам сидел в тюрьме, его навещал всего один человек. Криста. Раз в три недели. Как он был благодарен ей — хотя никогда не признавал этого — за те короткие беседы. По крайней мере поначалу. Но с тех пор как Дуг начал посещать «Анонимных алкоголиков» и серьезно относиться к программе, Криста очень изменилась в его глазах.

Их пригласили войти. Дуг сел между перегородками, собирая мысли в кучку. Сюда стоило приехать хотя бы ради того, чтобы потом уйти. Снова выйти из тюрьмы, сесть в машину и уехать. По дороге домой тормознуть на заправке, купить газировки. Простая такая свобода. Несбыточная мечта в этих стенах.

Посещение Мака — это как визит к зубному врачу с последующим продлением прав в отделе регистрации транспортных средств. Испытание. И боишься, и терпишь. Хотя, говоря по правде, здесь Дуг был в хорошем положении. И он это понимал. Контролировал общение он, а Мака ему выдавали, как испорченную библиотечную книгу, изъятую из общих фондов.

На него упала тень Мака. И Дуг почувствовал привычный толчок внутри, как всегда, когда видел этого старого мошенника. Когда-то Мак казался ему большим и сильным человеком, называвшим его «маленьким напарником», героической личностью, царившей в его сознании. А вовсе не нынешним эгоистичным автоматом, повторявшим все время «я» да «я». С тех пор как Мак сел шестнадцать лет назад, он превратился для Дуга в голос, то и дело звучавший в его голове.

Мак опустился на стул, лихо улыбаясь. Прямо боевой петух, расправляющий грудь. Но Дуг заметил, что все в нем как-то опускается: средняя часть тела словно расплывается, кожа на шее обвисает, лицо становится все более осунувшимся. Глаза похожи на казиношные кости, которые бросают тебе вызов на «слабо» и говорят прямо: «Поиграй со мной — и продуешь». Улыбка адресована скорее самому себе, чем окружающим. И огромная ирландская башка — блестящая кожа, усеянная оранжевыми веснушками, а теперь еще и розовыми рубцами.

Мак сел на стул, широко расставив ноги. Его гордость — рыжие волосы на руках — посветлели, стали почти незаметными. Он всегда вел себя так, будто они встречаются на равных, будто в их отношениях присутствует некое равновесие, а Дуг испытывал к нему жалость, как к любому попавшему в капкан существу, поскольку и сам оказывался в этой ситуации. Видеться с Маком раз в год — то же самое, что пролистывать альбом с фотографиями: замечать, как постепенно редеют волосы, блекнут черты, проявляются изъяны. Сходство между отцом и сыном, всегда бросавшееся в глаза, теперь изводило Дуга еще больше. Он смотрел в разделявшее их стекло, словно в зеркало, которое показывает, что произойдет в будущем, через двадцать лет. Черты матери, которые раньше находил в себе Дуг (сколько сил и времени он тратил на эти поиски!), давно исчезли.

— Смотри, какой стал, — как обычно, приветствовал его Мак.

— Папа, — произнес Дуг то слово, которое говорил лишь раз в год в течение двадцати минут. — Как оно?

— Ты сам как?

Дуг кивнул.

— Хорошо. А ты?

Мак пожал плечами.

— Да вот пока здесь.

— Да уж. Деньги получаешь?

— Получаю. С ними проще. Хотя тут вообще не так уж и погано. Ты же знаешь, как мы устраиваемся.

Улей под названием «Кедровый узел» приютил «семейство» горожан, которые (благодаря нескольким дружелюбным охранникам) были обеспечены почти всем необходимым. В программе перевоспитания трудом были задания получше и похуже, вроде стирки или изготовления автомобильных номеров, — за любое платили семьдесят три центра в час.

Дуг кивнул и указал на свою голову.

— Как оно?

Мак дотронулся до своей башки так, словно она была горячей.

— Рак кожи, ну да. Прижигают потихоньку. В больницу кладут время от времени. Это хорошо. Помогает время убить.

— Где же ты столько солнца словил?

— Это меня еще до восьмидесятого года шандарахнуло. Надо было кепку чаще носить, видать. Но у меня не плохой рак. Просто веснушки взбунтовались. Я сейчас силен, как вонь в Челси. — Он вдохнул, словно учуяв тот запах. — Так Джем с тобой поговорил?

— Да, он мне сказал.

— Ты с ним один на один не оставайся. Постоянно тут отирается. Странный пацан, как разойдется. Заводится с полоборота, как его папаша. С Кофлином только одно работает: держи морковку перед его блестящими глазенками. Потому что палкой по спине — не подействует.

— Понял, — отозвался Дуг.

Мак сделал вид, что выковыривает остатки еды из зубов, изучая Дуга, своего единственного ребенка. Но что он увидел, осталось загадкой: Мак решил оставить это при себе.

— Нужно было чаще тебя навещать, — сказал Дуг, чтобы хоть как-то продолжить беседу.

— Ну, сюда неблизко ехать.

— Да и дела. То да се. Время быстро бежит.

— Да брось. Я сам время ценю. — Он не сводил глаз с сына, ставшего на год старше. — Я ж тебя не виню, Дугги. Говорят, у тебя все ништяк.

Дуг пожал плечами.

— Ничего особенного.

— Чем я старше, тем больше думаю о потерянных годах. Жалко до жути.

— Ага. — Дуг дернул за край столика, прикидывая, сколько ему еще тут торчать.

— Мне кажется, я знаю, почему ты так злишься на меня все время.

Дуг выпрямился.

— Да? А я злюсь?

Мак сложил руки на груди, обтянутой голубой тюремной рубашкой. Грудь его тоже немного ввалилась.

— За то, что потерял дом твоей мамы.

Дуг потер затылок.

— Да нет. Меня он больше не парит.

— Счета за услуги адвокатов, Дугги. Черт. Я пытался на свободе остаться. Надо было успокоить нервных свидетелей, чтобы показания слегка поменяли. Но ты ж понимаешь, назначенный судом адвокат этого сделать не может. Заявишь, что у тебя нет бабла на своего, так можно прямо до начала суда самому топать в тюрягу.

— Ну да — ты же никогда на черный день не откладывал. При твоих-то барышах. Думал, черный день никогда не настанет.

Мак проглотил критику вместе со всем остальным, что исходило от Дуга.

— Ходят слухи, какие-то раздолбай взяли заложников в конторе на площади Кенмор.

— Да. Я читал об этом.

— Вот ведь ослы. Из-за заложников всегда столько геморроя. Уж лучше побольше бабла взять. Меньше сидеть, свое заработаешь, выйдешь сильнее, чем был.

Дуг посмотрел на залеченные участки на голове Мака. «И ты выйдешь сильнее, чем был?» — усомнился он про себя.

— Что же, — произнес он, косясь на охранников поблизости. — Я об этом читал, говорю же.

— Хотя, кажись, дельце было что надо.

— Ну, может быть.

— А как там старина Бухарик и его команда?

— Исчезли начисто. Бухарик отдыхает в каком-то федеральном курятнике штата Кентукки или еще где. С этим местом не сравнишь. Своих у него там нет. Как дома он там себя не чувствует.

— Как его пацана-то звали?

— Джеки.

— Вот уж полный облом. Не то что мой сынок.

— Джеки тоже сел. И никто не расстроился.

— РИКО,[79] да? Эта байда про рэкет?

— РИКО двадцать лет назад был. Сейчас у ФБР дубинка побольше, поувесистей. Закон Гоббса[80] называется. Все, что выходит за пределы одного штата, затрагивает работу коммерческого предприятия. Теперь им не нужно доказывать, что действует преступное сообщество.

— У вас там все круче и круче.

— Вроде того. Но когда было легко?

Мак улыбнулся. Он всматривался в лицо Дуга, словно на нем было что-то написано.

— Джем говорит, что ты его беспокоишь.

Дуг начал понимать, чего отец на него вылупился.

— Да?

— Говорит, ты там странно ведешь себя… он волнуется.

— Угу. Это он придумал, что нам нужно встретиться? Или ты?

— Мы оба.

Дуг сложил руки на груди. Он не привык к тому, что Джем втягивает его в свои игры.

— Ну вот, я приехал. Предстал пред тобою, чтобы ты убедился: я в норме. Спасибо, что беспокоишься. Какие еще вопросы?

— Он волнуется, что ты руку на пульсе не держишь.

— А теперь послушай меня. Он обо мне заботится? Все равно что ты обо мне заботился бы, ясно? Хочешь все знать, ради бога. Ты, кажется, что-то про заложников тут бормотал? За это маленькое фиаско спасибо надо сказать одному человеку, знаешь кому?

— Ты все еще на просушке?

— Черт… давай о чем-нибудь другом. Как Рождество встретил?

Мак почесал затылок, лениво покосился на охранников у обоих концов стола и наклонился ближе к стеклу.

— Шестнадцать месяцев.

Дуг кивнул, ожидая пояснений.

— И? Что? Шестнадцать месяцев — и что?

— Мне еще шестнадцать месяцев тут куковать. Я выхожу.

— Выходишь? Откуда? — Дуг выпрямился. — Ты о чем вообще?

— Выхожу, мой маленький напарник. — Мак заулыбался, кивая. — Опять будем мы с тобой вдвоем.

Кровь отлила от лица Дуга.

— Ты о чем?

Мак довольно повел плечами.

— Я тут все обдумываю потихоньку. На совет по условно-досрочному давят со страшной силой, чтобы они освобождали место для свеженьких. Либо отпускайте, либо новую тюрьму стройте. А старик, бывший банковский грабитель, отошедший от дел, банкомата в глаза не видел — что он там сможет, правда? — Мак ухмыльнулся. — Слушай, я даже Джему не говорил. Чтоб не сглазить. Тебя бы в курсе держал, если б чаще видел.

Он выходит. Мак выходит.

— Нашей округи, пап… ее больше нет. Города нет. Ничего не осталось.

— Ты хочешь меня уговорить, чтобы я остался? Мы все вернем.

— Что вернем? Нечего не вернешь… все изменилось, понимаешь? Исчезло.

— Ты держался молодцом, я это вижу. Ухабы на дороге попадались, но ничего. А теперь мы выйдем на другой уровень.

Дугу стало неудобно сидеть на стуле. Ему захотелось подняться, уйти. Но по правилам поведения в этой комнате ему оставалось только сидеть и ерзать. И паниковать, словно отец собирался выйти прямо сейчас.

— Я верну дом твоей матери, Дугги.

Молодой человек покачал головой, потея.

— Да ты не представляешь, о чем говоришь, пап. Тебе даже крыльцо не по карману.

Мак улыбнулся в своей обычной манере.

— А я его верну.

— Ты что думаешь, войдешь туда и усядешься там, как раньше? Как будто ты все тот же воровской король? Никто тебя там больше не боится, пап. Тебя никто и знать не знает. Пара-тройка стариков, что сидят у «Фудмастера», может, и пожмут тебе руку. Шляпу снимут. Все не так, как раньше. Закона молчания больше нет. Старых традиций нет, ничего не осталось. Все кончено.

— Все не будет так, как было, Дугги, — подхватил Мак, в его глазах, словно в игровом автомате, мелькнули цифры и значки доллара. — Станет лучше. Пусть федералы трясут своими дубинками. Вы двое, ты и Джем, под моим началом…

Дуг смотрел на него во все глаза. Мак выходит на волю.

Дуг бешено гнал во тьму, заставляя «Корвет» на скорости сто сорок пять километров в час наматывать круги вокруг города по федеральной автостраде, соединяющей шоссе 95 и шоссе 93. Иногда представлял, что собрал всю дурную энергию своей юности и впряг ее в этот алюминиевый двигатель V8 на четыреста пять лошадей. Дуг смотрел на огоньки в зеркале заднего вида, думал о том, что на хвосте у него могут оказаться федералы или даже Джем, хотя на самом деле за ним гнался призрак отца. Старый жулик преследовал его всю дорогу.

Мак и другие вооруженные грабители, а также налетчики на инкассаторские машины, принадлежащие к старой школе, — все были местными Ивелами Книвелами.[81] Смельчаки, которые занимались налетами на «жестянки», вместо того чтобы нацепить на спины съемные ракетные ускорители. Некстати попадать в неприятности — одна из неотъемлемых частей работы. Тюремные нары для них — эквивалент больничной койки. Вот что ждало Дуга впереди: Макова болезнь закоренелой преступности. Его годы выжигались, словно пятна на больной раком коже. Отец Дуга — типичный уголовник.

Шестнадцать месяцев. Для Дуга это все равно что шестнадцать дней.

Он вернулся в город на «Каприсе», который неправильно припарковал в переулке за улицей Питерборо. Света фонарей и огней рекламы ему хватило, чтобы найти дорогу до садика Клэр Кизи, перемахнуть через ограду и открыть деревянный сундучок.

Он начал рыть вскопанную почву лопатой с коротким черенком. Для недолгого хранения хватит и метра с небольшим в глубину.

Рисковал он только по пути от «Каприса» к яме, неся несколько сотен тысяч, которые были разложены в коробки от автозапчастей и обернуты толстым пластиком. Теплыми ночами «Болота» служили приютом многим сомнительным личностям. А копал он шумно. Но его прикрыл гул машин на Бойлстонской улице, и ударов тяжелых коробок о дно ямы слышно не было. Дуг несколько секунд смотрел на свое сокровище, потом засыпал его землей и подумал, не прочитать ли молитву. Он не видел связи между поездкой к отцу и переносом заначки из гаража бабули Сэви в садик Клэр Кизи. Но когда речь шла о деньгах, Дуг прислушивался к своим инстинктам. Все менялось. Наверняка он знал только это.

«Позвони ей», — стучало в голове.

Ему очень хотелось это сделать. А вот это — сокровище, которое он закопал в садике, — что-то вроде клятвы верности. Он похлопал по карманам в поисках монет, даже подумал о том, что скажет в трубку автомата, приглашая ее на завтрашнюю свадьбу. А потом заявится с ней под руку. Дугу было приятно представлять это, когда он выезжал из парка. Казалось, что он и в самом деле может так поступить.

Глава 23

Приём

Дуг сидел, сгорбившись, с развязанным галстуком-бабочкой, перед ним стояла содовая с лаймом. Он наблюдал за тем, как Глоунси и Джоани, жених и невеста, обходили дальний конец зала Организации ветеранов иностранных войн. Новоиспеченная госпожа Джоани Мэглоун с бутылкой «Будвайзера» в руке обнимала и целовала всех, кто попадался на глаза. Алапу Глоунси подходили потрясти все остряки — мужья и отцы, присутствующие на празднике, они же смеялись — слишком глупо и слишком громко. А малыш Ники Мэглоун сидел за столом с бабушкой. Его конопатое личико и неутомимые ручонки были покрыты глазурью свадебно-крестильного торта.

Монсеньор выдвинул стул рядом с Дугом и плюхнулся на него.

— Да, музон отстойный, — заметил он.

— Дезмонд, — обрадовался ему Дуг, отходя от злобного настроения.

За фирменной оправой глаза Деза, наряженного в вечерний костюм, казались осовелыми. Джем угощал остальных свадебных гостей «Автобомбой», коктейлем из двухсот граммов «Гинесса» плюс порция ликера «Бейлис» и глоток виски «Джемесон».

Девица, которую привел с собой Дез, Дениза или Патриция или как ее там, оператор телефонной справочной службы с узким лицом и дряблыми предплечьями, встала со стула на другой стороне танцпола и двинулась в сторону туалета.

— Ты ее там одну бросил, — напомнил Дуг.

— Потому что она не хочет с народом общаться! Никого не знает. А эти — ну как им посторонних представлять? Гребаный Джем — думает, что всем смешно. Все время упоминает «крылья летучей мыши», как будто она без него не знает, что у нее некрасивые руки. Урод. — Дез закутался в полы смокинга, как замерзший ребенок в одеяло. — Сам виноват. На фига было тащить ее. А ты, я смотрю, без дамы.

Дуг пожал плечами и откинулся на спинку стула. Он пытался представить себя здесь с Клэр. Как бы они стояли в торце зала и посмеивались над другими гостями.

— По-любому, ты умнее поступил, чем я, — продолжил Дез. — У нее жалкий вид. И у меня. Я ей уже такси вызвал.

— А вот и счастливые молодожены, — заметил Дуг.

— Ага. Как тебе платье?

— Мило. Если, конечно, тебе нравится ловить комаров.

— Я про вырез. Что-то его и нет совсем.

Джоанн относилась к тем девушкам, которые не преминут выставить напоказ свои прелести.

— Она крепкая, — ответил Дуг. — И сегодня у нее большое событие.

Джоанн торопливо подошла к ним. Дуг поднялся, чтобы поцеловать ее. Он коснулся щекой ее щеки с красными прожилками и розовыми угрями. Она налегла ему на грудь, хотя он и отстранялся. Когда Джоани выпивала один-два бокала пива, ее всегда тянуло поздороваться от души. Кроме того, она сжала пальцами подбородок Дуга, в благодарность за то, что тот стал крестным Ники.

— Даже не знаю, Джоани, — сказал он, кивая на извозившегося в торте мальчика. — Не уверен, что крещение подействовало. В этом конопатом малыше сидит чертенок.

Она шлепнула его понарошку, потом переключилась на Деза. Об него она тоже с удовольствием потерлась сиськами.

— Платье клевое, — сказал он, протирая очки, как будто они запотели. — Пушистое такое.

— Да я от него чешусь, как сумасшедшая, — призналась Джоани, окидывая взглядом зал. Она поправила груди, глотнула пива и пошла дальше, бросив: — А чего бы вам, ребята, не снять пиджаки? И никуда не уходите. Скоро фотографироваться будем.

Глоунси встал на ее место, стукнул сжатыми пальцами по кулакам друзей. Вид у него был мутный и ошеломленный.

— Черт, хоть стреляйся, — сказал он.

— Она про фотки говорила, — отозвался Дуг.

— Да знаю, знаю. Это же ее свадьба, старик. А я уже дезертировал с собственного медового месяца, да? Твоя жена разве позволила бы тебе так поступить?

— Элизабет Шу в этот вопрос вмешиваться бы не стала, — съехидничал Дез.

— Ну ладно, Дез уже набрался, но ты-то не бери с него пример, — сказал Дуг. — А где Джем?

— Хрен его знает. Зажигает где-то.

— Вы ему тоже не дайте наклюкаться, лады?

Дуг стукнул кулаком по сжатым пальцам Глоунси, и тот потащился вслед за женой. Дугу никогда не нравилось, что Джоани в курсе их подвигов, — он предполагал, что ей известно никак не меньше, чем Кристе, которой обо всем рассказывал Джем, а это уже много. Дуг никогда не понимал — зачем рассказывать это девушке, жене, сестре-погодке? Временами он задавался вопросом: а сколько знала его мать? Сколько оказалось достаточно, чтобы заставить ее уйти? Это одна из причин, почему они так вражбедно относились к чужакам. Чтобы заниматься налетами, нужно родиться в этой среде.

— Пойду проведаю Патрицию, что ли, — пробурчал Дез и пошел к двери, продвигаясь от одной спинки стула к другой.

Дуг снова присел и стал наблюдать за давно сложившейся парой, в одиночестве танцевавшей на паркете, щекой к щеке. Рядом крутился фотограф, сверкала вспышка. Фотограф-любитель был одет в дешевый смокинг фокусника. Соломенные волосы зачесаны назад. Было в нем что-то ненадежное. Еще он снимал на видеокамеру. И Дуг полвечера старательно избегал его объектива.

— Тут занято?

Вот этого объектива он тоже старательно избегал. Криста присела рядом, Дуг уставился на неуклюже танцующих людей. Когда плавная мелодия закончилась, он из вежливости похлопал.

Криста потягивала минералку с лаймом, причем так, чтобы Дуг это видел.

— Не знаешь, почему девушка, с которой пришел Дез, плачет в туалете?

Дуг покачал головой.

— Не думаю, что ее здесь хорошо приняли.

— Ты ничего не сказал про мое платье.

— Симпатичное, — ответил Дуг. Он ни разу не взглянув на Кристу с того момента, как она села рядом. Настроение у него было суровое. Обычно это отпугивало людей. Но только не Кристу.

— Говорят, это хорошая примета, если у подружки невесты и дружка жениха на свадьбе завязывается роман.

Незаметно началась новая песня. Надоедливый диджей пробормотал что-то о «специальном запросе».

— Что ж, нашей Джоани сегодня особенно понадобится удача, — добавил он.

Криста подняла бокал, чтобы поддержать этот тост, отпила и наклонилась ближе.

— Слушай, а ведь мы никогда на сухую не того. Ну трезвыми. Подумай только. Ни разу за все годы. И в глаза-то друг дружке не смотрели, сразу за дело.

От барной стойки донеслось его имя. Дуга приветствовали поднятыми бутылками и бокалами. Тут он узнал песню. «С тобой или без тебя».[82] Ее Дуг пел на свадьбе Дердена.

Раздались еще крики и свист. Дуг кивнул, сдерживая злость и сердито глядя на крошки и жирные пятна на скатерти.

Криста коснулась его локтя своим.

— Потанцуешь со мной?

— Что-то у меня не танцевальное настроение.

— Медляк же. Спорим, я твое настроение изменю. Необязательно прямо танцевать, можно просто постоять рядом.

Дуг исподлобья посмотрел на Кристу. Несколько пар медленно двигались по паркету. Он чувствовал себя вяло, как догорающая свеча с подрагивающим пламенем.

Криста накрыла его руку своей. Потерла его набухшие вены.

— А ты ведь мне эту песню пел.

Она перевернула его руку ладонью вверх и положила в нее свою. Некоторое время Дуг сидел безучастно. Нарочно. Пока ее пальцы не соскользнули. Криста отодвинулась.

— Может, мне стоит пригласить Деза?

Дуг ощутил подавленность. И пожал плечами.

— Ну пригласи.

Дез как раз топал через зал назад, словно услышав призыв песни. Он улыбнулся им. Увидев, что Криста указывает на него, изменил направление движения и пошел в их сторону.

— Привет, — обратился он к Дугу, проверяя его реакцию. Он не понимал, что происходит.

— Она уходит? — поинтересовалась Криста.

— Ага, — вздохнул Дез. — Уехала.

Криста вынула ноги из-под скатерти, платье слегка обнажило их.

— Дуг не хочет со мной танцевать. А мне охота.

Дез не сразу понял, что его приглашают. Он покосился на Дуга, ожидая его одобрения. Но Дуг только пил свою воду.

— Да что ты смотришь на него, будто он твой начальник, — огрызнулась Криста, поднимаясь. — Хочешь танцевать со мной — веди.

— Ладно, — согласился осмелевший Дез, сжав протянутую руку Кристы.

Она допила минералку и многозначительно поставила свой пустой стакан рядом со стаканом Дуга. Он был уверен: Криста выразительно посмотрела на него, когда уходила. Но Дуг не доставил ей удовольствия и не взглянул на нее. Вот что происходит, когда люди разрывают отношения, но не расстаются, подумалось ему. Раны чешутся, в них то и дело ковыряются. Образуется корочка. Но до конца они не заживают.

Джем прошел по краю танцпола. Он был вечным центром своей солнечной системы, остальные вращались на орбите его ностальгии, его сентиментальности со шрамами на костяшках пальцев, его задиристой преданности былому Городу, с которой он никак не хотел разлучаться. Он был без пиджака. С одной стороны рубаха выбилась из-под ремня. Пальцы сжимали бутылку пива «Хай-Лайф». На лице у него отражалось безумное веселье. В глазах — белое пламя.

— Ау, пойдем к бару, выпьем за Глоунси.

Дез с Кристой еще не успели отойти далеко. Дуг заметил, что Дез выпустил руку Кристы.

— Ты уже произнес свой тост, — отмахнулся Дуг.

— Тот, понимаешь ли, был за здешних покойников. — Джем обошел стол и потянул Дуга за руку, поднимая со стула. Тот почувствовал, что от приятеля веет адреналином. — Офигенно выглядим, да? Все хорошо?

— Все хорошо.

— У меня есть стволы, у меня есть жилеты. — На ходу Джем прильнул к уху Дуга. — Есть форменные комбинезоны компании по ремонту кондиционеров из Арлингтона — все зашибись.

— У нас на сегодня много дел. Перерезать решетку ограждения. Найти фургон для отхода. Ты ж говорил, что не будешь налегать.

— А, высплюсь… Да какая на хрен разница?

Привычно затуманенные белесо-голубые глаза Джема тревожно заблестели. За окном шел дождь, но на рыжеватых волосах Джема не было видно ни капельки.

— Где был? Что делал?

Джем ухмыльнулся.

— У нас праздник, приятель. Большое событие. — Он указал на медали времен Второй мировой войны, вывешенные в стеклянных витринах за баром. — Я когда-нибудь говорил тебе, что мой дедуля был героем?

— Каждый раз после «Автобомбы».

Джем рассмеялся.

— Слушай, у меня крыша нахрен поехала? Чего это вдруг Монсеньор держит мою сестру за руку?

Вся компания собралась вокруг Глоунси. Шум привлекал остальных гостей, среди которых попадались и дамы.

— Да забей, — предложил Дуг. — Лады?

Джем хмыкнул, бросился от Дуга к Глоунси, сжав кулак, и изобразил удар врасплох, как в замедленной киносъемке. Голова Глоунси дернулась назад. Из лягушачьих губ на окружающих обрушился фонтан пивных брызг. Гоготу Джема вторил смех облитых гостей. Все дамы, кроме Кристы, разбежались. Она не отходила от Деза и пыталась бросать многозначительные взгляды на Дуга.

— Ну вот, — сказал Джем, входя в толпу.

Люди расступились — за их спинами на стойке бара дожидался десяток откупоренных пивных бутылок с высокими узкими горлышками.

В толкучке их быстро расхватали. Так солдаты, нарвавшиеся на засаду, разбирают ружья. Дуг обнаружил одну из бутылок в своей руке, на ощупь она казалась прохладной и гладкой.

— У Глоунси такой день, — шепнул ему на ухо Джем. — Не будь занудой.

Дуг посмотрел на свою бутылку. Она так привычно, так надежно лежала в руке и холодила ладонь. Он пропустил почти весь похабный тост. Бутылка в его руке покрывалась холодной испариной, а Джем болтал: пусть, мол, говорят, что брак и отцовство способны изменить человека, однако он уверен, что Глоунси вечно будет непоколебимым, стопроцентным гомиком. Ему ответил новый раскат пьяного гогота и старый ирландский тост: «Будем здоровы».

Бутылка Джема звонко ударилась о бутылку Дуга. Джем перевернул свою вверх дном и открыл рот, чтобы осушить одним залпом. Все вокруг сделали то же самое.

Вот такой стала жизнь Дуга: выпивка есть, но пить нельзя; деньги есть, но потратить нельзя; девушка есть, но встречаться с ней нельзя.

Не жажда расшатала первые камни, покатившиеся вниз по склону и начавшие обвал, а отвращение к себе самому. Эта никчемность. И лихорадочное возбуждение его друзей, загнавших Дуга в коробку, где он вот-вот задохнется.

Потом бутылку вынули из его руки. Рядом оказался Дез. Он пил из бутылки Дуга, заговорщицки подмигивая влажным глазом. У него за спиной вытирала губы Криста, сжимая в руке пустую бутылку. В пьяном состоянии она хотела протрезветь. А в трезвом — напиться.

Дуг уже почти перешел Школьную улицу, когда его окликнул Джем.

— Эй! — Его голос смешивался с шумом дождя. Стоя на кирпичном крыльце, Джем придерживал дверь Организации ветеранов иностранных войн. — Что такое? Ты куда намылился?

— Никуда, — сказал Дуг, не останавливаясь. — Это мои проблемы. Увидимся в полночь.

На табличке рядом со звонком было выведено заглавными печатными буквами: «К. КИЗИ». Дверь широко распахнулась. Глаза девушки расширились.

— Привет, — сказал Дуг, выдохнув облачко пара. — Прогуляться не хочешь?

Клэр окинула его взглядом, рассматривая вымокший до нитки смокинг. Клэр стояла босая (ногти на ногах покрывал розовый лак) в свободных темно-бордовых шортах и мягкой серой футболке. У нее было тепло и сухо. Из-за спины Дуга она выглянула на улицу, словно искала глазами ожидающий лимузин.

— Чем ты тут занимаешься?

— Да просто был поблизости.

Клэр отступила в сторону.

— Заходи.

Он шагнул на белые плитки прихожей, расставив руки, словно дерево — мокрые ветки.

— Сбрасывай ботинки, — очень деловито велела она, приглашая пройти дальше. — А пиджак повесь в душ.

Дуг прошлепал в сырых носках по лимонному ковру гостиной и оказался в ванной, пол которой выложили старой черной плиткой. Стянул пиджак и накинул его на перекладину над душем. Бледно-розовая занавеска затрепетала. За матовым стеклом окна было видно несколько сантиметров умытого дождем переулка.

Дуг вышел в гостиную. К нему прилипала одежда. Он внимательно осмотрелся. Плакаты на стенах. Реклама кассет «Макселл», на которой изображен парень, придавленный мощным звуком к спинке кресла. Парочка, целующаяся на парижской улице. Дипломы Клэр — из школы и колледжа. Весьма приличный музыкальный центр «Сони» на стеллаже из стальных прутьев, вокруг него разбросаны компакт-диски. Рядом с кухонным уголком располагался уютный низкий столик, частично занятый почтой, чековой книжкой и связанными вместе квитанциями в конвертах. В центре стоял большой винный бокал, в котором плавал розовый цветок. На бокал Дуг посмотрел дважды, поняв, что именно его они унесли из «Пивной».

Вернувшись из спальни, Клэр хотела было бросить ему чистое полотенце кофейного цвета, но передумала.

— Почему ты мне не звонил?

Вода с его одежды стекала на ковер.

— Потому что я идиот. Потому что придурок.

— Ты действительно придурок. — Клэр бросила ему полотенце.

Дуг уткнулся в него лицом, чтобы спрятаться на секундочку, и стал вытирать голову. Без всякой пользы промокнул брюки. По нему текла вода.

— Наверное, не надо было приходить.

— Без предупреждения? Чтобы залить мне весь дом? Да, пожалуй, не надо было. Ну садись уж.

— Ты уверена?

— Садись.

Дуг опустился на мягкий диван, обитый бежевой кожей, стараясь его не испортить. Клэр присела напротив него на журнальный столик, повернув к нему голые колени и ухватившись за край столешницы.

— Ты со свадьбы, что ли?

— Да.

— Со своей?

Такое предположение заставило его улыбнуться.

— Нет.

— Девушка, с которой ты пошел, бросила тебя?

— Она бы непременно это сделала, но я ходил один.

Клэр изучающе посмотрела ему в глаза, не нашла в них лукавства и задумалась о точности своего внутреннего детектора лжи.

— А у меня посмотри, как оживленно этим воскресным вечером. Почему ты пошел на свадьбу один? Почему не позвонил?

Но не успел Дуг открыть рот, как Клэр, поднявшись, вытянула руки, чтобы остановить его.

— А знаешь что? Не надо отвечать. Не важно. Я с этим всем покончила. Покончила со свиданиями-ожиданиями и прочими играми.

— А я и не играю…

— Я наконец поняла, что моя жизнь кажется мне неуправляемой, потому что я и не пыталась ею управлять. И это я хочу изменить.

— Послушай, я не… Можно я тебе кое-что скажу? У меня самого в голове черт-те что. Вот сейчас стоял под твоей дверью… каждый раз перед встречей с тобой говорю себе: «Она не будет такой красивой, какой ты ее помнишь. Не будет такой милой. Не будет такой потрясающей». И каждый раз ошибаюсь.

Уставившись в пол, Клэр подула, чтобы убрать прядь волос с глаз.

— Полагаю, ты имеешь право на собственное мнение, — ответила она, начиная какую-то игру.

— Я пытаюсь выбросить тебя из головы. Не из-за тебя. А просто, чтобы не ждать многого. Страдать из-за разрыва, даже ни разу не… идиотизм, да?

— Нет. Мне это хорошо знакомо.

Дуг чувствовал, что пачкает диван.

— Прости, что так вот заявился. Глупо. Уйду, как только скажешь.

Клэр задумалась, протянула руку за полотенцем, как будто хотела выставить его прямо сейчас. Потом накинула полотенце Дугу на голову и начала энергично вытирать его волосы обеими руками. Управившись, девушка плюхнулась на диван рядом с Дугом. Он снял полотенце с головы и повесил на шею.

— Видела вчера твою фотографию, — сказала она.

Дуг похолодел. Легкая улыбка на губах Клэр совсем запутала его.

— Боже, да на тебе лица нет. Фотография была не такая уж и плохая. На стене «Клуба для мальчиков и девочек». Ты там в хоккей играешь.

Дуг-то представил себе снимки в полицейском досье или с камер видеонаблюдения.

— О Господи, ну да.

— У них там прямо зал славы местного масштаба.

Он смутился.

— Я тебя умоляю.

— Ты там в форме «Медведей».

— «Медведи Провиденса», низшая лига.

— Тебя перекупила другая команда? Ты играл в профессиональный хоккей?

— Было дело, да.

Она помедлила.

— И?

Дуг почувствовал, что работает кондиционер, — в мокрой одежде становилось холодно.

— Не срослось.

Клэр заметила досаду на его лице.

— Но ты ведь приложил все усилия, верно?

— Да вообще-то все гораздо хуже. Меня выгнали. Ввязался в драку с одним своим сокомандником.

Она почти улыбнулась.

— Сокомандником?

— Да, он был круче меня. Теперь-то я могу это сказать. Не то чтобы сильно круче… Но раньше я с таким не сталкивался, чтобы человек был способнее меня от природы. Он был бомбардир. Все ждал, что я буду за него в атаку подставляться. Приму на себя все удары и удаления, а он будет получать голевые передачи и забивать. И тренер его поддерживал. Вся команда с него пылинки сдувала, только бы он хорошо дебютировал. Уж не помню, что меня в тот день завело. Все как-то сошлось. Меня от него обе команды оттаскивали. Не думаю, что он до этого хоть в одной хоккейной драке участвовал. Он меня ударил всего один раз, когда ребята меня отволакивали. Коньком лягнул…

Клэр дотронулась до шрама, рассекавшего бровь Дуга.

— Так вот откуда?..

— Да. На всю жизнь отметина.

Он вспомнил, как на следующий день приполз на тренировку пьяным. Тренер подошел к нему в раздевалке. Сказал, чтобы не шнуровался. Потом Дуг долго взбирался по лестнице в кабинет генерального директора, где уже ждал его агент. Окна кабинета выходили на каток. Дуг наблюдал за тренировкой своей команды, пока директор распекал его, размахивая незажженной сигарой «Типарилло». Говорил о цене и смысле покупки — как много за него заплатили и как мало пользы он принес. Но несмотря на это, они не собирались дать ему под зад коленом: «Сделай перерыв. Наведи порядок в своей сраной голове, парень. Не пропускай тренировок. И не лезь в неприятности». Его должны были взять назад через несколько месяцев. Но рассерженный Дуг уехал домой, вернулся в Город с желанием сгинуть. Связался с Джемом. Занялись делами, вооружившись пневматическим молотком. Агент написал ему письмо, говорил, что можно начать все с начала в Венгрии или Польше. Дуг ему даже не перезвонил.

«Вот и хорошо, — подумал он, пока все это мелькало в его памяти. Клэр по-прежнему сидела рядом. — Не забывай о той истории. И не упусти эту возможность».

— А знаешь, — начала она, — открыв дверь, я решила, что ты напился.

Дуг улыбнулся, грустно, но решительно, вспомнил о свадебном тосте, из-за которого чуть было не вернулся в прошлое, и покачал головой.

— Я не пил. Я думал.

— А я решила, ты явился, потому что тебя на секс потянуло.

— Ха! — фыркнул он. — Да как такое могло… о боже. Нет. То есть… Если ты, конечно, хочешь.

Не последовало даже вежливого смешка. Шутил он процентов на семьдесят, но глаза Клэр ясно говорили, что оставшиеся тридцать можно послать куда подальше.

— Так зачем же ты сюда явился? — потребовала ответа Клэр.

Дуг опешил, потому что вопрос оказался сложным.

— Свадьба, с которой я ушел. Это была, скорее, прощальная вечеринка. Для меня.

Клэр кивнула, ничего не поняв. Ей нужны были объяснения.

— А можно кое-что спросить? — поинтересовался он. — Я ведь твой парень?

Она улыбнулась.

— Парень? У меня парня с шестого класса не было.

— Я твой мужчина? Я мог бы им стать?

— Не знаю. — Клэр даже не поморщилась, не моргнула, ее глаза оказались совсем близко. — Мог бы?

Вопрос повис в воздухе. Ее взгляд побуждал сократить расстояние. И Дуг сделал это. Поцелуй длился столько, сколько можно было сдерживать дыхание. Потом он откинулся на спинку дивана — ответ был получен.

— Вот за этим я и пришел.

Глава 24

Слежка

Во время слежки всегда оправдывается закон Мерфи: если забыл фотоаппарат, можно не сомневаться — обязательно произойдет нечто, достойное фотосъемки.

Тем дождливым воскресным днем, сев на хвост Дезмонду Элдену, они оказались у церкви святого Франциска Сельского на вершине настоящего Банкер-Хилла (на самом деле знаменитый памятник стоит на Холме Брида; Дино заверил Фроули, что это длинная история), где проходило венчание. Мэглоун, угонщик машин, был, по всей видимости, женихом. Фроули решил не рисковать и не входить в церковь. Они с Дино сидели в машине у тротуара и ждали, когда церемония закончится. Потом встали в хвост процессии и доехали за ним до Организации ветеранов иностранных войн, отдельно стоящего кирпичного здания у подножия холма, за «Фудмастером».

Припарковавшись на Школьной улице, Дино ждал, пока подъедут гости. Потом прокрался на автостоянку, пристроил свой «Таурус» в глубине, рядом с бледно-голубым «Фордом Эскорт», на стеклах которого были налеплены золотистые наклейки-буквы, составлявшие фамилию фотографа. Оттуда им было неплохо видно вход. «Дворники» стирали изморось со стекла каждые пятнадцать секунд. За зданием организации раскинулся Бостон, высокий и огромный, словно гигантская стена.

— Говорят, дождь в день свадьбы — хорошая примета, — заметил Дино.

— У тебя, я так понимаю, был град.

— Самая серьезная засуха за пятьдесят лет. Ты когда сам-то уже решишься на семейное счастье?

— Когда смогу себе это позволить.

После того предсвидания Фроули несколько раз беседовал с Клэр Кизи, один раз они даже договорились выпить в «Гремучей змее». Но ближе к вечеру произошло ограбление банка «Абингтон» — какой-то продавец-наркоман. Он так психовал и у него была такая ломка, что его вырвало прямо на пистолет. Из-за этого Фроули был вынужден в последнюю минуту отменить встречу. Из слов Клэр можно было сделать вывод, что поклонник-грузчик исчез с ее горизонта.

«Дворники» стерли со стекла дождевые кляксы. Фроули наблюдал, как человек в черном вышел из дверей, сбежал по ступенькам на улицу без зонтика и плаща.

— Ваше поколение, — размышлял Дино, улыбаясь, — все осторожничает. Боитесь жениться. Но стоит предложить прыжок с парашютом, так из-за парашютов и передеретесь.

— Дин, включи «дворники».

Полицейский послушался. Фроули увидел, что человек в смокинге, уже почти перешедший улицу, обернулся и сказал что-то мужчине без пиджака, появившемуся в дверях.

— Это Макрей, — узнал Фроули.

— Который? На дороге?

— Кажется. А тот второй — Кофлин.

Дино опустил стекло, но голоса молодых людей на улице заглушал дождь. На спор их разговор не походил. Но и на обычное прощание тоже. Макрей продолжил путь через улицу, а Кофлин посмотрел ему вслед и снова нырнул в помещение.

— Что скажешь? — спросил Дино.

Фроули наблюдал за Макреем: поеживаясь под дождем, молодой человек зашел на парковку торгового центра рядом с «Рестораном 99».

— Не знаю. Домой ему — в ту сторону. — Фэбээровец указал на холм позади них.

— Может, просто выбежал за мятными леденцами. Что мы вообще тут торчим? Они же собственную свадьбу не ограбят.

Фроули натягивал свою красную ветровку-дождевик.

— Ты поезжай, Дин. Я тут выскочу.

— Уверен?

— Судоремонтный завод в любом случае в ту сторону. Так что я посмотрю, куда он пошел, а потом сам до дома доберусь.

— Спорить не буду, — согласился Дино.

Фроули вылез из «Тауруса» (по ощущениям дождь всегда кажется слабее, чем на вид) и потрусил к парковке торгового центра, жалея, что преследует не Кофлина. Именно этот белоглазый здоровяк проходил у него главным кандидатом на роль главаря. Макрея было трудно потерять из вида благодаря смокингу, и Фроули держался на большом расстоянии. Он прошел за вором через парковку на другую улицу, свернул в переулок за катком.

У перекрестка пяти улиц Фроули почувствовал: что-то не так. Что-то происходит. Но он отгонял эти мысли, пока не вышел на улицу Пакард и в его голове не зазвенел сигнал тревоги. Он не был готов осознать свою догадку, даже когда Макрей остановился у одной из дверей. Фроули наблюдал, задержавшись на углу. Оттуда трудно было понять, в каком из домов живет Клэр Кизи.

Макрей помялся, очевидно, передумал и зашагал прочь, к радости Фроули. Но нет, он не уходил, а просто раздумывал. Агент наблюдал за ним из-за водосточной трубы, и потоки воды с крыши били его по плечам.

Макрей снова взбежал на крыльцо и нажал кнопку звонка. Дверь открылась. Последовал краткий диалог. Макрея впустили. Дверь захлопнулась.

Фроули зашлепал по тротуару, поднялся по тем же каменным ступенькам, нашел кнопки звонка. Одна была сырой. Рядом с ней висела табличка: «К. Кизи».

На секунду он решил, что ослеп. Она пустила Макрея в свой дом. Одного из грабителей, которые напали на ее банк и взяли ее в заложницы. А Фроули ей поверил. И без всяких сомнений исключил из списка подозреваемых. Даже пытался пригласить ее на свидание.

Они одурачили его? Неужели он позволил этим подонкам перехитрить его? Неужели Клэр и все остальные так обвели его вокруг пальца?

«Грузчик», — вспомнил он.

Если бы сейчас открылась дверь, они увидели бы, что Фроули стоит на крыльце. Он хотел, чтобы Клэр и Макрей увидели его. Чтобы поняли: он знает. Он видел их вместе. А потом…

Это «а потом» он даже не хотел представлять.

Окно квартиры на втором этаже одного из брайтонских домов ленточной застройки украшали золотые буквы, складывающиеся в надпись: «Фотография Гэри Джорджа», а чуть ниже, шрифтом помельче значилось: «Профессиональные портреты — Крупный план — Гламур».

Фроули просунул руку между прутьями кованой решетки на окнах первого этажа и постучал в стекло. Под ним внизу виднелась гостиная, где на диване перед телевизором лежал какой-то индус в домашних штанах и футболке, рядом свернулась его дама. Передавали футбольный матч. Они дернулись, увидев значок Фроули. Парень вскочил с дивана и нажал кнопку, открывшую дверь.

Плитки на полу в прихожей были чистыми, хотя и потрескавшимися. Любитель футбола пошел открывать дверь один, пошлепал босиком вверх по лестнице. Вид у него был встревоженный.

— Вам нечего беспокоиться. Просто мне надо было попасть в дом, — успокоил его Фроули, снова показав удостоверение и отправив индуса.

Поднявшись на второй этаж, агент нашел дверь с названием конторы. Оно снова состояло из разрозненных букв-наклеек. Фроули постучал и услышал тихие шаги, приближающиеся к двери с другой стороны.

Он приложил к глазку удостоверение.

— ФБР, откройте.

Дверь приоткрылась сантиметров на пять — насколько позволила цепочка. Кожа на лице фотографа сияла как отполированная, словно он натирал ее весь вечер.

— Это шутка…

Фроули толкнул дверь, подналег плечом, цепочка оторвалась и отскочила, дверная ручка ударилась о стену, звенья цепи звякнули о дерево, словно рассыпавшиеся монеты.

Фотограф ошеломленно попятился. На нем был короткий синий махровый халат — и больше ничего. Фроули понял, что под халатом голое тело, потому что фотограф так ретиво отскочил от двери, что халат распахнулся.

Агент выпрямился. Дверь попалась ему под горячую руку.

— Запахните халат, Гэри.

Гэри Джордж поспешно запахнулся.

— Вы не имеете права входить без ордера на обыск.

— Без ордера на обыск я не имею права собирать улики, — поправил Фроули, закрывая дверь. — А в целом, чтобы войти куда-то, мне нужно только вот это. — Он показал свой жетон. — И это. — Он отбросил полу пиджака, продемонстрировав «ЗИГ-Зауэр» в наплечной кобуре. — Обычно этого хватает.

Соломенные волосы, недавно уложенные с помощью мусса, теперь топорщились у лица Гэри, словно сухие ветки, и свисали на щеки, словно сорняки. Он завязал пояс на два узла. Фроули учуял запах благовоний.

— У меня нынче не очень хороший день, Гэри, — сообщил агент фотографу. — А точнее — очень плохой. Я тебя предупреждаю заранее, чтобы ты не сделал его еще хуже. Сегодня ты работал на свадьбе в Чарлзтауне. Откуда ты знаешь этих людей?

— Я их не знаю.

— Кто тебя нанял?

— Меня прислали с цветами.

— Тебя прислали с цветами?

— Точнее, в качестве любезности одному человеку.

Фроули осенило, и он чуть было не отступил на шаг назад.

— Ферги Цветочник?

Молчание Гэри Джорджа означало согласие.

— Фергус Колн, чарлзтаунский гангстер и наркоторговец? Нашел кому знаки признательности оказывать, Гэри. — Фроули подошел поближе, проверил зрачки фотографа. — Ты под кайфом, что ли?

Гэри слишком накачался, чтобы дерзить.

— Не исключено.

— Фотографии, которые ты сегодня сделал, — они мне нужны. Групповые фотографии. Гости в смокингах. Я тебе заплачу за отпечатанные снимки. Может, еще накину бакс-другой за оторванную дверную цепочку, если договоримся. Ну так по рукам?

Гэри Джордж подумал и кивнул.

— Правильно решил, Гэри. Пока молодцом. Так у тебя что, проявочная в ванной?

Фроули ходил взад-вперед по комнате с рассеянным светом, дверными занавесками из бусин, бархатными чехлами на мягкой мебели и ждал, когда Гэри закончит. На одной стене висел огромный студийный портрет модели в коротком черном парике, длинных бусах и платье в стиле двадцатых годов. В роли модели выступал, разумеется, Гэри Джордж собственной персоной. Фроули нашел три палочки благовоний, курящихся в кухне, и выбросил одну за другой в окно под дождь. Его злость вернулась, как только он вспомнил о Макрее, который развалился на диване в доме Клэр Кизи, в то время как он, Фроули, дожидается обдолбанного трансвестита в бабском пляжном халатике.

— Ну? — спросил он, когда через полчаса из ванной появился Гэри Джордж с пустыми руками.

— Перекур.

Фроули запихнул его назад в ванную и закрыл дверь.

Когда она снова распахнулась, Гэри Джордж вынес агенту сырые снимки, которые держал щипцами с резиновыми наконечниками. Фроули изучил один групповой снимок вокруг стола, невеста с женихом сели сзади, а гости — на стульях у стола. Первым справа стоял Элден. В середине — лупоглазый Кофлин прятал за спиной пустую пивную бутылку. Макрея не было. Не нашлось его и на остальных снимках.

— Здоровенный такой, — объяснял Фроули. — Широконосый, волосы коротко стрижены.

— С людьми в смокингах больше фотографий нет. Они не очень-то хотели сниматься все вместе.

Фроули снова поглядел на фотографию. Женщина в облегающем черном платье, русая, беззастенчиво чувственная — наверное, сестра Кофлина. Та, что живет в доме с ним и Макреем. Глаза — точь-в-точь как у Кофлина.

— Может, он на видео попал, — предположил Гэри Джордж.

Повернувшись, Фроули посмотрел на Гэри так, что тот сразу же начал шевелиться.

Они прошли в гостиную, за шторку из бусин, где Фроули вырвал видеокамеру из рук Гэри Джорджа и сам вынул видеокассету без наклейки.

— Она мне нужна.

Фроули оставил себе двадцатку, а затем вынул из бумажника остальные деньги и бросил их на столик с кружевной салфеткой.

— Только пикни об этом кому-нибудь, Гэри, я вернусь с ордером на обыск по подозрению в хранении наркотиков. Надену перчатки и разнесу твое жилье по кирпичику. Усек?

Гэри Джордж посчитал деньги.

— Всего типа тридцать семь долларов.

Но Фроули уже шел по коридору к раздолбанной лестнице. В голове стучало одно: «Макрей, Макрей, Макрей».

Часть III. Плохой

Глава 25

Попкорн

Управляющий Сидру Козариу приехал на пыльной голубой «Крессиде» с отказавшим глушителем. Он припарковался на своем обычном месте с западной стороны «Брейнтри 10», накрыл торпеду и заднее сиденье серебристыми защитными экранами от солнца, запер машину и, вертя на пальце ключи, неспешной походкой двинулся к боковой двери. Как только он вставил ключ в замок, из-за огороженной площадки для мусорных баков показался Дуг.

— Доброе утро, Сидру.

Управляющий окаменел. Он увидел страшные лица и пистолеты, наставленные на него. И блеск в глазах, свойственный размеренному утру понедельника, поблек, словно проколотый и растекшийся желток.

Джем стоял рядом с Дугом.

— Мы за попкорном.

— Входи, — велел Дуг Сидру.

Управляющий отпер дверь. Обтянутая перчаткой рука Дуга втолкнула его внутрь. Пронзительно завопила сигнализация, на стене замигали лампочки. Джем закрыл дверь и встал вплотную к Сидру.

— Спорим, ты сейчас не вспомнишь код тревоги, даже если очень захочешь.

— А ты не захочешь, — добавил Дуг.

Сидру, судя по его виду, вообще был мало на что способен в этот момент. Он быстро обвел их глазами — да, ему это не почудилось, — потом уткнулся взглядом в геометрический рисунок темного ковра и в следующие два часа почти не поднимал глаз.

В детстве Хэллоуин был для Дуга и его друзей главным праздником. В Рождество дарят подарки, на День независимости запускают ракеты из пластиковых бутылок и фейерверки. Но только в Хэллоуин они могли быть преступниками: надевать маски, шататься ночью, мародерствовать.

Глоунси, выходя на свободу, подрабатывал шофером в местных кинокомпаниях и всегда что-нибудь тырил со съемочной площадки. Реквизит, кабели, какие-нибудь закуски — все, что можно было съесть или унести. Со съемок «Готова на все» с Алеком Болдуином он притащил гримировальный набор, похожий на ящик для рыболовных снастей. С тех пор Дуг присовокуплял к нему хэллоуиновские костюмы с распродажи.

Дуг и Джем гримировались перед зеркалами украденного «Каравана» за час до того, как приехал Сидру. Задача была не только изменить внешность, но и напугать. Джем приклеил себе нос, как у горгульи, обвислые щеки, старческий подбородок, рубцы над бровями как у Франкенштейна и рыжие клоунские усы. Он был похож на оборотня, человека-пса. Когда он обернулся к Дугу, чтобы тот оценил грим, Дуг выдохнул на заднем сиденье: «Господи! Ну и рожа! Я бы тебе и свои деньги отдал».

Себя же Дуг загримировал под нечто среднее между жертвой пожара и уродцем в прыщах. Под синие комбинезоны рабочих-ремонтников они надели бронежилеты, дополнили наряд синими кепками, светло-голубыми резиновыми перчатками и большими солнцезащитными очками с зеркальными стеклами. Дуг взял «Беретту», Джем — «Глок 9».

— Снимай с охраны, — велел Дуг, сжимая плечо Сидру. — Давай.

Управляющий кинотеатром ввел пять цифр, и послышалась мелодия из фильма «Близкие контакты третьего вида». Сигнал тревоги умолк, два раза пикнув. Огоньки на пульте перестали мигать.

Сидру Козариу был наполовину португальцем, наполовину черным. Угрюмый молодой человек с карими глазами, короткими курчавыми волосами и орлиным носом. Кожа у него была почти серебристой. Есть два типа граждан, которые во время налетов получают по полной программе: абсолютные кретины и любители фильмов о спасающих мир супергероях. Дуг выслеживал Сидру, руководствуясь как раз этим правилом.

— У тебя кто, мальчик или девочка, Сидру?

— Она… а? — Он почти поднял на них взгляд.

Увидев, как он со своей женой-коротышкой катает коляску рядом с многоквартирным домом в Квинси, Дуг понял, что этот парень хлопот не доставит.

— Девочка, значит. Хорошо.

Дуг по-прежнему сжимал костлявое плечо управляющего.

— В общем, это ограбление, ясно? Все пройдет без сучка без задоринки. И тогда мы навсегда исчезнем из твоей жизни. С тобой — и с ними — ничего не случится, если будешь слушаться и делать, что скажем.

Дуг почувствовал, что парня затрясло.

Джем забрал у Сидру ключи и объявил в рацию:

— Мы в здании.

— Ага, — раздался из нее голос Глоунси.

Они прошли через двери в ярко освещенное центральное фойе. Днем в кинотеатре тихо. Дуг вспомнил дневные сеансы — приходя на них в детстве, он чувствовал себя заядлым прогульщиком. А потом и вовсе стал сачковать по полной программе.

— Когда инкассаторы приедут за деньгами? — осведомился Дуг.

Сидру начал оседать, слегка развернувшись и согнув колени.

— Часа через полтора, ведь так? — настаивал Дуг.

Сидру попытался кивнуть, странно дыша.

— Тебе посрать, что ли, приспичило? — спросил Дуг.

Сидру замер. Его лицо исказилось от боли.

— Повезло тебе, времени у нас вагон. Идти-то можешь?

Дуг ждал, привалившись к стене напротив кабинок для инвалидов, и держал Сидру на мушке. Управляющий сидел на унитазе, спустив штаны и обхватив голые коленки.

— Ну давай уже, подтирайся, — велел Дуг. По лицу Сидру было видно, что тот по-детски страдает от унижения. — Ну все? Тогда пошли в кабинет.

Джем попятился от запаха, когда открылась дверь туалета.

— О, клизма во время вооруженного ограбления.

Они повели Сидру за длинную картонную афишу «Дня независимости», в запертый кабинет управляющего. Там оказался депозитный сейф — небольшой встроенный в пол ящик с двумя замками-близнецами, напоминающими глаза, и широкой ухмылкой-щелью для сброса выручки.

— Почему бы нам не достать ключи от сейфа прямо сейчас? Чтобы быть готовыми, — предложил Дуг.

Сидру вытащил связку из ящика для наличных, набитого марками и подарочными сертификатами. Депозитные расписки за выходные вместе с таблицами прихода наличных были прикреплены к страничке календаря и ждали, когда по ним посчитают итог и доложат по телефону. Дуг взглянул на квитанции и обрадовался.

Джем выдернул телефонные провода из стены, обрубив связь, а Дуг осмотрел кабинет на предмет потенциального оружия.

— В котором часу приезжает дневная смена?

Сидру повернулся к часам, висевшим на стене. Тянет время, понял Дуг и решил, что не даст ему соврать.

— Где-то в одиннадцать пятнадцать, да? — подсказал он, собирая сувенирные ножницы, выпущенные к фильму «Эдвард — руки-ножницы», нож для конвертов с символикой картины «Я — американец» и пресс-папье с кадрами из «Парка юрского периода». — Ладно, проехали. Ложись на ковер, животом вниз. Отдохнем чуток.

Сидру сделал, как сказали: лег на пол фойе, отвернувшись от грабителей. Его запястья были связаны пластиковым хомутом.

Спокойно опершись на прилавок со сладостями, Дуг наблюдал за нетерпеливым Джемом, ходившим взад-вперед. Он шатался по фойе, изучал плакаты и объемные картонные афиши, присматривался к лицам звезд, словно пытался увидеть, что же у них есть такого, чего нет у него. Потом взял с прилавка упаковку арахиса в шоколаде за два доллара пятьдесят центов и начал закидывать в рот орешки один за другим.

— Первый пошел, — затрещал из рации голос Глоунси.

Часы Дуга показывали 11.12.

— Сидру, — сказал он, разрезав «Лезерманом» хомут на руках управляющего. — Ты сейчас встанешь и впустишь первого работника дневной смены. У тебя было достаточно времени на раздумья, пока ты там лежал. Надеюсь, все твои мысли были о семье, о квартире, что в одиннадцатом доме на четвертом этаже по Ливермор-Армз, а не о том, чтобы предупредить сотрудников или свинтить, открывая боковую дверь.

Сидру впустил первого работника, второго, третьего, четвертого и пятого — и всех без глупостей. Пожилой киномеханик схватился за сердце, увидев собачью морду Джема, но успокоился, когда его уложили на пол рядом с остальными и связали руки.

— Перестаньте задирать головы и пялиться на нас, черт возьми! — кричал Джем каждые пять минут, чтобы нагнать страху на людей.

Дуг отвел Сидру ко входу, чтобы тот открыл внешние двери и запер внутренние. Потом они вернулись в фойе, и Дуг снова уложил управляющего на пол.

Теперь Джем поглощал детский жевательный мармелад «Кислые лоскутки».

— Что-то уж слишком все просто, ё-моё, — прошипел он, не переставая ходить туда-сюда. Он не хотел выразить какие-либо опасения. Джем говорил о том, что ему скучно. Все шло чересчур гладко, и нечем было позабавиться.

В 11.27 снова затрещала рация:

— Любитель йогурта.

Дуг приблизился к тонированным дверям фойе и увидел вдалеке на парковке, что любитель йогурта влез на капот завтракать.

— Началось. Едут в вашу сторону, — сообщил Глоунси.

Дуг зевнул, загоняя кислород в легкие и насыщая кровь, которая питала его сердце и мозг. В нем приятно оживал былой страх. Джем стоял подле лежащих сотрудников. Дуг поднял Сидру на ноги, нацелив на него оружие, объяснил ему, как все должно пройти.

Было слышно, как снаружи затормозила «жестянка». Скрипнули тяжелые тормоза. Пукнул выхлоп.

Голос Глоунси в рации изменился: теперь он стал возбужденным и сочным.

— Дорога подготовлена. Можно ехать.

Это означало, что он перегородил проезд Форбс, единственный путь сюда, здоровенным зеленым фургоном «Бостон глоуб», который угнал из Южного Бостона сегодня утром, в первые часы своего так называемого медового месяца.

Дуг вернул ключи Сидру и спрятался за афишей «Стриптиза».

За дверью мелькнула тень. В стекло постучали ключами.

— Пошел, — шепнул Дуг, и Сидру послушался.

Нетвердой рукой управляющий вставил ключ в скважину и впустил курьера с белой щеткой усов, который тянул за собой тележку. На воротничке — удостоверение, на руке — нашивка, на кармане — значок, в кобуре — пистолет, в ухо тянется черный провод наушника.

— Как дела, сэр? — спросил он бодро и жизнерадостно.

— Хорошо, — ответил Сидру безучастно.

— Это хорошо.

Сидру смотрел на него некоторое время, потом курьер сделал шаг в сторону, чтобы удобнее было запереть дверь. Сидру запер ее.

— Вошел, все нормально, — громко произнес курьер. Потом, перейдя на неофициальный тон, добавил: — Тяжелые выходные?

Сидру снова уставился на мужчину.

— Или малышка спать не дает? Да уж, плавали — знаем.

Сидру кивнул.

— Ну да, — сказал он и повел курьера в кабинет.

Дуг вышел из-за афиши с изображением Деми Мур, поднял «Беретту» и двинулся прямо на курьера. Курьер замер и увидел все сразу: ствол, кепку, очки, лицо. В его голове пронеслось: «ОГРАБЛЕНИЕ», но не успел он открыть рот или хотя бы отпустить тележку, как дуло пистолета оказалось у его лица — как пчела, севшая на нос. Дуг расстегнул его кобуру, вытащил из-за ремня пистолет тридцать восьмого калибра. Пришел Джем и увел Сидру в сторону. Потом Дуг отдал Джему пистолет инкассатора, забрав у приятеля рацию и ключи Сидру.

Адреналин изменил голос Дуга, сделав его громким и чужим.

— Арнольд Уоштон, — произнес он в микрофон рации инкассатора, — водитель фургона. Вашу жену зовут Линда. Вы и три ваших собачки живете на улице Хейзер, триста одиннадцать, в районе Квинси. Не поднимайте тревогу. Повторяю: не поднимайте. Мортон, скажите ему.

Курьер ошеломленно смотрел на Дуга.

— Мортон Харфорд, — продолжил Макрей. — Счетный переулок, двадцать семь, район Рэндолф. Жену тоже зовут Линда. Двое взрослых детей. Ну скажите же ему, Мортон.

— Их тут… двое, — выдавил инкассатор, от бодрого тона не осталось и следа. — Я вижу двоих, Арни. Маски. Пистолеты.

— Арнольд, не давайте сигналов. Обе Линды поддерживают меня и говорят вам, чтобы сидели смирно в фургоне и ничего не предпринимали. Сейчас рядом с вами остановится другой фургон. Водитель будет в маске динозавра. Он прослушивает полицейские частоты. И услышит любую передачу. Если вы меня поняли и согласны, поднимите обе руки над рулем, чтобы водитель фургона их увидел.

Они подождали, Дуг поднял свою рацию.

— Он задрал руки, — прошипел искаженный маской голос Глоунси.

— Вот и славно. — Дуг на шаг отступил от Мортона. — Расстегните рубашку, Мортон. Мне нужна ваша рация и наушники.

Мортон послушался, но действовал медленно, будто тянуть время означало для него сопротивляться. Джем навел на курьера его же пистолет. Мортон снял микрофон с выреза майки и отдал провода и черную коробочку Дугу.

Джем обыскал Мортона на случай наличия кобуры на лодыжке, а Дуг тем временем разбирался с рацией и вставлял наушник в ухо.

— Арнольд, — передал он в рацию, — скажите мне что-нибудь.

В канале не было никаких помех, голос Арнольда проходил очень чисто.

— Послушайте, никакие деньги не стоят человеческой…

— О, отлично. Одной рукой поверните ключ зажигания и снова поднимите руки.

Джем начал дурачиться, держа пистолет инкассатора горизонтально, как в кино про бандитов. Только теперь Дуг подумал, что недостаточно загрузил приятеля работой.

Снаружи мотор затих.

— Повернул, — прокомментировал Глоунси.

— У нас порядок, — ответил им Дуг в рацию. И повернул голову к микрофону инкассаторов, который теперь был прикреплен к воротнику его комбинезона. — Сидите смирно, Арнольд. Мы быстро.

Он показал жестом Сидру и курьеру в расстегнутой рубашке, чтобы шли к кабинету. Управляющий вошел первым. За ним — Мортон с тележкой. Дуг остался в дверях.

— Высыпайте все из мешка на стол.

Инкассатор поднял с нижней полки тележки, где лежали монеты, зелено-голубой мешок. Открыл его и вытащил сверток с банкнотами стандартного размера. Десять долларовых пачек, в каждой сто долларов, были перетянуты голубыми полосками Федерального резервного банка. Потом он опустил ручки опустошенного мешка и посмотрел на Дуга. На его лице было написано: «Если бы не твой пистолет…»

— Все? — уточнил Дуг.

Мортон не ответил. Дуг склонил голову к плечу, глядя на него, достал из кармана первый ключ от сейфа и бросил его Сидру.

Управляющий поймал ключ и уставился на Мортона.

— Давай же. Делай, что они говорят.

Инкассатор еще больше нахмурился, сунул руку в мешок и достал ключ от сейфа, принадлежащий «Пиннакл».

— На колени, — велел Дуг. — Вытащи из тележки полку для монет. Открой сейф. И складывай на полку мешки.

Когда управляющий и курьер выкладывали инкассаторские пакеты на пол, в фойе раздались выстрелы. Дуг машинально отскочил, крутанулся и наставил пистолет за дверь, но ничего не увидел. Он не знал, где Джем. Но все-таки удержался, чтобы не окликнуть приятеля по имени. Дуг повернулся назад и навел ствол на Мортона и Сидру, которые рухнули на пол лицом вниз. Снова послышались выстрелы. Дуг бесился оттого, что ничего не понимает.

— Черт! — закричал он.

— Господи, только не это, — пробормотал Арнольд ему в ухо.

Дуг попятился в коридор, пригнувшись, но опять ничего не увидел. Хрустело и позвякивало разбитое стекло. Сотрудники кинотеатра вопили. Арнольд кричал в ухо Дуга:

— Морти?! Морт!

Дуг на карачках выполз из кабинета, держа Мортона и Сидру в поле зрения, осмотрел фойе, уловил запах бездымного пороха, поискал глазами Джема. Снова раздался треск и еще один глухой звук. А следом — голос Джема:

— Черт! Какой же офигенский молочный коктейль!

— Охренел, что ли! — завопил Дуг, наткнувшись спиной на пластмассовый фикус в кадке.

Показался Джем с пистолетом инкассатора. Он повернулся и быстро вскинул оружие. Выстрелил два раза: пиф-паф, словно изображал перестрелку из боевика, и разнес фигуру Брюса Уиллиса на картонной афише «Героя-одиночки», напевая: «Йо-хо-хо, ублюдок!»[83] Затем выстрелил в подбородок Сталлоне на афише «Дневного света», проорав: «Никакого реванша не будет!»[84]«Поздоровайся с моим маленьким…»[85] — и Аль Пачино на афише «Мэрии» досталось в живот.

Пистолет щелкнул два раза, наконец израсходовав все пули. Мультяшные герои с афиши «Бивис и Баттхед уделывают Америку» остались целы. Джем отшвырнул ствол, взял свой «Глок» в правую руку и тут увидел Дуга, согнувшегося под пластмассовым деревом. Бронежилет на груди Джема учащенно поднимался и опускался, на его лице расплылась довольная улыбка.

— Морти! — орал Арнольд.

— Что это за херня? — вторил ему Глоунси в висевшую на бедре рацию.

— Арнольд! — обратился к инкассатору Дуг, выпрямившись, опрокинув дерево и проверив Мортона и Сидру. — Арнольд, все нормально.

— Да что за херня!

— Не стоит поднимать тревогу, Арнольд. С твоим напарником все в порядке. Никто не пострадал. Тут… — Дуга колотило. Он вернулся в кабинет и поднял усатого курьера на колени. — Поговори с ним, Мортон. Скажи ему.

— Я в порядке, Арни. Мне так кажется, — медленно произнес Мортон.

— Не ранен, — подсказал Дуг.

— Не ранен, — повторил Мортон, осмотрев себя, чтобы убедиться в правдивости этих слов.

— Морт, в кого они стреляют? — спросил Арнольд, он запутался, не понимая, слышит его напарник или нет.

— Никому не сообщай, Арнольд, — напомнил Дуг, восстановив дыхание. Он схватил Сидру за плечо и поднял на ноги. — Это управляющий. — Дуг вывел Сидру из кабинета и показал ему сотрудников: они все так же лежали на ковре, закрыв руками головы. — Скажи ему, Сидру.

Тот осмотрел расстрелянные афиши, на которых упражнялся Джем.

— Я не…

— Просто скажи ему!

— Никто не пострадал!

— Никто не пострадал, Арнольд, — повторил Дуг, толкнув Сидру обратно в кабинет.

— Да что у вас за херня там, чувак? — прошипел Глоунси в рацию.

Дуг взял ее в руки.

— Мы в порядке. Все ништяк.

— Ништяк? — поразился Глоунси.

— Как там любитель йогурта?

— Никак. Сидит себе.

— Хорошо. Ну и ты посиди еще. Черт возьми, мы почти закончили.

Когда сейф опустел, Дуг велел Мортону вывезти тележку в задымленное фойе. Джем поднял работников, загнал их в кабинет без окон («Шевелись, черт возьми, давай, живее!») и оставил там вместе с Сидру.

— Только попробуйте открыть дверь, я тут как тут. — После этого Джем захлопнул дверь и убежал.

Мортон толкал тележку перед собой к дверям фойе, выглядел он странно и голову почти не поворачивал. Его мозг судорожно искал варианты. Дуг подошел к нему спереди и поймал его взгляд, шарящий по фойе, ищущий чего-то, хоть чего-нибудь.

— Мортон, ты слишком много думаешь.

Мортон сжался и стал двигаться еще медленнее.

— Меня Мортоном никто не зовет, — ответил он, шевеля усами.

— Я зову, Мортон, — поправил Дуг, снова представив ему «Беретту». — Ты сейчас на меня зуб точишь, и я это понимаю. Потому что я семью твою приплел. Ты до усрачки зол. — Дуг зачем-то вставил цитату из «Бешеных псов» Тарантино. — Помни одно: деньги-то не твои, Мортон. И думай о том, как хорошо тебе будет, когда ты придешь вечером домой. И ты тоже, Арнольд, — сказал Дуг в воротник. — Мы сейчас выйдем. И ты будешь сидеть тише воды ниже травы. Ведь так, Арнольд?

— Неправильно все это, — отозвался Арнольд Дугу в ухо.

— Просто подтверди, что сделаешь, как я сказал, Арнольд.

— Господь вас слышит, так же, как я.

— Арнольд, скажи, что не будешь дергаться, мать твою.

— Да не буду, не буду. Я свою работу сделал. Остальное — за Ним.

— Мы выходим, — предупредил Дуг Глоунси по рации.

Дуг отпер стеклянные двери ключами Сидру. Они прошли мимо ограждений из фальшивого бархата и билетных касс по обеим сторонам. Дуг остановился у незапертых внешних дверей.

— Договорились, Мортон? — уточнил Дуг.

Инкассатор смотрел прямо перед собой и молчал.

Они вышли на цементную площадку крыльца. Арнольд сидел за рулем пиннакловской «жестянки», держа руки на руле, и смотрел на них.

Дуг и Джем шли за Мортоном, который толкал тележку вниз по пандусу, на тротуар, потом повез ее через дорожку для пожарных машин к багажнику «жестянки», возле которого на холостом ходу ждал «Караван». В нем, не сводя глаз с Арнольда, сидел Глоунси в маске динозавра.

Джем открыл дверцу багажника и забросил туда мешки. Мортон стоял рядом неподвижно, полы его расстегнутой рубашки плескались на ветру. Дуг остановился за спиной инкассатора и посмотрел в небо: не появился ли вертолет?

— Арнольд, — снова заговорил Дуг, — динозавр будет прослушивать полицейскую волну, а я останусь на связи с вами, пока мы не выйдем из зоны приема. Ясно? До тех пор тревоги не поднимать.

Дуг выдернул наушник, не дожидаясь ответа Арнольда. Джем захлопнул багажник. Дуг подвел Мортона к пассажирской дверце пиннакловского фургона, а Джем уже откатил для него дверцу «Каравана», на переднее сиденье которого и сел в конце концов Дуг. Джем держал Мортона на мушке из заднего окна, пока Дуг усаживался и закрывал дверцу под злобным взглядом курьера.

Глоунси газанул с места. Скрипя шинами, они пронеслись по пустой парковке к краю утеса. Дуг застегнул ремень безопасности. Джем высунул руку с пистолетом в окно и взял на мушку любителя йогуртов, нежащегося на солнышке.

Но стрелять не стал. Глоунси резко свернул на дорогу для экстренных служб и протаранил ворота — замок и цепь они перекусили еще ночью. Дорога не была пологой и срывалась вниз почти как Жемчужная улица, Глоунси на выезде с нее заложил крутой вираж, проскочив через вторые ворота, рядом с площадками для гольфа и бейсбольными кабинками.

Глоунси сдернул маску с лица, выжимая из фургона все, на что тот был способен. Машину трясло на щербатом асфальте парковки. Грузовик ехал прямо на ограждение, отделявшее проезд Форбс от широкого бурлящего шоссе. Ограждение тоже подготовили ночью: звенья цепей перекусили посередине, чтобы при ударе фургон прошел через него беспрепятственно.

Машина прогрохотала по полоске высокой травы и, выпрыгнув на шоссе 93 у шестой развязки, подрезала другой мини-вэн, перескочила через разделительную полосу и вклинилась в поток, отбросив два колпака — те покатились, словно серебряные монеты. Другие машины ударили по тормозам и загудели от возмущения. Глоунси нажал на клаксон, чтобы распугать паникеров обывателей, погнал вперед, влился в поток и повернул на развилке к югу, к железнодорожной станции и стрелке. Мешки с деньгами перекатывались в багажнике, Джем на переднем сиденье вопил, как сумасшедший, а Дуг яростно стирал грим с лица.

Глава 26

За лентой оцепления

Фроули стоял, наблюдая за потоком машин, проезжавших по шоссе, как будто бы зеленый мини-вэн мог появиться снова, через несколько часов после того, как Макрей сотоварищи в уродских масках проскочили мимо, крича из открытых окон и размахивая кулаками с зажатыми в них купюрами.

Следы от шин, две полосы перебуровленной земли в высокой траве. Проскочили на шоссе через заранее подпиленное ограждение два метра шириной. На развилке они могли выбрать несколько вариантов… и бла-бла-бла.

«Шлёп!» — за спиной у Фроули сотрудник площадки для гольфа в одиночку выпускал пар, между ударами поглядывая на полицейских и фургон криминалистов. Фроули завидовал его статусу свидетеля и пытался думать как полицейский, практически на автопилоте, поскольку ему было сложно относиться к этому делу с особым рвением. Но в то же время агента терзала нарастающая ярость по отношению к бандитам.

Фотограф закончил свою работу. Следы шин измерили и зафиксировали, пожарный вырезает поврежденный кусок ограждения для сравнения в криминалистической лаборатории на тот случай, если найдется инструмент, которым его резали. Хотя он не найдется. Его наверняка порубили на кусочки и побросали в разные мусорные контейнеры по дороге к Чарлзтауну.

Дино предлагал рассчитать, когда разрезали цепи изгороди и ворот. Он пытался разобраться в преступлении. Фроули — в преступниках.

Фургон был лучиком надежды. Фроули разослал ориентировку на подозрительные зеленые грузовички, с пометкой: обращать особое внимание на инвалидные номера. Никто из свидетелей не упоминал такие номерные знаки, однако Фроули и Дино знали: вооруженные грабители любят эти номера за одно преимущество — они позволяют парковаться рядом с дверями контор, не привлекая внимания.

Никто из водителей, позвонивших в службу 911, не мог сказать, в каком месте фургон выехал с шоссе. Фроули предположил, что они проскочили развилку, чтобы оторваться от тех зевак, что видели их выезд сквозь ограждение. Но все равно должны были свернуть где-то рядом, ведь на шоссе установлены новые камеры слежения.

Вертолет теленовостей заходил на новый круг в небе. Стоял жаркий, удушливый июньский день. Грозы должны разогнать жару. Трусы липли к коже Фроули так, будто он натянул брюки на мокрые плавки. Надеть галстук в такую влажную погоду — особая форма самоистязания для Фроули, но сейчас он все-таки ослабил узел, рванул галстук из-под воротника и сунул его в карман. Вместе с Дино они вернулись на подъездную дорогу. Жара была еще одним препятствием, которое грабители оставили на его пути, еще одной насмешкой и хамством.

— Это они, — сказал Фроули.

Дино кивнул, ответил: «Ага». В его тоне не было сомнений или недоверия — он просто хотел, чтобы Фроули начал работать. Мокрые рукава рубашки Дино были закатаны, открывая седые волосы на его руках.

— Инкассаторы, управляющий — все говорят, что исполнителей было только трое.

— Может, еще один сидел в фургоне. Или стоял на шухере со стороны торгового центра, высматривал полицейские патрули.

— Но техника точно не было. Провода никто не резал. Все своими силами сделали.

— Ни на одном вооруженном ограблении инкассаторов не было техника. Без него вполне можно обойтись. Они изменили состав. Знают, что за ними следят.

— Хорошо. Но Мэглоун… пойти на ограбление на следующий день после свадьбы?

— Этот довод будет первым в речи их адвокатов в суде. Идеально.

— А если окажется, что Элден весь день провел на работе?

Фроули непреклонно покачал головой.

— Это они.

Полицейский из Брейнтри стоял у выгнутого ограждения и ждал, когда возьмут пробы зеленой краски. Отрезанная цепь лежала на земле, как мертвая змея. Фроули и Дино прошли по виляющей дороге вверх до парковки.

— В эти выходные небось какой-нибудь крупный фильм начинается? — предположил Дино. — «Смерч»? Это про что? — Он пытался вытащить Фроули из угнетенного состояния. — «Большая премьера» — так сказал управляющий. Так мой предыдущий напарник говорил о своей жене: «Большая премьера».

Фроули кивнул, но настроение упрямо менять не пожелал. Порывы ветра напоминали те волны жаркого воздуха, которые ударяют в лицо, когда открываешь духовку. Остатки порванной цепи убрали в мешок для улик, порошок для снятия отпечатков припорошил ее, словно сероватая пыльца. Фургон «Глоуб» со спущенными шинами, угнанный из Южного Бостона, чтобы перегородить подъездные пути, стоял на плоской платформе тягача. Его зеленые бока покрывал порошок криминалистов, и казалось, будто автомобиль пережил песчаную бурю.

Фроули стоял у низкого деревянного ограждения парковки и смотрел на дорогу, проложенную на вершине полуразрушенной скалы, той, что стояла по другую сторону от бегущего внизу шоссе. Оттуда можно изучать кинотеатр с любого ракурса.

Они прошли по площадке к инкассаторскому фургону, который так и стоял на пожарной подъездной дорожке у входа в кинотеатр. Желтая лента оцепления, натянутая полицией, почему-то раздражала Фроули.

— Они даже не прикоснулись к фургону, — сказал он, разрывая ленту.

— Вошли через заднюю дверь. Как на площади Кенмор.

— Устроились, чтобы получить явное преимущество. Могли бы подойти к фургону с головы. Место здесь достаточно изолированное — дальше некуда. Могли бы, хотя это проблемно.

Дино утешительно, словно испуганного слона, похлопал «жестянку» по боку.

— Но они все просчитали.

Фроули смотрел на ленту полицейского ограждения, растянутую по всей парковке.

— Эти ребята знали, что в «жестянке» больше денег, полностью контролировали ситуацию и сумели воспользоваться ею. Прибавь сюда несколько дней или недель подготовки — пока присмотрелись, за жертвами проследили. Они явно сводили риск к минимуму. Очень осторожные.

— Так для нас это только хорошо, — заметил Дино. — Они перебарщивают с осторожностью, перемудривают, так что рано или поздно облажаются.

— Да, — согласился Фроули, поднимаясь по лестнице в фойе. — Вот только я устал дожидаться, когда они облажаются.

Напарники вошли в фойе кинотеатра, словно шагнули из печки в холодильник. Управляющий выставил для полицейских бутилированную воду и ведерки с попкорном. Они все-таки надеялись открыться к семичасовым сеансам.

— А как там киномеханик, в порядке? — спросил Фроули.

— Грудь не болит, — ответил Дино. — Пустяки.

Инкассаторы сидели в фуражках на складных стульях и заполняли бланки под руководством представителя «Пиннакла». Их сбивчивое описание показало Фроули, что бандиты по-прежнему запугивают жертв, неплохо изучив их личную жизнь. Ни Харфорд, который все время был рядом с обоими вооруженными грабителями, ни Уоштон, которому один из бандитов диктовал по рации, что делать, не смогли опознать преступников. Из их рассказа Фроули выловил только одно полезное сведение: на лица грабителей был нанесен ужасающий грим, похожий на тот, каким пользовались Бандиты с бумажными пакетами, подозреваемые в ограблении кооперативного банка в Уотертауне.

Инкассаторы вели себя так, словно понимали: беседа с начальником «Пиннакла» — просто формальность. Оба не заметили, как за ними следили во время рабочего дня, а потом вели до дома. Этого достаточно, чтобы схлопотать увольнение.

В прохладном воздухе еще витал запах пороха. Маленькие нумерованные оранжевые треугольники для улик стояли на ковре на тех местах, где лежали уже убранные медные гильзы из пистолета Харфорда. Фроули стоял у афиши «Не называй меня малышкой» и пялился на пулевые отверстия в сосках Памелы Андерсон-Ли, чью грудь обтянул виниловый корсет. И сравнивал этот поступок с привычкой оставлять тысячу долларов новенькими мечеными купюрами на столе управляющего. Это походило на похищение заложницы после «утренней атаки» — то есть на безумие.

Может, они наконец начнут тратить эти деньги? Ведь взяли чистые наличные, которые были в ходу. Фроули обернулся, чтобы сказать об этом Дино, но того не было. И подумал, давно ли он стоит тут один, задумавшись о своем.

Агент заметил управляющего возле боковой двери, где его сегодня поджидали грабители. Господин Козариу укачивал младенца. Жена крепко обнимала его за талию. Миниатюрная латиноамериканка с выпрямленными осветленными волосами в шелковой блузке и красной кожаной юбке с узким подолом. Тощий управляющий кинотеатром с чувственной женой — и особый агент Адам Фроули, пытающийся привлечь женщин своим золотистым жетоном.

Фэбээровец нырнул в один из пустых темных залов и сел в последнем ряду. Когда днем ему сообщили об ограблении, Фроули сначала не хотел являться на место. Хотел просто проигнорировать преступление. «Я устал, — сказал он сам себе, — гоняться за грабителями и мерзавцами».

Это ограбление взбесило его. С одной стороны, для этой банды оно было шагом вперед: ушли от банков, расширили сферу деятельности. С другой — шагом назад: перестраховываются, финансовых организаций избегают. Фроули боялся, что они решили свернуться. Но потом вспомнил, что такие ребята никогда не уходят от дел, пока их не поймают.

В любом случае, Фроули следовало шевелиться.

Его мысли все время возвращались к Клэр Кизи, переходя от гневного презрения к романтическому обожанию. Неужели она спала с врагом, зная, кто он? Или была несчастной жертвой обстоятельств? Фроули стоял и смотрел на пустой белый экран, тщетно пытаясь превратить свои мысли в такой же. Но там без остановки показывали фильм о Клэр Кизи, открывающей дверь Макрею, пускающей его в свой дом, в свою спальню, в себя.

В фойе он обнаружил ищущего его Дино. Тот размахивал планшетом.

— Фургон горит. В полутора километрах отсюда. Его уже тушат. Может, что-то от него и останется.

Этим вечером Фроули выплеснул избыточный адреналин, наматывая круги по Чарлзтауну, по улицам, где жили подозреваемые, мимо их дверей. Доехал даже до дома Элдена, в районе, который называется Шеей. У деревянного дома Мэглоуна на склоне Каштановой улицы стоял черно-оранжевый «Шевроле Монте-Карло СС», от бампера еще не отвязали пивные банки[86] и не сняли прикрепленную к заднему стеклу табличку: «МОЛОДОЖЕНЫ».

Фроули то и дело напоминал себе, как близко он к ним подобрался. Проехал мимо «Пивной» на Главной улице и подумал, не привести ли себя в порядок и не зайти ли в подвал попить пивка. Но вместо этого свернул на улицу Пакард, проехал мимо дома Клэр Кизи, по проулку за ним, в поисках вдохновения, а заодно и видавшего вида «Каприса» Макрея.

Дома он сделал себе протеиновый коктейль, разогрел в микроволновке курицу и поужинал перед телевизором, по которому показывали финал НБА. Играли «Буллс» и «Соникс».[87] Потом Фроули принял душ, разложил по шкафам постиранное белье, просмотрел почту. Все это было прелюдией перед главным событием ночи.

Доза травки, набор наркомана, порножурналы, чулки в сеточку и подвязки — обувная коробка на дне шкафа могла бы содержать любой постыдный фетиш, но Фроули предпочел положить туда старые записи допросов на мини-кассетах. Он подсоединил диктофон «Олимпус» к стереосистеме и размялся на нескольких опросах пожилых кассирш, так сказать «лучших хитах всех времен» — хныканье и возгласах кассирш: «Ну почему я?» — просто, чтобы мозг начал думать в этом направлении. Потом, погасив свет и опустив шторы, Фроули лег на пол и стал слушать голос Клэр Кизи, заполняющий комнату и переносящий его к хранилищу на площади Кенмор. Как же в тот день он хотел добиться справедливости ради нее…

«…Тот, что рядом со мной сидел. То есть не рядом… а на том же сиденье. Он завязал мне глаза. Не знаю, как… но я чувствовала, что он на меня смотрит»…

Глава 27

Наутро

Всю ночь он терпел рев музыки. Проснувшись в раздражении, Дуг, как заправский коп, спустился и постучал в дверь Джема.

Тишина. Никто не открывал. Стук слился с басами песни.

Дуг дошел до нижних ступенек лестницы, когда открылась входная дверь. Двое коротко остриженных молодых парней со свеженакачанными мышцами. В разных футболках, но в одинаковых камуфляжных штанах и военных ботинках. Ребятишки в камуфляже. Как будто только что выпрыгнули из витрины магазина «Армейские излишки» в Сомервилле.

Они вошли как к себе домой, звякнув стеклом в расшатавшейся дверной раме. Дугу их лица показались знакомыми, наверное, видел где-то в Городе. И тут он вспомнил. В «Пивной». Это те двое, с которыми Джем разговаривал однажды вечером в углу.

Ребята ему кивнули — не дружелюбно, а скорее из уважения к его авторитетному виду. «Привет, чувак, как оно?» Что-то в этом роде.

— Вы кто такие? — поинтересовался Дуг.

— Да мы пришли к…

— Откуда у вас ключи? — Дуг спустился и теперь стоял напротив них.

— Джем. Он нам дал, — они произнесли это так, словно «Джем» — волшебное слово, которое все решит.

— Это как понимать? Вы тут живете, что ли?

— Да не, чувак. — Парни переглянулись, как коты, почуявшие неладное и спрашивающие друг друга, что делать дальше. — Эй, дела у нас с ним.

— Эй, а вот и нет. В этом доме у вас никаких дел быть не может.

Ребята снова переглянулись.

— Слушай, чувак, — открыл рот один из них, переходя на доверительный тон. — Мы знаем, кто ты такой. Мы знаем…

Дуг накинулся на него без промедления, схватил за ворот футболки, потащил к двери и прижал лицом к стеклу.

— Кто я такой? Да? Что ты знаешь?

Стекло выпало из рассохшейся рамы и разбилось о пол полутемной прихожей. Дуг не собирался этого делать, но и не очень-то расстроился. Он высунул парня в образовавшийся проем.

— Да ты не парься, чел, мы же просто…

За спиной Дуга распахнулась дверь Кристы. Она вышла босая в коротеньком черном шелковом халатике «Секрет Виктории», который был ему знаком.

— Какого?.. — начала она, но, увидев Дуга и парня в камуфляжных штанах, умолкла.

За спиной Кристы нарисовался Дез — выскочив на шум, он натягивал рубашку. Заметив Дуга, он замер на мгновение, потом переступил через порог, готовясь прийти ему на выручку.

Вдруг музыка наверху стала громче.

— Алё! — Джем перегнулся через перила и поглядел на разбитую дверь. Потом повернулся и спустился на одну ступеньку. На нем был распахнутый белый гостиничный халат, трусы с улыбающимся смайликом и толстые носки. В руке — чашка кофе.

Криста толкнула Деза в грудь, и тот отступил к двери в ее комнату.

— Дугги, — позвал Джем, спустившись еще на две ступеньки. — Что за фигня?

Дуг отпустил злобно зыркнувшего на него парня. Гости обошли Макрея по пути к лестнице и, бурча, направились наверх, к Джему.

Дуг ждал объяснений, но Джем выпучил глаза, что означало «потом, потом», и отмахнулся от приятеля чашкой. Затем развернулся и повел камуфлированных парней в свою комнату, но вдруг остановился, вернулся на несколько ступенек вниз и посмотрел на свет, бивший из-под двери Кристы.

— Если это моя сеструха, скажи, у меня труселя кончились. Пусть стирку организует.

Джем повернулся и последовал за своими питомцами. Дверь закрылась, музыка стала чуть тише.

Криста надулась. Дез сконфуженно посмотрел на Дуга.

Макрей развернулся и вышел на улицу, под его ногами хрустнуло разбитое стекло. Надо сваливать из этого сумасшедшего дома.

Глава 28

Версии

В ангаре на кладбище старых машин Южного Квинси Фроули и Дино осмотрели обгоревший остов «Доджа Каравана» 1995 года. От жара из него выскочили стекла. Средняя и задняя часть безнадежно обуглились, передняя часть капота покоробилась над расплавленным металлом двигателя. Но торпеда выжила. Руль причудливо изогнулся, но остался цел.

— Они кое-что переделали в этой машине, — заметил Дино, указывая на почерневший ремень с застежкой, припаянной к корпусу рядом с дверцей водителя. — Гоночный ремень безопасности, на случай погони. И руль заменили — на родном было противоугонное устройство. Его, наверное, отрезали. Горючка лежала в пакетах, прилепленных к полу багажника клейкой лентой, — поэтому все и сгорело дотла.

Наклонившись, Фроули просунулся в водительское окошко. Из-за расплавившейся обивки кресел останки автомобиля воняли еще более ядовито. Руль оказался черным с желобками для пальцев, чтобы удобнее было держать, и запрещенной «ручкой самоубийцы» для скоростного вождения.

— Никаких отпечатков, — сообщил Дино. — Инкассатор, который был за рулем, сказал, что видел на динозавре водительские перчатки.

Мэглоун. Фроули решил, что Кофлин был тем тихоней с клоунскими усами, который устроил пальбу в фойе, а Макрей — вторым, с нарисованными ожогами, который говорил по рации.

— Из Нью-Гемпшира угнали?

— С парковки «Уолмарта», неделю назад. В понедельник.

— Инвалидные номера?

— От тюнингованного «Астровэна», который стоял рядом с медицинским центром в Конкорде. Украдены на следующий день.

Фроули подошел к почерневшему заду еще теплой машины.

— Частицы латекса от масок и обрывки сгоревшей одежды, — заметил Дино. — Видимо, форма, которую стащили из химчистки в Арлингтоне. Вот та расплавившаяся коробочка — рация инкассатора.

Фроули вернулся к капоту. Что-то в изогнувшемся руле не давало ему покоя.

— А вот руль не краденый.

— Нет. Наверное, новый. Можно купить в любом автомагазине, где угодно.

— Говоришь, на динозавре были водительские перчатки?

— Точно.

— Такие с дырками на костяшках пальцев?

— Может быть.

Фроули указал вперед.

— Отпечатки снимали со всего руля или только с обода?

Дино пожал плечами.

— Трудно сказать. Горело же тут все ого-го как. Вообще, хороший вопрос.

— Одна из позвонивших в службу девять-один-один с шоссе — помнишь, что говорила?

— Что они сигналят вовсю, распугивая зевак.

Фроули изобразил их действия.

— Он заведен. Пристегивает гоночный ремень. Хватается за «ручку самоубийцы». Они только что провернули неслабое дельце. Гонит по шоссе. И бьет по клаксону…

Фроули саданул кулаком по центру воображаемого руля.

Они сдали свои прокатные каски и решили посовещаться вне строительной площадки в Биллерике — только что им от души наврал Билли Бона. Раздался двойной свисток, что по коду сигналов об опасности означало: вот-вот будет произведен взрыв.

— Они использовали кумулятивный заряд в ограблении на Уэймауте, которое было одним из первых.

Дино кивнул, сложил руки на груди и притулился к «Таурусу».

— Интересно, как у них тут все устроено. Может, чего есть на этого Бону.

Фроули сощурился на солнце и пообещал себе, что, покончив со всем этим, лично отвезет Боне повестку в суд по подозрению в пособничестве и содействии.

— Проблема в том, — возразил Дино, — что по бумагам они тут были вчера.

— Ага. И по чистой случайности их карточки учета оказались у него с собой.

— Можем тут всех растрясти. Поговорим с каждой каской по-мужски. Убьем день-другой, чтобы узнать, кто вообще работал с этими двумя кретинами…

— Забавно, что сегодня их тут нет. Бона сказал: «На моей памяти они отсутствуют впервые». Соврал федеральному агенту. Кишка у него не тонка.

— Потом еще Элден. Вчера весь день провел на работе. Чему есть подтверждение…

— Ага. Босс говорит, что вчера Элден отметился вместе с ним и уехал на своем грузовике. Говорит, что хорошо это запомнил, потому что раньше этот парень никогда не останавливался, чтобы потрепаться, спросить про детишек — целый спектакль.

— Стало быть, он знал, что их ждет провал. Может, они и не рассорились. Особенно, если он — часть их алиби. А Мэглоун… надо смириться с тем, что непременно найдется человек, который будет клясться, что он весь день был на работе. Итог таков: настоящее у них алиби или фиктивное, а у нас на них ничегошеньки нет. Не наскребем ни на одного, чтобы в суде предъявить.

— А я и не предлагаю подвергнуть их процедуре опознания.

— Нам не хватит даже, чтобы шум поднять, — расстроился Дино. — Стоит нам перевернуть Город вверх дном (даже если наплевать на Элдена и его кристально чистое досье) адвокаты повыскакивают из носков, вопя, что началась охота на ведьм. Нет у нас ничего.

— Добудем.

— Не хватит, чтобы этих типов арестовать. Команда окружного прокурора такой крик поднимет, и нам влетит. Так и останется на нас пятно. Да и вообще, где ты возьмешь разрешение проверять их трудовые налоговые декларации?

— У этого Макрея нет кредиток, вообще никаких документов на его имя. Машина, «Каприс Классик», настоящий металлолом, зарегистрирован на сестру Кофлина, которая живет на первом этаже их дома. Я ее проверил. Оказывается, на ее имя записано семь машин. И страховки на нее. Один из автомобилей — крутейший «Корвет». Готов поспорить на полтинник, что она и знать не знает обо всех этих тачках.

Раздался глухой раскат, выстрел, как из пушки. Фроули ощутил, как под ногами вздрогнула земля. Взрыва они не видели, но слышали эхо, прокатившееся и затихшее.

— Я думаю, нам надо начать прессинг по полной программе. Привлечь кого-нибудь.

Фроули наблюдал за поднимающейся пылью.

— Не надо.

— Если эти засранцы чуют, что мы идем по их следу, тогда нам надо расширять поле деятельности и давить сильнее. Поделиться частью нашей работы.

— Мы их сами дожмем.

Дино промолчал, и это означало, что Фроули следует обернуться и посмотреть на полицейского.

— Ладно, — согласился Дино. — Тогда давай, расскажи, что тут за фигня творится.

— Творится здесь вот что: я пытаюсь поймать преступников.

— Нет. По-моему, здесь творится другое: ты воспринимаешь это дело как личное. Не могу уловить, почему. Но подход у тебя тупой, ты слишком умен для этого. Вот так ошибки и совершаются.

— Я хочу самостоятельно разобраться.

— Слушай, Фроул… я умею играть по-жесткому. Слава богу в детективах хожу семнадцать лет — уж знаю, как это делается. И я в целом не против начать войну. Но мне нужна веская причина.

— Нет никакой войны, — отрезал Фроули, идя на попятную. — Бухарик и его шайка были большим валуном, и мы его свернули. Теперь всякие червяки полезли на свет. Макрей сотоварищи. Нам известно, кто они такие, и нам известно, где их искать. Слишком долго они шмыгают мимо нас.

— Макрей? — переспросил Дино. — А я думал, ты Кофлина держишь за главного.

— Теперь сдается мне, что это Макрей.

Дино нетерпеливо нахмурился.

— И что подтолкнуло тебя к этому?

— Назовем это интуицией.

Фроули пожалел об этих словах, едва они сорвались с губ. Дино медленно сложил руки на груди, прислонившись к его машине. Фроули знал, что он скажет.

— И что ты мне тут лепишь? Какая, к черту, интуиция?

— Слушай, Дино. Эти ребята — как пощечина, публичное оскорбление. Насмехаются над нами. Теперь наша очередь заставить их немножко попотеть. Давай для разнообразия испортим им день. Чтобы знали, что мы рядом и доберемся до них — это всего лишь вопрос времени.

Затрезвонил сотовый Дино.

— У нас только один шанс, — ответил он Фроули. — Один. — Он подошел к своей машине, чтобы взять телефон, прижал трубку к уху, оттопырив локоть, и быстро заговорил. Закончив, явно разочарованный Дино вернулся к Фроули: — Твой руль. Грязный он.

Глава 29

Облава

Дуг вышел из «Кофейни Лори-Энн» и увидел двух патрульных, стоявших у тротуара. От внезапного и не сказать чтобы совсем неразумного желания рвануть с места его удержал только большой стакан с чаем в руке — не хотелось пролить его на себя. Ему стало тошно — организм отреагировал на этих двоих в форме и на то, что они собой представляли, — смерть свободы. Но сбежать означало бы совершить большую ошибку. Ощущение близкой катастрофы обрушилось на него словно стакан ледяной воды за шиворот.

Все остальное на нижней части улицы Банкер-Хилл выглядело вполне нормально для 7.30 утра: машины ехали, люди дожидались 93-го автобуса до города, два паренька из муниципального квартала сидели на баскетбольных мячах. Чтобы арестовать подозреваемого в вооруженном ограблении, ФБР перекрыло бы улицу, как во время парада, или отправило бы федеральных маршалов в штатском с ордером.

Полицейские подошли к нему.

— Дуглас Макрей?

Он решил поехать в их машине, а не в своей. То, что, обыскав его, они предложили выбор, казалось само по себе хорошим знаком. Заднее сиденье патрульной машины было рваным и мятым. Расстояние до переднего сиденья, как обычно, не больше тридцати сантиметров — ноги едва втиснулись. Приятно для разнообразия оказаться в этой машине без наручников.

Свою копию повестки он положил на перемотанное скотчем сиденье, достал покрытый глазурью пончик и, расслабившись, откусил от него.

— Может, лучше поехать через мост Тюремный Мыс, а не через Чарлзтаунский, — предложил он полицейским, отделенным от него пластиковой перегородкой. — Если, конечно, вы не собираетесь включать мигалку.

Не прислушавшись к нему, они проторчали несколько минут на стонущем металлическом Чарлзтаунском мосту. Дуг доел второй пончик, бостонский крем, читая свою повестку.

Шапка: Федеральный районный суд Соединенных Штатов Америки. Чуть ниже: ПОВЕСТКА ДЛЯ ДАЧИ ПОКАЗАНИЙ БОЛЬШОМУ ЖЮРИ.[88] Под словами ПОВЕСТКА (КОМУ) были пустые прямоугольники. В одном, рядом с ДОКУМЕНТЫ ИЛИ ПРЕДМЕТ(Ы), стоял крестик. Графа ЛИЧНОСТЬ осталась пустой.

Район А-1 — полицейский округ, охватывающий центр Бостона и Чарлзтаун. Участок располагался в большой кирпичной коробке недалеко от мэрии. Они припарковались между двумя другими бело-голубыми машинами, притулившимися на улице Садбери, и повели Дуга по ступенькам к стеклянным дверям, а затем — в фойе. Было время пересменка, и в фойе толпились люди. Они прошли мимо камеры предварительного заключения для женщин в отдел регистрации с видом на камеры, в которых дремали заключенные.

Полицейский открыл коробочку с пропитанной чернилами подушечкой, а Дуг слизнул сахар с пальцев.

— Что случилось? Вы, что ли, потеряли отпечатки, которые были в моем деле?

Кроме пальцев, они сняли отпечатки с ладони и ее ребра, затем велели согнуть кисти в кулаки и сняли отпечатки с костяшек. Потом дали ему салфетку. Это все было странно и неприятно, хотя Дуг и делал вид, что его это забавляет.

Они сфотографировали его рядом с ростомером — фас и профиль. Но без учетного номера на шее. Дуг не улыбался, но и морду кирпичом не делал. Просто балансировал на грани раздражения и развлечения. «Ну ладно, почему бы и нет?»

Они сунули ему за щеку палочку для анализа ДНК, ватный шарик на ней был раза в два больше обычного. Потом убрали ее в пластиковую пробирку. Из его головы выдернули одиннадцать волосков.

— Может, мочу тоже сдать? Я как раз по дороге сюда чаю напился.

Копы отклонили его предложение, отдали ему протокол и заставили начитать в диктофон фразы, которые запомнились свидетелям.

Арнолд Уоштон, улица Хейзер, дом 311, в районе Квинси.

Мортон Харфорд, Счетный переулок, дом 27, район Рэндолф.

Вытащи из тележки полку для монет. Открой сейф. И складывай мешки.

Ты помни одно: деньги-то не твои, Мортон. И думай о том, как хорошо тебе будет, когда ты придешь вечером домой.

Никакого реванша не будет! Поздоровайся с моим маленьким дружком.

Мы за попкорном, Магси. Да-а-а, видишь?

Последнюю фразу ему велели прочитать три раза, пока не получилось четко, после чего отпустили его в туалет, чтобы он расстался там со своим чаем, который в полиции никому не был нужен. Затем его заперли в комнате для допросов и оставили там одного почти на час. Звуконепроницаемые стены были обиты мягким ковролином. Дуг поднялся один раз, чтобы проверить термостат, — он слышал, что следователи так включают спрятанные микрофоны, — но, не сняв корпус, понять ничего было нельзя. Вместо этого Дуг приветствовал воображаемых слушателей насвистыванием «Розы из Трали»[89] в надежде, что им понравится.

Вошедший представился лейтенантом следственного отдела спецгруппы по расследованию ограблений банков. Фамилия его Драйслер. У него были длинные руки и походка стареющего верзилы. Он положил на стол планшет с формуляром, где стояли отпечатки пальцев Дуга, снял очки для чтения и согнул руки так, как обычно складывают ножки карточного стола.

— Единственный шанс, — сообщил он Дугу. — Даю вам одну возможность. И все.

Дуг кивнул, изобразив интерес.

— Вы к нам попали первым, — начал Драйслер. — Так что вам повезло: сначала будем договариваться с вами.

Дуг снова кивнул и подался вперед.

— Ладно. Это я сделал, — признался он. — Скажите О-Джею: поиски закончены. Это я убил Николь Браун Симпсон и Рона Голдмана.[90]

Драйслер пристально посмотрел на Дуга. Он не раздражался — помогали возраст и профессионализм.

— Вам в тюрьме нравится, Макрей?

— На этот вопрос я вынужден ответить отрицательно.

— Говорят, жизнь состоит из массы возможностей, Макрей. Но это не так. Жизнь — это одна возможность, за которой следует еще одна, а потом еще одна. Что ты ешь, что носишь, когда спишь, с кем спишь. Сделаете неверный выбор, Макрей, и, скорее всего, больше у вас не будет возможности выбирать. Это и есть жизнь за решеткой: конец выбора.

Дуг сглотнул. Слова пожилого следователя падали на него, словно бритвы. Но он улыбнулся, скрывая боль.

— Если напечатаете наклейки на бампер с этим изречением, я себе одну прилеплю.

Драйслер выдержал задумчивую паузу и кивнул.

— Хорошо. Можете идти.

По пути в фойе Дуг прошел мимо парня, стоящего у кулера. Он был без пиджака, как и Драйслер, только в белой рубашке с длинными рукавами, заправленной в бежевые брюки от костюма, на шее у него красовался простой синий галстук. Да еще наплечная кобура с левой стороны. Он пил воду из бумажного стаканчика, поглядывая на Дуга. Макрею показалось, что этот взгляд ему знаком.

Глотая воду, парень отставил стаканчик и презрительно посмотрел на Дуга. Тот уже прошел мимо, когда наконец понял, кто это был. Он затормозил и обернулся.

— Привет, — кивнул ему Дуг. — Лихорадка прошла, да?

Фэбээровец не сводил с него взгляда все с тем же выражением собственного превосходства, как всякий адепт Культа золотого жетона. Единственным, что отличало его, были волосы — не прямые и зачесанные, как обычно, а целая копна колечек и завитушек. Дуг имел перевес в добрых три-пять сантиметров и не менее пятнадцати килограммов.

— Что, немножко пенициллина выпил и помогло?

Теперь парень откровенно пялился на Дуга. Драйслер подошел поторопить Макрея, и тому следовало бы, конечно, поскорее пройти через фойе и покинуть здание, но он не сдержался. Остановился, щелкнул пальцами и указал на фэбээровца, на его профессионально надменное лицо.

— Красный «Шевалье Кавальер», да?

Ответа не последовало. Федерал сжал кулак, комкая бумажный стаканчик. Широко улыбнувшись, Дуг повернулся и пошел через фойе к выходу. Однако, когда он вышел на крыльцо и стал спускаться к тротуару, от ухмылки не осталось и следа.

В «Подарках Спенсера» продавались кружки в виде задницы, пукавшие, когда из них что-нибудь пили. Торговый центр, где находился магазин, был мрачным, длинным и пугающе шумным. Продавец за прилавком походил на нечто среднее между раввином-ортодоксом и Блохой из группы «Ред хот чили пепперз». Он подпевал визгливой песне группы «Найн Инч Нейлз», открывая рот под страдальческий текст так, будто читал молитву.

Дуг чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку вырос из подобных развлечений лет десять назад. Но в этот магазин не наведывались полицейские, и благодаря музыке можно было не опасаться прослушки.

Дез пришел с опозданием. На фоне прилавка, где были выставлены прибамбасы для боди-арта и кольца с черепами, черная оправа его очков выглядела весьма старомодно и целомудренно. Он был на взводе, и Дуг протянул руку, чтобы успокоить его, приветственно стукнул кулаком о его кулак, чтобы подбодрить.

— Взяли меня на парковке у работы, — сообщил Дез. — А до того еще нанесли визит моему боссу, прощупали меня.

Дуг кивнул, поглядывая на вход в магазин.

— Расслабься, старик. И выдохни.

— Они хотят, чтобы я без работы остался. — Дез понизил голос. — Это же федеральное Большое жюри.

— Забей. Это всего лишь кучка граждан, собравшихся в одной комнате и решающих, достаточно ли убедительна улика.

— Да ты что! И все? — Злой сарказм Дезу совсем не шел.

— А эти копы? Что ты им рассказал?

— Что я им рассказал? Да ничего я им не рассказывал! Они и не спрашивали ничего. Только сказали: «Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка. Откройте рот». Я даже не понял, это из-за… — Дез опасливо обернулся на двух подростков, разглядывавших плакаты с Тупаком[91] и листьями марихуаны, — нашего недавнего дела или еще из-за чего. Они вообще ничего не сказали.

— И ты ничего не говорил.

— Господи, ну конечно. Бог ты мой! Они тебе палочкой во рту возили?

— Ага. Ладонь и костяшки?

— А то! Обычно так не делают?

Может, фургон до конца не сгорел. Может, Джем облажался — например, перчатку снял, когда ел конфеты у стеклянного прилавка. А может, ничего страшного и не произошло.

— Да они просто кипеж разводят. Надеются попасть пальцем в небо. Просто нервируют нас.

— Ну… им это удается, черт возьми!

Дуг кивнул, шикнув на приятеля, чтобы говорил тише.

— В газетах пишут, они затащили к себе еще человек пятнадцать из Города. Облава. Остальные все мелкие сошки — кроме тебя. Раз тебя с твоим чистеньким личным делом вызвали, значит, они занимаются другими ограблениями.

— Но как? Откуда они узнали?

— Дело не в том, что они знают. Дело в том, что они могут или не могут доказать.

Дез поднял глаза на зеркальный шар, вращавшийся под потолком.

— Я с ними без работы останусь…

Дуг покачал головой, удивляясь, что в этой ситуации Дез так переживает из-за работы. В магазин вошли две девушки, еще подростки, с обильным мелированием и пирсингом в ушах — сплошные железки, кожи не видно.

— Джем считает, что это все управляющая с площади Кенмор, — заметил Дез.

Дуг пристально посмотрел на друга.

— Откуда он это взял? Ты с ним говорил, что ли?

— Нет. В последние дни не говорил. Это он мне раньше сказал.

— Когда это раньше? И что он сказал?

Дез повел плечами.

— Ну вот это и сказал. Что она им что-то сболтнула. Или знала что-то. Я не совсем уловил его мысль. По-любому, от нее одни проблемы, согласись.

— Почему?

— Да все с того и пошло, разве нет? То одно, то другое.

Дуг отвернулся, чтобы скрыть раздражение, и задержал взгляд на плакате Дженни Маккарти, блондинке в одних трусиках, сжимавшей свою грудь так, словно она собиралась оторвать ее и бросить ему в голову.

— Джем сам все просирает постоянно, — ответил Дуг. — В фойе кинотеатра устроил прям «Цельнометаллическую оболочку». Разнес там все, стрелял из ствола инкассатора — ни с того ни с сего.

— Он про меня чего-нибудь говорил?

— Про тебя? Что ты трепло?

— Нет. Погоди… он считает, что я трепло?

— Да я понятия не имею, что там Джем считает, я его не видел в последнее время. Ты вообще о чем?

Дез попытался выразить свою мысль, но ему это не удалось. Он выдохнул и сделал вторую попытку.

— О Кристе.

Дуг уставился на приятеля. За всеми делами он совершенно забыл об этом.

— Ой, я тебя умоляю, — ответил Дуг с легким отвращением.

— Я столкнулся с ней в «Пивной», в тот вечер, когда вы работали, — принялся рассказывать Дез, попутно прикидывая, нужно ли продолжать. — Ну мы там зависли, потом она захотела домой, посмотреть, что говорят про расследование ограблений в новостях.

Дуг знал, какой становится Криста, когда выпьет. Знали об этом и многие другие мужчины. А теперь вот и Дез.

— Старик, я сейчас тебе одну вещь скажу и больше повторять не буду. Ты — игрушка. Она думает, что мы с ней в перетягивании каната соревнуемся. А тебя она втянула в эту фигню. Не понимает, что свой конец каната я давным-давно бросил.

— Дугги…

— Кроме того… — Мимо двери прошел парень в рубашке-поло и бейсболке, внутрь не заглянул. Дуг занервничал, почуяв, что попал в ловушку. — Кроме того, она на побегушках у того человека, который убил твоего отца.

— У дяди своего. Она на него работает, бухгалтерию ведет.

— Дальний, очень дальний родственник, кузен — в лучшем случае. А Криста в алгебре не сечет ни разу, Дези.

— Что ты хочешь сказать? Что она для него делает?

Вот идиот. Самое время спутаться с Кристой, когда вокруг рвутся бомбы.

— Господи, да расслабься ты. Я хочу сказать только, что она время от времени помогает Ферги Цветочнику. Я знаю, что Цветочник приторговывает, и ты это знаешь. Ты очки-то себе протри.

— Очки у меня чистые, Дуг.

— Ну повезло тебе сказочно, черт возьми. Да, и еще кое-что.

— Что? — Дез смотрел на друга кисло и раздраженно.

— Парень в «Кавальере», что торчит под домом твоей матери. Я видел его в полицейском участке, когда был там.

— Только не это. — Дез изменился в лице, снова распсиховавшись.

— И в этот раз без всяких покраснений на коже. Он из ФБР. И следит за всеми нами. — Дуг ткнул Деза в грудь. — Если тебе непременно нужно о чем-то париться, старик, парься лучше об этом.

Глава 30

Купить тебе что-нибудь

С минуту он молча наблюдал, как Клэр, стоя на коленках, работает в своем садике. Ее окружало буйство красок, набравшее силу к концу июня. Хотя садоводство казалось Дугу занятием в высшей степени тщетным — он не понимал, зачем, оживив участок земли, наблюдать за его умиранием, зачем заниматься тем, что все равно напрасно, но в том, как самозабвенно Клэр отдавалась этому делу, не задумываясь о результате, было что-то очень трогательное.

Он осознал это за секунду до того, как Клэр увидела его: вот он, Дуг, наблюдает, как девушка стоит на коленках на черном ковре почвы, под которым скрывается его клад, ее освещает угасающий свет заходящего солнца, а тень растягивается на всю длину садика, который она считает своим прибежищем.

— Хочу тебе что-нибудь подарить, — сообщил Дуг.

Они стояли на площади рядом с церковью Святой Троицы. Вечерняя толпа окружала уличного жонглера, подбрасывающего две кегли, шар и пару ботинок для боулинга. Клэр смотрела на жонглера, а Дуг — на ее завороженное лицо. Номер закончился, раздались аплодисменты. Клэр хлопала, подняв руки под самый подбородок, словно для молитвы.

— И что же ты хочешь мне подарить?

— А чего бы тебе хотелось?

— Хм-м. — Она снова взяла его за руку и повернулась на каблуках. — Может, новую машину?

— Какую?

— Я пошутила. Не нужна мне машина.

Дуг молча ждал продолжения.

— Ты такой серьезный, — заметила Клэр.

— Это первое, что пришло тебе в голову.

— Потому что я пошутила.

— Если мы помимо того умудримся сбыть твой «Сатурн», будет еще лучше.

Она улыбнулась, совсем заинтригованная.

— Мне. Не. Нужна. Машина.

— А что тебе нужно?

Клэр расхохоталась.

— Да ничего мне не нужно.

— Подумай. Что-нибудь такое, чего ты сама себе не купишь.

Она задумалась, подыгрывая ему.

— Придумала. Замороженный йогурт в «Эмаке».[92]

— Неплохо. Но я все-таки больше склонялся к ювелирной продукции.

— Да? — Она улыбнулась кому-то впереди. — Йогурт или украшения. Теперь ведь всю ночь спать не буду, ломая голову, что выбрать.

Серьги его не привлекали. Он смотрел на ее шею, обнаженную и изящную.

— Может, цепочку? Где водятся подобные вещи?

Клэр приложила свободную руку к горлу.

— Ну… в «Тиффани», разумеется.

— Отлично. Значит, «Тиффани».

— Слушай, я все еще шучу.

— Я понял, что ты шутила, когда речь шла о машине. Но когда мы заговорили об украшениях, мне показалось, ты стала немного серьезнее.

Она рассмеялась, делая вид, что обиделась, и легонько толкнула его в грудь. Потом посмотрела на него, прищурившись.

— Что это на тебя сегодня нашло?

— Захотелось вот. Ты позволишь?

Широкобедрая продавщица со связкой ключей от шкафчиков, как у тюремщика, ждала, когда Клэр повернется и соберет волосы. Затем она щелкнула застежкой. Обернувшись к стоящему на прилавке зеркалу, Клэр расширила глаза, не в силах отвести их от крупного бриллианта, который сверкал на веснушчатом изгибе ее шеи. Обрамленный в золото камень вызывал изумление.

— Безумие какое-то, — выдохнула Клэр.

— Тебе идет.

— Но как же ты… тебе это не по карману.

— Он дешевле, чем машина.

— И к тому же прослужит дольше, — добавила продавщица с улыбкой.

Клэр не сводила глаз с бриллианта.

— Может, все-таки не надо? — Она наклонила голову, любуясь сверкающим украшением. — Я сказала «может»?

Продавщица кивнула.

— Расплатитесь карточкой или, может быть, будете покупать в кредит?

— Заплачу наличными, — ответил Дуг, сунув руку в карман.

Клэр остановилась через несколько домов от магазина, чтобы снова посмотреть на свое отражение. На этот раз перед витриной с авторучками и спортивными ножами. Она прикоснулась к ключице точно так же, как девушка на рекламном плакате.

— Под такую красоту придется полностью обновить гардероб.

Дуг заметил, что на ее запястье ничего нет.

— А в комплекте еще был браслет, так что…

Она полюбовалась еще несколько секунд и отняла руку от шеи.

— Зря я тебе позволила купить мне его.

— Почему?

— Потому. Потому что одного твоего желания сделать мне приятное было вполне достаточно. Этот твой порыв — он меня обрадовал, независимо от его причины. В этом и есть все волшебство. Возможно, более сильная женщина сказала бы тебе это на полном серьезе — и на этом бы все закончилось. Более самоуверенная поступила бы так же. Не следовало тебе этого делать.

— Чувство вины, — удивился Дуг, — возникает незамедлительно.

— Да уж, — согласилась Клэр, улыбнувшись. Но когда она повернулась к нему, улыбки уже не было. — Дуг… я сегодня кое-что сделала. И должна тебе рассказать.

У Дуга слегка вспотел лоб.

— И что же это?

— Уволилась с работы.

Дуг медленно кивнул.

— Из банка.

— У меня выхода не было. И вообще рано или поздно они бы меня вышвырнули. — По ее губам скользнула улыбка, и лицо снова стало серьезным. — Я в последнее время особого рвения не проявляла. И все равно им от меня мало толку. А уж после ограбления… Не буду снова тебя этим мучить, просто не могу больше там работать. И не из-за того, что случилось. А из-за самой себя. Мне нужен коренной перелом. Я… поверить не могу, что решилась-таки на это.

— Неожиданно как-то, да?

— Пожалуй. А что?

— Да вот о полиции подумал. Прошло несколько недель после ограбления… и ты вдруг уходишь из банка.

Она приложила руку к открытому рту.

— Ой.

— Ну то есть, может, они и не…

— Мне такое даже в голову не приходило. Ты же не хочешь сказать…

Именно это он и хотел сказать. Это точно оживит интерес ФБР. И если они примутся за ней следить, как он сможет с ней видеться и при этом оставаться вне поле их зрения? Потому что, если они сложат два и два, то есть его и Клэр…

Дуг задумался.

— Ты общаешься с тем агентом ФБР?

Она убрала руку.

— Считаешь, он захочет снова со мной побеседовать?

Дуга вдруг обдало холодом. И почему он раньше об этом не подумал?

— Как он выглядит? Похож на кого-нибудь известного?

Они снова двинулись вперед — по торговому центру «Копли» к эскалатору. На руке Клэр болтался пакет с логотипом «Тиффани и компания».

— Он сказал, что служит агентом по расследованию банковских ограблений. Занимается именно этим.

— А внешне? Короткая стрижка, строгий костюм?

— Что-то в этом роде. И живет где-то в районе судостроительного.

— Судостроительного?

— Ростом примерно с меня, может, сантиметра на три выше. Густые каштановые волосы, волнистые такие. И еще — хотя сейчас его, наверное, уже нет — у него на коже было красноватое пятно. Он гнался за грабителем, который прихватил упаковку с краской. Знаешь, что это такое?

Они поехали вниз на лифте. И слава богу, потому что Дуг как окаменел.

Запутано-то как все. Слишком все переплелось — не разорвать. Неужели он облажался? Неужели эта банковская ищейка ведет его при помощи Клэр?

Дуг смотрел на девушку, которая, подойдя к крутящимся дверям, прервала свой рассказ об агенте ФБР с красным пятном на щеке, чтобы еще раз полюбоваться отражением ожерелья в зеркальной металлической стене.

Она ничего не знает. Может быть, и сыщик этот ничего не знает. Может быть.

Выйдя из торгового центра, они перешли мощеную площадь. Со станции «Дальний залив» потекла толпа людей, приехавших на электричке. Многие из них, выскочив на тротуар, ловили такси. Клэр взяла Дуга за руку.

— Запоздалый шок от ценника?

— Нет, — успокоил он девушку, возвращаясь в реальность. — Чем теперь займешься?

— Прямо сейчас? Не…

— Нет, я имею в виду теперь, когда у тебя нет работы.

— А. У меня есть сбережения. Заначка в чулке. А вот чем бы мне хотелось заняться… — Клэр подняла глаза вверх к крышам небоскребов. — Совершенно точно, держаться подальше от банков. Мои родители, конечно, с ума сойдут. Я подумывала стать преподавателем, но моя работа в «Клубе для мальчиков и девочек» — не совсем преподавание. Но и не социальная работа. И вообще, этим на жизнь не заработаешь. Хотя я поговорила с тамошним директором. На случай, если у них откроется оплачиваемая вакансия.

Мысли влетали в его голову так же быстро, как пассажиры электрички на площадь.

— А что ты скажешь, — произнес Дуг, — если я тоже уволюсь?

Она усмехнулась.

— Тогда у меня будет приятная компания. Но зачем?

— У меня тоже есть кое-какие сбережения. Своя заначка в чулке. Да что там чулок — у меня целый мешок заначек.

Они сделали еще несколько шагов против течения толпы, и вдруг Клэр посмотрела на Дуга, вспомнив об ожерелье.

— Мешок, говоришь?

— Увесистый такой мешочище.

Все теперь было поставлено на карту, все сошлось в одной точке. Как будто его старой жизни вдруг вынесли приговор. Заложили заряды под несущие балки. И вот уже шла команда хамоватых подрывников в касках, с ломами и кувалдами.

— Знаешь, у каждого есть на примете такое место, куда он хотел бы поехать. Если бы только были деньги, если бы только была возможность…

Клэр кивнула.

— Конечно.

— Вот у меня такого никогда не было. А у тебя есть, могу поспорить.

— Да всего-навсего штук пять-шесть.

— Проблема в том, что никто никогда до этого места не добирается.

— Да уж, точно.

— А почему? И почему бы нам не стать первопроходцами?

Она улыбнулась, посмотрела на Дуга как-то иначе, словно увидев в его лице нечто новое.

— Знаешь что, Дуг? А ты ведь романтик. Наверное, я поняла это с самого начала, только ты это очень хорошо скрывал.

— Для меня все меняется, Клэр. Причем быстро, от часа к часу.

— В твоем плане с «если бы только» я вижу всего один изъян.

— И какой же?

Она улыбнулась.

— На свете нет второго Чарлзтауна.

— Да, — согласился он. — Загвоздочка.

Дуг так и оставил эту тему неразрешенной — болтовня и есть. Двадцать шесть лет назад его мама сбежала из Города. Может быть, пришло время последовать ее примеру?

Глава 31

С ключами

Кларк Мейорс был слесарем, специализирующимся на замках, и владел маленькой мастерской по изготовлению ключей на улице Бромфилд, одной из узких улочек, ответвляющихся от мощеного проспекта под названием Центральный перекресток. Дежуривший ночью агент дал Фроули номер пейджера Кларка — в бостонском отделении ФБР не хватало специалиста по отмычкам и приходилось нанимать шестидесятилетнего слесаря для отдельных заданий, с подписанием контракта или без. Кларк оказался старательным черным мужчиной плотного телосложения с квадратным лицом, белой щетиной на щеках и узкими очками на носу. От него приятно пахло домашней едой. Его гонорар, сто долларов в час, подразумевающий, что он не будет задавать вопросов, Фроули должен был выплатить прямо из своего кармана.

Несколькими часами ранее агент старался не уснуть, расположившись на заднем сиденье своей новой машины, побитого темно-синего «Форда Темпо», который предоставило Бюро и который он остановил в квартале от дома Клэр Кизи. Он очнулся от мощного рычания «Корвета» — и как раз вовремя, потому что увидел, как парочка миловалась на переднем сиденье, потом Клэр выпорхнула и пошла домой одна. Фроули отказался от плана заглянуть к ней и поехал вслед за Макреем.

Нагло-зеленая спортивная машина, судя по всему, направлялась к магистрали, в этом случае Фроули мог бы и отстать. Но Макрей в последний момент резко свернул к башне Шраффт-Центра, перескочил через Мистик и двинулся на север, в Эверетт. С Главной улицы он свернул к полутемной веренице жилых домов, и Фроули решил, что Макрей его заметил. Но тут круглые тормозные фонари «Корвета» осветили подъездную дорожку. Фроули дал задний ход и стал ждать, припарковавшись на Главной улице и пытаясь угадать дальнейшие действия Дуга, но тут узнал вторую машину Макрея, тоскливо-белый «Каприс Классик», который стоял прямо перед ним. Фроули вышел из автомобиля и не спеша обогнул похоронное бюро. Когда он вернулся, «Каприса» уже не было.

Адреналин продолжал бурлить в крови Фроули и теперь; он наблюдал, как Кларк работает с боковой дверью просторного гаража. Единственным источником освещения оказался рассеянный голубоватый свет, исходивший от фигурки Мадонны, что стояла в заднем дворе соседа.

Сначала Кларк просунул под дверь волоконно-оптический кабель, чтобы осмотреть языки замка и проверить, нет ли сигнализации. На его маленьком черно-белом мониторе не отразилось никаких подвохов, никаких коварных ловушек. Тогда он приподнял штанины и опустился на колени у двери, подстелив под ноги сложенный пополам коврик и завесив голову и плечи старой черной шторкой, которая скрадывала свет его фонарика. Фроули, слушая настойчивое постукивание и позвякивание инструментов Кларка, то и дело посматривал на дорогу — у него сложилось впечатление, что этот район скор на расправу с домушниками.

Кларк снял накидку и выпрямился, тихо охнув. Поднял ящик для инструментов с земли и кивнул Фроули. Агент ухватился за ручку двери обтянутыми перчаткой пальцами, та поддалась легко, без скрипа и стона, не потревожив ночную тишь. Кларк вошел следом за Фроули, и тот быстро закрыл дверь.

Специалист по замкам снова включил свой маленький фонарик, прикрепленный проволокой к оправе узких очков, и обнаружил, что выключатель привинчен на необработанную балку возле двери. Он бегло осмотрел распределительный щиток, прощупал каждое соединение, а потом, освещая стену более мощным фонариком Фроули, стал разглядывать провода, уходившие к балкам перекрытия, и лампочки на потолке.

Затем Кларк нажал на выключатель, и лампочки шумно зажглись, залив старый гараж галогенным светом. В самом центре помещения засиял мощный автомобиль — изумруд на фоне цемента, вытянутый, сверкающий драгоценный камень на низких колесах с пятью спицами и звездообразными накладками.

У ближайшей стены стояла красная тележка на колесиках для инструментов, под полками из ДСП, где лежали и мелкие запчасти, и вспомогательное оборудование, а также инструменты — старые и совсем новые, красовался верстак.

— Красавец, — оценил автомобиль Кларк, выключая свой фонарик.

Фроули подошел к машине и положил обтянутую перчаткой руку на гладкий как стекло капот, ожидая, что ощутит пульс. Краску, наверное, клали в пять-шесть слоев. Просунув пальцы под ручку водительской дверцы, агент широко распахнул ее.

Салон был отделан черной кожей и по-прежнему пахнул, как новенькая бейсбольная перчатка. Фроули сел за руль, обивка слегка застонала, но без протеста. Фэбээровец взялся за ручку переключения скоростей, пощупал ногой педали и дотронулся до обтянутого кожей руля. Если бы ему вздумалось вести эту машину, пришлось бы подвинуть сиденье вперед сантиметра на четыре.

— Травкой торгует, что ли? — предположил Кларк, глядя на полировку. Ящик с инструментами он так и держал в руке.

Обработанная автокосметикой торпеда блестела. Фроули потянулся через соседнее сиденье к бардачку. И вдруг ощутил запах Клэр Кизи, а точнее, ее шампуня с ароматом ирисок. Машина была зарегистрирована на Кристину Кофлин, проживающую по адресу: «Жемчужная улица, г. Чарлзтаун, шт. Массачусетс». Под регистрационным удостоверением лежала коробочка с диском «Золотые хиты».

Фроули вылез из машины и захлопнул дверцу. Остановившись у верстака, он открыл каждый ящик тележки с инструментами, потом осмотрел мини-холодильник, достал литровую бутылку «Маунтин Дью». Отвинтил крышку и залпом выпил половину. Заглянул в картонную коробку, служившую мусорным ведром, но в ней лежали только пустые бутылки от газировки и тряпки.

В дальнем конце гаража цементный пол упирался в деревянную раму, обрамлявшую вход в подпол с земляным полом глубиной метра полтора. Фроули поводил фонариком по гниющим там садовым инструментам, велосипедам, санкам и старенькому набору для тетербола.[93] Земля казалась твердой на вид, и Фроули рассудил, что на ней вряд ли останутся отпечатки подошв. Он спрыгнул, в луче фонарика заклубилась пыль. За несколько десятилетий из-за постоянного окисления в этой яме поселился металлический запах. Фроули огляделся, но увидел один лишь хлам. Он задумался над тем, кем хозяин дома приходится Макрею, и отметил про себя, что утром надо будет пробить адрес по базе.

Фроули уже собрался было вылезать, когда луч фонарика осветил камень размером с голову, неплотно сидевший в фундаменте. Его тень дрогнула, выдавая скрытое им углубление. Фроули отпихнул с дороги допотопный снегоочиститель и сел на корточки перед камнем с гладкой выемкой, напоминавшим выпавшее из глазницы глазное яблоко. В углублении не было ничего, кроме пакетиков с силиконовым гелем, которые обычно кладут в обувные коробки, чтобы они поглощали лишнюю влагу. На них еще пишут: «Не принимать внутрь». Фроули заглянул в дыру. Оттуда донесся запах лежалых денег, который он сразу узнал.

Агент выпрямился и выпил еще «Дью». Макрей недавно перенес свои запасы. Если бы он только знал, что Фроули буквально идет за ним по пятам!

Кларк зевнул, стоя у края ямы, чем напомнил Фроули о тикающем счетчике. Агент выбрался на цементный пол к горделиво поблескивавшему «Корвету». Фроули попробовал представить его сожженным.

— Сможете запереть снаружи? — спросил фэбээровец у слесаря. — Чтобы выглядело так, будто никого тут не было.

Кларк кивнул, его голос был мягким и ровным.

— Как нечего делать.

— Тогда идите. Погасите свет и приготовьте инструменты за дверью. Я сейчас.

Кларк выключил лампы на балках и вышел, оставив Фроули с фонариком и машиной. Агент выудил свою связку ключей, оглядев их в луче фонарика. Бородка нового ключа от «Темпо» была самой острой. Оказавшись у переднего крыла «Корвета», он приложил ключ к полированному капоту и провел по всей длине машины — через дверцы до самого багажника. Затем сделал шаг назад, чтобы полюбоваться своим художеством.

В Чарлзтауне попадались особенно красивые двери. Но в доме Клэр Кизи таковой не было. Двери домов в районе площади Памятника и близлежащего торгового центра Джона Гарварда по изысканности можно было сравнить с их сестрами на Маячном холме или в нижнем Дальнем заливе. Но Клэр досталась ничем не приметная дверь — ни латунных вставок, ни стекла, ни ярких цветов. Простая темно-коричневая дверь, облупившаяся от дождей и ветра.

Клэр открыла ее. На девушке были серые спортивные шорты и черная майка в полоску. Она стояла босая и без нижнего белья. Волосы сырые, но аккуратно собраны в хвост. Глаза Клэр округлились от удивления, когда она узнала Фроули, несмотря на очки, — впрочем, агент заметил и легкое разочарование.

— Здравствуйте, — сказала Клэр, что прозвучало как: «Вы зачем пришли?»

— Я не вовремя? Вы кого-то ждете?

— Нет. Нет… входите.

Фроули прошел мимо нее по белым плиткам прихожей и двинулся по коридору в гостиную. На самой длинной стене вели ожесточенный фэншуйный бой шкафчик для музыкального центра и бамбуковый комод. Кожаный диван, пухлый, нежно-бежевый, казалось, только что прибыл из магазина мягкой мебели. Были тут и другие элементы: подставка для компакт-дисков из ротанга, коврик из дорогого мебельного магазина и совсем не подходящие к интерьеру плакаты, оставшиеся еще со времен учебы в колледже. Полная мешанина, накопленная за несколько лет.

Журнальный столик был завален каталогами одежды и журналами «Шейп» и «Мэри Клэр». Фроули заглянул в спальню: одеяло скомкано, кровать не заправлена. Потом зашел на кухню и посмотрел в окно на здание, стоявшее на другой стороне проулка.

— Если хотите посушить волосы, я подожду.

— Нет, — ответила Клэр, раздражаясь, что он бродит по ее квартире. — Мне и так хорошо.

Агент долго смотрел на девушку. Под мышкой у Фроули был коричневый конверт, в котором лежали фотографии Макрея из досье.

— Значит, вы уволились из банка.

В ее глазах мелькнула паника.

— Да, просто… не могла больше.

Он старался не думать о ней плохо и подвергать сомнению факт ее причастности. Считать ее ничего не подозревающей пешкой. Жертвой аферы бывшего мошенника. Фроули пришел к ней спозаранку с целью не только выяснить, что ей известно о Макрее, но еще и в надежде вызвать в себе хоть какое-то сочувствие к девушке.

Но надежда растаяла без следа, когда на кухонном столе он увидел плоский футляр традиционного для «Тиффани и компании» голубого цвета с каким-то ювелирным украшением. Положив конверт на стол и открыв футляр, агент подцепил тонкое ожерелье и взвесил его на пальце. Крупный бриллиант сверкал, как хрустальный глаз.

— Мило, — заметил он.

— Это… подарок.

— Уж не от грузчика ли?

Клэр не ответила. Фроули держал себя в руках. Хотя прикасался к части тех денег, которые Макрей украл из кинотеатра. Этот жулик покупает на них бриллианты.

— Можно взглянуть, как оно выглядит на вас?

Клэр схватилась за шею, словно хотела защититься.

— Я не одета для того, чтобы…

Но Фроули уже подал ей ожерелье, расстегнув изящный зажим, и ждал, когда она повернется к нему спиной. Клэр нехотя повернулась, убрав волосы с шеи. Фроули щелкнул застежкой. Корни ее волос были чуть темнее. Он ждал, когда девушка повернется к нему лицом.

Клэр не поднимала глаз, стараясь победить неловкость. Бриллиант поблескивал, словно подмигивал, над глубоким вырезом черной майки, которая обтягивала ее грудь. Под ней просвечивали соски, и девушка виновато сложила руки на груди.

— Слышали про кинотеатр в Брейнтри?

Клэр моргнула от неожиданного поворота беседы.

— Да, конечно. Ограбление.

Фроули кивнул, отступив на шаг назад.

— Те же ребята. Мы абсолютно уверены.

— Те же? — Ее удивление было подлинным.

— Вооруженное ограбление инкассаторов. Нам также известно, что все грабители проживают в Чарлзтауне.

— Точно? — И снова она ужаснулась.

— Сейчас мы за ними следим. Уже буквально по пятам ходим.

Клэр опустила глаза и кивнула, будто пыталась в чем-то разобраться. Может быть, где-то в глубине души у нее засело неясное подозрение. Фроули говорил все это, надеясь застать ее врасплох.

— Ребята из Города большие любители инкассаторских машин. Они всегда увлекались банками и бронированными фургонами. Это обряд у них такой: нанюхаются и давай грабить. Раньше в ответ на сигналы тревоги из банков бостонские полицейские перекрывали Чарлзтаунский мост, ожидая, что грабители с добычей через него попытаются вернуться в город. Особенно зимой — воры любят снег, приходящую с ним безлюдность, надевают лыжные маски — и вперед, грабить. Но некоторые из этих ребят, немногие отдельные личности, пообтесавшись в исправительных учреждениях, где им вправляют мозги, все-таки становятся умнее. Эти вырастают в профессионалов. Для них ограбление банков становится профессией, призванием, делом жизни. Видите ли, тюремная теория всегда казалась мне слегка банальной.

Клэр покачала головой, пытаясь уловить смысл.

— Тюремная теория?

— Муниципальный колледж у шоссе раньше был единственной бостонской тюрьмой. Сакко и Ванцетти,[94] Малколм Икс.[95] Теория гласит, что семьи обитателей тюрьмы поселялись в окрестностях, чтобы быть рядом. Таким образом вырастали поколения преступников и бандитов. Но я думаю, все гораздо проще. У меня есть собственная теория. Ограбление банков в здешних местах — что-то вроде ремесла. Ведь в прошлом любая американская или европейская деревня славилась своим особым мастерством. Одни были стеклодувами, другие — серебряных дел мастерами. А тут вот грабители банков и налетчики на инкассаторов. С течением времени их методы развивались и совершенствовались. Талант передавался из поколения в поколение. От отца к сыну.

Клэр побледнела, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль. Одной рукой она коснулась угла дивана, а другой рассеянно потрогала ожерелье.

— Ну и плюс умонастроения войны за независимость, — продолжал излагать Фроули. — Они взяли мифологию и все там с ног на голову перевернули. Взяли лозунг: «Накостыляем захватчикам» — и подогнали его под свои криминальные цели. Банковский грабитель — чуть ли не народный герой, и прочие глупости. А я здесь вроде как враг, понимаете? Злодеи тут не они, а мы, закон. — Агент взял в руки диск, лежавший на музыкальном центре, и показал Клэр. — Ага. «Золотые хиты». Хороший?

Клэр его не слышала. Ее мысли витали где-то далеко.

Фроули вернул диск на место и продолжил:

— Но вы только не волнуйтесь. Эти ребята всегда прокалываются, даже самые умные. Слишком много про банки болтают. Или слишком много вопросов людям задают, про ФБР выспрашивают. Или деньгами сорят направо и налево. А такое ведь всегда в глаза бросается.

Клэр отняла руку от ожерелья.

— И помимо всего этого. — Фроули вернулся к столу и поднял конверт. — Помимо всего этого у нас теперь есть частичные отпечатки пальцев.

Это вывело девушку из состояния транса.

— Мне казалось, вам нельзя о таких вещах говорить.

— Ну… — Фроули широко улыбнулся и повел плечами. — Вы же никому не расскажете, верно?

Она кивнула, не встречаясь с ним взглядом. Ожерелье душило ее. Фроули подумал: жаль, что она стала ничего не подозревавшей жертвой, но совсем не жаль, что так складывается ее жизнь. Сама ведь пригласила на борт своего разбившегося кораблика того самого пирата, который захватил и ограбил его. Фроули мог бы защитить ее, если бы она позволила. Мог бы оградить ее от всего этого. Но теперь Клэр стала его козырем против Макрея. И этим нельзя было не воспользоваться. Он сунул запечатанный конверт обратно под мышку. Его работа — ловить грабителей банков, а не спасать управляющих от них самих.

— Вы точно в порядке? — осведомился он.

Клэр снова сложила руки на груди и кивнула, стоя практически на одной ноге. Она видела мрачные тучи, сгущавшиеся на горизонте, но отказывалась верить, что они предвещают бурю.

— Да, — сказал Фроули. Клэр ждала, чтобы он поскорее ушел. И он заставил ее подождать. — Да. Ну что же… — Агент надел солнцезащитные очки и направился к двери, остановился рядом с ней, снова пораженный ожерельем. Легонько прижал кончик указательного пальца к ямке между ключицами девушки, касаясь сверкающего шарика, впитывая ее неловкость, ее напряжение. — Ну ладно, — наконец произнес он и вышел.

Глава 32

Каток

Четверо парней в футболках, джинсовых шортах до колен и черных коньках, надетых на толстые хлопковые носки, слегка спущенные на мускулистых икрах, в середине июня обедали на крытом катке. Они были одни. Вентиляторы холодильных установок, словно моторы грузовиков, шумели за ограждениями, а четверка на коньках вилась вокруг двух коробок с символикой пиццерии «Папа Джино», поставленных на пьедестал из молочного ящика.

— Ну чего, — сказал Джем, жадно глотая «Хайнекен» и призывая собрание к порядку. — Кто-то где-то налажал.

Бросив корочку в открытую коробку, Дуг мастерски объехал Джема и, схватив свою бутылку «Дью» со льда, плавно проехал задом наперед.

— И мы до сих пор не знаем, как именно, — продолжил Джем. — Я даже не знаю, кому ноги оторвать.

Дез нечаянно качнулся в сторону — на роликах он чувствовал себя увереннее, чем на обычных коньках.

— Не повезло, что машина не до конца сгорела, — добавил он.

Глоунси допил «Хайнекен» и затормозил, чтобы поставить пустую бутылку назад в картонную коробку из-под пива.

— Да пошел ты на хер, ты сам там был.

Дуг посмотрел на ряды сидений. Ему вспомнились крики и топот дальних рядов. И как фанаты рифмовали его фамилию: «Макрей — бодрей!» Им всегда казалось, что для принимающей команды победы слишком мало — только если все здание вспыхнуло бы, эта толпа утолила бы свою жажду крови.

Он как сейчас видел рекрутера «Медведей», парня в клетчатой бело-черной шляпе и шерстяных перчатках без пальцев, сидевшего на краю среднего отсека пятого ряда. Он что-то судорожно писал в своем блокноте, а сестрички Мартин, сидевшие рядом с ним, выкрикивали: «Дуг! Дуг!» В его итоговом отчете, который Дугу показали после перехода в «Медведей», говорилось, что Дуг — «драчун с задатками высококлассного игрока», результативный защитник с высоким потенциалом, соединяющий традиционно силовой хоккей семидесятых с ловкостью восьмидесятых.

Но теперь это все было только эхом. Дуг поймал себя на том, что касается шрама на своей брови, и, разозлившись, отдернул руку. Вот поэтому ему и не нравилось возвращаться на лед.

— Никаких явных проблем с этим делом не было, — объяснял Джем. — По крайней мере, никто не жаловался. Так чего же мы, когда сюда ехали, пол-утра проверяли, нет ли за нами хвоста? Чего это вдруг к нам такое внимание со стороны копов?

Когда Дуг утром вышел из «Лори-Энн» со стаканом чая, полицейских нигде видно не было. Но все равно казалось: что-то не так. Словно на Городе сломали защитную печать. И теперь полицейские могут поджидать его где угодно: в машине, по месту жительства, у дома мамы.

— Да все просто, — вмешался Дуг, подъехав за добавкой; он резко затормозил, а потому обдал ящики ледяной крошкой. — Они следили за нами и раньше. А мы продолжали подготовку и суетились, несмотря на них.

— Да ни фига мы не суетились, — возмутился Джем. — Но и сиднем не сидели, дожидаясь, пока они нас упекут.

— Нет, не сидели, — согласился Дуг. — Это уж было бы совсем безрассудством.

— О, наш умник выдал свое мнение. Ладно, гений, давай тогда, расскажи нам. Когда и где все это говно не туда потекло?

— Для этого нам придется перенестись в морозный декабрьский день шестьдесят третьего года.

Джем нахмурился, уловив намек на дату своего рождения. Он повернулся к Дезу, единственному, кого не было в кинотеатре.

— Дугги разозлился, потому что я там немного развлекся.

— Ах, вот как это называется? — удивился Дуг. — Развлекся, значит?

Джем злобно улыбнулся.

— Да это было самое легкое дело из всех. Как два пальца обоссать.

— Легкое, — повторил Дуг.

— По правде говоря, Дуглас… Это ж было дело для пидорасов. Просто легкотня. Другого и не скажешь.

Замедлив ход, Дуг подкатил к ящикам.

— Так, давайте разберемся. Дело пошло слишком гладко для тебя. Маловато лажали. А ты ведь любишь налажать, тебе так веселее.

— Да это вообще был не налет. Как будто палатку с лимонадом ограбили. На нашем месте и три девчонки справились бы, провернули бы без проблем.

— Это была чудесная добыча, легкая, как перышко.

— Так, всё, придурки, хватит, — встрял Глоунси, пытаясь успокоить страсти.

Но Джем плевать на него хотел.

— Дело ж не в том, как ты зарабатываешь, — он отъехал от постамента с пиццей поближе к Дугу. — А в том, как ты бабло в дом приносишь.

— В том, что ты его приносишь. Точка, — отрезал Дуг. — Ты слишком стар, чтобы умереть молодым, Джеммер. Момент упущен.

— О, наш сраный доморощенный философ! У тебя вдруг появилось, что терять?

Хитрый взгляд Джема намекал на Клэр Кизи, но у Дуга не было настроения пререкаться с ним.

— Тут дело в том, что надо быть профи и работать соответственно. Делать все хорошо и правильно. Вот так.

— Нет же, Дугги, пойми — это у тебя вот так. Ты все планируешь, больше никто. И что потом — я должен следовать твоим правилам и инструкциям? Я, что ли, твой наемный работник? — Джем, описав дугу, медленно подкатился к приятелю, уперев руки в бока. — А мои правила вот такие: замутить на деле, мордобой устроить. Я же, черт возьми, преступник.

Джем проехал мимо Дуга, запах пива пристал к нему, словно стая мух.

Дез и Глоунси, перестав жевать, остановились по ту сторону пьедестала с пиццей и ждали, как двое детей, наблюдающих за ссорой родителей.

— И вы тоже так думаете? — спросил их Дуг. — Хотите, чтобы я вас защищал от опасности? Или подвергал ей?

Джем вернулся, описав очередной круг, он немного прибавил скорость, размеренно переставляя ноги.

— А на фига нам осторожничать? Мы же грабим банки, чувак. Мы бандиты. Заходим, забираем все, выжимаем максимум. В руке у нас стволы, а не гребаные портфели. Какая уж тут безопасность? — Джем крутанулся, чтобы видеть всех и откатился назад. — Что за фигня с тобой, Дугги?

— А нельзя нам как-нибудь забыть об этом к чертовой матери, а? — предложил Глоунси.

— Ага. Жутко нудная тема.

Глоунси поставил пиво.

— Раздай уже нам волшебные циферки, и закончим на фиг.

Джем отодвинулся на приличное расстояние, чтобы показать эффектный выезд.

— Это как твои фокусы с инкассаторами. Как ты все про их семьи разузнал. Они и дернуться не могли. Это так безопасно. Так до усрачки умно. И знаешь что? — Он пронесся мимо Дуга и крутанулся, тяжеловато, но четко. — Бесит меня, когда все безопасно и умно.

— Вот поэтому ты и навалял заместителю управляющей на площади Кенмор, — отозвался Дуг. — Поэтому тебе в башку стукнуло схватить управляющую. Просто грабить тебе мало. Тебе теперь от этого не вставляет.

— Так я тебе об том и говорю, — ответил Джем Дугу, как будто выступал перед присяжными. — С каких это пор ты стал позволять людям, мешающимся под ногами, мешаться под ногами?

— Ты того парня отделал без всякой причины. Разве что хотел накликать на нас внимание копов, которым мы теперь и наслаждаемся, черт возьми.

— Ты чего, забыл, что этот засранец нажал на кнопку?

— Он не нажимал.

— Он не нажимал, — передразнил его Джем. — Еще как, мать его…

— Нет, не нажимал, — повторил Дуг. — Это она нажала.

Джем уставился на приятеля, проезжая мимо.

Глоунси глянул на Деза, потом на Дуга.

— А ты откуда знаешь, Дугги?

— Откуда я знаю? — Дуг не сводил глаз с Джема, наматывавшего круги вокруг них. Дуг спросил глазами: «Рассказать?»

«Слабо тебе», — ответил ему взгляд почти белых глаз Джема.

— Я знаю, потому что она сама мне сказала.

Джем смотрел на него все так же пристально, пытаясь понять, что у Дуга на уме. А тот как бы ответил: «Все, теперь у тебя ничего нет на меня».

— В каком смысле: «сама сказала»? — удивился Дез.

— Я прощупал ее после дела. Пересекся с ней. Поболтали пару раз.

— Да он с ней встречается, ё-моё, — встрял Джем.

— И теперь Джему втемяшилось, что она агент ФБР под прикрытием или вроде того, — продолжал говорить Дуг. — Ну там теория заговора, типа того. А на самом деле она просто человек, который пытается наладить свою жизнь, только и всего. Вот. Теперь все в курсе.

— И ты с ней по-прежнему видишься, — добавил Джем.

— Неужели? А ты что, опять собираешься за мной следить? Или следить за ФБР, которое следит за мной? Устроим долбаный парад на Банкер-Хилл, идет? Транспаранты, идиотские шляпы, все дела. — Дуг оттолкнулся и медленно объехал вокруг друзей.

Глоунси обернулся, наблюдая за Дугом.

— Кто за кем следит? Что за фигня вообще происходит?

— Да ты чего не допер, что ли? — поразился Джем. — Наш Дугги встречается с телкой из банка на площади Кенмор. Ну, которую мы с собой увезли. Погоди-ка — так это, кажется, я напрашиваюсь, чтобы меня взяли?

— И давно, Дугги? — спросил потрясенный Дез.

— Не очень.

— И ты продолжаешь с ней встречаться?

— Ну что, Ромео? — подначивал Джем. — Когда приведешь ее, с товарищами познакомишь?

— Она ничего не знает, — ответил Дуг.

— Что же, Дугги, господи… лучше бы она никогда не узнала, — посоветовал Глоунси.

— Она и не узнает.

— Спорим, он еще не зажег ее лампу. — Джем изобразил удар клюшкой по шайбе. — Еще не сунул в мягонькое.

Дуг выразительно посмотрел на него, словно говоря: «Хватит».

— Знаешь, — не унимался Джем, наплевав на его немую просьбу. — Мы с этим замом потанцевали разок. Может, мне его тоже пригасить как-нибудь? Будет у нас свидание вчетвером. Попьем молочных коктейлей. Интересно, он уже через соломинку пить может? Хотя постой… какие же тут молочные коктейли?

— Ладно, Джем, — остановил его Дуг, сбрасывая перчатки. — Предложение такое. Дело будет настолько небезопасным и неумным, насколько у меня получится. Лады? Готов?

Джем выжидательно ухмыльнулся, как дракон, который вот-вот пыхнет огнем.

— Я расстался с твоей сестрой, — продолжал Дуг. — Мы больше не будем вместе. Никогда. Вопрос закрыт. Мы с Кристой не поженимся. Никогда. И мы не будем жить в вашем доме, вчетвером с Шайн, долго и счастливо. Такого не будет.

Злобная ухмылка Джема напоминала темную накаленную трещину на лице. Он походил на полую тыкву с дымящейся свечой внутри, какие ставят на веранды, готовясь к Хэллоуину. Джем стоял на льду совершенно неподвижно.

— Ну и крепко же она тебя повязала, черт возьми.

— Да, — согласился Дуг.

— Ах ты долбаное сыкло!

— Черт. — Дуг катился вперед под струями студеного воздуха, удивляясь тому, как далеко все зашло. И в то же время не удивляясь совсем. Вот они и сцепились на краю скалы: еще немного — и оба сгинут навсегда.

— Ты у меня на глазах превращаешься в тряпку. Чем она тебя так зацепила, чувак? Или ты ослеп на хер, вообще ничего не видишь?

— А чего я не вижу, Джем?

— Что она делает.

— Так расскажи, Джем. Объясни, что она такое делает.

Джем с омерзением покачал головой.

— Если мы не можем доверять ей, старина, как же мы будем доверять тебе?

Дуг улыбнулся. Из него словно поток хлынул: буйство сдерживаемых мыслей и злобы.

— Ну и задрюченная же у тебя башка, Джем. Ты мне не доверяешь? Нет? Так найди себе кого другого, пусть он тебе куш подыскивает. Хотя нет — зачем тебе кто-то, ты же сам крут, сам со всем справишься. Сам все продумаешь. А я подожду, когда представление начнется. Подкрадусь и выбью из-под тебя стул. Чисто поржать.

— Всегда есть Ферги, черт возьми.

Дуг дернулся так, будто Джем его ударил.

— Нашел с чем сравнить, придурок!

У Джема дерзко засверкали глаза.

— А у него всегда найдется реальное дело. Крутой куш для крутых чуваков. Он так сказал.

— Отлично. Тогда ты в шоколаде, парень. Я тебе вообще больше не нужен. Потому что я никогда не буду работать на этот свихнувшийся кусок говна. — Дуг откатился назад так, будто его подгоняла сила собственного бешенства и посмотрел на Деза. — А что скажет Монсеньор? Хочешь поработать на чела, который замочил твоего отца?

Дез решительно выдохнул и покачал головой.

Дуг пожал плечами, повернувшись к Джему. Теперь получалось двое на двое. Дуг и Дез против Джема и Глоунси. Абсолютная тишина. Только частое дыхание.

— Вот, значит, как все закончится? — сказал Дуг после долгой паузы.

Глоунси выставил руки вперед, будто хотел остановить дверцы закрывающегося лифта.

— Эй, ладно тебе, погоди, погоди.

Джем покачал своей маленькой головенкой.

— Ничего не заканчивается, черт возьми.

— Нет? — удивился Дуг. — Только потому, что у тебя мозгов маловато. Как и у Глоунси. Друг друга стоите. Так и будете заниматься чужими делами, пока вас не схватят.

Джема перекосило от ярости, он помрачнел.

— Никогда меня не схватят.

— Я всегда это знал. Но сейчас вижу яснее, чем когда-либо. Дело в кинотеатре — это же наш самый крупный куш. Но тебе мало. И всегда будет мало.

Джем изумленно посмотрел на приятеля беловатыми глазами и медленно подъехал к нему.

— Ты про бабки? Но фишка же не в них. Фишка всегда была в нас. Четыре мушкетера — и весь этот долбаный мир наш. Фишка в том, что мы вне закона, черт возьми. Не пойму, как ты мог об этом забыть, Дугги. Не пойму.

— Ну ладушки. Так для прикола — всем ведь пофиг — как делить будем?

Джем катился вперед прямо на Дуга, не отводя от него глаз.

— Один один четыре три ноль два. На нос.

— Обосраться, — проговорил Дез, стоявший рядом с Дугом.

Глоунси рассмеялся, чтобы снять напряжение и заполнить неловкую паузу.

— И все чисто? Можно тратить хоть прямо сейчас?

— Обосраться на фиг, — повторил Дез.

Джем и Дуг все так же смотрели друг на друга.

— А про палатку с лимонадом — прикольно было! — воскликнул Глоунси. Гогоча, он вскинул голову и завыл: — Уууу!

— Раздел чистый, — ровным голосом сказал Дуг.

Джем остановился.

Дуг уперся коньком в лед, для устойчивости.

— Даже с твоим откатом в десять процентов для облизывания жопы дяди Ферги, все чисто. Дележ по чесноку.

Глоунси перестал радоваться. Дез глянул на Джема. Теперь все затаили дыхание.

— Я видел чеки, — пояснил Дуг. — Но ведь что такого? В смысле — фишка же не в бабках.

Джем двинулся к Дугу, а Дуг — к Джему, Глоунси и Дез рванули за своими командирами, пытаясь схватить их, чтобы предотвратить драку. Глоунси смог бы оттащить Джема от Дуга. И хотя Дуг был крупнее Деза, драться у него не было никакого желания. Ему хотелось победить в споре и уйти.

— Ты всегда делил по чесноку, — сказал Дуг. — И почему мы дали тебе на откуп бабки? Потому что доверяли? Нет. Потому что ты — Джем. Потому что такова цена долбаной дружбы с тобой.

Джем дернулся вперед, Глоунси уперся коньками в лед и изо всех сил вцепился в Джема, они качались из стороны в сторону, и Глоунси доставалось ни за что ни про что.

А Дуг все кричал:

— Потому что ты вор с мелочным сердцем! Все по мелочи тыришь, сколько тебя помню! Там вафельный батончик, тут журнал с комиксами. Кучу моих вещей спер.

Он снова увернулся от удара, хотя Джем уже подобрался ближе. По его подбородку текла слюна. Дуг держался от него на расстоянии, чтобы Джем не дотянулся.

— Когда тебе нужна была фотография Фила Эспозито[96] для коллекции — разве ж ты не мог ее у меня выменять? А ты думаешь, я не знал? Но ты каким был, таким и остался, старик. Шутник Джем, вечный приколист — так и идешь по жизни. Но шутки закончились. Сегодня у нас последний дележ, больше ты от меня ничего не получишь. Никогда. Тебе всегда хотелось получить больше, чем остальным, всегда надо было оказаться главным.

— Я и есть главный, твою…

— Нет. — Дуг, державшийся на коньках лучше всех, легко вывернулся от Деза. — Забирай свои бабки. И когда будешь ими расплачиваться за очередные уродские очки или еще за что, вспомни, что главное — это мы, четыре парня из Города. И что когда-то у нас было что-то общее.

Он объехал Джема так, чтобы тот до него не дотянулся, отчего Джем рухнул на Глоунси. Дуг наклонился, чтобы подхватить бутылку «Дью» со льда и поехал к дверям. Ругательства Джема летели в спину Дугу, словно неодобрительные возгласы болельщиков.

Когда он уже снял коньки и сунул в них носки, с катка вышел Дез — сегодня его лицо было еще тоскливей, чем обычно. Человек, в котором жило множество вопросов, вечно пытающийся понять окружающий мир и свое место в нем. Дуг остановил его, не дав произнести ни слова.

— Завязывай с Кристой, понял? Теперь ты точно знаешь, что я в этом не участвую. Побаловался с ней — и хватит. Эти Кофлины тебя прикончат. Ты меня слышишь?

Ошеломленный Дез кивнул.

Глоунси вышел со льда, неуклюже ступая коньками по резиновому коврику, и подошел к Дугу, который шнуровал кеды. Макрея очень удивило, что из всей четверки именно Глоунси больше всех хотел, чтобы их компания не распадалась.

— Дугги, слушай — ты же остынешь, правда? И он тоже? Да? Ребята?

А у Дуга в ушах уже стучали костяшки домино — дома из камней распадались с конца до самого начала, предвещая его бегство. Но смысла объяснять все это Глоунси не было. Дуг поднялся, взял коньки и пошел к выходу.

Глава 33

Билли Т.

Кожа Фрэнка Г. казалась сероватой в желтом свете пончиковой. Он не брился дня два-три и то и дело, как настоящий алкоголик, проводил рукой по губам, окруженным щетиной. Под глазами набрякли мешки. Плечи под курткой с надписью «Тренер младшей лиги г. Молден» опустились.

— Ну, приятно слышать, — сказал Фрэнк Г. растерянно. — Давно пора тебе было с ними порвать.

Дуг помолчал, пожал плечами.

— И это все? Никаких фанфар, поющих ангелов?

Фрэнк Г. поерзал на стуле.

— Ну… На прошлой неделе нам на станцию поступил звонок.

Дуг удивился. Господин Аноним сам всегда настаивал — никаких подробностей о себе и своей работе.

— На станцию, — повторил Дуг, чтобы Фрэнк Г. понял, что проговорился.

— На парковой автостраде Феллс грузовик сбил человека. Ну ничего особенного. Оделись, поехали помогать «скорой», обычные дела. Приехали на место — а там такая суматоха. Что-то серьезное. Посреди дороги — здоровенный самосвал, кузов доверху заполнен песком. Двигатель еще работает. Нам говорят: пожилого человека зажало под самосвалом. Грузовик этот четырехосный, по два огромных колеса с каждой стороны. Ну я думаю: раздробленная ступня, какому-то незадачливому старичку придется до конца жизни кататься в инвалидном кресле. Ребята оборудование достают. А я обхожу самосвал, вижу шофера. Он сидит на бордюре разделительной полосы и рыдает, закрывшись руками. Здоровенный мужик, совсем расклеился, слезы текут, просит позвать священника. Тут я понимаю, что плохи дела. Заглядываю. И мои глаза… я не сразу осознаю, что вижу. Колесо, наружное, угодило прямо на человека, на его тазобедренные кости. Его раздавило. Внутреннее колесо раздробило колени. Врачи и молодая девушка из полиции склонились над ним, пытаются помочь. А мой разум кричит: это все понарошку, это кино. Будто человек лежит в специальной яме, вырытой на дороге, а с другой стороны из-под колеса торчат фальшивые ноги.

И тут старик поворачивает голову. Я глазам не верю, что он еще может шевелиться. Голова поворачивается, он находит меня глазами. Открывает рот, как младенец. И теперь я точно не могу в это поверить. Потому что знаю этого человека, черт побери. Это Билли Т.

— Ой-ой-ой, — расстроился Дуг. — Билли Т.? Недотепа Билли Т.?

— С наших собраний. Кепка эта его старомодная, молью побитая. Она лежала рядом с чемоданчиком «скорой». И я вижу в его карих глазах, влажных и маленьких, что он меня узнал. Он пытается вспомнить, откуда меня знает — я же в форме, красной каске, куртке со светоотражающими полосками. Но лицо ему знакомо. Может, решил, что я ангел, понимаешь? Когда с телом такое, мозг выделяет — как их там — гормоны, опиаты, фиг разберешь. Ну по крайней мере, надеюсь, что выделяет. Когда ты приходишь в себя под самосвалом.

Фрэнк Г. смотрит на стакан с кофе, наблюдает за тем, как из отверстия в крышке поднимается пар.

— Я ему: «Билли!» Люди, стоявшие рядом, на меня оборачиваются с такими лицами, как будто он мой отец. Один из врачей «скорой» вскакивает, хватает меня за руку, как близкого родственника пострадавшего, и начинает рассказывать, что Билли пошел через улицу на красный свет, самосвал его сбил и переехал, потом остановился. И Билли давно должен был умереть, говорит он мне. При иных обстоятельствах он уже скончался бы. Но грузовик, как огромный жгут, пережал сосуды, остановил кровотечение. Поэтому старик еще жив.

Тем временем мои ребята протискиваются, чтобы подсунуть под самосвал гидравлический домкрат на двадцать пять тонн, ставят два больших воздушных домкрата на семьдесят тонн. Они видят, что я стою рядом с врачами и решают, что Билли — дядюшка моей жены или еще кто, бегут ко мне. А я им: «Не, не, не». Если мы поднимем самосвал, Билли умрет. Если не поднимем, Билли все равно умрет, только медленнее.

Теперь передо мной стоит врач «скорой», ругается, болтает о хирургии в полевых условиях и ампутации. Я, конечно, не врач, но вижу, что там ампутировать нечего. Может, фокусник и распилил бы Билли Т. пополам, вытащил бы его из-под самосвала, поводил бы руками и соединил бы снова. Короче, я становлюсь за старшего. Хочется поскорее уйти, сесть рядом с шофером, подождать священника. Но я теперь за старшего, мне надо звонить и сообщать.

Я становлюсь на колени рядом с Билли. Его рубашку разрезали. Я вижу, как его сердечко бьется в груди, похожей на тряпку для мытья посуды. Только очень медленно. Он шевелит рукой — он еще двигается — тянется ко мне. Я беру его за руку. Пальцы у него горячие. У него жар. И выражение лица такое. Но я вижу что губы шевелятся. Я пригибаюсь. Обеими ногами в могиле, а еще есть силы мне что-то прошептать. «Фрэнк». Я ору, чтобы выключили двигатель, а то я ничего не слышу. Он затихает — и вместе с ним затихает весь мир. Я говорю: «Билли, друг». Вдруг ни с того ни с сего этот плаксивый старик становится моим другом. Как будто мы солдаты на каком-то поле битвы. Из одной части. Я снимаю каску. «Нам нужно поднять самосвал, Билли. Снять его с тебя. Хочешь что-нибудь сказать?» Я не знаю, есть ли у него дети. «Может, кому что передать. Или я могу что-то еще для тебя сделать, друг?» Я так и называю его другом, снова и снова. «Хочешь чем-то поделиться, Билли, что-то сказать?» Его маленькая рука крепко сжимает мои пальцы. Я тоже держу его за руку. Я совсем близко, чувствую его дыхание. Он уже наполовину призрак. Смотрит мне прямо в глаза. И шепчет: «Фрэнк, Фрэнк». А я: «Что, Билли? Все что угодно». Он: «Выпить, Билли. Достань мне что-нибудь». Врач, который сидел рядом со мной, вскакивает, кричит, чтобы принесли воды — последняя просьба умирающего. Я стою там на коленях, а внутри все похолодело. Потому что я-то знаю Билли Т. Знаю этого плаксивого старика, этого кривоногого ирландского пройдоху, от которого разит копчеными колбасками. Ему не вода нужна. Вода ему по фигу.

Дуг почувствовал тот же холодок, что Фрэнк Г., но гневом его не зацепило. Фрэнк ушел в себя и молчал, пока Дуг наконец не спросил:

— И что же случилось дальше?

Фрэнк Г. посмотрел на него, словно Дуг все прослушал.

— Вот это и случилось. Это и есть вся история.

— Нет, что случилось с Билли Т.?

Фрэнк раздраженно пожал плечами.

— Мои ребята очень старались. Мы подсунули какие-то доски под колеса, чтобы снизить вибрацию, а потом подняли грузовик. Что случилось с Билли Т.? Его с головой закрыли простыней и увезли. Мы полили дорогу из брандспойтов и поехали на станцию.

Продавец и покупатель-индеец у прилавка засмеялись. Дуг и Фрэнк Г. сидели с таким видом, будто только что сдали кровь.

— Ясно, — сказал Дуг.

Фрэнк Г. оторвался от изучения кофейного пара.

— Что ясно?

— Ну, я жду, когда ты обрушишь на меня поток мудрости.

— Мудрости? Нет у меня никакой мудрости для тебя, приятель. Сам ни черта не понимаю. Билли Т., конечно, на собраниях мешался, как заноза в заднице. Но он так упорно работал над собой. В рот не брал лет двенадцать. У меня это все из головы не выходит.

— Что? Что он…

— Что при всей этой работе над собой он целых двенадцать лет каждый божий день отсчитывал время до того момента, когда снова сможет выпить. Ждал этого дня. Как будто человек намотал километраж, и на одометре одни девятки. Счетчик обнуляется, и человек начинает сначала. Жизнь без запретов. Я просто хочу понять — это все, что нам здесь отпущено? Просто отмерять время в ожидании? И думать, что однажды случится чудо, и мы снова станем свободными?

Дуг кивнул.

— Может, и так.

— Господи, да не соглашайся ты со мной, Дуг. Я тут веду борьбу за жизнь. Вот о чем он думал, о чем? Что рай — это бесплатный бар? Иисус протирает тряпочкой пивные кружки, кладет на стойку бирдекели и спрашивает: «Что пить будете?» Только на это мы тут и годимся?

— Человек умирал, Фрэнк.

— Да пошел он на хер. — Фрэнк откинулся на спинку стула. — Пошел на хер этот Билли Т.

— Хорошо, Фрэнк.

— И ты тоже пошел со своим «хорошо». Тебя там не было. Как бы ты себя чувствовал, если бы я отдавал концы, ты бы меня за руку держал, а я у тебя попросил горло промочить? А? Если бы я тебя умолял?

— Мне бы это не понравилось.

— Да тебе бы тошно стало. Омерзительно. И вот я все это говорю, да? Если ты в ответ назовешь меня мешком с говном, будешь прав. — Фрэнк Г. уронил руки на стол. — Так и есть.

— Фрэнк, старина, — Дуг судорожно придумывал, что бы такое сказать. — Ну не будь таким.

— Послушай, Дуг, я по-прежнему твой наставник. Номер мой у тебя есть. Но я больше не могу. По крайней мере сейчас.

— Погоди, погоди. Ты что хочешь?..

— Я хочу сказать, что тебе следует поискать другого наставника.

— Фрэнк… да ни хрена подобного, Фрэнк. Ни за что. Ты не можешь так поступить.

— Могу. И поступлю.

Дуг пристально посмотрел на собеседника.

— Фрэнк… мне бы ты никогда не позволил так поступить.

— Нет? А как бы я тебя остановил? А? И как ты меня остановишь?

Испытывая страх, Дуг интенсивно потер лицо. В памяти всплыло давнее собрание, на которое заявился Джем — без приглашения, опоздал на двадцать минут, к тому же приперся в стельку пьяный. Плюхнулся на раскладной стул через два ряда от Дуга и, перебив говорящего Билли Т., начал напевать «Звездный стяг».[97] Когда кто-то наконец попросил его уйти, Джем разрыдался и принялся говорить об отце, о том, как он и не знал его толком, и что ему в жизни только одного не хватало — отцовской любви. Двое встали со своих мест и поспешили к Джему, пытаясь утешить его. Тут Джем вскочил и завопил: «Обсоски!» Раскидал стулья и поковылял к дверям. «Дугги, пошли, чувак, двигай кеглями». Именно Фрэнк подошел потом к Дугу и сказал: «Твои друзья боятся, что ты выздоровеешь. Они хотят, чтобы ты оставался больным».

— Фрэнк, — Дуг опять попытался поддержать разговор, все еще не зная, с какого конца подобраться, за какой рычаг потянуть, в нем сидела лишь бессознательная злоба. — Не бросай меня сейчас. Мне нужна твоя поддержка.

— Да ну. Извини, если мое разочарование создает тебе неудобства. Извини, но, может, мне сейчас самому поддержка не помешает.

— Да не могу я… не могу тебя, черт возьми, поддерживать. Я же не отличу первое…

— Тогда отнесись с уважением к моему решению и оставь все как есть. Ради бога. — Фрэнк взял ключи и поднялся, потом снова сел на стул. Что-то еще его мучило. — Не собирался тебе этого говорить. Но ко мне один парень приходил про тебя побеседовать.

— Какой парень? — Дуг замер.

— На днях тут. На станцию приходил. Показал мне значок ФБР. Спросил, знаком ли мне человек по имени Дуг Макрей. Ну мы потолклись на этой теме немного. Я пытался сохранять линию священника-врача-адвоката, помалкивать то бишь. Но он не повелся. Такой придурок! Ну я рассказал в общих чертах, что знаю. Что Дуг М. напоминает меня, только пятнадцатилетней давности, что я пытался быть для него священником. Таким, какого мне самому не хватало. Я его спросил: «У вас есть духовник?» А он мне: «Ага. Я сам». А я: «Нет, когда у вас трудности. И нужно кому-то излить душу». А он: «А я и изливаю. В фэбээровской митрополии».

Фроули. Что он сказал Фрэнку Г.? Фрэнку, который всегда его так хвалил. Фрэнку, который считал его человеком.

— Ты, возможно… наверное, что-то слышал, — осторожно начал Дуг. — Про меня… слышал что-нибудь такое?

Фрэнк не ответил, словно пропустил мимо ушей.

— А потом он мне и говорит: «Священники не бьют своих жен».

Тут Дуг совсем растерялся.

— Ага, — Фрэнк кивнул. — Надеюсь, я буду первым, кто тебе об этом скажет. Да, я драчун. Напивался, становился злым и давай первую жену колотить. Молодец, правда? Хорош наставник. В конце концов она не выдержала и как-то ночью вызвала полицию, меня арестовали. Но если бы меня посадили, я не смог бы работать пожарным, зарплату не получал бы, так что она подала на развод без алиментов. — Фрэнк горько улыбнулся и тяжело выдохнул. — А я такой гордый был весь из себя. С той поры все вокруг перевернул. И этого засранца, который во мне сидит, задушил. — Он покачал головой. — Чертов Билли Т., — пробормотал Фрэнк, снова вставая. — Номер моего пейджера у тебя есть, если что.

Потрясенный Дуг поднялся вместе с ним.

— Фрэнк…

Наставник покачал головой, не найдя в себе сил посмотреть на Дуга.

— Осторожнее переходи дорогу, — добавил он и вышел на улицу.

Глава 34

Однозначно: спокойной ночи

Дуг снова обернулся, не вставая с места, чтобы разглядеть лица фанатов: некоторые, продвигаясь по рядам за домашней базой, тащили коробки с пивом, другие привалились к заднему ограждению, держа в руках карточки команд и закуски, которые продавали здесь же, на стадионе. Проводки, тянувшиеся от ушей, были всего лишь наушниками. И Дуг велел себе расслабиться.

— Что ты все ищешь? — спросила сидевшая рядом Клэр.

— Ничего, — ответил он, садясь прямо. Дуг купил ей настоящую куртку «Ред Сокс», потому что после пятой подачи стало прохладно. Ладони из рукавов кожаной куртки не торчали — Клэр грела руки. На шее поблескивало ожерелье. — Просто разглядываю толпу. «Парк близ болот» — это же целое событие. Отрабатываю уплаченные деньги.

Он посмотрел на поле, на широкую спину судьи, на Роджера Клеменса, который стоял на площадке питчера — настоящий ас, десять лет уже в игре. Клеменс закрылся перчаткой, чтобы никто не угадал направление удара, приготовился, сделал знак принимающему, чтобы переходил к другой базе. И вот разогнулся, подал мяч; тот скользнул по бите и ушел фолом прямо в защитный экран. Первые десять рядов дернулись, как чертики на пружинках.

— Мы от кого-то прячемся? — поинтересовалась Клэр.

— Что? — Дуг повернулся к ней.

Она пожала плечами под объемной курткой. Ей было любопытно.

— Ну не знаю.

Клэр заразилась от него боязнью преследования. В проходе появился продавец в желтой рубашке, Дуг тут же махнул ему, как будто все это время искал печенье «Крекер Джек».

— Ну вот.

— Я думала, что со временем вся эта таинственность исчезнет, — сказала Клэр, смягчая свои слова улыбкой. — Тебя так трудно понять. Ну то есть это, конечно, романтично и все такое. И билет на «Ред Сокс», оставленный на скамейке в моем саду. Но как-то это ненормально.

— Тебя это тревожит, да? Могу дать тебе номер моего телефона — без проблем. Просто меня дома не бывает. И автоответчика у меня нет.

Клэр покачала головой, показывая, что ничего от него не требует. К ним подошел парнишка со значком «$2,25» на кепке и лотком огромных пачек «Крекер Джек», Дуг с излишним усердием взялся за покупку печенья. Парнишка замешкался со сдачей. Пачка мятых купюр у него в руке привлекла недремлющее воровское око Дуга. Может, когда-нибудь это пройдет, подумалось ему. Может, он научится не обращать внимания на такие вещи. Не прикидывать с маниакальной навязчивостью, как бы освободить коммерсанта от наличных.

Впервые за долгое время и уж точно с тех пор как он завязал с алкоголем, у Дуга не было никаких дел в перспективе. Он ни над чем не работал, не продумывал никаких ограблений, ничего не готовил. Дезертирство Фрэнка Г. давило на него — еще одна причина начать новую жизнь. Ему оставалось только придумать, как элегантно покинуть Город и мягко попрощаться с остальными.

Дуг приподнялся над сиденьем, чтоб убрать в карман пачку купюр, Клэр следила за ним. Ему вспомнилось, как она умолкла, когда он вытащил деньги, чтобы заплатить за ее куртку.

Он вскрыл коробочку со сладким попкорном и хотел угостить Клэр, но девушка отказалась.

— А ты часто общаешься с отцом? — спросила она.

Дуг посмотрел на стену слева от поля, как будто вопрос задали оттуда.

— Так, время от времени видимся. А что?

— О чем вы разговариваете?

— Не знаю. О том о сем. — Дуг запустил пальцы на дно коробки в поисках сюрприза. — Смотри, татуировка-флажок. — Он протянул ей подарок, но руки девушки были спрятаны в рукава. И Дуг сунул флажок в карман ее куртки.

— Наверное, я просто пытаюсь представить своего отца в тюрьме…

Ну что она донимает его этим вопросом?

— Я — не мой отец, — ответил Дуг. — Может, ты об этом хотела спросить. Я это не сразу понял. В детстве я его боготворил. Да, в общем, у нас с ним больше никого и не было. Я увидел его по-настоящему, только повзрослев. И тогда начал работать над тем, чтобы не быть на него похожим.

Клэр кивнула, объяснение ей понравилось. Но все же ее глаза просили продолжения.

Дуг опустил взгляд. Сейчас или потом — какая разница? Он предварил свой рассказ фразой:

— Получается, я с тобой все время к этому прихожу.

— К чему?

Дуг сделал глубокий вдох, прежде чем начать.

— Зашел я как-то в бар. Это было лет пять назад. «Задира» — бар такой в Городе. Так, потусить с друзьями, выпить, оттянуться. Сам я подробностей не помню. Знаю, что потом пришел один мужик. Старше нас. Тоже принял. Ну вот и сидит, смотрит на меня. Меня это начинает бесить. Потом он встает, подходит ко мне. И говорит: «Ты, что ли, сын Макрея?» Типа он был знаком с моим отцом много лет назад, работали вместе. А я такой: «Ну и что?» А он ухмыльнулся и говорит: «Знаешь, как я это понял? Ты как две капли воды на него похож, он был такой же, когда выпивал».

По стадиону пошла волна. Вскочив с мест, все вскинули руки. Кроме Дуга и Клэр.

— Кажется, потом я на него накинулся. Тут я совсем ничего не помню. Но если бы меня от него не оттащили, хана бы мне была. Больница, в которую он обратился, связалась с полицией. Этот мужик меня сдал. И теперь я ему благодарен. Честно.

Клэр пристально смотрела на Дуга. Как будто и так это знала или подозревала что-то в этом роде.

— Я за это отсидел в тюрьме. Хреново там, обратно не хочу. Единственный плюс — я там вступил в общество анонимных алкоголиков. Это изменило мою жизнь. В прошлом году у меня кончился испытательный срок. Теперь я свободен и здоров. И главное — я чувствую себя свободным и здоровым. — Все это было чистой правдой. Только он умолчал о своих предыдущих сроках.

— Обалдеть, — ответила Клэр.

— Да, понимаю. Получается огромная ложка дегтя в бочке меда, когда приходится тебе о таком рассказывать. — Он стал загибать пальцы. — Алкоголик. Развалившаяся семья. Бывший преступник. Такого не поведешь знакомить с родителями, да?

Глядя на поле, она пыталась осознать все услышанное.

— Я сказала родителям, что увольняюсь, — проговорила Клэр. — Они посоветовали мне сходить к психиатру. Да я и сама об этом подумывала. Но только не сейчас.

— Он тебе не нужен.

— Не нужен? — удивилась она, бросив на Дуга короткий злой взгляд, о котором тут же пожалела.

По коже Дуга пробежал холодок.

— У тебя столько вопросов сегодня.

— Правда?

— Ты чего-то не договариваешь?

Она покачала головой в нерешительности, как будто подбирала мягкую формулировку.

— Меня опять навещал агент Фроули. Наверное, поэтому я слегка на взводе.

Дуг перевел взгляд на площадку питчера, чтобы сдержать реакцию.

— Да? Чего это вдруг?

Теперь Клэр смотрела прямо на него. Смотрела в упор. И Дуг стал разглядывать питчера «Милуоки», проверяющего, побежал ли раннер на первую базу. Ответить на ее взгляд он не решился.

— Фроули сказал, что теперь у них нет сомнений: грабители были из Чарлзтауна.

Дуг кивнул.

— Да?

— Они присматриваются к подозреваемым. Уже близко подобрались.

Она что, все знает? Стала бы она ему рассказывать обо всем, если бы знала? Может, это проверка? Она его прощупывает? Пытается помочь ему?

— Что-то мне неспокойно, — подытожила она.

А может, и в самом деле знает. Знает и смирилась. И ждет только, когда он наконец во всем ей признается. Чтобы пропало это напряжение. И прошлое осталось в прошлом.

Что за фантазии? Дуг медленно повернулся, давая ей время смягчить испытующий взгляд.

— Что тебя тревожит?

Она повела плечами под объемной курткой.

— Показания, наверное. То, что я живу в том же городе, что и они. Что-то в этом роде.

На словах «что-то в этом роде» Клэр снова посмотрела на него, проверяя (неужели все-таки проверяя?), но Дуг выдержал, не изменился в лице, глядя ей в глаза и пытаясь понять, кто кого обманывает.

Может, Фроули подговорил девушку расспросить его? Сейчас в нем звучал голос Джема, Дуг это понимал. Внутри все сжалось.

Она смогла бы надеть жучка по просьбе Фроули?

— Он сказал, что дело сдвинулось с мертвой точки.

«Ни о чем не спрашивай», — мысленно одернул себя Дуг.

Он кивнул, следя за игрой и не отрывая взгляд от мяча.

«Не спрашивай. Не обращай внимания».

— Это, наверное, небыстрое дело, — заметил он. — Такое расследование. — Дуг не понимал, откуда берутся слова. — И до результата еще очень далеко.

Почему она кивает? Ждет, что он проболтается? Наживку бросает?

«Не спрашивай».

Крыша едет.

— Может быть, лучше просто не думать об этом, — предположил Дуг. Они с Клэр теперь что, разговаривают шифрами? Типа: «Не думай обо мне так, воспринимай меня таким, какой я сейчас». — Выброси из головы. И не размышляй об этом без нужды.

Взгляд Клэр был прикован к нему. Дуг пытался угадать, что она чувствует. Облегчение? Удивление? Уловила ли она подтекст его фразы?

«Не спрашивай, — продолжало стучать в голове. — Дело сдвинулось».

Он должен узнать. Может, она хочет рассказать ему? Может, пытается предостеречь?

А может, вообще ничего не знает. В голове стучало так, словно сердце переместилось из груди в черепную коробку.

«Не спрашивай».

Его вопрос прозвучал, когда Клэр с облегчением отворачивалась.

— Как? — произнес он, пожав плечами так, будто все это его не касалось. — В чем оно сдвинулось?

Клэр снова посмотрела на собеседника — они словно прощупывали друг друга, — и по ее взгляду Дуг понял, что совершил ужасную ошибку.

Сначала она отвернулась, уткнувшись взглядом в бейсболку мальчика, который спал на плече у сидевшего в переднем ряду отца. Дуг попался.

— Обнаружили отпечатки пальцев, — наконец произнесла Клэр.

Дуг кивнул, силясь исправить ошибку и пытаясь развеять ее сомнения своим наигранным воодушевлением.

— Отпечатки пальцев. Ух ты! — «Чьи они?» — Я и не знал, что преступления до сих пор так расследуют.

Клэр пожала плечами.

— В любом случае, — продолжил он, очертя голову, — тебе не нужно тревожиться. По поводу своей роли во всем этом. На мой взгляд, беспокоиться вообще не о чем.

Повисло напряженное молчание. Игра шла своим чередом у них перед глазами, но уже не имела значения. Внезапно все потеряло значение. По стадиону снова прокатилась волна, но они так и остались сидеть. Потом еще какая-то суматоха — кто-то шлепнул Дуга по плечу. Он быстро обернулся, ожидая увидеть Адама Фроули и отряд федералов с пистолетами.

Но это оказался Зеленый Монстр Уолли, пушистый талисман стадиона, который в знак одобрения хотел ударить по ладони Дуга.

Окружающие указывали на электронное табло над центральным сектором. На нем высветились цифры. Клэр оказалась одной из четырех счастливчиков, выигравших бесплатный завтрак с блинами в ресторане «Бикфордс».

— Черт, повеселее, ребята! — сказал парень в костюме Зеленого Монстра.

Дуг поднял руку, стукнул ряженого по ладони, и Монстр, приплясывая, удалился.

Клэр выглядела смущенной.

— Бесплатные блины, — Дуг воспользовался возможностью сменить тему. — Неплохо.

— Это да, — согласилась она.

Если у него и был шанс все поправить, то только наедине, никак не на забитом до отказа стадионе.

— Ты как, хочешь остаться или?..

Клэр повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Поедем ко мне.

Дуг моргнул.

— К тебе?

Она вынула ладонь из рукава и взяла Дуга за руку.

— Но при одном условии.

— Да, конечно.

— Ночевать ты у меня не будешь.

— Ладно, — согласился он. Как согласился бы практически на все.

Почти всю дорогу до Города они ехали молча. Дуг выпускал ее руку, только чтобы переключить скорость. На улице Пакард он наконец спросил:

— А почему я не могу остаться?

Клэр повернулась к нему.

— На следующее утро все так мучительно бывает. Не хочу, чтобы так произошло у нас с тобой. Утром начинаются вопросы. А я устала от вопросов.

Дуг свернул в ее квартал, затормозил у двери, поставил машину на нейтралку. Но двигатель не заглушил.

— Чего не паркуешься? — удивилась Клэр.

Дуг смотрел на фонарь, горевший над ее дверью.

— О, черт.

— Что такое?

Он не мог войти. Не мог сделать это вот так. Если он переспит с ней, ничего не рассказав, о совместном будущем можно забыть. Ее рука обмякла, но Дуг этого не заметил. Вдоль всего квартала стояли припаркованные машины — из любой за ними могли наблюдать.

— А давай я лучше завтра с утра пораньше к тебе загляну? Приготовим завтрак, будем делать все то, что обычно делают на следующее утро. Сразу со всем разберемся. И с вопросами. Что скажешь?

Она смотрела на него недоверчиво, но с интересом. Кондиционер взъерошивал кончики ее волос.

Желание было сильным, и на мгновение он сдался.

— Ах ты черт, нет, конечно. Что же я за…

Но тут ему вспомнился стадион и то, как было тошно, когда он подумал, что потерял ее. А ведь такая вероятность еще существует. «Хоть тут-то не облажайся», — пронеслось у него в голове.

— Нет, — выдавил из себя Дуг. — Не могу я.

Клэр слегка расслабилась.

— Если ты все-таки хочешь остаться на ночь…

И вдруг он понял по ее глазам — она боится, что все кончено. И просто пытается побыть с ним еще немного.

— Слушай, — решительно начал Дуг. — У нас полно времени, правда? Скажи, что это так. Потому что у меня впереди бессонная ночь, полная сомнений.

— А завтра утром тебе на работу не надо?

О чем это она? И вообще — это вопрос?

— Я уволился. Говорю же — я готов к новой жизни. Сам себе обещал. А ты?

— Я?

— Помнишь о том месте, куда бы ты поехала «если бы только»? Убежим из этого города. Вместе.

Она провела взглядом по его лицу, подняла руку и коснулась шрама на брови.

— Не знаю.

И все же ее нерешительность воодушевила Дуга. Что бы она там ни узнала о нем, о чем бы ни догадалась — сейчас точно не скажет.

— Может, блины? — предложил Дуг. — Ты любишь бекон? С чем — с колбасой или с беконом?

Клэр посмотрела на их переплетенные пальцы и высвободила руку. Открыла дверцу, поставила одну ногу на землю и обернулась.

— Если я провожу тебя, — ответил он на ее немой вопрос, — если окажусь рядом с дверью…

Дверца была открыта, в салоне работало внутреннее освещение, и Дуг чувствовал себя беззащитным. Но Клэр увидела в его волнении нечто большее.

— Так спокойной ночи или прощай?

Он притянул ее к себе. Поцелуй был глубоким и всепоглощающим. Клэр сдалась, прижавшись к нему что было сил. Она не хотела его отпускать. Может быть — никогда. А может быть — несмотря ни на что.

— Спокойной ночи, — сказал Дуг, гладя ее по волосам. — Однозначно: спокойной ночи.

Глава 35

Пыль

Джем находился в движении.

Пешком обходил Город, ощущая, как его обнимают потоки воздуха. Если бы опустился туман, и от влажности воздух стал осязаем, все увидели бы, как закручиваются его струи за спиной Джема. И тогда в благоговейном страхе уставились бы на уроженца этих мест, за которым тянулся шлейф дыма. Тогда бы они узнали.

А кто-то уже знал — он чувствовал уважение, но никогда не снисходил до благодарности. Нерешительные, быстро отведенные в сторону взгляды. Они не смели пялиться на него. Но в их молчании явно читалось почтение: когда он проходил мимо взрослых и детей, они затихали.

Он нес этот Город, как крест. Все силы, все внимание было брошено на то, чтобы запомнить Город таким, каким он когда-то был, и вернуть его великолепие.

Чертов Дугги.

Джем прикасался к «чайному пакетику», который лежал в кармане. К его мягкой полиэтиленовой упаковке. Двигаясь по улицам, он представлял Город в огне. Очищающее пламя — пламя, которое созидает, уничтожая все недостойное, пламя, которое выжигает и творит новое. Все эти домики, стоящие ровными рядами, сгорят дотла и обновятся.

На углу Трентонской и Банкер-Хилл — очередная новая химчистка. Яппи проходили мимо, не зная, кто он. В очищающем огне химчистки взлетят на воздух первыми, вместе со всеми своими химикатами. А потом все яппи побегут через мост обратно — как муравьи с горящего полена. По бумагам они владели здешней недвижимостью. Но эти улицы принадлежат Джему. Лес принадлежит зверям, а Город — ему.

Джем чувствовал, как в его венах вместе с кровью течет кирпичная крошка колониальной эпохи.

Ферги. Джем часами мог слушать его рассказы о старом Городе. Они только что расстались. Мудрый Ферги остался сидеть в холодильной камере своего цветочного магазина. Цветочник знал, что такое упорство, что такое гордость. Это было написано на лице бывшего борца и боксера. Оно напоминало горделивую витрину — потрескавшуюся, но все еще целую. Ферги знал, как побеждать, причем побеждать опасно.

Чертов Дугги! Предательство и измены окружали Джема со всех сторон. Все прогибались, уступали переменам, прогрессу, а Джем, как клей, в одиночку держит все, чтобы не развалилось. Трещинки замазывает. А после Ферги все на его плечи ляжет.

Искореженное лицо-циферблат Города — такое же косое, как у Ферги — Жемчужная улица, словно стрелка, ползет к полуночи. Час колдовства — в него Джем родился и жил, в него и умрет. Он гордился ветхостью дома, тем, как он глумится над отремонтированными соседями по улице. Все они стали кондоминиумами, словно шлюхи, заделавшиеся девственницами. Старожилы продали свои дома: Кенни, Хейесы, Флонсы, О'Брайаны. Если бы яппи платили нехилые суммы не за дома, а за их первенцев, эти предатели размещали бы школьные портреты своих детей в разделе «Продам» газеты «Патриоты Чарлзтауна». Съехать — не значит выиграть. Это значит сдаться, значит, кишка тонка.

Там, где тротуар резко обрывался вниз, как первый вираж на старых русских горках, что стоят на пляже Нантаскет Бич, Джем вошел в дом. Он примотал скотчем кусок картонки вместо стекла, которое выбил Дуг, — зато теперь не дребезжит. Джем остановился на нижней ступеньке и посмотрел на дверь Кристы. Мысли о будущем поколении вызвали в нем острое желание увидеть Шайн. Его взгляд упал на фотографии, украшавшие столик в коридоре: дом — еще в шестидесятые; старый драндулет на склоне, отец что-то выгружает из багажника — добычу, наверное; свадебная фотография родителей: у всех подружек невесты и дружек жениха значки избирательной компании Кеннеди — Джонсона; они с Кристой в комбинезончиках сидят на одеяле, расстеленном на заднем дворе, — тогда там еще росла трава.

Джем вошел, не постучав, прошел по коридору, обшитому темным деревом. Шайн сидела в своем стуле перед теликом, как всегда, одна. Ее ручки, личико и волосы были измазаны кроваво-красным соусом. Она отрешенно наблюдала за убогим розовым динозавром, прыгавшим по полу. В ушах у нее тоже был соус.

— Привет, малышка, — поздоровался Джем.

Шайн даже не повернулась. Он дотронулся до ее шеи, там, где она еще была чистой. С тем же успехом он мог прикоснуться к кукле с личиком Шайн.

— Ух-ох! — кряхтел розовый динозавр. Девочка уставилась на него так, словно принимала зашифрованное послание и не могла отвести глаз.

В туалете зашумела вода. Криста вышла навстречу брату в футболке с изображением подружки Дональда Дака и в обвисших трусах бикини.

— Ужин ты, конечно, не приготовила? — Джем даже не собирался ужинать, просто хотел указать на то, что сестра и тут ни на что не способна.

— С какого хрена мне знать, что ты вообще дома появишься? — огрызнулась Криста.

Но у него не было ни времени, ни желания с ней ссориться — и она это заметила. На секунду они умолкли, читая мысли друг друга, что умели делать с детства. И тут Криста поняла, откуда он пришел, с кем встречался и что у него в кармане. Словно могла видеть сквозь ткань маленький «чайный пакетик». По ее лицу пробежала тень — голод, желание — Джем заметил это. И Криста поняла, что он заметил.

— Что такое? — спросил он, скорее дразня, чем злясь. Еще одна возможность показать, кто в доме хозяин.

Раньше после каждого медленно выдохнутого облачка Криста говорила: «Не рассказывай ему, Джем». Каждый раз. Сильнее тяги к пыли в ней был страх, что Дуг ее застукает. Каждому стоит найти строгого родителя или супруга, от которого нужно скрывать свои грешки. Если задуматься, Джем тоже довольно часто утаивал от Дугги свои проступки.

Он посмотрел на сестру-неудачницу. Ладно была бы просто шлюхой, но шлюхой-неудачницей — это же как постараться надо.

«Теперь его от тебя тошнит не меньше, чем меня», — подумалось Джему.

Он едва сдержался, чтобы не озвучить свои мысли. Но все равно продолжал надеяться, что Дугги передумает и станет прежним. В голове Джема созревал план.

«Может, Крис, я даже тебя спасу», — всплыло у него в голове.

Все было в его силах. Но теперь он снова бесился, окидывая сестру взглядом, ненавидя существо, которое любил. Он шагнул к Шайн и поцеловал ее в макушку, ощутив привкус соуса. Этот поцелуй означал: «Она не будет такой неудачницей, как ты». И еще: «Только я и смогу спасти нас всех».

— Я буду наверху, — сообщил Джем, зная, что она поняла его намек, что она будет сидеть тут в своих обвисших трусах, глядеть на потолок в подтеках и представлять, как он ширяется без нее. «Потому что ты своих обязательств не выполняешь. Потому что не можешь удержаться рядом с Дугги, и теперь все придется делать мне», — мысленно пояснил он сестре.

В своей тесной, заставленной техникой комнате он нашел трансляцию матча «Соксов» по пиратскому кабельному телевидению и, выведя ее на свой здоровенный экран, вытащил из кармана «чайный пакетик». Он достал все необходимое из шкафчика, висевшего над кухонной мойкой, и разложил на журнальном столике, затем надрезал пакетик кончиком перочинного ножа. В низком стакане, стыренном из кофейни «Туллис» много лет назад, размешал несколько миллиграммов волшебства и столько же сухого напитка «Кулэйд». Собрал во рту слюну, плюнул в стакан. Порошок постепенно впитался во влагу и растворился.

Ему вспомнился один придурок, живший неподалеку много лет назад — очкастый фармацевт, работавший в сети аптек «Си-Ви-Эс». На досуге этот парень мастерил из велосипедных насосов разрушающие легкие кальяны. В конце концов его отправили в тюрьму, за то что он в подсобке изготавливал «спид». Он сказал Джему, что пыль с медицинской точки зрения не галлюциноген и относится к группе делириантов, веществ, вызывающих бред. Джем это навсегда запомнил. Делириант. Торчиво, что надо.

Джем повращал стакан. Смесь приобрела вишневый оттенок. Он вытряхнул из пачки «Кэмела» сигарету без фильтра и опустил кончик в вязкую массу, прямо на дно стакана. Большой палец нажал на кнопку зажигалки «Зиппо» с ирландским флагом, Джем вдохнул, и красноватый кончик сигареты вспыхнул.

Он затянулся глубоко, так глубоко, что уже решил — обратно не выдохнуть. Грудь расширилась, как вселенная.

Атмосфера в комнате стала расслабленней, Джем откинул голову и вздохнул. Все изменилось. Звуки — телевизор, его сердцебиение — отделились от своих источников, как спасательные капсулы от корабля-носителя, вырвались на свободу. Время для него замерло, он выплыл из него, глядя, как оно густым потоком течет мимо. Комментатор, ведущий прямой репортаж, объявил о хоум-ране,[98] а через несколько минут Джем уже наблюдал за тем, как мяч летит в трибуну.

«Переведи часы назад. — Это его слова о Городе. — Переведи часы назад».

Из телика с ним кто-то заговорил с техасским акцентом — Роджер Клеменс[99] орал на него между бросками:

— Она из ФБР, ты, гондон рваный!

— Ё-моё, Ракета! А то я не знаю! — отвечал Джем.

— А где Дугги носит? Где он?

— Я ему что, сраная нянька?

— А то кто же, черт возьми. Ты давай не отмахивайся от меня. А то за жопу ущипну.

— Да ты даже Мо Бона за огромную жопу не смог ущипнуть, молчи уж, сморчок ты выдохшийся.

— Ну ты и сука, прямо как Бакнер![100]

— Да пошел ты, жирный урод… черт…

Клеменс превратился в большого мягкого розового динозавра в бейсболке «Ред Сокс», поющего: «Ух-ох».

Медузообразный мозг Джема светился вот тьме комнаты. Изменения уже начались, его кровь превращалась в ртуть. Джем разделся, оставшись в одних трусах и шлепанцах, и поплелся в подвал.

Ударился больно, опустившись на тренажеры, сердце билось так, будто он падал в бесконечный лестничный пролет. В сыром подвале пахло морем, железные диски позвякивали, как якорные цепи.

Ребята в камуфляже. Его пехотинцы. С них-то все и начнется, когда он станет собирать повстанческую армию. Бродячие банды чарлзтаунских подростков снова займут улицы Города. Патриоты повторят битву при Банкер-Хилле, переведут часы назад. Красный, белый и синий цвета отразятся в их уставших глазах.

Джем закончил силовые приседания и поднялся наверх, ноги и руки страдали так, как страдает гнутая сталь. Он захлопнул дверь, закрывшись от всего мира, и встал посреди коридора, который колыхался с обоих концов. Джем, делириант.

Он включил бра над зеркалом. Его тело было накачано настолько, что уже не наблюдалось разницы между гибкостью и отсутствием таковой. Джем был гибким. Он весь опух, на коже выступили красные пятна.

По всему телу.

Он спустил шорты. Глядя на себя в зеркало под качающимся бра, взял себя за задницу другой рукой, а третьей — ну а какой еще? — схватил управляющую за волосы и потянул назад, заставляя ее хотеть этого, заставляя ее заслужить это. Розовый динозавр, толкавшийся у двери, отбросил его, и управляющая вдруг превратилась в Кристу. Джем напрягся, чтобы сосредоточиться. Когда он убедил себя, что обознался, было уже слишком поздно искать салфетки.

Его химическая рвота выжгла на столике вопросительный знак. Джем прекратил блевать и сделал шаг назад, оценивая результат.

— Отстойное дерьмо.

Под горячими струями душа его поросячий член, вяло болтавшийся между ног, набух и покраснел. Он подставил спину под воду, закрыв глаза — струи обжигали плечи, словно душ был сварочным аппаратом, блюющим огнем. Искры отскакивали от его тела, голубое пламя изменяло его, выковывало новое существо. Железный человек перерождался, принимая крещение огнем.

Теперь Джем знал, что должен делать. Что должен делать Человек из железа, бывший когда-то Человеком из клея.

Он оделся в черное и вернулся в подвал, к здоровенному чемодану его деда, хранившемуся под лестницей. Джем набрал код на замке, петли, заработавшие в этой сырости артрит, застонали, когда чемодан распахнул свою пасть. Он вытащил дедушкину форму из-под оружия и трофеев, которые старик привез с Тихого океана (винтовки, сабли, пяти гранат, которые были завернуты в полиэтилен и уложены в огромную коробку из-под яиц), вместе с другим оружием, припасенным самим Джемом, и деньгами, которым суждено стать семенами, а затем и ростками великого восстания. Со дна чемодана он вытащил пакет «Фудмастер», закрыл ларец с сокровищами и застегнул замки.

Так поступают братья. Они прикрывают друг друга с тыла.

Джем вышел из дома во тьму, чтобы провернуть свою операцию, и зашагал по ночному Городу, засунув пакет под мышку. Вороны и причитающие птеродактили сигали вниз с Высот, орали над улицей Банкер-Хилл. Голоса обращались к нему с порогов, из переулков, из углов. Невообразимо древняя старуха, наверняка старше тротуара, на котором она стояла, прошептала ему: «Разберись с ней за нас». А Джем ответил: «Разберусь, мэм».

По площади Памятника он подошел к гранитной пике. Вокруг него летали ночные существа, раскинув рукава, точно крылья — духи мальчиков-служек слетали с церковных чердаков. Их манил небесный перст — радиовышка, круглые сутки передающая сигнал местного радио, прием в голове Джема был мощный и уверенный.

Дуг готовился взлететь. Джем приноровился к его шагу, в ушах у него ревел океан.

Улица Пакард была центром болезни. ФБР — это рак, охвативший Город, а Джем с его делириантом — долбаная химиотерапия. Джем — пожиратель греха, ангел мщения.

В переулке за улицей Пакард он увидел непрозрачное окно ее ванной, приоткрытое на несколько сантиметров — в самый раз. Джем натянул перчатки, посмотрел по сторонам, сунул пакет за ремень.

Он попросил, чтобы его сделали невидимым. Ему не отказали.

Он вскочил на ее сливовый автомобиль, с крыши машины — на кирпичный забор. Джем нащупал ручку на каменном фасаде спящего дома, теперь он мог легко дотянуться до окна. Старое, как окна в доме его матери, держится на соплях — с одного раза можно раму поднять.

Джем попросил, чтобы ему дали хитрости, ночного зрения и бесшумности — и получил все это. Секунду он висел на деревянном подоконнике, держась только руками. Потом поднялся, подался вперед, вынырнул из чрева ночи в комнату и замер на холодной плитке пола.

Ванная — это промежность дома. Кухня — сердце, столовая — желудок, гостиная — легкие. Входная дверь — лицо, гараж — задница.

Промежность была темной и холодной. В раковину на уровне его плеча мерно падали капли. Чувствовался цветочный запах ночного крема.

Видел он хорошо. Джем вытащил пакет из-за пояса — осторожно, чтобы не шуршать. Вынул маску, подцепив пальцем дырки для глаз, выпрямился, поправил черный ремешок на затылке.

«Если ты маски закопал, у нее на нас ничего нет», — всплыли в его голове слова Дуга. — «Конечно, маски я закопал». — «Ну ты так гордился своими шедеврами, что я решил уточнить на всякий случай».

Да пошел ты на хер, Дугги. Умник гребаный.

В зеркале над раковиной белела хоккейная маска с черными провалами глаз и нарисованными шрамами.

Джем вышел из промежности в легкие. На стене пульсировали зеленые цифры электронных часов. Ночная лампочка указывала ему дорогу.

Дверь в спящий мозг оказалась закрыта. Он нащупал ручку обтянутыми перчаткой пальцами и вошел.

Уличные фонари проясняли очертания комнаты. Красные цифры дрожали рядом с кроватью, где ждала она.

Его колено коснулось края матраса — Джем нагнулся над девушкой, прислушиваясь к ее дыханию.

Она ощутила его присутствие. Ноги Клэр дернулись под одеялом. Голова повернулась, разметав спутанные волосы. Сначала она заметила открытую дверь. Клэр убрала волосы с глаз. А потом увидела его.

Искаженное делирием лицо. Она открыла рот, собираясь закричать.

Глава 36

Жучок

Дуг появился на ее пороге с пакетом «Фудмастера», набитым продуктами. Чувствовал он себя отлично. Было особое удовольствие в том, чтобы отказаться от сиюсекундного порыва, устоять перед желанием ради чего-то большего. Таким был основной принцип «Анонимных алкоголиков», и Дугу пришло в голову, что наверняка так и рождаются религии.

Дверь оказалась приоткрытой, он на мгновение испугался, но разум его быстро успокоил. В Городе многие оставляют двери приоткрытыми, выбежав из дома по срочному делу на минуту-другую. Наверняка на столе оставлена примерно такая записка: «Ушла в магазин за яйцами. Чувствуй себя как дома».

— Ау! — позвал он, постучав в дверь и войдя. — Это я.

Тишина. Дуг прошел по коридору, убеждая себя в том, что зря боится, что опасность ему только чудится.

— Клэр?

Она стояла в гостиной, у дальнего конца дивана, между журнальным столиком и музыкальным центром. На ней были выцветшие голубые джинсы и незаправленная желтая футболка. В руке — радиотелефон.

— Привет, — сказал Дуг, остановившись. В воздухе витало напряжение. — Ты знаешь, что у тебя дверь не заперта?

По ее взгляду он понял, что Клэр в курсе.

— Почему? — спросила она.

Дуг оцепенел. Он поставил пакет на пол.

— Что «почему»?

— Это ты сделал?

Подсознательно он чувствовал, что у него получится как-то выкрутиться, хотя он толком ничего не понимал.

— Ты о завтраке или?..

— Сначала уничтожать женщин, а потом собирать их заново по кусочкам?

Дуг осмелился шагнуть к ближней стороне дивана. Отвечать было бесполезно, но ему хотелось верить, что все еще обойдется.

— Я тут бекон принес и…

— Или ты на меня пари заключил? А может, устроил соревнование?

Прошлым вечером что-то стряслось. Она каким-то образом все узнала. И в Дуге проснулся инстинкт самосохранения. От того, как Клэр стояла, держа в руке телефон.

— Ты здесь не одна?

В ее глазах сверкнули слезы.

— Здесь никого нет, — бросила она. — И больше никогда не будет.

«Фроули», — пронеслось в голове у Дуга. В кухне никого не было. Он заглянул в ванную, отодвинул занавеску, за которой скрывалось распахнутое настежь окно. Он зашел в спальню — пусто.

Поражение привело Дуга в ярость.

— Что ты ему сказала?

Клэр не шевельнулась, продолжая следить за ним.

— Ему я ничего не сказала.

Ловушка. План был такой: заставить его извиняться и каяться, так чтобы своей болтовней он обеспечил себе путевку прямиком в тюрьму. Микрофоны могут оказаться где угодно.

Он потянулся к музыкальному центру и включил проигрыватель для компакт-дисков на полную громкость. Квартиру заполнил крик «Смэшинг Пампкинс», вопли гитары и грохот ударных.

Когда Дуг приблизился, ее глаза потемнели.

— Не подходи ко мне, — пригрозила Клэр, отступив, и выставила телефон вперед антенной. — Я в полицию позвоню.

Дуг бросился к ней, вырвал трубку из ее руки и швырнул на диван через всю комнату.

Она в ужасе замерла.

Музыка продолжала орать. Дуг прижал Клэр к стене и закрыл ей рот рукой, его сухая ладонь прервала крик девушки. Сквозь одежду он ощупал ее грудь, живот, талию и все тело. Она мычала, широко раскрыв глаза. И пыталась отпихнуть его, но Дуг прижал ее руку локтем к стене и действовал проворно.

Он сунул руку под ее футболку и прощупал пояс на джинсах, потом провел рукой по животу до атласной ленты, соединявшей чашечки ее бюстгальтера. Свободной рукой она схватила его за запястье, пытаясь остановить. Он полез под ленту, пощупал, но проводков не обнаружил.

Дуг вытащил руку из-под ее футболки, Клэр так и держала его за запястье. Но сделать ничего не могла. Дуг провел рукой по ее пояснице, но через джинсы ничего не нащупал, потом обследовал бедра с внутренней стороны — ощупал шаговый шов до промежности.

Ничего. Ни коробочки с батарейками, ни проводков.

Клэр смотрела ему в глаза, все еще пытаясь отвести его руку. Потом он отстранился, с ужасом осознав, что натворил.

— Мне нужно было проверить, нет ли на тебе жучка, — объяснил Дуг. — Нужно было…

Клэр вскинула колено и ударила его в пах, чуть не задев яички. Накинулась на него, молотя руками и пиная. Дуг не сопротивлялся. Удары ее босых ног не вызывали боли, а вот выражение лица — вызывало. Он не защищался — только пятился назад.

— Чтоб ты сдох! — кричала она.

— Ты ведь так не думаешь. — Что он мог ей сказать? — Что бы он тебе ни говорил…

— Я тебя ненавижу!

— Нет. — Дуг покачал головой.

Клэр поискала, чем бы запустить в него, нашла диск «Золотые хиты», который взяла у него послушать, и разбила, попав ему в локоть. Потом ринулась к вопящему музыкальному центру — сбросить его удалось только со второй попытки, но музыка продолжала играть. И утихла, только когда Клэр выдернула шнур из розетки.

— Ограбление… если ты что-то знаешь — это правда, — затараторил Дуг. — Но с тех пор… не понимаю, что произошло. Я теперь ни о чем, кроме тебя, думать не могу.

— Ты, качок городской… подонок… уголовник несчастный… уличный мусор…

Дуг терпел.

— Что? — она сверкнула глазами и застегнула бюстгальтер под футболкой. — Думал, вот так заявишься утром сюда, приготовишь завтрак и трахнешь меня? А потом дружкам своим расскажешь?

Он помотал головой, плотно сжав губы.

— Мне тебя жалко, — добавила она.

— Жалко меня? — не выдержал Дуг.

Его ярость потрясла Клэр. Она попыталась было защититься, а потом, закрывшись руками, разрыдалась так отчаянно, словно из нее текли не слезы, а рвота.

— За что ты так со мной? — выла Клэр. — Как можно делать с людьми такое?

Что он мог ей ответить? «Я люблю тебя»? «Хочу с тобой уехать подальше отсюда»?

— Ты все понимала еще вчера вечером, — отозвался Дуг. — Еще на стадионе ты это знала. И все было хорошо. Ты хотела, чтобы я зашел к тебе. — Он развел руки. — Что же теперь не так?

Она затаила дыхание, хлюпая носом, отняла руки от заплаканного лица. В ней снова чувствовался вызов.

— Видимо, твой друг освежил мою память.

Дуга снова заколотило.

— Это чертов агент Фроули так меня называет? Своим другом?

Клэр стояла неподвижно и тяжело дышала.

— Что?

Дуг не мог сдержаться — вид у него был убийственный.

— Что еще он сказал?

— Фроули? Да это не Фроули был. — Она улыбнулась, как сумасшедшая. — Это был твой приятель в хоккейной маске.

В хоккейной маске? Дуг в замешательстве уставился на Клэр.

— Что?

Девушка подошла к дивану, чтобы снова взять телефон.

Дуг потряс головой, но ничего не почувствовал. Вспомнил ее ванную, открытое окно. Посмотрел на распахнутую дверь в спальню.

— Что он сделал?

Хоккейная маска. Открытое окно.

— Я хочу, чтобы ты ушел, — ответила Клэр.

Джем. Дуг оглядел ее с ног до головы.

— Он прикасался к тебе?

Она сделала вид, что сейчас начнет набирать номер.

— Предупредил, чтобы в полицию не ходила. Но, Господь свидетель, если ты не уберешься к чертовой матери…

Дуг покачал головой, предотвращая истерику. Губы Джема обхватили ее соломинку…

— Он прикасался к тебе?

Клэр снова заплакала. Дуг безотрывно смотрел на нее, перегородив ей путь и прижав кулаки к бедрам.

— Пошел вон! — выпалила она. — Из моего дома! Из моей жизни!

Ее слова будто бы отбросили его на шаг назад.

— Клэр. Погоди…

— Никогда больше не смей произносить мое имя! — Она выставила вперед телефон, положив большой палец на кнопку. — Если придется позвонить, я им все расскажу.

Дуг сделал еще один шаг назад. Она держала телефон, как пистолет.

— Я всего лишь хотел…

Она нажала на кнопку.

— Девять.

— Не надо.

— Беги! — Она нажала еще одну кнопку. — Один.

Дуг не собирался уходить. Он пройдет через все, чему суждено случиться.

И Клэр не сдержалась.

— Проваливай! — закричала она, гоня его по коридору к дверям одной лишь силой чувств. — Пошел вон! — И осрамленный Дуг, сбежав по ступенькам, вылетел на улицу Пакард.

Глава 37

Наказание и свидание

Старая дверь поддалась, словно много лет ждала, когда ее кто-нибудь как следует толкнет. Мимо портрета кардинала и чаши для святой воды Дуг прошел в игровую комнату Джема, где был включен музыкальный центр: диск давно закончился, и колонки слегка фонили, как громкоговоритель в пустой аудитории. На зеленом кожаном диване никого не было.

Увидев, что под журнальным столиком со стеклянной столешницей валяется «чайный пакетик», Дуг словно обнаружил недостающую часть головоломки, которую, как оказалось, все это время решал. Если бы он был повнимательнее, наверняка сразу увидел бы всю картинку, даже без этой части.

Музыка до утра. Исчезновения Джема, его ночная жизнь. Пацаны в камуфляже. Его делишки с Ферги.

Дуг рванул назад по коридору, пихнул дверь в спальню Джема и стащил покрывало с кучи подушек, которая служила Кофлину постелью. Потом он ринулся в комнату, эркеры которой выходили на Жемчужную улицу, занавески на них были изорваны. На расстеленных газетах лежали столярные инструменты Джема, а на старом журнальном столике стоял почти доделанный кукольный домик. Уменьшенная копия их трехэтажного дома без западной стены. Дуг занес ногу, чтобы сломать его, но какой-то тоненький милосердный голосок сказал ему, что это подарок для малышки Шайн. Пнув торшер, Дуг растоптал его абажур.

Послышался рев знакомого двигателя, Дуг подошел к центральному окну. Огнемет парковался внизу, у тротуара. Дуг мгновенно спустился вниз и вышел на улицу.

Завидев идущего к нему Дуга, Джем растянул рот в широкой джокерской[101] улыбке. Но, разглядев сжатые кулаки Дуга, улыбаться перестал. Дуг, не предупредив, не поздоровавшись, двинул ему в челюсть и процедил: «Ах ты говно сраное!» Джем ударился о капот машины и загремел в водосточный желоб. Он выронил сумку с покупками: маленькие кисточки, тюбики с краской и клеем для древесины рассыпались по дороге.

— Господи! — выдохнул Джем, вставая на колени и дотрагиваясь до губы. На пальцах осталась кровь.

— Ты не избавился от маски, псих гребаный… — Дуг пнул его в плечо, в ребра, Джем ударился о бампер.

— Стой ты. Что такое? — Джем снова поднялся на одно колено. — Погоди. Дугги. Погоди.

И вдруг Джем бросился на него снизу, упершись шеей и плечами в живот приятеля. Таким образом толкая его, он отодвинул Дуга на другой конец тротуара и прижал спиной к деревянной обшивке дома.

Дуг поднял кулак к бедру и ударил Джема по спине, пытаясь сбросить его, но тот предвидел это и, пока Дуг силился одолеть его, отстранился от приятеля. И Макрей рухнул задом на покатый тротуар.

Джем оказался сверху, по-прежнему упираясь головой в живот приятеля и размахивая руками. Хоккейная драка. Футболка Джема задралась аж до самой шеи, оголив его веснушчатую спину.

— Торчок чертов! — кричал Дуг. — После свадьбы всю ночь не спал, да? На хрена было там стрелять? А я дело провернул с че-е-е-е…

Джем саданул Дуга по почкам. Он старался изо всех сил, тянулся к груди Дуга. Теперь он стал крупнее и сильнее, чем раньше. Если бы его позиция была чуть удобнее, он давно бы уже победил.

Дуг медленно, но верно проигрывал. Если Джем сядет ему на грудь — тогда конец, он просто вколотит его в тротуар.

Подсунув под Джема руку, Дуг ухватился за его ремень, другой рукой он сжал его плечо. В порыве благородного гнева Дуг напряг все силы, чтобы скинуть Джема с груди. И спихнул-таки, наблюдая, как ботинки наркомана пинают воздух. Джем сильно ударился о тротуар плечами и спиной, а Дуг откатился в сторону.

Джем пытался ухватиться за тротуар, чтобы подняться, но Дуг уже встал и, подлетев к нему, схватил за рубашку и шорты и швырнул головой прямо в пикап соседа. Помятый и оглушенный, Джем пытался заехать Дугу в пах, но тот поймал его за ботинок и крутанул, чуть приподняв и прицелившись для удара, а затем от души с размаху огрел по голове, заехал прямо в лицо.

Из носа у Джема брызнула кровь, он упал на капот машины и, съехав вниз по фаре, повалился на землю.

Так и лежал, согнувшись пополам, закрыв лицо обеими руками. Дуг стоял над ним, в голове гудело от ослепляющей злобы и удара о тротуар. В глазах появилось что-то мокрое — это были слезы.

— Подъем!

Джем перекатился на спину, ежась от боли. С его подбородка стекали омерзительные кровавые струйки, на переносице открылась рана, а к алому пятну на щеке пристала уличная пыль.

— Черт, да я ведь совсем немного, — сказал он.

— Вставай.

— Немного. — Он выплевывал слова вместе со слюной и кровью. — Припугнул. Ну почему она, черт возьми? На свете же столько телок. Почему она?

— Вставай, Джем, чтобы я мог навалять тебе еще раз!

— Ну, ты думаешь, что ты круче? Круче меня?

Встал на колени. Уже достаточно. Дуг ударил его в подбородок, Джем неуклюже повалился на спину.

Он улыбнулся, не вставая, выставив напоказ окровавленные зубы.

— Да я до нее даже не дотронулся, чувак. Только предупредил. Проверил ее. На всякий пожарный.

— Молодец. Тогда будешь жить.

Джем хотел сесть, но не смог из-за боли в груди. Он перекатился на бок, но встать так и не сумел. Тогда он бросил эту затею и лег на спину, ухмыляясь в небо.

Но Дугу было мало. Он наклонился, схватил Джема за окровавленную рубашку и поднял его с земли. Джем выпучил белесые глаза, с улыбкой глядя на кулаки Дуга.

— Убейся сам, а? — предложил Джем. — Убейся.

Дугу хотелось еще. Очень хотелось. Он сделал обманный выпад — Джем не шелохнулся, глаза его были мутными, как помои.

Дуг отпустил его. Джем закашлялся и захихикал, выплевывая кровь.

— И жили они долго и счастливо, — пробормотал он.

Дуг ушел, не испытывая удовлетворения. Темная туча, насыщенная электричеством, по-прежнему искала разрядки.

На тротуаре стояла Криста. Стояла и наблюдала, как из ее брата выбивают ирландскую спесь, и не дернулась, когда он остался лежать на земле, мыча и хихикая. Она посмотрела на Дуга, сделала шаг к нему — но он уже шел прочь, вверх по склону. Руки болели, в ушах гудело, глаза застило отчаяние.

Машина досталась Фроули вместе с парковочным местом в гараже с низким потолком неподалеку от Первого проспекта, там, где дорога делила на две части территорию выведенного из эксплуатации Чарлзтаунского судостроительного завода. На противоположной от океана стороне Первого проспекта стояли старые кирпичные здания завода, в том числе и отжившая свое канатная мастерская — строение, тянувшееся на четыреста метров в длину. Ближе к воде располагались перепланированные причалы, кирпичные литейные цеха, из которых сделали жилые дома с двухкомнатными квартирами и видом на залив. Реконструированный район завода был скорее кампусом, чем жилым кварталом — его выбирали успешные одинокие профессионалы. Фроули представил, как старые докеры и портовые грузчики встали из могил и увидели, что их излюбленное место превратилось в квартал дорогих кондоминиумов, заселенных молодыми, умными белоручками.

Полуторачасовые поездки из Лейквилла в Чарлзтаун оставляли отпечаток на пояснице Фроули. Он вышел из своей жуткой «Темпо», положил обе руки на крышу и потянулся, чтобы унять боль. Агент рассматривал выцветающую голубую краску машины — по крыше, точно плесень, расплывались серые пятна. Вдруг он услышал приближающиеся сзади шаги, жесткие и гулкие. Человек был в сапогах. Прежде чем обернуться, Фроули машинально сунул руку под пиджак.

Макрей пришел безоружным и небритым, словно с похмелья, в выцветшей серой футболке и джинсах. Он двигался быстро, прячась от горевшего в гараже едкого света.

Фроули сжал рукоятку своего «ЗИГ-Зауэра» калибра 9 мм, но не выхватил его. Тяжело дыша, Макрей остановился на расстоянии вытянутой руки. В его глазах сверкал убийственный огонек.

Фроули был поражен, но попытался скрыть это. Достать пистолет — себя не уважать. Вместо этого он вытащил из нагрудного кармана удостоверение и раскрыл его.

— Особый агент Фроули, ФБ…

Макрей выбил бумажник из его руки. Тот вспорхнул, как раненая птица, и шлепнулся на бетонный пол примерно в метре от них.

Сердце Фроули тоже ухнуло вниз. От грубости этого жеста, походившего скорее на детскую шалость, у агента потемнело в глазах, будто кто-то надел на него солнцезащитные очки, помогавшие преодолеть страх.

— Не стоит совершать такие ошибки, Макрей, — процедил Фроули. — Я хочу тебя посадить, но не за это.

Макрей не сводил с него глаз, контролируя себя лучше, чем Фроули показалось вначале. С отвращением знатока он посмотрел за спину агента.

— Сменил тачку на «Темпо», да? Прикольный драндулет.

Фроули отгонял вопросы, всплывавшие в его голове. Давно ли Макрей за ним следит? Откуда Макрей узнал, что он будет здесь?

— А знаешь, что со мной случилось? — продолжил Макрей. — Какая-то сволочь оцарапала мой «Корвет». Прикинь, какая фигня?

Фроули увидел изумрудно-зеленую машину у стены и длинный серебристый шрам у нее на боку.

— Решил обосрать человеку тачку, это ведь только сыкло какое-нибудь может сделать, как думаешь? — не унимался Макрей. — Ну вот как таких называют? Козел? Пидор чертов?

— Надо понимать, она тебя бросила? — заметил Фроули.

— Да пошел ты в жопу.

Фроули вымучил улыбку.

— А ты думал, сколько это продлится? На сколько ставил, Макрей?

— Ты ни черта об этом не знаешь.

— Мне вспоминаются ребята, потрошившие банкоматы. Воры с паролями. Они знали тайный код. И думали, что до скончания веков будут доить эту корову. — Фроули только теперь заметил, что Макрей держит ладони открытыми, нервно перебирая пальцами. Костяшки оцарапаны и опухли, стали размером с каштан. — Если ты хоть пальцем ее…

— Да пошел ты, — огрызнулся Макрей, отмахнувшись. Ответ был вполне убедительным, но Фроули нужно будет самому съездить к девушке и все проверить.

Макрей отступил на пару шагов и стал возбужденно ходить кругами, как собака в клетке. А Фроули стоял на месте и ждал.

— Мне понравился твой наставник, — заметил Фроули, постепенно оттесняя Макрея. — Этот пожарный, Фрэнк Гэри. Который жену колотил. Поучать меня взялся. Да, хуже вас, бывших пьяниц, никого нет.

Макрей подскочил к агенту и ткнул в него пальцем.

— Слушай, что скажу. Держись от него подальше, понял? Он тут ни при чем. Про меня что-то хочешь выведать? Так вот он я. Ну?

Фроули сдержался.

— Тебе мне нечего сказать.

— Ясное дело. Тебе больше нравится разнюхивать, у других выспрашивать, а не со мной говорить. У кого же кишка тонка? Тупарь.

— Ты сюда пришел меня оскорблять, Макрей?

— Да вот подумал: загляну, лично представлюсь.

— Как мило с твоей стороны.

— Сколько можно этой фигней маяться? Танцы эти танцевать?

— А я и не танцую, — отрезал Фроули.

— Да? Ну и я тоже. — Макрей посмотрел вдаль, через решетчатые стены гаража, на огни Первого проспекта. — Ты что думаешь, ты тут втихаря шаришься? Думаешь, что живешь в Чарлзтауне? Завод — это тебе не Чарлзтаун. Так что ты и знать не знаешь, что на самом деле творится.

— Что надо, я знаю.

Макрей прищурился, смерив Фроули оценивающим взглядом.

— Ну и что ты знаешь? Про нее?

Фроули скривился, что означало: «Пошел в жопу!»

— Про банк.

— А! — Макрей развернулся и снова принялся ходить кругами. — Вон оно как.

— И про кинотеатр.

— Кинотеатр? — Макрей наклонил голову, как будто не расслышал.

— Облажался ты, Макрей. Вместе со своей кодлой.

Макрей не сбавлял шаг.

— Упустил ты меня с кинотеатром.

— Это дело меня удивило. Ограбление инкассаторов — все так тихо, мирно. Спокойное дельце. Может, у вас появилась огнестрельная фобия? Может, просто боитесь, что я до вас доберусь, только признать это не готовы?

Слова Фроули прозвучали в голове у Дуга так, будто их сказали в мегафон. Макрей бесился и двигался все быстрее.

— И меня осенило, — продолжал Фроули, — что это ограбление провернул человек, который, возможно, собирается взять передышку. А может и вовсе — завязать. Ради любви добропорядочной женщины, например. Не удивлюсь, если ты пришел сюда, чтобы попрощаться со мной.

Макрей стал двигаться медленнее, но вспышки, которую ожидал Фроули, не произошло.

— Ты ей не нужен, черт бы тебя побрал, — произнес Макрей. — Что бы ты ни делал, этого не изменить.

Фроули холодно улыбнулся.

— Да уж. Она у нас прямо Елена Троянская. Мона Лиза. Нет, я в том смысле, что хороша, Макрей, и в полном порядке. Все зубы на месте. Но почему именно она? Ты ведь такой осторожный. Жертва твоего же налета? Зачем ты переступил эту черту?

Макрей смотрел на Фроули в упор.

— Погоди-ка… Ты влюблен, что ли? Так, Макрей? — Насмешливая ухмылка Фроули промелькнула и исчезла. — И с чего ты взял, что все получится?

— А кто сказал, что все кончено?

Фроули улыбнулся его наглому блефу.

— А разве нет?

— Ничего еще не кончилось.

Фроули усмехнулся, чуть не сказав: «Хорошо».

— Что тут смешного, ищейка?

— Смешного? — Фроули пожал плечами. — Да то, что мы тут стоим. Болтаем о том о сем.

Беседа их затянулась, Фроули начал беспокоиться.

— Знаешь, как в кино, — заметил Макрей. — Коп и грабитель весь фильм меряются хитростью, а под конец начинают уважать друг друга, даже испытывая неприязнь. В тебе родилось неприязненное уважение ко мне?

— Ни грамма, — отозвался агент.

— Отлично. У меня тоже. Просто не хотелось, чтобы ты подумал, будто в конце концов мы пожмем друг другу руки.

Фроули покачал головой.

— Ну разве что я тебе наручники надену.

Макрей снова смерил его изучающим взглядом.

— Если вы нашли отпечатки пальцев — так это не мои.

«Она его предупредила», — пронеслось в голове у Фроули. Он вскипел.

— Ты в тупике, Макрей. Может, тебе следует свалить подобру-поздорову, а то вон как ты боишься со мной тягаться.

Приблизившись к агенту, Макрей ухмыльнулся. И Фроули понял, что прижал его. Но когда Дуг отошел к своей машине, Фроули уже не был так в этом уверен.

— Скоро увидимся, — бросил ему вдогонку Фроули.

— Ага, — ответил вор, открыв дверцу и усевшись за руль. — Ага. Может быть.

Часть IV. Что-то вроде возвращения

Глава 38

Улица Экскалибура

Госпожа Кизи открыла дверь в дизайнерском спортивном костюме — по всей видимости, в жилом комплексе «Круглый стол» он заменял популярный в 1950-е халат. Их дверь с защитным экраном не скрипела, когда ее открывали, — наверное, одна из немногих на свете.

— Спасибо, госпожа Кизи, что разрешили мне заехать в середине дня, — сказал Фроули, входя в прохладную прихожую.

— Что ж, добро пожаловать, — ответила госпожа Кизи, глянув на его заплесневелый «Темпо», перегородивший всю улицу Экскалибура, а затем закрыла тяжелую дверь.

Женщина вышла на балюстраду, на которой между белыми балясинами были воткнуты отчеты из банка и проспекты с предложениями по вкладам.

— Клэр! — громко прощебетала она, без тени улыбки взглянув на Фроули. — Она снова живет у нас. Не пойму, с чего это вдруг.

Госпожа Кизи с подозрением покосилась на коричневый конверт, который агент держал в руках, словно в нем содержались данные о ней. Исходивший от нее запах виски показался агенту предвестником скорой гибели.

— Хотите ключевой воды? — предложила госпожа Кизи с напускной любезностью, точно актриса, которой давно наскучила бесконечная роль жены и домохозяйки.

— Нет, спасибо. Мне и так хорошо.

Клэр Кизи спустилась по ступенькам в белой футболке и в еще более светлых спортивных штанах, сухо поздоровалась с Фроули; госпожа Кизи удалилась в кухню.

Как и в прошлый раз, Клэр повела агента в противоположную сторону — через стеклянные двери в кабинет отца; ее белые носки таинственно шуршали по гладкому кленовому паркету. На этот раз Клэр села за стол. Ее веки вздулись от слез, но синяков и ссадин не было. Опухшие руки Макрея отделали кого-то другого, не ее.

Фроули опустился в кресло-качалку с символикой Бостонского колледжа, неотрывно глядя на девушку и скрывая те чувства, которых стыдился. Радость. Удовлетворение. А еще — жалость.

— Вы совершили ошибку, — начал он, проявляя великодушие победителя. — Неверно оценили ситуацию.

Она теребила пальцы — пристыженно, угрюмо.

— Мне жаль, что вам пришлось пройти через все это, — искренне посочувствовал Фроули. — И я бы с радостью не делал того, что сейчас сделаю.

Отогнув клапан конверта, агент вытряхнул оттуда четыре фотографии и разложил на столе, словно выигрышную комбинацию карт. Справа лежал черно-белый снимок нахальной физиономии Макрея. Клэр безотрывно смотрела на него, не в силах скрыть боль.

— Итак, — начал Фроули. — Из остальных вы с кем-либо знакомы?

Девушка внимательно разглядела каждую фотографию, уделив чуть больше времени омерзительным глазкам и идиотской ухмылке Кофлина.

— Нет? — уточнил Фроули, вытащил из конверта еще одну фотографию и положил перед Клэр. Это был кадр из свадебного видео, снятого Гэри Джорджем: чуть в стороне от общего веселья сидит Кристина Кофлин в черном платье, рядом с ней — Макрей в смокинге. За столом, кроме них, никого нет. Перед ними стоят два бокала. — А ее?

Клэр безотрывно смотрела на снимок, замешательство сменилось упрямым молчанием. Она не задавала вопросов. Даже не покачала головой.

Фроули просто прощупывал. Он выложил мутный отретушированный снимок затворника Фергуса Колна, сделанный шесть лет назад. На голову Цветочник натянул темный капюшон фуфайки. Он указывал прямо в объектив.

— А вот этого?

Клэр прищурилась, разглядывая нечеткое изображение, и мгновенно ответила: «Нет».

— Вы когда-нибудь бывали дома у Макрея? — спросил Фроули.

Ответа не последовало, но по виду девушки Фроули заключил, что не бывала.

— Видели у него большие суммы денег? Или он упоминал какие-то тайники? Просил вас что-нибудь подержать у себя или спрятать?

Ее молчание означало «нет».

— Он вам в чем-нибудь признавался? Или как-то себя выдавал? Как вы узнали всю правду о нем?

На этот раз ее молчание казалось не просто упрямством.

— Послушайте, — сказал Фроули. Ее рука лежала на столе. Он накрыл ее своей ладонью и ободряюще сжал. — Я понимаю, вам сейчас трудно кому-нибудь доверять.

Клэр посмотрела на его руку и вытащила свою.

— Давно вы все это знаете?

Фроули убрал руку.

— Не очень.

— Но некоторое время знаете. Когда вы приходили ко мне… у вас был этот же самый конверт.

Фроули пожал плечами.

— Может, какой-то конверт у меня и был.

— Вы меня… наказали?

— Не говорите глупостей.

— Хотели, чтобы я прошла через унижение? Потому что выбрала его, а не вас? Вы поэтому мне ничего не сказали?

Фроули категорически покачал головой. Это был не ответ, а контрмера.

— Не надо так. И не смотрите на меня, будто это я вас соблазнил и предал. Как будто это я вас дурочкой выставил.

Клэр умолкла. Фроули понял, что пережал, и решил ослабить давление.

— Вы злитесь. Чувствуете себя преданной. Я вас понимаю. Только не надо вымещать на мне свои чувства. Я хотел вам помочь. Не ахти какая помощь, но я готов был. А вы сделали неверный выбор. Такое случается, люди совершают ошибки. Теперь вы все знаете.

Взгляд Клэр был направлен не на фотографии и не на агента.

— Теперь вам нужно сделать только одно, — продолжал Фроули, — обернуть свой гнев на тех, кто его заслужил, на них. — Он постучал по столу рядом со снимками. — С вашей помощью мы упрячем этих мерзавцев надолго.

Клэр сунула руку в карман спортивных штанов, достала визитку и протянула агенту. Первым, что заметил Фроули, было изображение весов справедливости в левом нижнем углу.

— Это мой адвокат, — пояснила Клэр. — Захотите побеседовать со мной еще раз, обратитесь к ней.

Она сделала нажим на это словосочетание — «к ней». Фроули дважды прочитал надпись на визитке, во рту появился горьковатый привкус.

— Повезло, — протянул Фроули, медленно собирая фотографии со стола. — Повезло вам, что я не очень-то в вас нуждаюсь. Иначе все это закончилось бы крайне неприятно. — Он взял снимок Макрея последним, еще раз посмотрел на его нагловатую физиономию и убрал в конверт. — Почему я не сказал вам, что человек, вас похитивший, теперь вам лапшу на уши вешает? Потому что мне надо было держать Макрея на коротком поводке. Потому что я веду расследование преступления федерального значения, а не передачу «Любовь с первого взгляда».

— Вы можете идти.

— Вот что я вам предлагаю, мисс Кизи. Макрей обязательно попытается увидеть вас снова.

— Нет, не попытается…

— И вот когда это случится, — перебил ее Фроули, — когда он придет, вы сообщите мне о любых контактах и любых разговорах с ним на какие бы то ни было темы. Сами или через вашего адвоката, — он резко махнул визиткой. — В противном случае вам самой светит уголовное преследование. Это не угроза, а обещание. Я расследую тяжкое уголовное преступление. За любые тайные контакты с подозреваемым вам грозит преследование.

Фроули поднялся и убрал в карман визитку — ярость еще не улеглась.

— Вы считаете, вас уже унизили? А как вам понравится вызов в суд за пособничество и содействие вооруженному уголовному преступлению? Или если весь мир узнает об этом деле? «Управляющая банком влюбилась в грабителя»! Неплохо, да? Желтые газетенки любите? Так теперь сможете в них попасть. — Заставив себя остановиться, Фроули открыл стеклянную дверь. — Да, жестоко. Но вы сами все это на себя накликали. Я не смогу вам помочь, если вы не дадите мне такой возможности. Макрей придет к вам. И, когда он сделает это, вы мне сообщите.

Глава 39

«Медлить»

Вот так себя чувствуешь, когда оказываешься под водой.

Криста наконец нырнула. Погрузилась на глубину. Подвал «Пивной» превратился в бассейн с кирпичными стенами. От бурбона, циркулировавшего в крови, у нее словно выросли жабры.

Все замедлилось. Звуки доходили до нее с опозданием, растягиваясь так, что она успевала на выбор — обдумать их или пропустить мимо ушей. Жизнь стала текучей и скучной. Криста потянулась к бару, но вода не пустила — движение обернулось рябью. От каждого жеста появлялось течение, которое затем превращалось в волну. Криста повернула голову — и зал поплыл, все сдвинулось с мест, потом вернулось, а звуки отстали. Прошла секунда или две, пока они попали в ее уши. Один очень красиво перетекал в другой.

Криста в одиночестве сидела возле барной стойки посреди жидкой вселенной. «Чтоб тебя, госпожа Джоани Мэглоун!» — проплыло у нее в голове. Бывшая Джоани Лоулер любила раньше говаривать: «Черт, ты что, думаешь, я стану одной из таких замужних теток, которые сидят дома как привязанные?» Это было еще до того, как она поцеловала конопатого принца-лягушонка по фамилии Мэглоун и как по волшебству превратилась в домохозяйку. Два дня назад, вечером, Криста позвонила ей. «Извини, Крис, не получится», — услышала она в ответ. Так что сегодня Криста даже пытаться не стала. Позвонит ей завтра (обязательно!) и между делом обмолвится, что была в «Пивной» без нее, это ж ведь психология. Заставь ее понять, что она теряет нечто такое, и у нее в заднице засвербит. Уж Криста, хоть и одинокая теперь, умолять не станет.

Звучала какая-то приятная мелодия. Без Монсеньора — ее Крестного отца, благодарного Папы — «Ю-ту» никто не заказывал. Его петушок ликовал три раза (с такой благодарностью!), и каждый раз был предательским кинжалом в спину Дугги, а теперь Криста не могла до него дозвониться. Прячется в своем Заброшенном поселке, в своем Ватикане.

Доллар из кармана джинсов — последний. Колышется у нее в руке, как папоротник на ветру. Криста коснулась подошвами пола и пошла к кирпичной стене, где стоял музыкальный автомат — открывающийся и выпускающий пузыри ларец с сокровищами; она напоминала пловчиху, идущую по дну с цветными камнями в подсвеченном аквариуме, который представляла собой «Пивная». Три пузыря на доллар. Она ввела один и тот же код три раза — группа «Кренберис», песня «Медлить».

Направляясь назад, Криста сделала вид, что осадила парня, который весь вечер на нее пялился. «Так и будешь глазеть?» — про себя спросила она, медленно двигаясь, чтобы он как следует рассмотрел ее.

Буль-Буль никогда не отказывался угостить за счет заведения, но Криста хотела убедиться, что по-прежнему сильна, особенно теперь, когда ее чары начали угасать. Говорят: когда твой ребенок начинает жить, ты начинаешь умирать. Если это так, то она уже потеряла двадцать один месяц своей жизни.

Двадцать один месяц — средний срок обращения купюры в один доллар (это ей Дугги сказал как-то раз — она помнила все, что он ей говорил). Дольше всех держатся пятидесятки и сотни.

«Меня хотят, — решила Криста. — Я еще не вышла из употребления». Она — чистая крепкая купюра. Уже не такая хрустящая, как раньше, но по-прежнему законное платежное средство. Не стодолларовая, конечно. Ну уж пятидесятидолларовая — точно.

Криста снова устроилась на своем месте, подождала, пока уляжется рябь и картина прояснится. Он начал действовать. Взял за горлышко свою бутылку «Будвайзера» и двинулся с места, подгоняемый течением.

«Я полтинник, — проплыло в голове у Кристы, — и ты хочешь положить меня в свой карман».

От его перемещений поднялись волны. Он уселся на пустой табурет справа от нее. Расставил ноги, агрессивный такой, ждал, когда она на него посмотрит. До нее доплыли его слова.

— Мы тут с тобой в гляделки играли.

— Да? — удивилась Криста, легким пузырьком выпустив слово изо рта. Она сразу поняла, что он не из Города. Его лицо не вызвало у нее доверия. Морской конек с глазами барракуды.

— По-моему, я победил.

Она кивнула.

— Очень может быть.

— Твоя песня?

Криста не сразу расслышала песню.

— Моя. И только моя.

— Грустная какая-то, да?

Она допила бурбон.

— Ну это как посмотреть.

Парень изучал ее. У нее по спине поползли мурашки, но Криста выдержала взгляд. Бурбон добрался до ее жабр, и внутрь полилась более мягкая жидкость.

— Как-то раз вечером в баре, — начал незнакомец, наклонившись поближе, — один парень подсаживался к девушкам и рассказывал им, что работает судьей на Чемпионате по обниманию. А потом спрашивал, не хотят ли они поучаствовать. И в большинстве случаев (хочешь — верь, хочешь — нет) они велись. Он их обнимал и поглаживал по спине, весь такой заискивающий и многословный. Меня это все достало, и я отвел его в сторонку. Я ему сказал, что работаю судьей на Чемпионате по битью морд.

Криста улыбнулась, отдаваясь течению.

— Если бы ко мне кто с такой фигней подошел, я бы сама ему по морде дала.

Он поднял пиво в ее честь, выпил и поставил пустую бутылку на барную стойку.

— Да, кстати. Я сегодня буду судьей на Чемпионате по траханью.

Вода забурлила вокруг них, отлив позднего часа смывал людей из бара. Криста улыбнулась и облизала губы. «Ну держись, остряк!» — мысленно предупредила она.

— Может, купишь мне выпить?

Он вытащил из кармана двадцатку и положил ее на стойку портретом Джексона вверх.

«Ну вот, — подумала Криста. — Поплыли».

Он заказал две порции того, что пила она, и, кажется, не заметил, как хитро ей подмигнул Буль-Буль. Парень болтал. И в общем ничего был этот парень — симпатичный, только не в ее вкусе. В ее вкусе был Дугги. А этот — просто еще один в длинной череде не тех.

Что-то он там про детей сказал?

— У меня есть дочка.

Он воспользовался ее словами как предлогом снова ее оглядеть с ног до головы.

— Которую ты родила? Сама?

— Год и девять месяцев назад.

Ее тревожило только одно: он не проверил, есть ли у нее кольцо на безымянном пальце. «Что ж это получается, я не способна найти себе мужа?» — расстроилась про себя Криста.

Как там его зовут? Ведь говорил же. Она пропустила его имя мимо ушей — не Дуг ведь. У него оказались красивые сильные руки. И эти красивые сильные руки оплатили еще две порции выпивки.

Он сказал что-то о цене на недвижимость в Городе.

— У меня свое жилье, — ответила Криста.

— Своя квартира в кондоминиуме?

— Свой дом. — Его удивление и разозлило ее, и польстило ей. — Трехэтажный. От матери достался.

— Ух ты! Тебе одной?

— Именно. — Было легко и очень даже приятно сделать вид, что брата у нее нет.

— Возникает вопрос: женщина с собственным домом сидит тут на такой попке, что все остальные табуреты у бара зеленеют от зависти. Что же ты делаешь здесь одна в выходной?

Криста хитро кивнула, как будто знала ответ, но не хотела говорить.

— Горло промочить зашла, — ответила она, качая бокал на волне. — Плыву по течению.

— Приятного плавания, — сказал он, подняв бокал.

— А ты на верфи живешь, да?

— По мне заметно?

— Еще как. А что привело к нам? Решил посетить трущобы?

— Вот именно.

— Думаешь, удастся запросто подцепить кого-нибудь? Отхватить вкусненький кусочек городского пирога?

— В основном я пришел сюда работать.

— Работать? А, да. Я и забыла. Чемпионат по траханью.

— В целом, да. Я работаю в ФБР.

Криста запрокинула голову, расхохотавшись. Он все больше ей нравился.

— Уже месяц так не ржала.

— Правда?

— А ты прикольный. Только не думай, что я с тобой домой пойду или еще чего. Не думай, что мечтаю перепихнуться у тебя на балконе, восхищаясь тамошним видом.

— У меня нет балкона.

— Нет? Плохо.

— Да вот, торчу в этой сраной съемной квартире. Откуда меня вышвырнут примерно через шесть недель. Криста, родился тост. Выпьем за меня, бедолагу безбалконного.

— Заслужил. — Она подумала, что, наверное, свое имя назвала раньше…

— Что-то я брата твоего здесь не вижу сегодня.

— Брата? — «Кто это?» — Ты знаком с Джемом?

— Ну так, время от времени сталкивались.

Вот тебе и не из Города.

— А я была о тебе более высокого мнения.

— А ты раньше с Дугам Макреем общалась, да?

Криста уставилась на собеседника.

— Откуда ты Дугги знаешь?

— Да вроде как работаем вместе.

— А, — отозвалась она, чувствуя, что он ее проверяет. — Снос.

В глазах парня мелькнула ухмылка.

— Не-е-ет.

Все стало меняться. Вода резко охладилась. Криста вся подобралась — инстинктивное движение, когда рядом оказываются незнакомые люди.

Парень вытащил одну, вторую, третью, четвертую, пятую двадцатку и сложил их кучкой на стойке.

— Умеешь размер определять?

— Смотря чего, — ответила она.

Он поднял одну двадцатку.

— Вот эта, по-твоему, какого размера?

— Если это такая барная игра, то я не в настроении…

— Ну прикинь длину. Пятнадцать сантиметров? Примерно. Больше или меньше?

Криста прищурилась.

— Меньше.

— Неверно. Пятнадцать целых, пятьдесят пять сотых сантиметра, если быть точным. Теперь ширина.

— Ты какой-то странный.

— Ширина. Некоторые говорят, это важнее. Ну, попробуй угадать.

Криста молча смотрела на незнакомца.

— Шесть целых, шестьдесят три сотых сантиметра. О деньгах я знаю все, что только возможно. Толщина купюры? Ноль целых, одиннадцать сотых сантиметра. Не особенно впечатляет. Вес? Около одного грамма. Так что двадцатка стоит своего веса, переведенного, скажем, в пыль.

Глаза у Кристы расширились. Он смотрел на нее в упор. Вода замерла.

— И как все устроено? — спросил он. — Бармен звонит, называет адрес. Ты берешь пачку в точке «А» и несешь ее в точку «Б». За это Цветочник платит тебе сумму «В». Так? Простенький такой алфавитик «А», «Б», «В».

Вода начала утекать — затычку вынули, и раздался характерный сосущий звук.

— Думаешь, как бы сбежать от меня? — предположил он. — Видишь ли, это не так просто. Если начну размахивать золотым жетоном, — он положил удостоверение на стойку рядом с деньгами, — тебя тут вопросами засыплют. Поэтому поступим так. Я тебе еще выпить куплю, и мы с тобой присядем вон там, у стеночки. За отдельным столиком, подальше от всех. Поболтаем.

Дверь была рядом. Но до нее пришлось бы карабкаться по кривым ступенькам, ноги еще не слушались Кристу. «Не будь дурой!» — мысленно приказала она себе.

— Я больше не хочу пить.

Он взял ее за руку, сжал и подался вперед. Его казенные глаза улыбались.

— Ладно. Тогда сделаем это здесь, мило и интимно. Как любовники. — Он вдавил пять мятых двадцаток ей в руку, как кучу мусора. — Я тебе сотню плачу прямо сейчас, а ты доставишь одну посылочку. А в посылочке — информация.

Ей не пришлось оглядываться, дабы убедиться — их никто не подслушивает, потому что Криста собиралась послать этого козла куда подальше.

— Я не знаю…

— Конечно, ты ничегошеньки не знаешь. Я понимаю. Только тут одна проблемка. Я знаю, что ты это знаешь, ясно? «А»-«Б»-«В». Просто, как раз-два-три, не дури.

Когда вода схлынула, стало очень холодно. Сухой воздух набрасывается на тебя, как грызущая совесть. Криста поискала глазами Буль-Буля, надеясь на его помощь, но тот исчез.

— Я на самом деле не козел, ясно? — сказал парень, сжимая ее ладонь с деньгами. Во влажном воздухе висел запах его одеколона. — Тебе повезло, что я не из тех копов, которые предпочитают жесткие методы. Я не буду пугать, что ты можешь потерять дочку, рассказывать о приемных родителях и прочих страшных ужасах. Я не такой.

У нее в голове все дрожало.

— И мне вообще плевать, работаешь ты курьером на Ферги или нет. Наркота, рэкет, криминальные дела — ты мелкая сошка в этом механизме. Связующее звено. Но хорошая метла и метет хорошо. А мне досталась хорошая. Не метла — реактивная ракета. Я не прошу тебя жучок на себе прятать. Не собираюсь использовать тебя. Подвергать опасности. Нет. Я настроен вполне миролюбиво. Сколько у тебя машин, Криста?

— Чего? — Его лицо было совсем близко — плюй не хочу. — Ни одной.

— Семь. Ты владеешь семью транспортными средствами. Ни за одно из них ты не заплатила, но зарегистрированы они все на твою фамилию. Это все Дуг Макрей и твой брат денежки свои прячут. Никогда не видела «Корвет» Дуга, зеленый такой? Крутая тачка. А ведь она твоя, Криста. По закону. Когда-то он просил тебя подписать какие-то бумаги, сходить в бюро регистрации, так? Случись что с Дугом — эту машину не привяжут к штрафам, которые ему придется платить, не конфискуют в наказание за… ну, например, ограбление банка. Спорим, ты даже не знаешь, где он ее держит?

«Ничего не говори, — велела себе Криста. — Не выдавай эмоций».

— А ты вкалываешь курьером за гроши, пыль разносишь. За гроши. Ради дочери, так ведь? Ну конечно. Но что это за жизнь? Ты хоть представляешь, сколько бабок они срубили в кинотеатре? И не прикопаешься ни к одному центу. Трать хоть сейчас.

— Не понимаю, о чем ты…

— … говоришь. Ясное дело. Ты верная. Конечно же, верная. Семья как-никак. Но вот что я тебе скажу. Они все по краю ходят. Рано или поздно упадут — и скорее рано. Это точно. Это я тебе и пришел сказать. Ты производишь впечатление девушки практичной, находчивой. Наверняка ведь прикидывала, что не за горами такой день. Если они сядут — что с тобой будет? Ты же не хочешь остаться ни с чем? Машины на твое имя записаны — это же удобно, безопасно. Погоди-ка. А дом? Я тут случайно узнал, что он и за твоим братом значится. Вы владеете им совместно. Мы заберем половину, его половину дома. Если ты не будешь вести себя со мной сейчас практично и находчиво, можешь последовать за ними — за пособничество. В этом случае мы заберем все. А у тебя будет новое место жительства. Под названием Массачусетская исправительная колония «Фремингэм». А твоя дочурка? — Фроули покачал головой. — Но это все в худшем случае. Это если да кабы. Я даже не хочу говорить об этом «если». Тем более в твою пользу есть столько всего! Во-первых, надо сохранить твой дом. Знаешь, почем нынче дома на Жемчужной улице? А готовые к ремонту трехэтажные строения в Чарлзтауне? Ты сидишь на небольшом состоянии, вполне законном, и, несмотря на это, ждешь, когда тебе позвонят и скажут, куда отнести пыль, да вот с незнакомыми мужчинами флиртуешь, чтобы они тебе выпить купили. А продашь дом — и ты с дочкой обеспечена. Но для этого нам с тобой надо договориться. Мне нужна веская причина, чтобы защищать твое имущество.

Когда вода ушла, осталась только вонь. Затхлая пустота.

— Дерьмо собачье. Хватит меня пугать. Мне нужен адвокат.

— Да ради бога. Ищи адвоката. Потому что речь ведь о твоей защите. И не только о твоей. А еще и о защите твоей дочери. Подумай об этом, Криста.

— Ее не впутывай.

— Не получится. Придется впутать. Они тебя обманывали столько лет. Держали тебя на привязи. А почему? Чтобы ты никуда не делась от них. Чтобы зависела от них, как наркоман. Чтобы на виду была. А ведь по справедливости должны были бы выделить тебе щедрую сумму за все тайны, которые ты так преданно хранила. — Фроули, наклонившись, заглянул Кристе в глаза. — А твой брат… Слушай, да ведь по большому счету он меня не интересует.

— Нет?

Фроули что-то рассмотрел в ее глазах. Он глядел пристально и впитывал это выражение.

— Ну, если, конечно, ты сама этого от меня не ждешь.

«Дугги, — поняла Криста. — Ему нужен Дугги».

— Этот Макрей, — продолжал агент. — Сколько ты его терпела?

Услышать от фэбээровца имя Дугги — все равно, что узнать о его смерти. Ее сердце сжалось.

— Сколько заставлял тебя под его дудку плясать? Уж если я об этом знаю, ты же понимаешь, об этом знает каждая собака в Городе.

Криста поставила локти на стойку и вцепилась в свои волосы.

— Грустная песня, — сказал он, кивнув на музыкальный автомат. — Так и будешь до конца жизни ее слушать?

«Иди домой и расскажи Дугги об этом парне, — велела себе Криста. — Иди прямо к нему. Он будет тебе очень благодарен».

— И еще вопрос. Сколько ты с ним встречалась?

Криста почти прижала нос к стойке.

— Всю жизнь.

— Позволь спросить. За все годы, что вы были вместе, сколько бриллиантовых колье от «Тиффани» он тебе купил?

Воды вокруг больше не осталось. В осушенном мире раздавался громкий стук капель.

— Да ты о чем вообще? Колье с бриллиантами?

— Сначала ты ответь, а потом я, — настаивал фэбээровец.

Глава 40

Письмо от Мака

Июнь 1996 г.

Маленький напарник,

Представляю, в каком ты шоке. Нашел в пачтовом ящике эту мою писанину и абратный адрес на конверте — Уэлпол. Жаль, я лица твоего ни вижу сийчас. Что там старому хрычу взбрело в башку? Я тебе пишу не чтобы чего то попросить. Ты же знаешь ни такой я человек. В жизни ни у кого ничего ни просил. Чего надо было — сам брал и сам делал. И ты Дугги у меня такой же.

Я редко пишу. Раньше вабще не писал тебе. Сюда то тебя вабще не вытащиш а после того раза у меня нидосказаность осталась. Когда удается повидатся с тобой столько всего сказать хочется, что всего и не скажешь. Так что много чего в голове остается. А как ты уходиш, так у меня впереди еще целый год чтобы голову то ломать.

Когда выйду, уже мне не вернуть тебе то, чего я тебе должен. Ты мужчина — ты паймешь. Ошибки исправляются в два раза дольше чем делаются. Вот пачему не надо оглядыватся. То есть оглядыватся можно а вот поворачивать назад нет Дугги. Иди только вперед.

Насчет дома твоей матери. Я познакомился с твоей мамой в ноябре 63-его у Памятника. Только что Кеннеди умер — ему в голову выстрелили — и город был в трауре. Мы с Коффи и все остальные — нам надоела эта таска и мы пошли искать приключения. Отирались там на ступеньках. И тут подходит экскурсоводша маленькая такая, рыжая. Младше нас была а шуганула нас как будто чья то мамаша. У нее на школьной форме был значок с черной ленточкой. Она нам задала а потом как разрыдается по Кеннеди. Ох мы и посмеялись. А на следующий день я туда один пришел. Послушал ее школьную речь для туристов она меня заметила. На значке у нее было написано Пэм. Я 6 дней к ряду туда таскался. Только на шестой она мне улыбнулась. Уж ни знаю чего она во мне нашла. А я сам то только хотел ее куда-нибудь пригласить. И как то вечером она удрала от подружек и пошла со мной в боулинг.

Нам пришлось поженится. Ее родители знали что я из простых. Шпана. Ни нравился я им. Но и ей они ни в чем не отказывали. Помогли нам с первым взносом за дом, когда ты поивился. Но уж ипатеку я сам всегда платил. Дом мой был.

В тот день, когда мы в боулинг играли, я ей пообещал, что больше никогда она не будет плакать. И сколько раз это обищание нарушил. Она так поступала, потому что на меня злилась. Меня же не было все время. И она тебя часто у матери оставляла. Деньги каторые я ей на еду давал все на улицу сносила. Я ее друзей хиппей распугал. Но потом она уже сама одна все делала.

Я тебе это все расказываю не потому что я идиот. А потому что я не идиот.

Она не специально это все. В 60-ые все границы раздвигали, в небо уходили и освобождали сознание. А она свое слишком освободила. Я как то домой вернулся, ты перед телевизором спиш, а она в ванне лежит с иголкой. Я тебя к соседям отвел первым делом. Когда ты утром проснулся, про нее стал спрашивать, чего я тебе мог сказать? Что скажешь шести летнему ребенку? Мама уехала. Нет ее. И наврядли вернется.

Ты хотел чтобы мы пошли ее искать. Ну мы и пошли. Ее родители устроили тихие похороны. А я тебя на прогулку повел ее искать, пока ты не стал плакать в голос, аж идти не мог. Ты по телевизору увидел передачу про пропавшую собаку. И решил на столбах развесить обявления. Мы их развесили. Ты хотел, чтобы над входной дверью горел фонарь, чтобы она увидела. Я менял лампочку каждый месяц. А то ты не засыпал, если из своей комнаты фонарь не видел.

Я сказал что она ушла и добился чтобы другие в Городе тоже самое говорили. Моя правда была правдивее любой правды. Но я тогда не продумал что она станет для тебя больше жизни а я из папы стану пустым местом. Ты сам себя воспитывал во многом. Это у тебя от меня. Я в тебе всегда ее видел. Но я делал все что мог. Учил тому что сам знал.

Короче говоря скоро я выйду. Опять мы вдвоем с тобой будем. С Джемом у тебя незаладилось но ничего, все поправимо. Нам сейчас верность ой как нужна. Ее ни за какие деньги ни купишь.

Может ты и так всегда знал про нее или догадывался или не хотел спрашивать. Если не хочешь больше об этом говорить так давай ни будем.

Я длинее письма в жизни ни писал.

Кстати приезжал Старый Дядя Федирал. Но я к нему не вышел.

Ни знаю, как закончить, Дугги. И даже ни знаю буду ли отправлять письмо.

Мак

P.S. Твоя мама так и ни вернулась Дугги. А я вернусь.

Глава 41

День рождения

Дуг катился вдоль улочки из аккуратных домиков, сверял адрес, наконец подъехал к дорожке, на которой выстроился целый ряд припаркованных машин. Рядом красовался огромный надувной дворец. Он дергался и трясся, как живот, полный вопящих неперевариваемых детишек. Дуг притормозил у серебристого почтового ящика, украшенного надувными шарами. Номер дома совпал.

Дуг поставил свой «Каприс» в конец ряда и вышел. Дом был серый, двухэтажный, во дворе друг за другом с водяными пистолетами гонялись дети, родители болтали, стоя на дорожке. Дуг собрался было вернуться в машину, но тут заметил Фрэнка Г. Тот отделился от небольшой группы взрослых, стоящих у дворца, рядом с насосом, и помахал ему рукой. На нем была рубашка с короткими рукавами, длинные шорты и кеды. Он шел навстречу Дугу.

— Нашел-таки.

Дуг снял темные очки и окинул взглядом гостей.

— Фрэнк, старина… что ж ты не сказал?

— Ты же говорил, тебе надо пару минут, так ведь? Да ладно, пошли.

Фрэнк провел его мимо вопящего дворца к открытому гаражу, заставленному стульями и раскладными столиками с едой. На лужайке сидели, тесно прижавшись друг к другу, две девочки-двойняшки в одинаковых розовых очках и ели тающие куски торта-мороженого. Три пластиковых парашютиста спланировали на землю из окна спальни, следом за ними штопором закрутило пробковый самолетик. Вскоре прибежал мальчишка с гипсом на руке, выпустил по струе воды из маленького зеленого пистолета обоим мужчинам в живот и покатился со смеху:

— Ха-ха, дядя Фрэнк!

Фрэнк выхватил из кармана бледно-розовый пистолет, нацелил на мальчишку и облил его. Тот завизжал и дал деру зигзагом, как в кино про войну, Фрэнк продолжал поливать его спину.

— Пошли, — сказал он. — Надо перезарядить.

Фрэнк наполнил пистолет под краном в кухне, которая гудела от женщин, заворачивающих гостинцы: тарелки с пастой, лазаньей и ломтиками вареного мяса. Фрэнк провел Дуга мимо двух мужчин, говоривших о бизнесе в коридоре, мимо женщины, менявшей подгузник сонному младенцу на полу в столовой, мимо телевизора в гостиной, по которому показывали матч «Сокс». Гам на втором этаже заставил Фрэнка резко поменять направление — он повел Дуга к боковой двери, а затем вниз по ступенькам, в прохладу подвала.

Цоколь был отремонтирован лишь наполовину. Стены заклеены плакатами с портретами баскетболистов Майкла Джордана, Рея Борка и Мо Бона. Повсюду валялись «мохнатые» шарики из латекса, стояли коробки, из которых вываливалось спортивное снаряжение, у стены красовалась игрушечная гоночная трасса. Посреди комнаты под бильярдными лампами стоял стол для аэрохоккея.

— Ну как оно? — спросил Фрэнк.

Дуг пожал плечами. Детская вечеринка его ошарашила. Он не мог придумать, с чего начать.

— А у тебя как?

— У меня-то? — Фрэнк подошел к другой стороне стола. — Гораздо лучше. В прошлый раз неудачный у меня момент был. Этот старикашка разбередил мои раны. Не знаю, почему. Ему ни до кого дела не было. Уверен — до меня точно не было.

— Хорошо. Рад это слышать. — Дуг качался взад-вперед от неловкости, словно пришел просить денег.

Фрэнк включил игру, стол загудел, всасывая воздух через перфорированную поверхность.

— Я снова хожу на собрания, уже пару раз был.

Шайба шевельнулась. Пластиковый красный диск пополз вбок, как будто по мановению невидимой руки. Фрэнк отправил его назад, к противоположному борту — просто так, не предлагая Дугу поиграть.

— А у тебя как дела?

Дуг провел рукой по остриженным волосам.

— Собрания? Не-а. После нашего разговора не хожу.

Стадо слонов протопало у них над головой.

— Очень зря, — ответил Фрэнк. — У тебя же на лбу написано, что ты в штопоре. Я-то вижу. Правильно сделал, что позвонил мне. И вот что я тебе скажу. Не стоит она того.

— Кто? И чего не стоит?

— Той выпивки, которую ты еще не оприходовал. Твоя девушка ее не стоит.

— Нет, Фрэнк…

— «Кажется, я встретил одного человека»… Помнишь такие слова? — Фрэнк сильнее ударил по шайбе. Она со звоном отскочила от бортика и остановилась посреди гладкого поля. — То, как ты про нее сказал, я сразу все понял. Ты болен этой девушкой, Дуг.

Дуг вытянул руки вперед.

— Фрэнк, я тебе раньше такого никогда не говорил, но тут ты чертовски ошибаешься. Эта девушка… она — гарантия моей трезвости, если хочешь.

— Но теперь ее нет.

— Ага, — согласился Дуг.

— И тебя мучает жажда. На лице написано. И если ты сможешь вернуть ее, то все наладится, так?

— Фрэнк, послушай. Та вторая девушка, моя бывшая подружка, она — мой алкоголизм. Преследует меня, черт возьми, на каждом шагу. А эта девушка — другая. Она для меня слишком хороша. Она…

— …все, что тебе нужно, но не твоя. Ты все свои надежды возложил на одного человека, который не может быть с тобой — разве нет? «Она слишком хороша». Ты сам-то себя слышишь? Сам себе недостижимую цель поставил.

— А ты все не так понимаешь.

— Может, ты с самого начала все это спланировал. Долго и медленно шел по наклонной, чтобы найти оправдание и снова запить. Оправданием будет она. «Я через такое прошел, тут любой не выдержал бы и выпил немного». Так? — Диск с щелчком залетел в лунку, словно монета в прорезь автомата. — С этими глупостями в себе надо бороться. Это и есть твой демон.

Дуг сложил руки на затылке и принялся ходить взад-вперед.

— Как же так все запуталось? — дивился он. — Тут как с пивом. Либо пьешь, либо нет.

— Это раньше так было, — ответил Фрэнк, выключил стол и обошел его. — Посмотри правде в глаза. Нужно сожрать то, что пожирает тебя. Утопить не получится. Ты уже пытался. Не помогло.

Дуг задумался над тем, каким оно будет на вкус — то, что его сжирает.

Дверь открылась, и вечеринка снова стала слышнее.

— Фрэнк! — позвал женский голос.

— Да, я тут, милая.

Легкие босоножки спустились на две ступеньки.

— Стив и Полина только что уехали, не смогли тебя найти.

— Мы тут с приятелем клей нюхаем. Сейчас иду.

Фрэнк взбежал по лестнице, пошептался с женой, а затем босоножки прошлепали вниз по ступенькам.

— Я Нэнси Гэри, — представилась женщина, протянув изящную руку. Не то чтобы неприязненно, но и без притворной доброжелательности. Дуг был гостем в ее доме, и она приветствовала его.

— У вас очень красивый дом, — похвалил Дуг. Впрочем, так оно и было.

Нэнси оказалась миниатюрной городской девчонкой.

— Вы уже поели?

— Да, я незваный гость. Фрэнк не предупредил, что у вас… — Он махнул рукой в потолок.

— Возьмите с собой сандвичей.

— Возьму. Спасибо.

Нэнси повернулась к лестнице. Красавицей она, наверное, никогда не была, но ее внешность не портилась ни от времени, ни от макияжа. В ней чувствовалось постоянство. Она не пыталась произвести впечатление. У нее был дом и семья. И праздник, которым она заправляла.

Дверь захлопнулась. Дуг посмотрел на Фрэнка.

— Ты меня за этим сюда затащил? Чтобы я увидел дом, твою жену, детей.

— Это все не из разряда недостижимого. Главное — чтобы повезло. Эта девушка, Дуг… люди приходят и уходят. На то есть причины. Из них и состоит жизнь. И дело тут вовсе не в тебе.

Дуг покачал головой, не соглашаясь с ним.

— Еще как во мне.

Фрэнк внимательно посмотрел на своего подопечного.

— Так ты съехал от друзей?

Дугу снова показалось, что он задыхается.

— Нет пока.

— Это я уже слышал.

— Фрэнк, слушай, я решился. Там у меня ничего не осталось. Я хочу все так устроить, чтобы пути назад не было. Но сначала надо… мне надо все уладить.

— Не нравится мне все это. Ты пытаешься спасать тех, кто не хочет спасаться.

— Да не в этом дело. Серьезно. Просто я понимаю, что с ними будет, когда я уеду. И пытаюсь помочь им, дать хотя бы последний шанс.

— Шанс на что?

Дуг пожал плечами.

— На жизнь, наверное.

— Ты правда так думаешь? Считаешь, ты один держал их на плаву все эти годы? Единственный непьющий, который всех развозит домой после пьянки?

Дуг задумался.

— Да. Пожалуй, так и есть.

Они пошли к лестнице. В коридоре мимо них пронесся ребенок, размахивавший пластмассовым мечом. Фрэнк поймал его за плечо.

— Мики, где Кев?

— Там, пап, — ответил лохматый мальчик чуть пониже ростом; он стоял на пороге кухни, держа хоккейную клюшку с большим голубым крюком.

— Иди-ка сюда, хоккеист, — позвал Фрэнк и увел детей в столовую, мимо тележки из супермаркета, полной обломков печенья. Он положил одну руку на плечо мальчику с мечом, вторую — на голову малышу. — Майкл, Кевин, это тот дядя, о котором я вам говорил. Дуг Макрей.

Дуг посмотрел на Фрэнка, удивившись, но в то же время начиная понимать. У Фрэнка с самого начала были свои мотивы.

— Быстрее него я защитника за всю жизнь не видел, даже среди профи.

Дуг стоял перед мальчиками так, словно это он был ребенком, а они взрослыми.

— Кеву сегодня исполнилось семь, — пояснил Фрэнк, лохматя сыну волосы. Его переполняли гордость и любовь.

— Вчера, — возмутился Кевин.

— Точно. Извини. День рождения был вчера, а празднуем сегодня.

Темноволосый Майкл посмотрел на Дуга серьезными глазами своей матери.

— Вас «Медведи» перекупили?

— Да, — подтвердил Дуг.

Мальчики пристально смотрели на него — чужого человека, оказавшегося в их столовой, бывшую звезду хоккея, непонятно как ставшую другом их отца.

Именинник пожал плечами.

— И что случилось?

Дуг кивнул, не в силах выдержать их взгляд, и с трудом произнес:

— Я все испортил.

Глава 42

Последний завтрак

Завтрак у маминого дома, только завтрак без еды. Он уже несколько дней ничего не ел. И, казалось, больше не сможет употреблять пищу.

«Моя мама — это всего-навсего дом».

Зачем он пришел сюда? Чтобы поплакать о ней? Да разве он не для этого приходил сюда все время?

«Моя мама умерла».

Нет. Он приходил сюда оплакивать себя. Себя, лишенного матери.

Исчезли фантазии о том, как бесстрашно она бежит из Города под покровом ночи, чтобы освободиться от отца и начать новую счастливую жизнь где-то в другом мире. Он всегда воображал, что в глубине души у нее останется боль из-за того, что пришлось бросить сына.

Сколько раз он, вылезая из ванны, становился босыми ногами на пол, дрожал и вытирал слезки воды, катившиеся туда, где она лежала в тот день.

Ему хотелось верить, что она больна, что она страдает. Что ужасно мучается. Во что угодно — только не в то, что она была обычной наркоманкой, умершей от передоза.

Той ночью ему приснилось, что вдоль всех улочек Города стоят не дома, а головы; огромные, морщинистые лица старых матерей обращались к нему, когда он бежал мимо них к пустой площадке на Саквилской улице. А рты по обе стороны недовольно цокали языком.

Город хорошо хранил свои секреты, пестовал их, как детей. От мысли об этом в нем поднялась нелепая паника, страх за Кристу и Шайн. Но он его подавил.

Дуг не видел, как человек вышел из дома. Он так углубился в свои размышления, что не заметил хозяина квартиры на первом этаже, который подошел к своему красному «Саабу» с ключами в руке. Темноволосый, стройный, в расстегнутом пиджаке, длинном галстуке и мокасинах с кисточками. Мужчина увидел Дуга и замедлил шаг. У Макрея не было сил даже притвориться, будто он тут по делу, а не просто так сидит на низком кирпичном заборе и пялится на дом чужого человека.

Мужчина бросил портфель на заднее сиденье машины, захлопнул дверцу и подумал, не подойти ли к Дугу и не заговорить ли с ним.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, все-таки двинувшись к нему через одностороннюю улицу. — Я заметил, вы тут по утрам сидите. Часто.

— Да? — вяло отреагировал Дуг, не защищаясь. — Просто жду человека.

Мужчина кивнул и остановился у переднего бампера Дугового «Каприса».

— Мы… я вас тут часто вижу. — Он перевел взгляд на постройку. — Вы все время на наш дом смотрите. Если я не…

— Я здесь жил когда-то давно, — ответил Дуг, удивляясь своей прямоте. — Только и всего.

— А. — Мужчина так ничего и не понял.

— Все в порядке, не волнуйтесь. Сегодня я тут в последний раз, больше не появлюсь.

Мужчина кивнул, пытаясь придумать, что бы еще сказать. Потом повернулся и снова пошел к машине. Но на полдороге остановился — ему что-то пришло в голову.

— Послушайте… может, вы хотите внутрь заглянуть? Ну там не знаю, посмотреть напоследок?

Дуг никак не ожидал такой любезности. Он увидел, что из-за занавески за ними наблюдает хозяйка дома. И представил, как они все вместе будут ходить по комнатам: парочка подозрительных яппи будет наблюдать за тем, как чистокровный горожанин пускает слезу в их ванной.

Предложение было заманчивым, но дом — это его мама, а она давно умерла.

— У вас дочка, да? — спросил Дуг.

— Да, — улыбнулся мужчина, но тут же настороженно нахмурился.

— Спит в той угловой комнате?

Мужчина посмотрел на окно, где еще виднелись следы от противопожарной наклейки «Осторожно, ребенок!» — и не понял, что ответить и надо ли вообще отвечать.

— Там занавески с дельфинами, — Дуг поднял указательный палец. — Вы их каждый вечер закрывайте. С улицы машины светят, лучи падают на потолок, кажется, что мимо пролетают приведения. Ребенок, лежащий в комнате один, может испугаться.

Мужчина кивнул, широко раскрыв рот.

— Спасибо, буду закрывать.

Дуг сел в «Каприс» и поехал вниз по склону.

Услышав стук в дверь, Криста пошла открывать, в чем была: в майке, рабочих штанах и пушистых тапочках. Она выпрямилась от удивления и посмотрела за спину Дуга, как будто ожидала увидеть еще кого-то.

— Что случилось?

Дуг пожал плечами, сам до конца не понимая, что же случилось.

— Да ничего.

Она сделала шаг в сторону, он вошел. Шайн, пристегнутая к своему липкому высокому стульчику в столовой, разбирала косу сыра на отдельные белые нитки. Раздавленный окурок в стоявшей на столе пепельнице еще дымился.

— Кажется, я проголодался, — заметил Дуг.

Криста ушла в кухню, а он опустился на стул возле стола, почувствовав, что к девяти вечера успел утомиться. Гибкие пальчики Шайн расплетали сыр, в ее близко посаженных глазах читалась тупая сосредоточенность, вялые губки складывались в ровную линию. С минуту в кухне гудела микроволновка, потом пропищала и умолкла.

— Я уезжаю, — бросил Дуг в кухню.

Тишина. Мягкие тапочки Кристы снова зашуршали по полу. Хлопнула дверца микроволновки.

— Ты вляпался в неприятности?

Дуг покачал головой, хотя она и не видела его.

— Не больше, чем обычно.

Открылся ящик, звякнули столовые приборы.

— Это из-за шухера в Городе?

Криста вернулась в комнату. Она была в курсе всех дел, и это раздражало Дуга. Джем слишком много ей рассказывал.

— А ты что об этом знаешь?

Криста поставила перед ним тарелку с курицей в сливочном соусе, над которой понимался пар. Положила вилку и нож. Густой соус был усеян кусками белого мяса. Но Дугу в тот момент что угодно показалось бы аппетитным.

Криста подняла нитку сыра со столика Шайн и покачала ею у губ дочери, словно птица-мать, раздобывшая червяка. Шайн не разомкнула губ, тогда Криста насильно запихала сыр ей в рот, но он тут же выпал обратно на стол. Криста сдалась и, поджав ногу, присела напротив Дуга.

— Когда вернешься?

Пар поднимался над тарелкой, словно завеса между ними. Дуг покачал головой.

Она смотрела на него пристально и с опасением.

— Это из-за ваших с Джемом дел?

У нее за спиной Шайн почти внятно произнесла: «Шеммммм».

— Типа того, — уклончиво ответил Дуг.

— Он знает?

— Возможно. — Дуг взял вилку и проверил, чистая ли она. — Я последний раз пойду у него на поводу. Можешь ему это передать от меня.

Криста кивнула.

— А потом?

Тонкая деревянная ручка ножа покрылась трещинами, проржавевшее лезвие болталось туда-сюда.

— Ты же знаешь, я всегда за ним присматривал.

— Только тебе это и было под силу.

— Да, но с меня хватит. Он хочет попытать счастье на одном крупном деле. Я пойду с ним. И уж пусть сам решает, завязывать потом или нет.

Криста напряглась, видя, что Дуг не шутит.

— Куда поедешь?

— Пока не знаю.

— Она с тобой едет?

Дуг почти донес вилку до рта. Но опустил ее, выдерживая прямой взгляд Кристы. Шайн одну за другой бросала нитки сыра на пыльный пол, а взгляд ее матери становился все более яростным, словно внутренний вопль брошенной женщины.

Глава 43

Цветочник

Глоунси вдруг понял, что ему напоминает холодильное помещение в лавке Цветочника — хранилище в банке. Комната в комнате. Толстая дверь с петлей для замка. И тишина внутри. Но вместо стопок купюр на полках лежали букеты цветов.

Почему цветочный магазин? Глоунси впервые задался этим вопросом. Почему не табачная лавка и не кулинария? Магазин на Главной улице был всегда, и Ферги им всегда управлял. Может, лавка досталась ему давным-давно в счет долга, и он, лишь раз коснувшись, переделал ее в самый отвратительный цветочный магазин на земле. Только когда лепестки становились бурыми и мятыми, как чипсы на самом дне пакета, Ферги убирал розу за два доллара из ведерка на витрине. Вода в вазах становилась темно-зеленой и пенистой, как в гавани — ее не меняли никогда. Это был единственный цветочный магазин, витрину которого украшали пластиковые виноградные лозы и шелковые цветы.

Ферги делал неплохие деньги на параде, посвященном победе в сражении на Банкер-Хилл. Собирал венки для победителей крупных заездов во время скачек на ипподроме «Саффолк-Дауне». Ходили слухи, что порой за день до скачек Ферги отправляет по почте счет владельцу лошади-победительницы. Он обслуживал и многие похороны. Со смертью Ферги был на «ты». Она преследовала его вместо утраченной совести. Двое его сыновей умерли. Один — от пыли, которой сам Ферги и торговал. А его дочь застрелили — она напоролась на засаду, устроенную для другого человека. Ферги же всякий раз оставался в живых, возвращался в свою подсобку и принимался плести венки. Над его рабочим столом, выпустив свои черно-золотые языки с надписями: «Доченьке», «Маме», «Жене», «Сыну», висели катушки лент.

Они сели на складные стулья с мягкими сиденьями, словно скорбящие у могилы. Все четверо смотрели на Цветочника. Редко кому удавалось оказаться на расстоянии плевка от Фергуса Колна. По большей части он вел затворническую жизнь. То ли его правда одолела паранойя, то ли он просто позволял легенде о Цветочнике подпитывать саму себя. Дело о «законе молчания» просто стерло с лица Города всех его ровесников, но Ферги упрямо гнул свою линию. Жил он неподалеку от бывшего оружейного завода, но вроде бы держал «запасные аэродромы» по всему Городу и постоянно переезжал с места на место, как король в изгнании.

Еще его называли Затраханный Ферги, потому что таким и было его лицо — затраханным. В юности он был и борцом (некоторые его бои показывали по телевизору в конце пятидесятых), и профессиональным боксером в Ревире и Броктоне. У него был сломанный нос, припухшие веки и блестящая кожа, напоминавшая натертый воском фрукт. Губы были очень тонкими, практически незаметными. Крошечные ушки, чем-то напоминавшие цветную капусту, как будто сошли с детского рисунка. Во времена, когда он работал вышибалой в мафии, о нем говорили так: случалось, что людей застигали инфаркты, стоило им лишь увидеть физиономию Ферги и услышать о его репутации. Руки у него тоже были переломаны. Костяшки кривых пальцев выглядели так, словно их попеременно дробили, засовывая в выдвижные ящики. Ногти — плоские и серебристые, как монеты.

За ним по пятам всегда ходил Ржавый, грудь колесом. Он то ли когда-то был стрелком ИРА, то ли до сих пор оставался им, но не мог вернуться на родину. У него были выгоревшие светлые волосы, бледная, как у всех ирландцев, кожа. Ржавый любил носить темные спортивные костюмы, как будто был на отдыхе. Иными словами в Ржавом не было ничего рыжего, ничего, что соответствовало бы его кличке. Хотя может, его так прозвали, потому что он всегда был слегка заторможенным. Ржавый не раскрывал рта. Этакий зомби, не отстающий от Ферги ни на шаг; разве что в холодильник в тот теплый день он не пошел, ограничившись уважительным кивком, который был адресован всей компании. Параноик Ферги не ходил на встречи один.

Он уселся перед ними в свое креслице, как садится борец в своем углу ринга во время перерыва между последними раундами, и широко расставил ноги, словно предлагал ударить себя по яйцам. На нем была белая майка в жирных пятнах, черные армейские штаны и бейсболка, надетая задом наперед, чтобы было видно его изуродованное лицо.

Столкнувшись с Ферги в Городе, вы наверняка сразу узнали бы его по фуфайке и надвинутому на лоб капюшону, затенявшему лицо, с туго затянутой веревочкой. Не случайно Джем в тот день оделся, как Ферги. Он также переплюнул Цветочника по части перебитого лица — его нос и скулы по-прежнему были закрыты марлей, правый глаз оставался красным, опухшие губы были испещрены ранами.

Дугги сидел по другую руку от Глоунси и молчал. Он ушел в себя после ссоры. Создавалось впечатление, будто это не он ее затеял.

Дуг был на взводе. Глоунси знал, что он думает о Цветочнике. Когда они вошли в магазин, там уже отирались подростки из бедного квартала в камуфляжных штанах. Дуг чуть не сцепился еще и с ними.

Но главное — что они снова собрались все вместе. Дуг и Джем заключили негласное перемирие. И присматривать надо было скорее за Дезом: он сидел рядом с Дугги и во все глаза пялился на полководца Ферги — человека, который возможно («возможно» в городском понимании) прикончил его отца. Глоунси не мог не отдать ему должное. Он удивлялся, что Дез вообще пришел.

— Он теперь на меня похож, — заметил Ферги, кивнув на Джема. Его сдавленный голос дребезжал. — Пошумели чуток, да? — Борец, чьи стареющие мышцы на руках обвисли, словно веревки, переводил взгляд с Джема на Дугги. — Пара ран — для братьев это хорошо. Только на пользу. Очищает атмосферу.

Джем пожал плечами. Дуг никак не отреагировал, по крайней мере Глоунси ничего не заметил.

— Эта комната чистая, если что. Стопроцентно. Сюда никто без меня не заходит. Никогда. У меня тут есть этот, как его — ртутный выключатель, он просигнализирует, если кто попробует поиграть с замком. Так что можно говорить свободно.

Он взял срезанный нарцисс, покрутил в руках, потом опустил в лепестки подушечки пальцев со скругленными ногтями и поднес пыльцу к носу, от нее на верхней губе осталось желтоватое пятно. Он был извращенцем по натуре.

— Уж сколько времени прошло, — заметил Ферги. — Все ждал, когда ж вы, ребята, пожалуете наконец.

— Ага, — произнес Джем половиной рта. — Работы много было. Доказывали, что мы подходим, типа того.

Искалеченный подбородок Ферги дернулся, что, видимо, означало улыбку.

— Я вижу ваших отцов в каждом из вас. — Он остановил глаза на Дезе, тот ответил ему тяжелым взглядом. — Как будто я по-прежнему на ринге, хотя столько лет прошло. На ногах. Перчатки натянуты. Всем отпор даю. И по-прежнему на ведущих позициях.

— Мы из тех, кого лучше иметь на своей стороне, — заметил Джем. — Еще помним тот Город, который был раньше. И у нас еще есть силы, чтобы вернуть его в прежнее состояние.

Глоунси слушал внимательно, но бесстрастно, как человек, который не хотел облажаться.

— Вы хорошие воры, — похвалил Ферги. — Но эта десятипроцентная дань, которую вы мне платите… — Он повел плечами, словно его одолели болезненные ощущения. — Десять процентов бросают официанту, который плохо работал. Так что? Я вам не нравлюсь?

Джем поежился, что выглядело забавно. Дуг сложил руки на груди. А Глоунси вообще не собирался рта раскрывать. Эту миссию он возложил на Джема.

— Но я тут за вами четверыми поглядывал, — продолжил Ферги. — Неплохо вы повеселились. Мне по сердцу ваш стиль. Не шумите, дела ведете тихо. У меня вот последняя команда безбашенная была. Просрали хорошее дело. А вы уже давно вместе. Чего вы от меня ждете?

— Хотим отличиться, — ответил Джем. — Считаем, что заслужили серьезное дело.

Ферги положил стебель на колени и отряхнул руки.

— Забавная штука — судьба. Потому что она спустя такое долгое время заставила вас надеть штаны и постучать в мою дверь, как положено мужикам, — и оказывается, очень вовремя. Прямо кстати. Потому что у меня как раз кое-что есть, яблочко, которое скоро упадет с ветки. Серьезное дело. Настолько серьезное, что по зубам только лучшим. Есть у меня там свои люди, которые мне должны.

Джем кивнул.

— Нам это интересно.

— Ну еще бы. Кого же такое не заинтересует? Но вы готовы? Потому что тут за участие в игре придется платить. Это делается так. Небольшой откат мне за то, что я все обговорю. Ну и плюс мой процент от добычи. Да, кусок я себе отрежу большой. Но без моего участия вы столько нипочем не возьмете. Сделайте все правильно, и будет вам счастье.

— И сколько стоит поддержка?

— Нормальная работа средней сложности — между пятьюдесятью и семьюдесятью пятью кусками, деньги вперед.

Джем кивнул, ожидая продолжения.

— А за эту?

— Ну тут в два раза больше. Без всяких.

Глоунси сдержался, выпрямился и сжал руки. Сто пятьдесят? Не послышалось? Поделить на четыре?

— Вы на меня так смотрите, как будто у вас бабла нет. Не забывайте, что мой десятипроцентный друт нашептывает мне, сколько вы добываете. И не думайте, что я помалкиваю, потому что мне не под силу заговорить. Я не мешаю таким, как вы, потому что это ваша специальность. Я нанимаю профессионалов. Щедрый я. Люблю со всем Городом делиться, чтобы всем польза была. Вот вы пришли и говорите, что готовы работать по-крупному? Ну так у меня дельце побольше тех, что я Бухарику давал. И все уже готово — иди и бери.

Глоунси покосился на Джема, затем на Дуга — тот не шелохнулся, потом на Деза — тот тоже сидел, не шевелясь. Тогда Глоунси пожалел, что начал ерзать.

— Кто знает? — ответил Ферги на их молчание и неподвижность. — Может, вы не так уж готовы, как вам кажется. — Он снова поднял нарцисс с коленей, и Глоунси удивился тому, что цветок не увял от одного его прикосновения. — Вот нарцисс. Кому он принадлежит? Мне, верно? А вот и нет. Мне он не принадлежит. Он не мой, не я его создал. Кто-то где-то (никому не известно, кто) вырвал его из земли. Тот, кто привык брать. Против того, кто не может сохранить. Если кто попытается взять у меня этот цветок, не заплатив, получит от меня хороший урок. Потому что я его поймаю и в уплату возьму что-нибудь другое. Руку. Ногу. Вот вы думаете, ваша рука или нога — она вам принадлежит, думаете она ваша? А ваша жизнь? — Ферги подождал, хотя все прекрасно знали, когда лучше промолчать. — Нет, если я смогу ее забрать. Нет, если вы не сможете ее удержать. — Он покрутил цветок между пальцами и бросил его перед собой на пол. — Я получатель. Это моя работа. А с чего еще вы ко мне пришли, так ведь? Не за красивые ж глаза. Вам, ребята, надо разобраться. Вы только охотники до куша или его получатели?

— Мы беремся за это дело, — ответил Дугги.

Глоунси повернулся к нему. Дез тоже. Звук его голоса потряс их — не говоря уже о том, что он дал согласие Цветочнику. Джем, как заметил Глоунси, вообще ни на кого не посмотрел.

— Но только ровно за сто кусков, — добавил Дуг, оборвав довольный кивок Ферги. — По двадцать пять с носа. Если все настолько шоколадно, как ты говоришь, и ты никому другому дело толкнуть не успел, тогда, видимо, тебе его и толкнуть-то некому.

Неподвижный взгляд Ферги напомнил Глоунси его покойного отца — царствие ему небесное — и то, какие тот бросал взгляды. Глаза Цветочника говорили: «Помните, вы сегодня тут передо мной сидите, только потому, что я вас вчера не убил. То, что вы сделаете прямо сейчас, решит, будете ли вы передо мной сидеть завтра».

Но Ферги встретил равного. Или по крайней мере заглянул в зеркало, которое тут же не треснуло от страха. Дуга теперь было не достать. И по перебитому лицу Ферги проплыла тень нервозности, словно мимо пролетела ворона.

— В память о смелости его отца, — безапелляционно заявил Ферги, царственно кивнув. — Я сделаю вам подарок и соглашусь на вашу цену. Одноразовая уступка, скидка на первый раз.

Он торжественно откинулся на спинку кресла. Но все понимали, что случилось: Ферги Цветочник прогнулся под другого человека.

— Мы тебя не подведем, — пообещал Джем.

— Естественно, — согласился Ферги. — До сих пор вы были мальчишками, ворующими деньги из копилки во время воскресной службы. Но я вам тут совсем о другом толкую. Это не приходская церквушка, парни. А целый римский собор.

Глава 44

База

Фроули и Дино постояли у фонтанчика с водой, поджидая, пока толстый чернокожий парнишка закинет свой рюкзак в класс, и последняя дверь в коридоре закроется. Они пришли на последний этаж Колледжа Банкер-Хилл, возведенного на месте давно закрытой тюрьмы.

На двери в конце коридора было написано: «Радиационная лаборатория. Не входить».

Фроули постучал. Парень, одетый, как аспирант, приоткрыл дверь совсем чуть-чуть, так что были видны только его очки и эспаньолка под нижней губой.

— А, привет, — сказал агент Грантин, узнав Фроули, затем пропустил их с Дино и закрыл дверь.

Второй агент сидел в наушниках у окна. Дино приложил кулак к носу.

— Тьфу ты господи.

Грантин кивнул.

— Ребята, хоть кто-нибудь, скажите моему напарнику, Билли Дрифту, чтобы он не ел фалафель, когда мы на задании в комнате, где не открываются окна.

Агент Дрифт стянул наушники и застенчиво вышел из-за парты.

— Ну я же извинился, старик. Как-то не принял еду мой желудок.

Комната была маленькая, из мебели в ней стояли только парты и учительский стол светлого дерева. На столе — магнитофон «Harpa», компьютер и цветной принтер, сотовый телефон, подключенный к розетке, и видеомонитор, связанный проводом с камерой на треноге, выставленной из окна на восточной стороне. Монитор с высоким разрешением показывал людей, переходящих улицу у цветочного магазина на Главной улице.

Фроули выглянул в окно, сориентировался и понял, что попадает в поле зрения камеры, увидел Торговый центр Банкер-Хилл и кладбище, посмотрел на запад. Потом представил Дино агентам отдела по борьбе с организованной преступностью.

— Мы ведем круглосуточное наблюдение посменно с парой из УБН,[102] — пояснил Грантин, сняв искусный грим: очки и бородку. — Я прослушивал их записи за последние дни, и тут вы приходите и спрашиваете про Цветочника, фотографии этих ваших банковских грабителей приносите. Я думаю, они у нас на крючке.

Он протянул четыре снимка, сделанных с видеозаписи, с указанием времени в углу. На первом Фроули моментально узнал Мэглоуна. Его сняли сбоку — он входил в магазин с другим человеком, одетым в фуфайку с низко надвинутым капюшоном, его лицо покрывали бинты.

— Они, — подтвердил Фроули, передавая фотографию Дино.

Следующий снимок был сделан через две минуты: Элден в бейсболке, одна рука в кармане, другая хватается за ручку двери. Обернулся проверить, нет ли кого подозрительного на улице.

На последнем снимке, через шесть минут после Элдена, оказался Макрей, запечатленный вполоборота, — он тоже входил в магазин. Такого ракурса будет достаточно, чтобы присяжные его опознали.

— Заседание у Цветочника, — заключил Фроули. — Долго?

— Минут двадцать. Ушли все по отдельности. На пленке есть, напечатать времени не было.

Дино вернул снимки Фроули.

— А в бинтах кто? — спросил Дино.

— Кофлин, по всей видимости, — предположил Фроули, вспомнив побитые руки Макрея, но рассказать Дино об этой встрече он не мог. Агент просмотрел пачку снимков ничего не подозревавших покупателей. — Много у вас ушей в магазине?

— Не очень. Они там есть, но он без конца врубает ирландскую музыку. На вашу команду ничего не получили, зато наслушались звона дверного колокольчика и «Привет, как дела». Я надеялся, у вас на них побольше нарыто, и вы с нами поделитесь.

Фроули кивнул.

— Мы следим за их машинами. Но прослушки нет. Какая уж в этом городе прослушка!

— Да уж, — вздохнул Дрифт, махнув в сторону окна и открывающейся из него панорамы Чарлзтауна. — Вот и мы тут сидим.

— Мы поставили маячки на бамперы всем четверым, так что не пришлось привлекать спецагентов для наблюдения. Даже жучок Т-4 в машине Мэглоуна установили, но он ездит один и целыми днями слушает радио.

— Более того, — добавил Дино. — Он подпевает.

— У них есть телефоны, но они их не используют. Хитрые. Потому что один из них работает в «Найнексе». Хотя мы, конечно, поставили маячок на его рабочий фургон.

— Что ж, — заметил Грантин, глядя на Город. — Что-то у них происходит.

Фроули достал, из стопки фотографию Кристы Кофлин в шортах, топе и шлепанцах. Она входила в магазин с детской прогулочной коляской.

— И чем в последнее время развлекается Цветочник?

— Чем обычно. Торчит у себя. Звезда гангстерского мира во всей красе.

— И когда вы, ребята, будете его брать?

Грантин пожал плечами.

— Когда кто-нибудь из его организации расколется. Он последний, кто остался из старой гвардии. Тот еще урод. УБН он нужен еще больше, чем нам.

Фроули показал на фотографии.

— Можно, я их себе оставлю?

— Да ради бога.

Придя в Бостонское региональное отделение, находившееся по адресу Центральная площадь, дом один, Фроули узнал, что судья второй раз отклонил его запрос, отправленный через ведомство генеральной прокуратуры, о получении разрешения на прослушивание и наблюдение за чарлзтаунским местом жительства Клэр Кизи. В качестве причины судья привел «недостаточность доказательств» и постановил: нет веских причин для того, чтобы считать госпожу Кизи подозреваемой по делу о вооруженном нападении на площади Кенмор.

Вернувшись в комнату наблюдений, Фроули и Дино принялись ждать, когда компьютерная программа переварит координаты GPS, получаемые с маячков на бамперах воров, и выплюнет информацию в виде адресов и карты с сеткой.

— Это что? — не понял Дино. — Макрей вышел на работу два дня назад?

По крайней мере он съездил на место сноса домов в Биллерике и простоял там восемь часов. После чего вечером, затем на следующее утро и снова вечером он катался вокруг выступа Олстона, надолго оставлял машину недалеко от улицы Кэмбридж, у территории корпорации «Конрейл».[103] Перекрестная проверка показала, что Мэглоун тоже проводил время в этом районе. А рабочий фургон Элдена в середине дня отирался там около часа.

— Улица Кэмбридж? — переспросил Дино. — Господи. Там что, «Данбар»?

— Не-а, — ответил Фроули, взяв пиджак. — «Магеллан».

Куда бронированные фургоны деваются на ночь и откуда появляются утром? Из безликих зданий, которыми утыканы территории, обнесенные защитными изгородями с электронными воротами, обычно их прячут в глубине технопарков или бизнес-комплексов. Местоположение этих зданий — самая охраняемая тайна в инкассаторском мире. Внутри, под присмотром систем видеонаблюдения, которые дали бы фору казиношным, в прозрачных комнатах для счета каждую ночь работают кассиры в халатах без карманов: пересчитывают, сортируют по номиналу, складывают в пачки, перетягивают полосками сотни тысяч долларов — в купюрах и монетах.

Например, 27 декабря 1992 года воры ограбили офисное здание без окон в промышленной части Бруклина в Нью-Йорке, унесли 8,2 миллиона долларов. А двадцать четыре миллиона оставили, потому то физически не смогли их унести.

В стороне от южной части улицы Кэмбридж, до того места, где она пересекала реку Чарлз и вливалась в город Кэмбридж, в тени эстакады платного Массачусетского шоссе находилось двухэтажное здание без названия, окруженное двойной изгородью в три с половиной метра высотой с колючей проволокой по верху. Обочина дороги осталась пустой, не было даже намека на тротуар. А само здание походило на скромного вида складские помещения.

Электронные ворота позади базы инкассаторских машин с улицы видны не были. Фроули разглядел их с пыльной площадки, придерживая галстук, взлетавший, когда мимо проносилась какая-нибудь машина.

— Не один съезд, — заметил Дино, указывая планшетом на эстакаду. — И не два. А три. И все на расстоянии двухсот метров от этого места.

Фроули поморщился — в лицо летел песок вперемешку с гравием.

— Тут нужна огневая мощь. Не в их стиле.

— То же можно сказать и про Цветочника. Значит, у него там кто-то свой.

— Это нам на руку. Но самим тоже светиться не хочется. — Фроули посмотрел на камеры в углах крыши. — Говоришь, Макрей на работу ходил?

— Думаешь, взрывчатка? Думаешь, они взрывом расчистят себе проход в здание?

— А иначе им придется тут разыграть целый спектакль, чтобы отвлечь внимание.

Фроули не стал заполнять форму 302, чтобы отчитаться о своей встрече с Макреем. Ему не хотелось вносить это в записи, по крайней мере пока. Хотя он и заполнил форму 209, конфиденциальный информационный отчет, о Кристе Кофлин, присвоив ей шестизначный код осведомителя, чтобы прикрыть себя и расследование на случай, если она вдруг расколется. Например, когда точно Макрей с честной компанией планируют напасть на инкассаторскую базу «Магеллан».

Мимо них пронесся полноприводной автомобиль, Фроули и Дино пришлось отойти на шаг назад. Их обдало облаком пыли. Из машины вышел типичный полицейский в форме. На нем красовался бедж с фамилией и значок, но нигде не стояло слово «Магеллан».

— Заблудились? — поинтересовался он дружелюбно, но строго, направляясь к ним. — Может, помочь чем?

Фроули не стал показывать свой значок. Он понятия не имел, кто может оказаться своим у Цветочника.

— Нет, спасибо. Мы уже уезжаем.

Глава 45

Разведка на стадионе

Большинство людей (и банковские воры не исключение) полагают, что в ограблении самое сложное — добраться до денег, однако в действительности самое трудное — вовремя смотаться, тут-то и становится ясно, кто профессионал, а кто всего лишь любитель.

Дуг сел в фургон «Найнекс» на пересечении Бойлстонской и Парковой улиц. На нем была рабочая рубашка Деза. Он приветственно стукнул кулаком по кулаку Монсеньора.

— Номер в гостинице забронировал? — спросил Дез.

— Тот еще дворец.

— Долго там будешь?

— Как пойдет. Я поселился под именем Чарлз.

— Чарлз?

— Ну да, в честь Чарлзтауна.

— А!

Дуг посмотрел в зеркало, чтобы понять, нет ли хвоста.

— Ты взял отгул на будущий вторник?

— Ну да. По личным обстоятельствам, все устроил. Но эта байда с подсадкой нехилых трудов мне стоит.

— ФБР это расскажи. Надеюсь, фургон ты заменил.

— Радиатор потек, везет как утопленникам. Вот. Прицепи.

Дуг надел на талию кожаный пояс монтера, такой же, как у Деза, к нему была пристегнута красно-оранжевая пластиковая микротелефонная трубка в специальном футляре.

Дез припарковался на проезде Йоки вторым рядом, прямо напротив подъезда «Д», вышел, держа в руке планшет с заказами и распахнул заднюю дверцу фургона. Он нагрузил Дуга оборудованием, они перешли через дорогу и посочувствовали девушке в красной рубашке, которая дежурила у ворот, на самой жаре. Она посмотрела в свой планшет.

— Вы есть в списке?

— Должны быть, — ответил Дез. — Я знаю, у вас все строго. Мое дело ехать, куда скажут.

Красные рубашки носили сотрудники стадиона, но не охрана.

— Вы по поводу?..

— Обновления системы. Мне сейчас нужно проверить, все ли необходимое тут. Чтобы потом время не тратить в разгар рабочего дня. Говорят, все должно быть готово к какой-то поездке по Западному побережью. Нам нужно не больше двадцати минут.

— Можно взглянуть на ваше удостоверение?

Дез протянул документы. Она просмотрела их и выписала пропуск.

Когда бумага была готова, Дуг изобразил, что ему очень тяжело держать оборудование.

— Стажер мой, — махнул на него Дез.

— А, ну ладно. — Девушка заполнила второй пропуск, даже не спросив удостоверение Дуга.

Возраст стадиона в «Парке близ болот», самого старого стадиона в высшей лиге бейсбола был заметен по каморкам и тоннелям под его трибунами, в зоне общепита. Работники общепита катили свои тележки с горячими хот-догами к рядам, которые уже готовили для вечернего матча. У дверей, ведших к лифту, их встретил парень в голубой рубашке, совсем мальчишка, видимо, только что окончил колледж. Бедж на шнурке свисал с его шеи. На ремне покоилась рация. Невысокий, накачанный парень. Дез махнул пропусками у него пред носом.

— Куда идем?

— В ложу прессы нам сказали, — ответил Дез.

Парень вошел в лифт и нажал кнопку «5». Дуг встал между черно-белыми довоенными фотографиями Тэда Уильямса, опирающегося на биту, и сверкающего улыбкой Карла Ястржемского, выигравшего «Тройную корону».[104]

— Похоже, год особо урожайным не будет, да? — предположил Дез.

— Да уж, похоже, — ответил парень в голубой рубашке.

Когда лифт остановился, Дез добавил:

— Слушай, а разве не каждый, кто ездит с тобой в этом лифте, говорит одно и то же?

— Это вы в точку.

Дверцы разъехались. Они вышли на пешеходный пандус под открытым небом. Парень провел их через стеклянные двери мимо стола охранников, за которым никого не было, мимо непрерывной череды кафетериев (один — для работников стадиона, другой — для прессы), по белому коридору с комментаторскими кабинами. В конце коридор вдруг разделился на два ряда кабинок для прессы, больше всего напоминая трибуну в «Саффолк-Дауне». Стеклянная стена выходила на левую сторону основной базы, на изумрудное поле июньской травы, шоколадные дорожки, тридцать четыре тысячи маленьких сидений и город из стекла и бетона вдали.

— Вопящее поле, — заметил Дез, разгружая Дуга.

Они изобразили бурную деятельность: обошли все, воткнули провода, постучали по стенам. Парень постоял еще минуты три.

— Ребята, я отойду, ладно?

— Да, конечно, — ответил Дез, не прерывая «работы».

— Я скоро. Через пару минут вернусь.

Дез махнул ему, не оборачиваясь.

— Не спеши.

Когда его шаги затихли, Дез сунул в ухо маленький наушник, чтобы послушать переговоры на частоте охранников стадиона. Дуг прикрепил пропуск к пропитавшейся потом рубашке, кивнул Дезу и пошел по коридору обратно к пандусу, придерживая хлопающий по ноге пульт.

Дуг спустился на один этаж, кивнув высыпавшим на перерыв работникам общепита в белых фартуках, вошел в первую попавшуюся открытую дверь и оказался в остекленном «Клубе 600 хоум-ранов».[105] Он прошел через него так, словно был там хозяином (ему попались только чистильщик ковров и буфетчик), прошел позади трибун — отсюда стадион был виден как на ладони. Спустился на эскалаторе еще на этаж, в вестибюль, расположенный над третьей базой, затем двинулся вниз через трибуны и ложи и в конце концов вынырнул на первый пандус.

Суетливые работники стадиона в красных рубашках, не обращая на него внимания, проходили мимо. На стадионе воцарилась тишина, кафетерии были закрыты, и Дугу показалось, что он вернулся в то время, когда сносил дома — до того, как разрушить непригодное для жилья здание, нацелив на него ядро, он бегло осматривал фундамент. Наклонный каменный пол был заветной мечтой любого скейтбордиста, железные столбы несли на себе стадион как ржавеющие опоры, державшие эстакаду в Городе.

Дуг прошел мимо подъезда «Д» — девушка в красной рубашке сидела снаружи спиной к нему и пила воду из бутылки. Двинулся дальше, мимо длинной сувенирной лавки, закрытой, как старый газетный киоск. Он поглядел на распахнутую красную дверь, которая находилась чуть дальше магазинчика. На табличке значилось: «Только для персонала». Дуг прошел мимо двери, внимательно посмотрев внутрь помещения — там оказался короткий коридор, ведущий к другой двери с квадратным непрозрачным окошком.

Это денежная комната. Во время игр возле нее дежурил бостонский полицейский, сейчас же работали только камеры наблюдения. Если верить человеку Цветочника, работа по усовершенствованию системы безопасности, запланированная на время длительного отъезда команды, подразумевала и обновление системы видеонаблюдения — а значит, зал видеонаблюдения на несколько дней отключат. Вот почему удела были ограниченные временные рамки.

Дверь в денежную комнату закрывалась на электронный замок. Дуг знал код, но не собирался его вводить. План был перехватить улов на пути из комнаты к «жестянке», когда он уже будет упакован и подготовлен.

Загвоздка заключалась в том, что забор наличных осуществлялся внутри закрытого стадиона. «Жестянку» впускали через ворота для «скорой помощи» со стороны улицы Ван-Несс, деньги загружали в пункте первой помощи. Стало быть, дело нужно провернуть прямо там, под трибунами.

Дуг прошел по тоннелю между денежной комнатой и пунктом первой помощи, по длине он равнялся расстоянию от основной базы до края травы за первой базой. Кирпичный проход с низким наклонным потолком, увешанный рекламными плакатами. По этому проходу курьеры возят моторизированные тележки с деньгами. Мешки складывают на тележки, ворота для подъезда «скорой помощи» открываются снова, фургон выезжает и едет прямиком в хранилище инкассаторской компании «Провидент» на площади Кендэлл.

Дуг постоял возле пункта первой помощи (всего лишь стойка внутри отсека), прикинул расстояние между железными решетками, площадь свободного пола. Затем он вернулся к денежной комнате, проверил тамошний обзор. Дуг как раз стоял там и думал, как бы их не заперли в стадионе, когда дверь распахнулась.

Он повернулся и поспешил прочь, по тоннелю с низким потолком к пункту первой помощи, делая вид, что заплутал. Его окликнули, но Дуг не обернулся, тыча в пульт на поясе.

Его окликнули еще раз, голос эхом отозвался в тоннеле. Это может привлечь лишнее внимание. Дуг остановился в нескольких шагах от медпункта, обернулся, стараясь не показывать лицо.

— Помочь чем? — спросил мужчина, подходя к нему сзади. Охранник в голубой рубашке. Редкие волосы. Загорелый. На поясе болтается рация.

— Не-е-е, все в порядке, — ответил Дуг, теребя красно-оранжевую трубку, которая висела у него на поясе. — Немного заблудился.

— Минуточку.

Охранник подошел поближе, окинул Дуга взглядом: пропуск, пояс монтера, ботинки. Охранник был старше, лет пятидесяти. Может быть, начальник службы.

— Пойдемте-ка со мной.

Он прошел мимо Дуга, и тот поплелся следом, прикидывая возможные варианты. Они свернули налево, на первый пандус, вышли под открытое небо, миновали нижние ложи и вышли к скамейке запасных «Ред Сокс» за первой базой. Рядом со скамейкой находилась открытая дверь. Команда рабочих ходила по полю, опрыскивая траву и ровняя граблями предупредительную линию.

— Вы это искали? — спросил охранник.

Он хитро улыбнулся. И Дуг догадался, что тот просто решил его порадовать. Доставил удовольствие своему собрату — рабочему человеку. Заметив замешательство Дуга, охранник сказал:

— Если не умеете кидать мяч так, чтобы он летел со скоростью сто сорок пять километров в час, или отбивать мяч, летящий на такой скорости, то это ваш единственный шанс выйти на поле.

Дуг нерешительно шагнул на поле, как пассажир корабля на твердую землю. Прошел по траве, перескочив через свежую границу игровой зоны, — так делают суеверные менеджеры, выходя на поле. Задержался у площадки питчера, зашел на нее и в нерешительности остановился на резиновом покрытии.

Обернулся на основную базу, ощутив странное головокружение. Ложа прессы находилась теперь справа, высоко над головой. Дез стоял у большого окна, смотрел на него, восхищенно улыбался и думал, наверное: «Ну вот, Дуг опять фокусничает, даже вон умудрился на поле зайти».

Дуг посмотрел на махину Зеленого монстра, потом на вывеску «Ситго» над площадью Кенмор. Она всегда будет его преследовать, как символ провала и потери (ограбление того банка, Клэр), а весь город превратился для него в кладбище воспоминаний. Вот и еще одна причина поскорее убраться отсюда.

Дуг прошелся до скамейки местной команды, как питчер, направляющийся к зрителям. Охранник оперся на спинки сидений первого ряда, скрестив руки, наслаждаясь своим подарком больше, чем тот, кому он был предназначен.

— До сих пор помню, как впервые сюда вышел.

— Спасибо вам, — пробормотал Дуг, беспокоясь о том, что охранник запомнил его лицо.

Дуг понаблюдал, как мужчина закрыл маленькую дверь, заметил перстень с розовым камнем. Заметил, какой у охранника аккуратный маникюр. И ровный флоридский загар. И все-таки — начальник службы охраны, решил Дуг, сложив все вместе.

— Любите в азартные игры играть? — спросил Дуг.

Охранник пожал плечами. Вопрос личный, но не очень интимный.

— Время от времени. В основном на пони ставлю. А что?

— И сколько тебе Цветочник отстегивает?

Он изменился в лице. Беззаботное добродушие превратилось в холодный страх. Охранник огляделся.

— Вам не положено вступать со мной в контакт, — тихо ответил мужчина.

— Утром в следующий понедельник не меняй маршрута, — предупредил Дуг. — Ни на шаг.

Охранник покосился на полевую команду, на пустые сиденья за спиной.

— Нельзя ко мне подходить.

— Копы точно подойдут. Они потом к каждому подходить будут. Ты к детектору лжи готов?

Охранник уставился на Дуга. Гордый человек, ударившийся в панику. Серьезно задолжал Цветочнику. И нечем больше откупиться, только собственной жизнью. Он повернулся и пошел обратно под трибуны. И Дугу стало ясно, как день, что Цветочник уберет этого человека, как только дело будет сделано.

Номер 224 располагался в глубине огромной двухэтажной гостиницы «Ховард Джонсон». Солнечные лучи сюда не попадали, особых удобств тоже не наблюдалось, кроме бубнящего телевизора, разномастных стула и стола, твердого шерстяного ковра, душевой кабинки и скрипучей двуспальной кровати, так что номер на втором этаже отлично подходил для самоубийства. Дуг отодвинул жесткую замызганную штору на отремонтированном окне (в одну половину рамы вставили стекло розового оттенка), и посмотрел через улицу Ван-Несс на южную кирпичную стену стадиона в «Парке близ болот».

С этой стороны стадион напоминал завод: длинное здание из красного кирпича и стали с маленькими квадратными окошками из непрозрачного, словно куски льда, стекла. По всей длине стены на большом расстоянии друг от друга располагались ворота, выкрашенные зеленой краской. Надписью были снабжены только одни, находившиеся прямо напротив окна Дуга, они были последние, дальше начиналась обтянутая брезентом ограда, за которой парковались игроки. Под фонарем с красной предупреждающей лампочкой белыми трафаретными буковками было написано: «Скорая помощь».

Сняв рубашку Деза, Дуг переоделся и снова вышел, пересек Бойлстонскую улицу на красный свет. Гостиница стояла на полдороги от стадиона и садов «Парка близ болот».

Он медленно дошел до калитки ее участка. Жизнерадостность летних цветов резко контрастировала с обрезанными стеблями, которые устилали холодный склеп Цветочника. На заброшенных клумбах начинали появляться сорняки. Дуг посмотрел на бальзамины, высаженные неподалеку от сокровища, которое он здесь закопал; цветы казались измученными и засохшими, с трудом сопротивлялись посягавшей на них мяте и наверняка ждали возвращения хозяйки.

Дуг провел вечер в комнате самоубийц, наблюдая за тем, как перед игрой приезжают и уезжают машины. Красная лампочка зажглась за два часа до первого броска. Дверь поднялась, и машина «скорой помощи» задом наперед аккуратно въехала внутрь. Все ворота открылись во время восьмого иннинга.[106] Толпа вскоре хлынула на Ван-Несс, радуясь победе и не спеша расходится. «Скорая» выкатилась примерно тогда же, когда последние бейсболисты разъехались на своих «Шевроле Блейзерах» и «Инфинити». Красная лампочка погасла. Прожекторы над стадионом потухли через полчаса. Остались только бездомные, собиравшие банки от напитков в магазинные тележки, которые они толкали перед собой.

Той ночью Дугу приснилось, что инкассаторский фургон переехал его задними колесами: двенадцать тонн разрубили его пополам. Но не Фрэнк Г. снял с головы свой пожарный шлем, чтобы взять Дуга за руку, а банковский шпион Фроули с улыбкой в холодных фэбээровских глазах.

Утром Дуга разбудил гудок проезжавшего грузовика. Он лежал одетый поперек заправленной кровати. Посмотрел на часы, сходил в туалет, подвинул стул к окну и стал ждать.

В 9.17 вспыхнула красная лампочка. Ворота подъезда для «скорой» открылись, и серебристый фургон «Провидент» с двойными задними дверями затормозил напротив них, повернулся водительской кабиной к Дугу и вкатился задним ходом в узкий подъезд. Дуг увидел в кабине двух инкассаторов. Он понял, что для такого груза их должно быть больше — третий наверняка ехал на откидном сиденье в запертом кузове. Хорошо разглядев их лица, плечи и грудь из окна второго этажа, Дуг заметил еще одну важную деталь: на них не было проводков с наушниками. Смысла нет, рассудил Дуг, учитывая, что деньги предаются в закрытом помещении.

«Жестянка» въехала внутрь, ворота опустились. Красная лампочка над ними осталась зажженной.

Вторая машина, черный «Шевроле Сабурбан», затормозила у тротуара на улице Ван-Несс, остановилась справа от ворот; двигатель водитель заглушать не стал. Дуг принялся наблюдать за водителем — по всей видимости, тот сидел в автомобиле один. Он говорил в рацию.

Машина прикрытия. Как у них все сложно.

В 9.31 ворота для «скорой» поднялись снова, «жестянка» выехала, повернула к проезду Йоки и скрылась из виду. Когда ворота стали опускаться, черный «Сабурбан» отъехал от тротуара и покатился вслед за фургоном. Дуг отодвинулся от окна, когда автомобиль проезжал мимо. Красный огонек над воротами погас, а в преступном мозгу Дуга в этот момент родилась идея и, словно вспыхнувшая лампочка, пролила свет на предстоящее дело.

Глава 46

Жажда

По оранжевой ветке Дуг доехал до остановки «Общинный колледж» и пошел вверх по холму к Жемчужной улице. Обшарпанный дом на склоне, казалось, постарел лет на сто, с тех пор как Дуг видел его в последний раз. Его «Каприс» и голубой Огнемет Джема были припаркованы у входа.

Дуг проскользнул внутрь через неотремонтированную дверь. Больше всего ему не хотелось встречаться с Кристой. Поднявшись к себе, он набил отцовский армейский рюкзак одеждой. Черные ботинки у него были только одни — те узкие, которые он купил для свидания с Клэр, так что их он тоже бросил к остальным вещам. Осознав, что больше никогда не вернется в этот дом, Дуг еще раз быстро все осмотрел. Личные вещи осужденного — немногочисленные, но весьма важные — приобретают тотемическое значение. И Дуг со временем сократил тотемы до одного. Он достал из нижнего ящика стола оригинал письма о драфте, которое было напечатано на бланке «Бостонских медведей» и закатано в прозрачный пластик, и убрал его в рюкзак.

Выходя, Дуг остановился на лестнице чуть ниже площадки второго этажа. Замок и дверная рама у Джема были по-прежнему сломаны. Дуг поднялся на второй этаж, поставил рюкзак на пол в коридоре и постучал костяшками пальцев в дверь Джема.

— Открыто, — услышал он, вошел и направился к игровой. Но голос Джема: — Сюда! — заставил его повернуть в гостиную.

Джем стоял в нижней рубашке с У-образным вырезом и пятнами пота под мышками и черно-золотых боксерах со смайликом — он работал над трехэтажным кукольным домиком. Джем уже приступил к украшению интерьера: наклеил старые образцы обоев, привесил крошечные занавески, расставил миниатюрную мебель, даже посадил худенькую куклу Кристу за обеденный стол на первом этаже. Третий этаж был еще пуст, а в остальном дом был точной копией настоящего — и снаружи, и внутри.

Джем как раз закончил музыкальный центр и колонки, дотошно повторяя все детали, вплоть до названия производителя, эквалайзеров и крошечных ручек, и приступил к телевизору.

— Слышал, как ты наверху топтался, — сказал Джем, не повернув головы.

— Ну да, — ответил Дуг. — Шмотки.

На столе стояла открытая бутылка «Будвайзера», оставляя еще одно сырое кольцо на давно уже испорченной древесине.

— Где был?

— Думал о деле. — Дуг отвел глаза от пива. — Все постепенно складывается.

— Радостно. Ты проводил инкассаторов до дома?

— Нет. Я больше этим не занимаюсь.

Джем поставил игрушечный телевизор сохнуть.

— Инструменты готовы, — сообщил он, сложив пальцы в пистолет. — Защита тоже. Маски не нужны, раз мы в форме.

— Глоунси уже попросил Джоанн ее очистить?

Летом 1993 года Глоунси работал водителем на съемочной площадке самого худшего фильма всех времен и народов — «Сметенные огнем», о бостонской бригаде по обезвреживанию взрывчатых устройств. Этот клептоман нажился там будь здоров: стащил три полицейские формы из трейлера-костюмерной, дополнив их жетонами, ремнями и фуражками. Не хватало только ботинок. Костюмы были настолько похожи на настоящие, что на следующий день в газетах написали о краже. Глоунси допрашивали наравне со всей съемочной командой. Он спрятал форму на чердаке своей будущей тещи, где она пролежала до этого момента.

— Твоя тут, — сообщил Джем. — Он попросил свою новоиспеченную женушку перешить ее маленько. Так что ты проверь, может, там три штанины вместо двух. И он еще спрашивал, какую нам машину надо на отход.

— Передай ему, это уже решено. Часть работы.

Джем кивнул, не расспрашивая. Они оба поддерживали свое непростое перемирие и зря слов не тратили.

— Слышал, ты валить собираешься.

— Не исключено. Да.

Джем кивнул.

— Я только спросил, чтобы знать, тебя в домик на третий этаж селить или нет. Шайн, ну ты понимаешь — не хочу, чтобы она удивлялась, кто этот парень с верхнего этажа, если дядя Дугги там больше не живет.

Джем даже проложил проволочки на крыше — раньше он использовал их для бесплатного просмотра кабельного телевидения.

— Ну я все, — сказал ему Дуг. — И, если дело выгорит, как мы думаем, тебе тоже надо бы завязывать. Финальный забег к основной базе.

Джем обдумывал его слова и осматривал дом.

— Да, может, ты и прав.

— Надо все менять, чувак. И в этом нет ничего страшного.

— Ну, само собой.

— Мы неплохо поработали, черт возьми. По любым стандартам.

— Эй! Да мы сами эти стандарты устанавливали.

— Цветочник — если ты по-прежнему ходишь… парень, да он жуткая сволочь. Он будет тебя и дальше на наркоту подсаживать, пока ты совсем не выдохнешься.

Джем нахмурился, и Дуг заметил, что тот просто красуется перед ним.

— И вот что я тебе еще хотел сказать. Тяжелая будет добыча. И столько осечек может быть. Надо бы нам запасной парашют организовать. Нам всем не помешает. Если что-то не так пойдет.

— Да ну, — отмахнулся Джем. — Все будет чики-пики.

— Да. Но мало ли что.

Джем покачал головой.

— Не могу представить, что мне убегать придется. Если надо будет отсидеться, подождать, пока все уляжется, — не вопрос. Но мне так не кажется.

Дуг повернулся к окну — ему стало спокойнее оттого, что Джем уверен в неизменности будущего. Он бы весь Город в миниатюре выстроил, дай ему волю. Так бы и сидел в этой комнате, мастеря свой шедевр.

— Еще там? — спросил Джем.

Дуг посмотрел на серый фургон с двойной антенной и тонированными окнами, припаркованный на склоне через несколько домов.

— Там.

— Тупые уроды, — фыркнул Джем, взяв пиво и сделав большой глоток. — Все пройдет отлично, черт возьми. Просто отлично.

Для выздоравливающего алкоголика район вокруг стадиона высшей лиги — как минное поле. В гостинице Дуга был бар, оформленный в бейсбольном духе. Там-то за два часа до начала игры он и сидел в одиночестве у маленького столика возле закрытых окон, наблюдая, как заправляются другие счастливчики. Рядом с ним на стене висела выключенная световая реклама «Будвайзера». Все это напоминало разминку на пляже. «Ну посмотрим, хватит ли силенок», — решил Дуг.

Фрэнк Г. постоянно твердил: «Никогда не заходи в винно-водочный или в кабак, особенно один». Но иногда надо поиграть с судьбой. Иногда надо вернуться на самый край обрыва, чтобы напомнить себе, каково это — лежать на дне.

Пиво принесли в низком стакане, поставили на коктейльную салфетку, точно просителя на коврике для молитвы. Дуг посмотрел на водянистый напиток, пробормотал что-то, словно заклинание, и отставил его в сторону, как недостойный. Искушение не пересилило. Он бросил три мятых доллара на стол и вышел безгрешным на всезнающий и всевидящий свет божий.

Снова перешел улицу к садам. Встал у ее калитки — девушка так и не появлялась. На ее клумбах лежали уже опавшие листья, словно мертвые мысли в пустой голове. Какой-то шустренький зверек с маленькими зубами погрыз ее посадки.

Уйдя от Джема тем утром, Дуг, таща тяжелый рюкзак с вещами, помчался на холм в «Клуб для мальчиков и девочек», просто попытать счастья. Но Клэр там не было, и внутрь он не пошел. Вместо этого поймал такси и поехал на улицу Па-кард и зашел в проулок за ней — в последний раз. Сливовый «Сатурн» с наклейкой «Дыши!» вернулся на свое место. Когда такси вырулило на Городскую площадь, Дуг обернулся в последний раз, решив никогда не возвращаться в Город.

В пятницу вечером они бродили по железным и каменным пещерам под трибунами — Дуг и Дез, на этот раз в компании голодных фанатов, стремящихся опорожнить мочевые пузыри.

Скучающий полицейский стоял в коротком коридоре между открытой дверью «Только для персонала» и бронированной дверью денежной комнаты. Дуг и Дез прошли мимо этого помещения раз пять или шесть, смешавшись с толпой и привыкая к помещению; впрочем, ничего нового они не узнали.

За опущенными воротами у медпункта стояла «скорая». Врачи сидели на задней приступке и заигрывали с двумя девушками. Дуг проследил путь подъема ворот и обнаружил снаружи выключатель красной лампочки.

Каменный пол был покрыт массой пятен и следов, тянувшихся к лоткам с едой и напитками, тут же, словно помет летучих мышей, виднелись капли горчицы и кетчупа. Деньги переходили от покупателей к продавцам повсюду. Дуг подумал, что это, по идее, должно вызывать в нем трепет. Девушки в красных бейсболках продавали крендели, обернутые в салфетку, выдавливали ванильное мороженое в коллекционные стаканчики в виде бейсбольных шлемов. Повсюду скакали дети с вымпелами и плакатами, фотографиями любимой команды с уже отпечатанными автографами. Измученные папаши только и успевали доставать из кошельков зеленые бумажки. Продавцы в желтых футболках тащили пустые подставки для напитков и металлические ящики из-под хот-догов в кладовку рядом с подъездом «Д», а через несколько секунд выходили с новым товаром и отправлялись обратно на трибуны. Вечер выдался жарким — на все выходные прогнозировали температуру выше тридцати и влажность. На стадионе такую погоду называли «пеклом» — идеальные условия для продажи мороженого и колы.

Но Дуг смотрел на всю эту жующую и сорящую деньгами толпу с отвращением. Свиньи и помои. Он обошел лежавшую на полу горку кукурузных чипсов, выглядевших так, будто кто-то насрал и ушел. Стадион казался Дугу заводом по производству дерьма, мочи и денег. По сути, бейсбольный бизнес ничем не отличался от киношного или церковного: устраиваешь представление, обещаешь людям что-то необыкновенное и выдаиваешь этих лохов до последней капли.

Они снова заняли свои места в шестом ряду, прямо за столбом, который стоял на правой стороне поля. Вылетевший за пределы игровой зоны мяч пронесся высоко над их головами, начал замедляться, достигнув высшей точки, как снаряд салюта, готовый разорваться и распуститься, и улетел на крыши машин, припаркованных на улице Ван-Несс. Фанаты издали стон и опустились на сиденья. Все, кроме Дуга и Деза, которые и не вставали.

Дуг ссутулился над пакетиком арахиса, щелкая один орешек за другим. Какой-то придурок, сидевший на два ряда выше, разлил пиво, и теперь ручеек тек под сиденье Дуга, словно кто-то обмочился. Он бросал скорлупки орехов в пиво, чтобы подсушить пол. Точно так же арахис впитывал слюну Дуга, заполнявшую рот. Он не собирался сдаваться и покупать себе пиво в «Парке близ болот».

Размышления о выпивке походили на фантазии об идеальном преступлении. Как это было бы, если бы на самом деле было.

Вяленькая волна прокатилась по стадиону, зрители вокруг них поднимались и опускались. А Дез и Дуг по-прежнему сидели.

— А я еще думал, что нет ничего скучнее, чем пляжный волейбол, — заметил Дез.

— Тормоза чертовы, — пробормотал Дуг.

Дез покосился на друга.

— Ты чего? Весь вечер бесишься.

Дуг нахмурился и отмахнулся.

— Думал, займусь подготовкой, забудусь. Но ничего подобного. Когда сосредоточиваюсь на деле, то вроде ничего, нормально так.

— А в остальном?

Дуг расколол орех.

— Хочу, чтобы поскорее все прошло.

— Ты же сам всегда говорил, Дугги: никакой спешки.

Дуг кивнул.

— Именно это я и говорил.

— И никогда не жадничай.

— Точно.

Дез окинул его взглядом.

— Это из-за девчонки?

Дуг покачал головой.

— С ней все кончено, старик.

— Вот и я об этом.

— Дело в Цветочнике, в ФБР — да во всем, черт возьми.

Дез наблюдал за тем, как Дуг щелкает скорлупу арахиса.

— Это тебе не печенье с предсказанием внутри.

Дуг развел руки, увидел горку скорлупок между своими ботинками и пнул ее, словно эта кучка и была его фиговой жизнью. Запах пролитого пива душил его со всех сторон, но особенно со стороны соседа в новехонькой кепке «Ред Сокс».

— Дези, слушай. Я вот тут думал, думал. Не для тебя это дело. Техник нам не понадобится. Никаких тонкостей. Просто подойдем к дверям с пушками. Если что-то сорвется, будет жарко. Я не шучу.

Дез посмотрел на друга.

— Думаешь, я не справлюсь?..

— Этих двоих ведь не отговоришь, как ни старайся. Так что я даже сил на них тратить не стану. Я Джему посоветовал сегодня утром вещи уложить — на всякий пожарный. Но он меня даже слушать не стал. А вот ты — ты не настолько глуп. А втравил тебя во все это я. Дез, ты же понимаешь, что я тебя использовал, так ведь? Ну, поначалу.

— Я… нуда.

— Потому что я в этом смысле дерьмо собачье. Потому что тогда меня занимало только дело — и больше ничего. Но теперь я несу за тебя ответственность. И она висит как камень у меня на шее, понимаешь? Скоро все кончится. И работать с Цветочником тебе все равно не надо. Вспомни о своем отце.

Дез посмотрел куда-то вдаль, на поле.

— Я все время о нем думаю. Может, уж слишком много.

— На хер Цветочника. Его дни прошли. Как только он свалится, весь Город свалится вместе с ним. Старые порядки.

— Кто-то должен его прижать, — заметил Дез, глядя на поле.

— Да забудь ты. Ну! — Дуг толкнул его в плечо. — Чтобы я больше такого не слышал.

Дез покачал головой.

— Дугги, я не выйду из дела сейчас. Даже если бы хотел, не вышел, понимаешь? А я не хочу. Да и не провернуть все это вам втроем.

— Да в легкую.

— Врешь ты все. Несешь чушь, Дугги, а мне это не нравится. Вижу же, что ты в отчаянии. А все, чему ты меня учил, все, что ты отстаивал, говорит за то, что в это дело не надо ввязываться.

— Так выйди из него. Не ввязывайся.

— Хорошо. Я выйду. Но только вместе с тобой.

— Да хватит тебе хрень эту говорить. — Дуг разломил последний орех, скомкал пакет и бросил его на пол. — Ну да, я в отчаянии. Моя жизнь в данный момент… да к черту. Две-три недели назад я мог бы уйти. И начать все сначала. А теперь мне нужно это дело. Меня уже тошнит от всего от Ферги, от ФБР — чтоб они все сдохли. Но я отсюда с пустыми карманами уезжать не собираюсь. Я подумал, что последнее крупное дельце подарило бы всем свободу. Но Джем не хочет останавливаться. Да и Глоунси тоже. Это была моя идея. Но ты — другое дело, у тебя жизнь налажена, работа есть. И мама, о которой надо заботиться.

— Ты мне чего-то недоговариваешь об этом деле?

— Да послушай меня! Я тебе говорю: уйди. Не лезь в это дело. А я? У меня очков маловато. Так что без вариантов — надо вытаскивать вратаря из ворот и попытаться забить гол в последнюю минуту. Надо же профинансировать собственный уход. А по-другому я не умею.

Зрители вокруг них закричали и вскочили, но тут же пригнулись, уклоняясь от летящего со свистом мяча.

— Да мать вашу!

Дуг почувствовал, как жидкость разливается по его коленям. Что-то прохладное просачивалось сквозь рубашку на груди, стекало по рукам.

Его сосед встал, выпрямился и покачал пустым пивным стаканом.

— Ух ты, ё-моё! — воскликнул он, на его бейсболке мерцала голограмма ВБЛ.[107] — Черт возьми. Извините. Я принесу салфетки. Может, я вам чего-нибудь куплю…

Дуг встал и двинул парню в челюсть. Тот плюхнулся спиной на зрителей в следующем ряду. Новенькая бейсболка свалилась с его головы.

Дуг набросился на него, но вдруг кто-то схватил его за руку. Дез. Он почти забрался на спину друга, чтобы остановить его. Все кричали — невозможно было разобрать ни слова. Дуг уже хотел повернуться и вмазать Дезу.

Одумался он, только увидев ребенка — восьмилетнего мальчика, который, замерев от страха, притаился через одно сиденье. На нем тоже красовалась новая бейсболка. Сын неуклюжего соседа Дуга.

Макрей стряхнул Деза, протиснулся мимо съежившегося мальчика в проход и нырнул в здание стадиона как раз в тот момент, когда пришли охранники в голубых рубашках. Он вышел через первый попавшийся подъезд и, выскочив на улицу, помчался прочь. Дуг пытался убежать от запаха пива, преследовавшего его и донимавшего так, что начинали слезиться глаза.

Глава 47

Побег

После игры через номер от него устроили вечеринку. Дуг лежал поперек кровати, прислушивался к музыке, смеху в коридоре, полуночному плеску в бассейне гостиницы. Он раздумывал о том, как бы сделать так, чтобы Цветочник участвовал в деле, но не в дележе. В этом случае всем четверым придется уехать из Города в вечное изгнание, что и спасет им жизнь. План вырисовывался и мстительный, и героический одновременно. Но Дугу наскучило продумывать детали, и он уснул счастливым сном. Проснувшись в субботу утром, Дуг понял, что его схема расползается, как мокрая бумажная салфетка в руках.

Он запомнил один сон: будто бы он сидит в гостинице и смотрит по телевизору розыгрыш лотереи. Ведущая в сверкающем платье — Клэр Кизи — вытаскивает из барабана четыре ноля подряд. И они совпадают с номером билета, который держит Дуг.

Он стал ходить взад-вперед, стараясь усидеть в номере, подальше от неприятностей. Теперь он постоянно думал только об этом паршивом бейсбольном стадионе за окном. Все еще было так неопределенно. Отход для этого дела Дуг придумал неплохой, может, даже лучший из всех — но вот лично для себя план побега пока не выработал. Из Города не убежишь.

Дуг выскользнул из задней двери гостиницы, располагавшейся в конце коридора, и кругом обошел стадион. Минуя бары «Бостонская пивная», «Уно», «Бар Билли», «Джиллианс», он уверял себя, что это всего лишь небольшая разведка. Вытерпеть можно что угодно, крутилось у него в голове, если знаешь, что этому наступит конец. Сейчас ему нужно было такое будущее, ради которого стоило бы терпеть. Но такого будущего у него не было. Вдруг его осенило, почему он так не хотел продумывать план собственного бегства.

Дуг слышал, как объявляют игроков по системе местного оповещения «Парка близ болот», когда возвращался в сады в третий или четвертый раз за последнее время. Ее участок выглядел пустым, и он почти с облечением повернулся, чтобы уйти, но тут краем глаза заметил движение. Обернулся и увидел Клэр — она стояла посреди своего садика.

Он не дал себе времени на раздумья и отступление. Пока он шел к калитке, в груди жужжал пчелиный улей, давя голос разума. Разум говорил: «Не делай этого!» А сердце: «Ты должен!»

Клэр обернулась, когда звякнула щеколда. Широкие поля соломенной шляпы закрывали ее удивленное лицо. Голые руки и ноги казались красноватыми в лучах закатного солнца. Белая футболка, джинсовые шорты, перчатки. Секатор в руках. Коленки в грязи.

— Позволь мне кое-что сказать.

Девушка отступила на шаг назад, выронив секатор. Клэр как будто испытывала боль и страх — только эти чувства он ей и внушал.

— Я хожу по краю, — начал Дуг.

Клэр смотрела на него так, словно убила его, а он восстал из могилы.

— У нас получится, — продолжал он. — Мы сможем, я знаю. Все получится. Если ты захочешь. Ты хочешь?

— Уходи, пожалуйста.

— Мы встретились в прачечной. Ты плакала…

— Мы встретились в банке, ты его грабил…

— Мы встретились в прачечной. Это и есть правда, если верить в нее. Я верю. На крыше в первый вечер — помнишь? Мы все те же люди.

— Нет, не те же.

— Да, я обманывал тебя. Признаю. И я снова сделал бы все то же самое, если бы это было единственной возможностью познакомиться с тобой. Я бы соврал, если бы сказал сейчас, что сожалею об этом.

Она покачала головой.

— Ты хочешь управлять своей жизнью. Сама говорила. Хочешь стоять у руля. А я хочу отдать тебе руль наших судеб. Наши жизни в твоих руках.

Он спотыкался на словах. Клэр слушала. Дуг указал на вышки прожекторов над стадионом за ее спиной.

— В понедельник, — продолжил Дуг. — Через два дня. Инкассаторский фургон въедет в здание стадиона, чтобы забрать выручку за выходные. Я буду там.

Клэр смотрела на него, замерев от ужаса.

— Мне теперь плевать. На все, кроме тебя. После этого дела я завяжу. И уеду.

— Зачем ты мне об этом говоришь? — Она сжала кулаки. — Зачем ты со мной так поступаешь?

— Небось Фроули тебе велел… Что? Сообщить ему обо всем, что я скажу? Ладно. То, что я тебе только что сказал… можешь послать меня к черту навсегда. Если ты меня ненавидишь, если не хочешь больше видеть — тогда все просто.

Клэр с трудом покачала головой. Дуг не понял, о чем говорит этот жест — о том, что она не станет ничего сообщать Фроули, или о том, что не хочет выбирать, или же, что не желает его больше слушать.

— Но если это не так, поехали со мной. Потом. Собственно, я пришел предложить тебе это.

Клэр онемела от ужаса.

— Мы вместе уедем за пределы срока давности. Куда захочешь. В то место, о котором ты мечтала.

Его перебило фырканье лошади. Дуг услышал цокот копыт и заметил, что взгляд Клэр скользнул влево, глаза расширились. По дорожке к ним ехал полицейский.

— Тебе решать, — заключил Дуг, пятясь к выходу. — Мое будущее, наше будущее — все в твоих руках.

Он вышел за калитку, его переполняли чувства. Цокот копыт был уже совсем близко.

— Дуг… — начала Клэр, но он прервал ее.

— Я поселился в «Ховард Джонсон» тут недалеко. — Дуг назвал номер и вымышленное имя. — Либо сдай меня, либо поехали со мной.

Он пошел к стадиону, туда, где его ждало дело.

Глава 48

Полуночники

В субботу ночью Фроули сидел в фургоне для наблюдения неподалеку от инкассаторской базы «Магеллан» с молодым агентом по имени Крей, которого он позаимствовал из отдела по борьбе с мошенничеством. Дино отчалил в семь, когда на базе погас свет. Машины тащились по развилке еще медленнее, чем за всю неделю наблюдений Фроули. Улица Кэмбридж отдалась полуночникам, курсирующим взад-вперед между Олстоном и Кембриджем, из бара на вечеринку, с вечеринки в клуб. Крей был холост, как и Фроули, — женатые обычно по выходным не работают — какое-то время слушал радио. Передача называлась «Ночь Икс» и без рекламы транслировалась в прямой эфир из какого-то танцевального клуба на Ландсдаунской улице. Чтобы люди поняли, что они упускают.

Банда уже почти не крутилась вокруг базы. Вчера на два часа приезжал Мэглоун в темных очках. Жучок в его машине зафиксировал храп. Кофлин объехал базу ровно один раз, хотя бригада с Жемчужной улицы сообщала о бурной деятельности внутри его дома и снаружи. Элден единственный приезжал сюда пообедать каждый день, даже тогда, когда поменял рабочий фургон, лишив их жучка.

Но больше всего Фроули не давало покоя то, что Макрей словно исчез с лица земли. У базы его не видели несколько дней. «Каприс» не покидал своего места на Жемчужной улице уже неделю. Фроули ринулся в Чарлзтаун, когда группа наблюдения на Жемчужной улице увидела его выходящим из дома с сумкой для прачечной. Но Макрей снова исчез еще до приезда Фроули.

Он ожидал, что до налета команда будет держаться порознь. Но что-то они очень мало шевелились вокруг цели — особенно учитывая то, что до выходного Элдена оставалось три дня.

Криста Кофлин два раза бросала трубку, когда звонил Макрей. Фроули начал беспокоиться, что переборщил с ней, что она пошла к Макрею поле разговора с Фроули и, возможно, отпугнула его.

Крей стучал карандашом по торпеде в такт техно-музыке. Он читал дело, используя пассажирское кресло вместо стола.

— Взрывчатка, да?

— Предположительно, — ответил Фроули.

— Три выезда с магистрали. Как по заказу.

Фроули кивнул, задумчиво откинулся на стенку фургона. Он сидел молча и неподвижно так долго, что Крей перестал стучать и поднял глаза на агента.

— Вы в хоккей когда-нибудь играли? — спросил его Фроули.

— Шутите, что ли? Конечно! Я вырос на севере Миннесоты, ближе к Виннипегу, чем к Миннеаполису. А вы?

— Бегом занимался. В баскетбол немного играл. Не супер-пупер, больше блефовал. А в хоккее часто блефовать приходится?

— Конечно, постоянно. — Крей водил карандашом по папке, словно хоккейной клюшкой по льду. — Ну вот, скажем, идешь на прорыв. Остался один на один с вратарем. Прешь вперед. Он по центру ворот, опустил клюшку, локти расставил. Замахиваешься на мощный удар и ка-а-ак рубанешь, только до шайбы клюшку не доносишь. А вратарь-то уже дернулся. И обалдел. Тут ты легким движением запястья вбрасываешь мимо его конька. И вся толпа твоих болельщиков взвивается от радости.

Фроули задумчиво кивнул. Через мгновение он распахнул задние дверцы фургона и вышел на обочину дороги. Посмотрел на двойное ограждение инкассаторской базы «Магеллан» и на развилку на эстакаде. На несущиеся в город машины. «И вся толпа твоих болельщиков взвивается от радости».

Глава 49

Номер для самоубийц

Тридцать четыре тысячи мест. Умножить на три игры, билетов на которые уже не осталось.

Получается сто тысяч ртов.

Утренние сеансы игры в субботу и воскресенье, куча детишек: бесконечные стаканы колы, пиво, мороженое, и это помимо программок, футболок, бейсболок и сувениров.

Суммируем. Допустим, двадцать пять долларов с носа. Умножить на сто тысяч.

Два с половиной миллиона долларов.

Плюс продажа билетов в день игры, минус монеты — это для ровного счета.

Вычтем долю жадного Ферги — сорок процентов. Разделим на четыре.

Семь минут работы = примерно 400 тысяч долларов.

В воскресенье Дуг выходил из номера всего один раз, около полудня. Обошел стадион по периметру, пока игра не достигла того момента, который был нужен ему для подготовки. Дуг старательно отводил глаза от баров, срезал в конце и мчался назад, в свой номер — он был уверен, что Клэр будет ждать его там. Или по крайней мере оставит сообщение на автоответчике.

Но нет. Он, как водится, поднял трубку, чтобы проверить, работает ли телефон, сходил в приемную еще раз узнать, не оставляли ли ему сообщений, затем быстро возвращался в номер, надеясь, что за время его отсутствия телефон не звонил.

К третьему иннингу Дуг стал делать вид, что вообще не нервничает. Он открыл единственную незамурованную створку окна и прислушался к шуму толпы, доносившемуся с противоположной стороны улицы Ван-Несс. По телевизору показывали игру, звук Дуг убавил. Он ходил из угла в угол. В какой-то момент Дуг увидел на тротуаре патрульную, тут же задернул шторы и стал наблюдать сквозь щелку, как она прошла к закрытым воротам для «скорой», где горела красная лампочка. Патрульная повернула за угол и больше не появлялась. Дуг убеждал себя, что в этом ничего такого не было: женщина-полицейский обходит свой район. А не высматривает его по окнам.

Клэр ни за что не сдала бы его ФБР. Он так запросто предложил ей сообщить о нем, потому что знал: она этого не сделает.

А вот номер в ней сомневался. Стены убогой комнатушки для самоубийц нашептывали, что он открылся ей зря. Дуг отвечал им: «Идите на хер».

Снова и снова он прокручивал в голове разговор в саду. Если бы она остановила его: «Прекрати это. Ради меня». Он остановился бы. Отменил бы дело и уехал без капли сожаления. Слишком далеко все зашло, чтобы из-за последнего дела ставить под угрозу их совместное будущее. Клэр Кизи как раз и была его последним делом. Ей нужно было только прийти к нему прямо сейчас.

Дуг все цеплялся за эту идеальную Клэр, но шли часы, и вера в нее меркла.

Шум и гам за окном заставили его вернуться к щелочке между занавесками и присесть на корточки. Но оказалось, что это всего лишь зрители, выходящие со стадиона после игры. Он встал, чувствуя себя дураком — каковым и был — обошел комнату, минуя телефона. Надвигался вечер.

Около шести Дуг примерил форму перед зеркалом, висевшим на двери в ванной. Сидела она прекрасно. И вместе с короткой стрижкой делала его настоящим полицейским. Хорошо. Слишком хорошо. Отражение говорило, что он совершает большую ошибку.

Дуг снял форму и принялся искать нижнее белье. Может, Клэр забыла, под каким именем он зарегистрировался? Или перепутала гостиницы?

Ему очень хотелось позвонить ей, но это было неправильно. Даже из телефонной будки. Они наверняка прослушивают ее.

Дуг в сотый раз посмотрел в дверной глазок, представляя, как Фроули с полицейским спецназом обложили гостиницу и эвакуируют номер за номером.

Он решил, что плотный ужин должен помочь. Но к тому моменту, когда курьер из «Домино» принес пиццу, Дуг трясся от паранойи: придирчиво осмотрел парня, сунул ему деньги и выставил за дверь. Коробку с пиццей он поставил на телевизор и даже не открыл.

Десять часов. Дуг стоял под обжигающе горячим душем, пытаясь прогнать мурашки, когда ему послышалось, что в дверь стучат. Дуг выключил воду, встал на пол и замер на несколько бесценных секунд. Потом схватил полотенце и пошел открывать, оставляя мокрые следы.

В коридоре, через три номера стояла женщина. Она моментально обернулась, услышав, что открылась дверь. Это была Криста, а не Клэр. Шайн вяло висела у нее на бедре.

Дуг был слишком опустошен и не мог говорить. Он не шевельнулся. Криста подошла, заглядывая в номер за его спиной. Шайн льнула к маминой груди, заторможенно моргая.

— У тебя нет сока или молока? — Криста покачала пустой бутылочкой Шайн. — У меня все кончилось.

Он попятился в ванную, чтобы надеть штаны. Когда Дуг вышел, Шайн уже сидела на полу, сосала розовую крышку от бутылки с «Маунтин Дью», прижимая ее к себе, и смотрела канал «Эйч-Би-Оу». Криста стояла возле кровати и глядела на полицейскую форму, висевшую на двери.

— Дез сказал, что ты тут живешь.

— Что тебе надо, Крис?

— Повидаться, пока ты не отчалил.

Дуг вскинул голые руки и снова опустил их.

— Повидалась.

— Чтобы дать тебе последний шанс.

— Крис. — В его воображении пронеслись картинки: Клэр приходит к нему с чемоданом, а тут Криста и Шайн.

Криста присела на край постели.

— Ты в курсе, что мой придурочный братец не разрешает мне на его машине ездить?

— Тебе нельзя здесь оставаться. Наши приедут сюда через несколько часов.

— Как будто я его рабыня. Достал он меня со всей этой своей байдой.

— Ты же знаешь, мы сейчас на своих машинах не ездим. Ты как сюда-то добралась?

Она пожала плечами.

— Выбора не было.

Дуг подошел к окну и увидел «Каприс» на ближайшей парковке. Ну вот, теперь ФБР срисует его тачку у «Парка близ болот» за день до дела.

— Ты украла мою машину.

— А по документам выходит, что я взяла свою машину.

Дуг оглянулся на нее.

— С чего это вдруг?

— Я тоже готова уехать. Уже все решила. Хочется чего-то новенького, как тебе. Свалить из Города. Мне кажется, я смогу стать другим человеком. Подальше от него. — Криста покосилась на суматоху в телевизоре: люди выбегали из горящего здания. — Знаешь, как он бесится, что ты уезжаешь. Думает, ты тут от него прячешься. А я ему сказала, что от меня. — Она снова посмотрела на Дуга. — Так от кого из нас ты прячешься?

— Я не прячусь.

— Он сегодня курил. Пыль. Хотела, чтобы ты об этом знал.

Дуг покачивался взад-вперед, сжимая кулаки.

— Знаешь, что с ним будет, когда ты уедешь? Без тебя ему совсем крышка. Тогда у него полдома заберут. А куда мне деваться?

— Дом забрать нельзя.

— Еще как можно. Кто меня защитит? Почему я до сих пор прошу мужиков меня подвезти и стираю сраные трусы Джема?

— Это ваши с ним де…

— Я не из-за него ждала. Я все эти годы, черт возьми, терпела и слушала байду Джема, потому что верила: мое время еще придет. Наше с тобой время. Я всю свою жизнь под тебя подстроила, Дугги. И что? Разве я не была тебе предана?

— Какое отношение имеет преданность к…

— К справедливости — прямое. И к тому, что со мной надо обращаться так, как я того заслуживаю. Я была рядом с самого начала — раньше Деза и намного раньше Джоанн. Я была предана и терпелива. Но я не позволю бросать меня. Я не заслужила, чтобы меня бросали.

— Крис… — начал Дуг, но добавить ему было нечего, поскольку он не понимал, откуда ноги растут. — Да что за хрень такая? Хочешь ехать? Валяй. Я тоже уеду. Нас к Городу никто веревками не привязывал. Ничто нас тут не держит. Так же, как и друг к другу мы не привязаны.

— Нет, не так. — Криста ни с того ни с сего улыбнулась. — Ты не прав.

— Хватит уже этого. Каждый день проводим в одном и том же доме, ходим по одним и тем же улицам. Голову вверх поднимешь — а там все тот же кусок неба. Вот тебе результат. Слишком крепко за все держимся. Надеемся, что все так и останется до скончания века.

— Подумаешь — какие-то мелкие неприятности, а ты тут уже такое…

— Это не такое. — Дуг хотел поскорее закончить этот разговор. — Я уезжаю. С другим человеком.

Ему было тяжело это говорить, потому что он сам с трудом в это верил. А не потому, что боялся обидеть Кристу. Она за тем и пришла — чтобы ее обидели. Чтобы вынудить его обижать ее. А потом надавить на совесть и заставить его остаться. Для того она и притащила Шайн.

— Крис. — Дуг снова взглянул на молчащий телефон. — Мы выросли вместе. Ты и я. Как брат и сестра…

— Ты мне зубы-то не заговаривай.

— …так и должно было оставаться. Жаль, что не осталось. Мы были слишком близки. Это неправильно.

Криста поднялась и подошла к нему. Потянулась к его голому животу. Он сжался, но отступать было некуда — Дуг стоял у окна. Ее пальцы скользили по его телу, она льнула к нему, прижималась. И вырваться из этого клинча можно было только грубостью. Дуг не мешал ей, но и не отвечал на объятия. Он ничего к ней не чувствовал. И смотрел на Шайн, освещенную сине-зеленым светом телевизора. Она отбрасывала на пол маленькую подрагивающую тень. Дуг перевел взгляд на дверь, в которую должна была постучаться Клэр. Криста, конечно, не преминет навредить.

Она отпустила его. На ее лице снова появилось самодовольное выражение.

— Не дождешься, когда я уйду, да?

— Ты догадлива.

— А что же ее нет? Если она с тобой собралась. — Криста обвела комнату взглядом. — И потом — эта дыра, полный отстой. Я думала, после ожерелья от «Тиффани» должен быть номер в «Ритце» или вроде того.

— Что ты сказала? — Дуг подскочил к ней. — Кто тебе об этом сообщил?

Криста ухмылялась — ей удалось притянуть его к себе.

— Сорока на хвосте принесла.

Дуг схватил ее за руку.

— Кто тебе сказал?

Она злобно улыбнулась. Дуг тряхнул ее, но улыбку стряхнуть не удалось.

— Ты всегда любил жесткий секс.

— Что ты знаешь про ожерелье?

— Что у меня такого нет. И ты предпочел бы увидеть веревку на моей шее, а вовсе не украшение.

— Ты вообще не понимаешь, о чем говоришь. — Дуг оттолкнул Кристу, чтобы не ударить.

— Ты поосторожней. Нельзя толкать беременную женщину.

Дуг замер. Она посмотрела на свой плоский живот так, будто он был новой частью ее тела, с гордостью положила на него руку, как беременная.

— Это от Деза, — пояснила Криста.

Дуг приложил руку ко лбу и потер глаза костяшками пальцев.

— А, расчувствовался за друга. Вообще нормальные люди поздравляют.

Дуг поднял лицо, не открывая глаз и расставив локти. Он давил, пока не появились звездочки. «Дез», — стучало у него в голове.

— Думаешь, Монсеньор поступит правильно?

— Сделает тебя достойной женщиной? — Дуг опустил руки, ему стало лучше видно ее наглое лицо. — Ох уж вы, Кофлины.

Смотрела Криста агрессивно, дразнила.

— По-моему, матери его я не нравлюсь.

— Чего тебе надо? Ты зачем пришла? Если я соглашусь остаться, ты отстанешь от Деза?

Криста встала перед ним, коснулась руками его груди, легко, как бабочка крылом задела.

— Возьми меня с собой. Сделаю аборт. Я ради тебя — хоть в ад, Дугги. — Она положила ладонь на его сердце. — Только не бросай меня.

Дуг посмотрел на нее с отвращением, которое обычно испытывал поутру, глядя на себя в зеркало.

— Может, мы оба заслужили все это, — он оторвал ее руки от своей груди. — Но с меня хватит. Больше не собираюсь все улаживать, чтобы другим лучше было. И Джему я не нянька. Я велел Дезу держаться подальше. Я его предупредил.

Он прошел мимо Кристы, сгреб в охапку Шайн. Та не отрывала взгляд от телевизора.

— Проблема во мне, — продолжал он. — Я всем потакаю. Старался, чтобы все не распалось. Даже когда все вот-вот разлетится на куски. — Дуг подошел к двери с Шайн на руках, открыл ее и обернулся. — Всем станет лучше, когда меня не будет.

Криста пошла следом за ним, но возле кровати остановилась.

— Дугги. Не делай этого.

— А то что? Родишь ребенка? Как вот этого? — Погрустневшая Шайн осела на его руке. — Кто ее отец, Криста? А? Раз уж мы тут правду начали говорить? Кто это был? Джем?

Она в ужасе отшатнулась.

— Джем?

— А кто тогда?

— Да пошел ты на хер, Дугги, — в сердцах бросила Криста.

Но Дуг все равно не мог ей верить ни в чем. Да и в любом случае тема была спорная.

— А знаешь что? — продолжал он. — Если я кого и возьму с собой, то вот ее. — Дуг осторожно поставил Шайн на пол в пустом коридоре и вошел обратно в номер.

Криста не двинулась с места.

— Мы едем с тобой.

— Ты проваливаешь отсюда. Сейчас же.

— Дугги. Не отказывай мне. Головой подумай, Дуглас Макрей. Хочу, чтобы ты хорошенько подумал о том, что делаешь…

Он схватил ее за руку. Она попыталась вырваться, ударила его в грудь, в подбородок, хотела вонзить ногти в горло. Дуг неумолимо тащил ее к двери. Вскрикнув, Криста отскочила, вышла в коридор, как будто хотела сохранить остатки своей гордости.

Она повернулась. На ее лице отражалась холодная злоба, то и дело сменявшаяся бешеной улыбкой.

— Ты сам не понимаешь, что только что…

Дуг захлопнул дверь. И задвинул щеколду. Он думал, она будет стучать, вопить. И знал, что она может его переупрямить. У нее же ни стыда ни совести. И когда другие постояльцы начнут жаловаться и вызовут полицию, придется сказать, что она пришла к нему.

Но Криста не стучала. Он посмотрел в глазок: ни Шайн, ни ее матери в коридоре не было.

Глава 50

Донос

Телефон Фроули зазвонил, когда он посыпал омлет тертым сыром. Пришедший с океана дождь хлестал по окну, которое выходило на мост с платным проездом. Часы на микроволновке показывали 7.45.

Сержант Такой-то звонил из отделения «скорой помощи» Массачусетской общей больницы.

— Алло, агент Фроули? У нас тут нетрезвое вождение. Авария с участием одной машины. На верфи Чарлзтауна. Напоролась на якорь, выставленный перед сухим доком.

Фроули сразу подумал о Клэр Кизи.

— Назовите имя.

— Кристина Кофлин. Имя по базе регистрации узнал. Белый «Каприс Классик». С ней был ребенок. Девочка в порядке. Но мамаша сильно побилась. И злая, как черт. Говорит, что с вами работает. Врет, конечно. Но у нее ваша визитка. Этот номер был на обороте написан. Социальные работники девочку уже забрали. Мисс Кофлин под арестом. Твердит, что надо вам сообщить.

Фроули бросил горячий омлет в мусорное ведро.

— Я выезжаю.

На то, чтобы дойти до машины под дождем и добраться до места в час пик, ушло полчаса. Он поплутал по коридорам больницы, оставляя мокрые следы. Удостоверение открыло ему двери в приемную «скорой» — просторный зал с сиреневатым освещением, как в морге. По стенам стояли койки, отгороженные занавесками.

— Здравствуйте. — Фроули остановился у стола дежурной медсестры. — Я ищу…

Но тут он услышал, знакомый голос из другого конца зала.

— Может, ты первый наденешь эту безжопную ночнушку, Дензел, а я вслед за тобой…

Фроули пошел туда. Привлекательный чернокожий врач, явно взволнованный, вышел из-за светло-желтой занавески.

— Кофлин? — Фроули хотел проскочить мимо.

Но встревоженный врач остановил его.

— Послушайте. Ее должен осмотреть наш пластический хирург. Если можете как-то на нее повлиять, пожалуйста, донесите это до нее. Разрывы слишком глубокие, простым швом не отделаться. Иначе шрамы на всю жизнь останутся.

— Да, я понял. — Фроули попытался пройти. Но врач взял его за предплечье. — Она утверждает, что была беременна. Но анализ крови этого не показал. Признаков выкидыша нет.

Агент стряхнул его руку.

— Послушайте, я не родственник и вообще ей никто. Мне все это знать необязательно.

Фроули подошел к койке больной и отодвинул занавеску.

Криста сидела в кресле, голова была обмотана бинтами, над левым глазом появилась ярко-красная ссадина. Фуфайка и джинсы были испачканы кровью.

— Вот он, красавчик, — приветствовала она.

Фроули кивнул сержанту Такому-то. Выразительно закатив глаза, пожилой полицейский направился к щели между занавесками.

— Пять минут, — попросил Фроули.

— Мне кофе с молоком, три куска сахара! — крикнула Криста вдогонку сержанту и улыбнулась, сложив руки на груди. Фроули задвинул занавеску. На кровати, поверх сложенной сорочки, которую она отказалась надеть, лежала визитка агента. Разглядывая свои ногти, Криста щелкала пальцами и беспрестанно дергала перекрещенными ступнями ног. На одной черной туфле был сломан каблук.

— Я как раз к тебе ехала.

— Как интересно. Адреса-то у тебя нет.

— Ну, ты на верфи живешь. — Она пожала плечами. — Я бы наверняка нашла.

Фроули посмотрел ей в глаза и понял, что она уже хороша, нанюхалась пыли. Это слегка охладило его.

— Что случилось?

— Не знаю. Кто-то бросил якорь посреди дороги. — Она ухмыльнулась так, будто жизнь сама по себе нелепость, и авария может считаться неплохим началом недели. В этой ухмылке Фроули разглядел издевательское презрение к брату.

В углу стояло детское автокресло. Голубую ворсистую ткань покрывали молочные пятна и крошки.

Криста заметила, куда он смотрит, и подавила ухмылку, будто проглотила ее.

— Она не пострадала, — с гордостью заявила Кофлин. — Ни царапинки.

— Ну, тогда тебе точно дадут приз «Мать года», — не удержался Фроули.

— Да что ты вообще знаешь о моей жизни? Тоже мне. — Криста разняла руки. — Косяки у всех бывают. И кто ты такой вообще? Умник-моралист? Чужие ошибки коллекционируешь? Дежурный, следящий за порядком? Что ты вообще можешь знать о такой, как я? Я живой человек. И мать-одиночка.

— Твоя дочь сейчас на заднем сиденье фургона, ее увозят незнакомые люди из Отдела соцобеспечения. Ты еще долго трепаться будешь?

Криста уставилась на Фроули. Глаза у нее были на мокром месте. Агент разговаривал жестко, и это помогло.

— Ты зачем ко мне ехала? Няньку нанять хотела? Я тебе звонил дважды, ты трубку бросила.

Она злобно смотрела на блестящую занавеску, стараясь контролировать свои эмоции.

— Ну ничего, она недолго пробудет в соцобеспечении. Там ведь еще оценка пригодности будет. До этого ничего не произойдет.

— Так, может, тебе адвокат нужен? А не ФБР.

Криста потрясенно взглянула на агента.

— Почему всегда получается, что мной пользуются? Все мужчины, которых я знаю.

— Кто тобой пользуется? Кто кому позвонил? Кто просил о помощи? Я? Я так просто уверен, что ты меня позвала, потому что хочешь вернуть дочку. Потому что собираешься использовать меня, чтобы получить ее.

— Живые люди совершают большие ошибки…

— Речь уже не о тебе, — перебил Фроули. — А о твоей дочери. Видишь пустое детское кресло?

Она посмотрела на креслице, и в ее глазах снова блеснули слезы.

— Тебе придется подписать соглашение о признании вины по этому делу, чтобы тебя не лишили родительских прав.

Криста подняла на него глаза.

— А мой дом? Мне нужны твои гарантии.

— Нет-нет, погоди. Я не говорил, что могу дать гарантии. Я говорил, что могу попробовать.

— Ты сказал…

— Что могу попробовать. И я это сделаю, Криста. Обещаю. Но при условии, что ты не будишь юлить. Если тебе этого мало, можешь подождать другого предложения. Сколько у тебя карт на бесплатный выход из тюрьмы? Что, твой брат поможет тебе выбраться? Макрей? Кто? Ферги?

Ее глаза вспыхнули.

— Что, Ферги — твой покровитель, да? С какой стати опустившемуся наркодилеру заниматься возвратом твоей дочки?

Криста смотрела на него исподлобья. Взгляд был невыразительным, но долгим.

Фроули внутренне сжался.

— Боже мой!

Криста не отводила взгляда. Сначала смотрела вызывающе, но потом не выдержала и начала сдаваться.

— Вы с Цветочником… — Фроули не стал продолжать. Он представил изуродованное лицо бандита в конвульсиях дикой страсти.

Подбородок Кристы мелко задрожал. Тяжело видеть, как жесткая женщина теряет присутствие духа.

— Ну что ты на меня так давишь? Обязательно надо довести меня до того, чтобы я умоляла? Обращаетесь со мной, как с пустым местом. Как будто меня нет. Все мужики.

Фроули вспомнилось, как Макрей пришел к нему на парковку, чтобы позлить его. А вот сестра Кофлина сейчас, напротив, вызывала у него сочувствие.

— Это ты меня вызвала. Значит, хочешь заключить сделку?

Криста смотрела в пол, сотрясаясь при каждом вдохе.

— Дугги потом уедет с этой.

— С этой? — Фроули сделал шаг вперед. — С кем это?

Криста посмотрела на агента. И прочла в его глазах страсть и злость.

— И ты туда же?

Он потерял самообладание:

— Что значит «с этой»?

Криста была ошеломлена.

— Да что ж это! Что в ней такого, господи, что вас всех от нее так прет?

Фроули опомнился и отступил.

— Ты сказала «потом». «Потом уедет с этой». Потом — это когда?

Криста обернулась на часы. Кровь ударила Фроули в голову.

— Сегодня? — спросил он, безотрывно следя за ее взглядом. — Не во вторник, а сегодня? Где? Когда?

Ее подбородок дрогнул.

— Моя дочь…

— Криста, тебе нужно поступить разумно. Вся твоя прежняя жизнь состояла из неправильных решений. А это может пойти на пользу, все изменить. Часы отсчитывают не только их время, но и твое.

— Моя дочь, — повторила Криста и наконец не выдержала: — Она умственно отсталая.

Фроули затаил дыхание и замер.

Слезы потекли по щекам Кристы. Ее лицо исказилось от отчаяния и поражения.

— Ей понадобится особая забота… специальные школы…

— Да, — выдохнул Фроули. — Ага.

Криста подняла усталое лицо с растекшимся макияжем.

— Я это для нее делаю. Не для себя.

— Конечно, — поддержал ее Фроули, украдкой покосившись на часы. 8.25. — Конечно, не для себя.

— Я не для себя… не для себя.

Глава 51

Рассвет без света

Все четверо, облачившись в полицейскую форму, стояли в гостиничном номере. Пистолеты и упакованные черные вещмешки лежали на кровати.

Дождь барабанил в занавешенное окно. Ливень для дела почти так же хорош, как снег. Из-за него днем становится темнее, он заглушает громкие звуки, разгоняет прохожих и затормаживает всю жизнь в целом. Накануне Глоунси прихватил в армейском магазине четыре ярко-оранжевых дождевика. Плащи прикрывали бронежилеты, выпиравшие из-под формы.

— Дождь — это хорошо, — бормотал Джем, без конца подходивший к закрытым шторам. — Дождь — это хорошо. Дождь — это хорошо. Дождь — это хорошо.

Дуг смотрел на телефон. Он витал в своих мыслях. Ему казалось, что дождь — дерьмо, которое обрушивается ему на голову. Когда его спрашивали, он отвечал. Когда нужно было двигаться — двигался. Но отстранение и заученно. Словно наблюдая за собой со стороны. Они вчетвером выполнили привычный ритуал, как всегда перед делом. Дуг с трудом успевал за друзьями, не понимая, что к чему и как он вообще попал в эту конуру у черта на рогах, да еще в форме полицейского.

Дез матерился перед зеркалом в ванной — никак не мог вставить жесткие контактные линзы, которые надевал на дело. Без очков его лицо казалось голым, маленькие близорукие глаза терялись на лице. «Что происходит?» — спросил с порога Дез, который приехал последним. «Ничего», — ответил Дуг; он втайне надеялся, что Дез все-таки откажется от дела.

Глоунси умял два тонких куска холодной пиццы. Джем ходил взад-вперед, бубнил и щелкал суставами, как помешанный. Куда делись те шуточки и дуракаваляние, которые так заводили Дуга перед делом? Все ушло.

Позволят ли фэбээровцы хотя бы выйти из гостиницы? Или даже дадут подойти к стадиону и схватят их там, во всей красе? Или будут дожидаться внутри в форме инкассаторов — «утренняя атака» наоборот?

Идти в неизбежную ловушку было тошно. Но еще неприятнее было осознавать, что он единственный это понимает. Полный придурок. Влюбился в плод своего воображения, в эту всепрощающую, всеизлечивающую девушку — в свой волшебный выигрышный билетик. Поверил ей. Стал в ней нуждаться. Почему вдруг он захотел раствориться в оскорбленной девушке? Если сейчас кто и позвонит, то разве что ФБР из холла. Чтобы сообщить: гостиница окружена, и они должны выйти по одному, держа руки за головой.

Еще не поздно. Он может рассказать остальным, что сделал. Есть еще время переодеться в свое, выкинуть форму и пистолеты и уйти: Дез, Глоунси и Джем — в Город, Дуг — в противоположном направлении. Деньги у него есть, на какое-то время хватит.

Но в глубине души он еще надеялся. Убеждал себя: если бы их хотели арестовать, то давно бы это сделали, прямо здесь, в гостинице. Зачем фэбээровцам выпускать их на улицу при оружии и ждать последствий? А может, Клэр ничего им и не сказала. С каждой секундой, приближавшей их к старту, надежда Дуга росла.

Он обошел комнату и протер комод и столик, чтобы в номере не осталось его отпечатков. Его пальцы были намазаны «Безумным клеем», а в голове роились безумные мысли. В раковину и душ был вылит отбеливатель, уничтоживший его ДНК в стоках. Все следы его присутствия стирались. Сейчас у Дуга были только те деньги, которые он закопал в огороде девушки, ненавидящей его, и армейский рюкзак Мака с одеждой. Да еще эти трое.

Глоунси и Дез попрощались со всеми, натянули оранжевые дождевики и вышли порознь, спустились по лестнице к задней двери. Дуг наблюдал за ними в окно: стена дождя была отличным прикрытием для двух оранжевых полицейских, вынырнувших из гостиницы и севших в угнанную машину. Они ушли так рано, чтобы устроить затор в утреннем автопотоке, а затем снова вернуться на стадион. Они завернули за угол и скрылись из виду. Дуг представил, как вооруженные копы тормозят их прямо у парковки и окружают на перекрытой Бойлстонской улице. Он задернул шторы, как будто в окно вот-вот влетят бутылки с зажигательной смесью, наполняя номер дымом.

Джем наставил на Дуга свой 9-мм пистолет. Дуг замер, на мгновение испугавшись взгляда Джема. Тот ухмыльнулся и убрал оружие в кобуру.

— Хочешь взять этот «Тек-9»?

— По фигу, — ответил Дуг. Ему было не по себе. — Брось мне какой-нибудь.

Джем бросил заряженную «Беретту», Дуг поймал ее баскетбольным захватом. Джем любовался «Теком», здоровенной пушкой с гнездом для магазина перед спусковым крючком.

— Д-а-а-а, — выдохнул он, положил «Тек» на кровать и принялся ходить по комнате с важным видом, сунув большие пальцы за пояс. — Столько лет смотрел сериал «Копы» — и вот наконец-то расплата. — Он самодовольно улыбнулся, двигая челюстью так, как это обычно делают, нанюхавшись пыли. — Из меня получилась бы хороший коп. Богатый. — Джем остановился и вошел в образ: — Права и талон, мэм… — остался доволен и продолжил ходить. — Это тебе не кот чихнул, старик. Как же ты все это бросишь?

Дуг не знал, как ему двигаться дальше, не представлял, как отступить. Что сделать — уйти или остаться. Он посмотрел на пистолет в руке. «Я стал совсем другим», — пронеслось в его голове. Но тем не менее все равно был таким.

— Кстати, — вспомнил Джем. — Я все-таки тебя добавил.

Дуг помотал головой.

— Куда добавил?

— На третий этаж. В кукольный домик для Шайн. Решил рискнуть. Может, ты еще передумаешь. Ты же однажды уходил, но потом все равно вернулся.

Фроули застрял в пробке в центре и пытался решить вопрос по телефону. «Дворники» яростно боролись с ливнем. Служба информации не могла предоставить ему никаких телефонных номеров «Парка близ болот». Рабочая группа еще не пришла в Лейквиллский офис. Поэтому пришлось звонить в Нью-Йорк, чтобы узнать номер штаб-квартиры инкассаторской базы «Провидент». Ему удалось застать дома Дино и предупредить, чтобы тот не ездил в Лейквилл. Теперь Дино ему перезвонил.

— Капитан тут же передал все комиссару. Так что ты прикрыт.

Фроули нажал на клаксон.

— Мне все это сестра рассказала.

— Сестра Кофлина?

— Они там на крупняк собрались. Какая-то чушь про «последнее дело». Потом Макрей уезжает. Больше я ничего не знаю.

— Ты представляешь, как устроена служба безопасности на стадионе?

— Нет. Но вот что, Дин. Патрульные машины близко не подпускай.

— В рации будет тихо.

— И вертолетов не надо, а то спугнем.

— Да расслабься, Фроул. У нас же там группа спецназа, как договорились. Они на закодированной частоте. Нам известно, откуда эти ублюдки полезут?

— Нам известно только время. — Фроули посмотрел на часы магнитолы. — А уже, черт возьми, восемь сорок пять! Что такое на дорогах творится?

— Да вот. А все дождь. Капитан говорит, образовалось две здоровенные пробки. Одна в западную сторону на улицу Сторроу, другая — на площади Кенмор.

— На площади Кенмор? — переспросил Фроули, ударив кулаком в потолок «Темпо». — Это наши клиенты!

— На перекрестке застрял полуприцеп. А на Сторроу здоровенный фургон не прошел под мост по габаритам — застрял. Водители смылись. Причем машины оставили запертыми и с включенным двигателем.

— Черт побери — это они, Дин!

Фроули нажал отбой и швырнул телефон. Его трясло от мысли, что он упустит этих парней. Что не сможет поймать Макрея.

К черту правила. Фроули перескочил через бордюр, ударившись ходовой частью «Темпо» об угол, и понесся вдоль проулка, затем вверх по Маячному холму и прямо к «Парку близ болот».

Дуг сидел рядом с Джемом на заднем сиденье большого «Форда Тандерберд», припаркованного на углу проезда Йоки и улицы Ван-Несс. За рулем сидел Глоунси, рядом с ним — Дез. Окна были слегка приоткрыты, чтобы не запотевали. По ним стучал дождь. Дугу повсюду мерещилось ФБР — на крышах, с которых стекали дождевые потоки, в окнах домов, в каждой проезжающей мимо машине.

«Жестянка» опаздывала на три минуты. Дикторы новостей по радио бились в истерике из-за остановившегося движения. Джем стучал ботинками по полу, маршируя на месте. Как будто отбивал ритм сердца.

— Не знаю, — сказал Дуг, тихо сходя с ума. — Не знаю, что случилось.

— Ну могли застрять в пробке со всеми остальными, — предположил Глоунси.

— Не знаю.

Дуг пытался дать им возможность отказаться.

— Как-то все не так.

— Все отлично, — возразил ему Джем. — Все у нас получится.

— Мне кажется, что-то произошло.

— Да ты посмотри. — Джем расстегнул дождевик. Помимо «Глока» на поясе и полуавтоматического «Тек-9», прикрепленного к плечу, на его ремне висели гранаты в стиле Второй мировой войны, замотанные черной изолентой. — От дедули достались. Он у меня был герой войны. — Джем потрогал чеки.

— Они настоящие? — удивился Дез.

— Черт! — воскликнул Глоунси. — Ты же нас тут взорвешь к ядрене фене.

— Это страховка, дубье. Думаете, они дадут повредить исторический стадион? Это наши билеты на выход. По одной на нос.

Дез посмотрел за спинку своего сиденья, на Дуга. Макрею порядком надоело недовольство этого святоши.

Джем застегнул плащ. Белесо-голубые глаза, разбуженные пылью, смотрели уверенно.

— Мы это сделаем. Мы это сделаем.

Улицу озарила молния. Дуг подумал, что это свето-шумовая граната и сейчас на них набросятся фэбээровцы. Он ждал громового раската. Но его не было.

Больше Дуг спокойно сидеть не мог. Он открыл дверцу, вышел из «Тандерберда», захлопнул дверцу, прежде чем остальные трое успели открыть рты, и пошел прочь под дождем.

Свернул на Бойлстонскую улицу. Толкнул дверь винного магазина — звякнул колокольчик. Его ошеломил яркий свет и красочные витрины — давненько он не заглядывал сюда. Дуг прошел вдоль длинного ряда полок с винами и остановился возле холодильника у дальней стены. Две упаковки по шесть бутылок «Хай Лайф» дожидались его на полке. Он взял все пиво и пошел к кассе.

Там стоял коп — Дез, с которого на пол стекали струйки воды.

— Ты чего делаешь?

В карманах Дуговой формы денег не нашлось.

— Денег дай.

— Оставь ты их. Ты чего? Пойдем…

— Рот закрой. — Дуг повернулся к кассиру. — Запишите на счет полиции. — И не дожидаясь кивка, вышел мимо Деза.

Дез догнал его на тротуаре.

— Дугги! Что с тобой такое? Не надо тебе…

Дуг отпихнул его локтем.

— Говорил я тебе, не приходи.

Дуг вернулся в машину первым. Его мокрый дождевик шелестел, пока он устраивался на сиденье.

— Че за херня? — возмутился Джем, не заметив бутылки с высоким узким горлом.

— Подумал, вы захотите первыми увидеть мое возвращение.

Лицо Джема расплылось в свирепой улыбке.

— Дугги Мак снова с нами.

Дуг передал одну упаковку Глоунси. Дез вернулся и сел, не снимая оранжевого капюшона. Дуг потянулся к своему складному ножу, но обнаружил, что его нет. Макрея охватила паника, он подумал, что забыл нож на столе. А ведь брал его, как талисман, на все дела.

А и не важно. Тут фокус такой: нет открывашки — используй бутылку. Переворачиваешь одну и поддеваешь крышкой другую. Потом поворачиваешь и тянешь верхнюю. Дуг открыл бутылку Джему и себе.

Из узкого горлышка выплыл дымок, как джин из бутылки. В груди у Дуга заухало.

Джем подождал, когда Глоунси откупорит еще две бутылки, и благоговейно произнес:

— За Город.

Стукнул кулаком по кулаку Дуга. Оба не пролили ни капли.

— Будем здоровы, — отозвался Дуг.

Он поднес бутылку к губам. Пиво ударилось о гортань, безвкусное в первое мгновение, и стекло вниз, как морская вода. Потом пришло ощущение, послевкусие. Пиво текло вниз по его горлу до тех пор, пока бутылка не опустела и не потеряла вес. Вкус проникал в его язык, как пена волн в песок.

Первая отрыжка пришла как эхо из темной бездны. Он открыл вторую бутылку и поймал взгляд Деза, который еще не начал пить первую и, судя по опущенным плечам, был разочарован и осуждал друга. Дуг присосался к бутылке с новой силой.

В нем просыпался другой Дуг. Былой Дуг Макрей, тот, что покорен судьбе. Сидевший в нем Джем, который был проклят и знал это, снова поднял голову. «Больше в тюрьму не сяду», — стукнуло у него в голове. Теперь это единственная его цель.

Завтра не существует. Так все время говорил Билли Т. Никаких последствий. Никто в тебе не разочаруется: ни Дез, ни Фрэнк Г., ни даже сам Дуг. Теперь его уже ничто не трогало.

Джем открыл себе третью бутылку, опередив Дуга. Получалось, что Дугу теперь нечем было открыть свою. Он как раз пытался откупорить ее пальцами, покрытыми клеем, когда Джем издал военный клич.

Над воротами для «скорой» на улице Ван-Несс зажглась красная лампочка. Серебристый фургон «Провидент» вывернул со стороны улицы Ипсвич, доехал до ворот, притормозил, развернулся и стал сдавать назад в подъезд.

Когда ворота начали опускаться, у тротуара остановился черный «Сабурбан».

Джем бросил пустую бутылку на пол, лягнул свою дверцу и вышел под дождь.

Дуг вышел следом. Дождь шумно барабанил по капюшону. Дез встал перед ним, не глядя на друга и дожидаясь Глоунси. Когда водитель выбрался из машины, они вдвоем пошли вверх по Ван-Несс к «Сабурбану». Дуг перешел через улицу бок о бок с Джемом — сквозь стену дождя они двинулись к подъезду «Д». В каждой капле Дугу чудилось ФБР. В голове стучало: «Засада, засада, засада».

Глава 52

Последнее дело

Джем несколько раз с силой дернул запертые на цепь ворота.

Парень в красной рубашке, сидевший внутри, в комфорте и сухости, оторвался от газеты, уронил ее, увидев, что пришли полицейские, и поспешил открывать.

— Это вы звонили? — спросил Джем.

Парень был молоденький, одутловатый, с темной кожей — возможно, самоанец — но невысокий.

— А?

— Звонили по девять-один-один. Мы приняли вызов. Открывайте.

— Я не… это не…

— Сигнал об ограблении. Кто еще внутри?

— Об ограблении? — он в ужасе огляделся.

— Там больше никого нет?

— Конечно, есть, но…

— По телефону сказали, что у вас вооруженное ограбление. Вот прямо сейчас.

— Тогда мне надо вызвать охрану.

— Вызывайте кого угодно. Но сначала нас впустите, не мешайте нам работать. А дальше уже звоните.

Он кивнул и разомкнул цепь, впустив Дуга и Джема.

Дуг принял неприступный вид, чтобы скрыть свою нервозность.

— Да вы заприте за нами, если хотите.

Парень закрыл ворота. Дуг и Джем расстегнули дождевики, выставив напоказ кобуры. Из-за дождя и слабого освещения на этот раз здесь было темно.

— А где остальные? — спросил Джем, спускаясь по пандусу.

— Кое-кто из них там, за углом. Дайте…

— А вас как зовут, сэр?

— Меня зовут Эрик.

— Эрик, покажите, куда идти. Давайте проверим, нет ли пострадавших, а потом все спокойно сядем и будем звонить.

Эрик покорно кивнул и, показывая дорогу, пошел вниз по скату. Дуг глянул на открытую дверь «Только для персонала», а потом осмотрел тоннель.

Моторизированная тележка, нагруженная пачками купюр в полиэтилене, ехала к находившемуся в конце тоннеля медпункту. Один из инкассаторов «Провидента» в серо-черной форме нажимал на кнопки управления тележкой, второй — охранял его, держа руку на кобуре. Дуг снова присмотрелся к их ушам — проводков не было.

Джем двинулся к ним.

— Кто звонил в девять-один-один? — его слова эхом отразились в тоннеле.

Инкассаторы резко остановились и обернулись.

— Кто звонил? — повторил Джем, держа руку у ремня. Полы его плаща хлопали. Дуг толкнул Эрика на пол и велел лежать тихо и смирно.

Инкассаторы переглянулись и потянулись к кобурам.

Дуг, вслед за Джемом, произнес дрогнувшим от волнения голосом:

— Мы приняли экстренный вызов. Кто звонил?

— Погодите-ка, — начал один из инкассаторов.

— Удостоверения! — перебил его Джем. — Показывайте. Оба!

— Минуточку, минуточку, — запротестовал инкассатор, присев.

— Но, но! — предупредил Джем.

— Не делайте этого! — подхватил Дуг.

— Мы никого не грабили! — сказал один инкассатор.

— Мы вообще-то тут работаем! — подхватил второй.

В другом конце тоннеля появились охранники «Парка близ болот» в голубых рубашках.

— Что тут?..

— Всем лечь! — приказал Дуг.

Охранники замахали руками, как будто произошло недоразумение.

— Все в порядке! — кричали они. — С ними все нормально!

Дуг выхватил «Беретту», опустил ее на уровень бедра дулом вниз.

— Все на пол, быстро!

— В целях безопасности мы проверим удостоверения у всех! — заявил Джем, тоже достав пистолет.

Дуг стоял в двадцати метрах от охранников и повторял:

— Всем лечь!

— Да подождите вы, — подал голос инкассатор.

— На пол! — прикрикнул Джем.

Охранники легли на пол.

Нервный инкассатор вытащил свой пистолет из кобуры. Дуг вскинул «Беретту» и наставил на него, подперев локоть другой рукой.

— Оружие! — орал он. — Оружие!

— Брось оружие! — вопил Джем, целясь из «Глока». — Сейчас же!

— Нет-нет! — испугался второй инкассатор, закрывая голову и отступая.

Джем и Дуг подошли к ним, продолжая целиться, изо всех сил изображая полицейских.

— Бросьте оружие! К нам поступил вызов! Бросайте!

— Мы не звонили! — крикнул инкассатор.

Дуг остановился в десяти метрах от людей в бело-серой форме. Все четверо стояли, переругиваясь, держась за пистолеты, но тут отступивший назад инкассатор упал на колено, убрал руку с кобуры и лег на живот, раскинув руки в стороны.

— Прекратите сопротивление! — крикнули воры второму. — На пол! На пол!

Второй инкассатор, изрыгая проклятия, все-таки сдался, лег, раскинув руки, но пистолет не опустил.

Дуг и Джем подбежали к сотрудникам «Провидента». Джем наступил на запястье инкассатора, держа на прицеле обоих. Дуг пошел к охранникам и связал им руки пластиковыми хомутами. «Жестянка», рычавшая прямо за углом, у начала тоннеля, сдала назад — водитель ничего не видел и не слышал.

Дуг сорвал с охранников рации и кинул их в сторону.

— Лежите тихо, — велел он, убрав в карман пистолет второго и заломив ему руку за спину.

— Ай, черт! — хрипло выдохнул охранник, багровея. — Да что же вы делаете? Мы тут работаем, черт возьми!

— Нам звонили, — повторил Дуг, связывая ему руки. Потом натянул на нос черный платок, висевший у него на шее, оставив на виду только глаза. Джем тоже надел платок. Дуг подошел к Эрику.

Одутловатый парень сел. Сначала он ничего не понял: полицейские в масках с пистолетами подходят к нему. Однако через мгновение Эрик поднялся, держась за стену тоннеля, и побежал со всех ног.

Дуг закричал, веля ему остановиться. Мимо беглеца свистели пули. Выстрел заметался эхом по тоннелю. Эрик обернулся, не останавливаясь, его смуглые руки схватились за бедро, как будто он пытался поймать пулю, которая только что вошла в ногу. Он пробежал еще несколько шагов и рухнул — его повалила не столько рана, сколько шок от того, что в него попали.

Дуг обернулся и увидел, что Джем целится в Эрика из «Тека», упираясь коленом и другой рукой в спины двух съежившихся инкассаторов.

Дуг ринулся к Эрику, который в ужасе сжимал бедро. Но все четыре конечности у него двигались — у охранника было достаточно жира, чтобы принять целую очередь. Дуг надеялся, что дождь сможет поглотить звуки выстрелов.

Он оторвал одну руку Эрика от раны, потом другую, в конце концов связав их за спиной у охранника.

— Помощь скоро придет, — пообещал Дуг, оперевшись ему на плечо, чтобы парень лучше расслышал. — Лежи смирно и рта не открывай.

Дуг побежал к Джему, выразительно посмотрел на него, но толку не добился. Поднял инкассатора на ноги. Тот выкручивался и брыкался. Дуг саданул его об стену, чтобы он одумался, и повел за угол.

Теперь ему было прекрасно видно серебристую «жестянку». Под задним окошком ярко выделялся логотип «Провидент». Он заставил инкассатора сесть у кирпичной стены и подошел к фургону со стороны пассажирского сиденья, чтобы привлечь внимание водителя.

Увидеть там женщину он никак не ожидал. Узкое лицо, вьющиеся волосы. На мгновение Дуг выпал из происходящего.

Она побледнела, отшатнулась, схватилась за ключ зажигания и завела мотор — машина выдохнула выхлоп. Дуг услышал, как автоматически щелкнули замки. На крыше начала крутиться желтая мигалка. Фургон оказался в западне. Впереди его ждали запертые ворота, позади — железная решетка, так что ему некуда было деваться.

Джем подтащил охранников к оглушенным инкассаторам и оставил их рядом у стены. Водитель переводила глаза с одного на другого и быстро говорила что-то в рацию, антенна которой была установлена на крыше.

— Хана этим лохам, — прорычал один из инкассаторов. — Там Сэнди, она заблокировала двери. И вызывает полицию.

Дуг подошел к выключателю лампочки и повернул его. Джем возвышался над четырьмя заложниками, платок на лице колыхался от его дыхания. Дуг пошел мимо попавшего в ловушку фургона к соседним воротам. Нажал на кнопку рации «Моторола», висевшей у него на плече, по виду она напоминала полицейскую.

— Готовы?

— Готовы, — ответил взволнованный голос Деза. — Тут все чисто.

Дуг нажал на кнопку. Вторые ворота поползли вверх к потолку, впуская шум дождя и Деза в оранжевом дождевике и черном платке на лице. Он держал на прицеле водителя машины прикрытия: взбешенного смуглого качка в разноцветной рубашке и джинсах, со связанными за спиной руками. Дез ввел его внутрь, за ними задним ходом вкатился огромный черный «Сабурбан». Мокрые колеса замерли на скате. Из автомобиля выпрыгнул Глоунси в черном платке. Дуг нажал на кнопку, ворота опустились.

Глоунси отвел водителя «Сабурбана» к остальным, Дез дотронулся до проводка рации, закрепленного на ухе. Прослушивая все частоты полиции и частоту службы охраны стадиона, он моргал, жмурился, бубнил что-то про контактные линзы.

— А, вот, — наконец сказал он. — Только что передали вызов.

Водитель сделала свое дело — объявила тревогу.

Они добежали до «жестянки», стоявшей на холостом ходу возле пункта первой помощи. Болтливый инкассатор продолжал вещать:

— Я двадцать два года проработал в Уэлполе. У меня есть друзья, которые обеспечат вам ад до конца жизни.

Джем навел на него пистолет, и мужчина заткнулся.

Глоунси и Дез сторожили пятерых заложников — двух инкассаторов, двух охранников «Парка близ болот» и водителя «Сабурбана» — пока Джем и Дуг разбирались с тележкой. Дуг нажимал кнопки на ручке, чтобы провезти ее мимо «жестянки» к открытому багажнику «Сабурбана». Купюры были упакованы в плотные обернутые целлофаном пачки, размером примерно с четыре батона хлеба. Джем смахнул документы, лежавшие сверху, и спихнул два тяжелых мешка с монетами — по полу покатились пяти- и десятицентовики. Воры вытащили из карманов сложенные хоккейные сумки. Дуг открыл их и разложил в багажнике «Сабурбана».

Джем стал выполнять роль погрузчика, передавая Дугу упаковки денег, тот только успевал их принимать и складывать: по шесть упаковок в одну сумку. Пять уже было уложено, когда его окликнул Дез:

— Долго еще?

— А что? — спросил Джем, не переставая подавать.

— На одном из спецканалов полиции какие-то зашифрованные передачи.

Джем замер. Дуг обернулся — Дез стоял в свете крутящейся желтой мигалки, прижав руку к уху.

— Рановато для реакции на вызов, — продолжил Дез. — Вряд ли это к нам. Наверное, еще что-то произошло.

Дуг почувствовал, как сердце забилось в горле.

— Я проверю, — сказал он.

— Нет уж, — остановил его Джем, сорвавшись с места.

Дуг наблюдал, как Кофлин распахивает дождевик, обнажая «Тек-9», и выходит в тоннель.

Дуг вернулся к «батонам» с деньгами и, действуя очень быстро, упаковал последнюю сумку.

Фроули затормозил у фасада с надписью «Парк близ болот. 1912 г.» у исторического входа на стадион, подъезда «А», в противоположном конце проезда Йоки. От дождя его защищала только куртка «Нотика», которую он прихватил утром, по пути в больницу. Он открыл багажник, чтобы надеть нейлоновый жилет ФБР, служивший всего-навсего опознавательным знаком: агенты, работающие с банками, бронежилеты не носят, и обнаружил старую оранжевую бейсболку «Сиракьюс» — ею можно было прикрыть голову. Фроули сгреб все, что было в багажнике, сунул в карманы брюк два дополнительных магазина для «ЗИГ-Зауэра», лежавшего в наплечной кобуре, вытряс упаковку патронов для пистолета в карман на молнии, достал из мягкого футляра ружье «Ремингтон 870» двенадцатого калибра.

«Таурус» Дино резко затормозил у противоположного тротуара. Выбравшись из машины, полицейский застегнул свой тренч, чтобы не промокнуть.

— Я объехал весь квартал, — озабоченно сообщил он. — Ничего подозрительного. Все тихо. Никаких фургонов, никаких машин с инвалидными номерами.

Ухватившись за козырек бейсболки, Фроули надвинул его на лоб и выругался. Если это ложный вызов, то он погиб, раз — и все. Тогда прощай Лос-Анджелес. И здравствуй Глазго, штат Монтана.

— Может, мы слишком рано приехали. А может, и слишком поздно.

Они подошли к автофургону Бостонского полицейского управления, который только что прибыл. Мобильный штаб Команды штурма и захвата расположился возле закрытого сувенирного магазина. Четверо спецназовцев — настоящие коммандос — в черном, в балаклавах, касках и бронежилетах, с надписями «КШЗ» на спинах шли по проезду Йоки так, будто это Аллея снайперов в центре Сараево; первая двойка направлялась к ближайшей билетной кассе, вторая — к подъезду «Д».

Рядом притормозил серебристый «Аккорд»: блондинка, сидевшая за рулем, наблюдала за представлением, ее сын махал рукой.

— Надо перекрывать улицы, — заметил Дино.

Фроули уже весь пропитался дождем и сомнениями, но тут увидел, как первая двойка спецназовцев побежала от билетной кассы вниз по проезду Йоки к улице Ван-Несс. Дино заглянул в открытый фургон.

— Что происходит?

Операцией управляли двое полицейских.

— Нас вызвали изнутри. Мужчина. Говорит, в него стреляли.

Фроули увидел, как штурмовики вошли через дальние ворота, и ринулся со всех ног, надеясь, что все-таки не опоздал.

Дуг не стал закрывать заднюю дверцу «Сабурбана», в котором лежали набитые деньгами сумки, и, пройдя мимо остальных, двинулся к тоннелю. Джем уже преодолел полпути, шел он медленно. В самом конце прохода Дуг разглядел Эрика — вахтер дергал пухлыми ногами. И стонал без остановки: «Я ранен, я ранен». Дуг хотел окликнуть Джема, но тот вдруг упал на пол и пригнулся.

Теперь и Дуг заметил ее — вспышку света над извивавшейся фигурой Эрика. Маленькое зеркальце на длинном шесте, направленное к устью тоннеля.

Джем открыл по нему огонь, зеркальце разбилось, шест звякнул о каменный пол. Тоннель многократно усилил эхо, оглушив Дуга. Он вздрогнул, попятился и достал свою «Беретту». Джем выпустил еще одну очередь в начало тоннеля, повернулся и побежал к Дугу, по пути яростно отстреливаясь.

Тоннель наполнился вспышками. Неистово яркие, но не смертоносные очереди рикошетом отлетали от стен, словно беспорядочный, сбивавший с толку салют. Джем обогнал этих сверкающих пчел, бросившись к Дугу, а тот открыл огонь, стреляя всего-навсего в лучи фонариков. Он надавливал на спусковой крючок слишком сильно, «Беретта» кашляла и дергалась в его руке, трещала, будто фейерверк внутри барабана. Джем пронесся мимо, и они вместе забежали за угол.

Джем вынул пустой магазин и, изрыгая ругательства, перезарядил оружие.

— Что за херня! — в ужасе закричал Глоунси, отходя от инкассаторов.

— Сдали нас! — ответил Джем; он высунулся из-за утла, брызнув огнем в тоннель и снова спрятавшись. Из дула «Тека» поднимался дымок — С потрохами сдали! Скоты!

С разных сторон прогремели три выстрела, Глоунси вскрикнул, крутанулся и упал животом вниз на каменный пол.

Дуг пригнулся, яростно оглядываясь, схватил Глоунси за лодыжку и потащил к правому заднему колесу «жестянки». Извиваясь и крича, все пять заложников закрывали головы руками. Пулю выпустили не они. В Глоунси выстрелили сзади. Дуг высунулся из-за фургона, чтобы посмотреть в сторону «Сабурбана», но никого разглядеть не смог.

Глоунси сел, ругаясь и держась за поясницу. Бронежилет спас его, но все равно боль была адская.

Над их головами раздались новые хлопки. Джем открыл огонь в обшивку «жестянки», впустую расходуя заряд «Тека», пули, отлетевшие рикошетом, усеяли пол у ног Дуга. Он рявкнул на Джема, но по крайней мере теперь он знал, откуда стреляют.

Выстрелы исходили от водителя «жестянки». Она сидела в неприступном фургоне и стреляла по ним из бойниц. Попасть в Дуга и Глоунси она теперь не могла — оба согнулись и приникли к кузову. Но двигаться им было опасно.

Дуг посмотрел под «жестянку» и увидел торчавшие с другой стороны ноги Деза. Дуг заорал, но Монсеньор его не слышал, тогда он сорвал с себя рацию и швырнул в Деза, попав в его ботинок.

— Ворота! — крикнул Дуг. — Открывай ворота!

Дез дополз до носа «жестянки», подпрыгнул и нажал на красную кнопку пуска — ворота стали подниматься.

— Какого черта! — проорал Джем из самого устья тоннеля; из-за постоянных выстрелов он не мог уйти оттуда.

Но Дуг оказался прав: водитель была в ужасе, увидев, что ворота открываются, она прыгнула за руль и, надавив на газ, задела боком фургона стойку ворот, а затем, качнувшись, съехала с тротуара и рванула на Ван-Несс.

Оказавшись в пустом подъезде, Дуг ударил по кнопке, чтобы закрыть ворота. Он вытащил из кармана пистолет инкассатора, подошел поближе к Джему, затем выставил руку из-за угла и нажал на спусковой крючок. Пистолет калибра.32 разразился хлопками.

— Сваливаем! — прокричал он сквозь громкий треск. — Сейчас же!

— Черта с два! — отозвался Джем. — Тачка забита, можно уезжать.

— Забудь! — Дуг продолжал отстреливаться. — Сваливаем!

Глоунси снова поднялся на ноги — хоть и согнувшись, но ходить он мог. Доплелся до тоннеля, выстрелил туда вслепую и стащил с лица платок.

— Я поведу!

— Нет! — отрезал Дуг.

Но Глоунси уже садился в «Сабурбан». Дуг должен был отстреливаться в тоннеле, а потому не мог побежать за ним. Глоунси было больно, он взбесился и решил, что в коробке из металла и стекла он окажется в безопасности.

— Встретимся у поворота! — прокричал он.

Дез был ближе к «Сабурбану» и не знал: то ли остаться, то ли делать ноги вместе с Глоунси.

— Черт! — возмутился он, увидев, что Глоунси захлопнул дверцу. А затем рванул обратно к Дугу.

С воинственным кличем Джем выполз в устье тоннеля, заполняя его огнем и шумом.

Подойдя ближе, сквозь шум дождя и шлепанье собственных шагов, Фроули расслышал выстрелы. В подъезде «Д» он увидел мелькавшие вспышки и услышал эхо чьих-то криков.

— Вот они! — заорал кто-то на улице, неподалеку от них.

Фроули, Дино и все остальные побежали на угол улицы Ван-Несс. Серебристый инкассаторский фургон с крутящейся желтой мигалкой, скрежеща, выкатился из ворот и через потоки воды рванул прямо на них. Два сержанта, опомнившись первыми, отпрыгнули на тротуар и стали разряжать пистолеты в решетку и ветровое стекло.

Фроули беспокоили бойницы. Он пытался разглядеть водителя, но «дворники» не работали, так что сквозь стену воды он видел лишь размытые очертания кудрявых волос. Может, это неудачная маскировка? Кем бы ни был водитель, его напугали не на шутку.

Дино крикнул, чтобы все отошли, пока фургон на скорости пятьдесят километров катился мимо них. Грузовик резко повернул направо и пошел юзом по мокрому асфальту. Водитель выровнял колеса, но переборщил, снова не справившись с управлением. Фургон повернул к противоположному тротуару и врезался в полицейский прицеп.

Удар был ужасный — громче и страшнее Фроули за всю жизнь не слышал. Прицеп прогнулся и заскрипел на ободах. Все четыре его колеса взорвались, повредив асфальт и выдернув гидрант, и отлетели метров на двенадцать. Полицейские вывалились из разбитого фургона, тяжело падая на мокрый асфальт и пытаясь отползти от фонтана, который вырывался из гидранта навстречу дождю.

Дино и остальные бросились к инкассаторской машине. Два спецназовца, стрелявшие в открывшийся подъезд «Д», поспешили за ними. Серебристый фургон не был поврежден. Но водитель отчаянно пытался сдвинуть машину с места, по-прежнему стремясь удрать. Дино предупредил коллег, чтобы следили за бойницами.

Вой приближавшихся сирен увлек Фроули в другую сторону, на улицу Ван-Несс; он оказался там как раз в тот момент, когда со стадиона выскочила вторая машина — огромный черный «Сабурбан».

Автомобиль рванул в противоположном направлении. Но воющие патрульные машины вынудили его изменить план. «Сабурбан» пустился в управляемый занос и, повернув в ту сторону, где стоял Фроули, рванул прямо на него.

С такого расстояния Фроули водителя не видел. Он понимал, лишь одно: кто-то уходит от стрельбы. Отступив влево, на тротуар, Фроули подал вперед подвижное цевье, прицелился по колесам — бах! — промахнулся, снова подал вперед цевье, прицелился — бах! — выстрел ударил в правое переднее колесо, снова цевье — бах! — поразил заднее. Шины разорвались на клочки и слетели с ободов. Водитель боролся с рулем, не в силах вписаться в поворот, из-под голых ободов летели искры. Машина перескочила через бордюр и впечаталась в припаркованный на углу «Тандерберд».

Фроули обежал «Сабурбан» сзади, держа дистанцию и подозревая, что вся четверка сидит внутри за тонированными стеклами. Парочка штурмовиков с прижатыми к плечу винтовками МР5 подошла ближе. Фроули попятился, пропуская профессионалов вперед.

Они слышали, как патрульные машины поехали за «Сабурбаном». Выстрелы заглушали дождь. Удар, разбившееся стекло.

— Они его взяли, — ужаснулся, схватившись за голову Дез. — Вот долбаное дерьмо. Они взяли Глоунси.

Джем нарезал круги и, вопя, обрызгивал тоннель очередями.

— Какая же сволочь нас сдала? — выл он. — Всех к чертовой матери ухандошу!

Дуг нервно сглотнул, подошел к инкассаторам, поднял их на ноги и толкнул назад к тоннелю.

Джем снова перезарядил пистолет, с тоской сжимая его в руке.

— Глоунси, дурья ты башка…

В глазах Деза, смотревших поверх черного платка читались лишь отупение и шок. Дуг привел его в чувство, пихнув инкассаторов к нему и заставив его держать их на прицеле.

Дуг пробежал вдоль стены, нажал на четыре кнопки и открыл остальные ворота, потом вернулся.

Около тележки валялась пустая сумка. Над ней на коленях стоял Джем и набивал ее деньгами. «Тек» болтался у него на плече.

— Ты что делаешь? — удивился Дуг. Джем продолжал складывать пачки. — Совсем охренел? Брось! Пошли!

Дуг попытался схватить его за руку, Джем наставил на него «Тек».

Дуг попятился — это движение выдало его. Джем поднялся, почуяв его вину, как акула чует кровь. Он все понял. Его глаза сверкнули.

— Это ты. Ты это сделал, черт возьми. Так?

— Быстро сюда, долбаные уроды! — крикнул Дез.

Белесые глаза Джема смотрели изумленно. Не опуская пистолета, он присел и застегнул сумку, стянул платок с лица.

— Ну почему ты сделал это, парень?

Дез уже не понимал, в кого целиться: в инкассатора или в Джема.

— Дугги, да скажи же, что это не ты.

Снова завыли сирены. Джем помрачнел, закинул сумку на плечо и, не сводя глаз с Дуга и по-прежнему целясь в него, попятился по скату к открытым воротам. Постоял немного, прежде чем выйти под дождь.

Дуг ждал выстрела.

Джем опустил «Тек» и убрал его под плащ. Теперь его лицо стало каменным. Кофлин опустил голову и вышел, вцепившись в сумку.

Водитель «Сабурбана» — кем бы он ни оказался — был по меньшей мере без сознания. Сквозь стекло сыщик видел, как поднимаются и опускаются его плечи, но голова неподвижно лежала на залитом кровью руле. Пора было вызывать «скорую», но сыщик не мог разглядеть, есть ли кто-то на заднем сиденье или в грузовом отсеке. Где находились еще трое воров, по-прежнему оставалось неизвестным.

Место аварии оцепили, машину поменьше оттащили на проезд Йоки. Полицейский с мегафоном убеждал пассажиров «Сабурбана» выйти.

У перекрестка за патрульной машиной на корточках сидел Фроули, прижимая ружье к коленям. Рядом с ним стоял спецназовец с наушником — положив автомат на заливаемую дождем крышу, он целился в «Сабурбан». Из-за выброса адреналина Фроули даже не чувствовал дождя. Не спецагент, а долбаный Стив Маккуин.[108] «Я только что прострелил колеса автомобиля», — стучало у него в голове. Он огляделся в поисках Дино. Хотелось с кем-то поделиться.

Опять завыли сирены. Синие мигающие огоньки приближались со всех сторон. Фроули нравились звуки, приходившие с новым подкреплением. Вот только две патрульные машины, которые спугнули «Сабурбан», — кто же их вызвал?

Дино же сказал: «В рации будет тихо. Они на закодированной частоте».

Фроули поднялся и начал всерьез искать Дино. Тот стоял под чьим-то зонтом у изгороди и беседовал с капитаном полиции. Фроули встал между ними, прервав их разговор. Он был на взводе, но не замечал этого.

— Откуда взялись патрульные машины?

Капитан посмотрел на буквы «ФБР» на куртке Фроули.

— Ну, — сказал он, — когда машина-папа и машина-мама сильно-сильно полюбили друг друга…

Дино положил руку на грудь капитана, остановив его.

— Это наш, капитан. Фроули, отдел банков. Хороший полицейский.

Капитан посмотрел на Фроули и кивнул, словно извиняясь.

— Был звонок на девять-один-один. По рации подали сигнал тревоги из фургона инкассаторов.

Фроули обернулся и посмотрел на серебристый фургон «Провидент», застывший рядом с обломками прицепа. Теперь сигнал тревоги зазвучал у него в голове.

— Дин, — начал Фроули.

И Дино сам догадался об остальном.

Эти ребята никогда не полагались на случай. Они обходили все сигналы тревоги.

— Они сделали это специально? — рассуждал Дино. — Но зачем?

Фроули отступил на шаг назад, чтобы осмотреть побитую машину, стоявшую на проезде Йоки. Ее окружало кольцо полицейских в оранжевых дождевиках. Он обернулся на улицу Ван-Несс, там собралась еще более мощная толпа полицейских все в тех же оранжевых дождевиках.

— Они хотели, чтобы здесь была полиция.

Он заметил, что какой-то полицейский идет через дорогу с большой черной сумкой — прочь от стадиона. Слишком спокойно он двигался.

Дуг стоял и смотрел, как уходит Джем. Мимо просвистела еще одна патрульная машина. А потом Дез начал орать на него. Дуг обернулся: Дез по-прежнему держал инкассаторов на прицеле. В тоннеле метались лучи света и раздавались шаги.

Дуг взял «Беретту» и вынул магазин. Патронов осталось всего на два выстрела. Он убрал опустевший магазин в карман и достал полный, вставил его и дослал патрон в патронник. Взял на прицел одного из инкассаторов и погнал всех заложников к последним воротам, самым дальним от тоннеля, выходившим на окончание улицы Ван-Несс.

Дуг уложил своего инкассатора лицом в пол, убрал пистолет в кобуру и развязал платок. Инкассатор был уверен, что пришел конец, и умолял не убивать его. Дуг заглушил стоны заложника, завязав его рот платком.

Сделав то же самое со вторым инкассатором, Дез выпрямился. Он все время тер глаза и моргал, пытаясь совладать с контактными линзами.

— У нас получится? — спросил он.

Дуг посмотрел на дождь за воротами.

— Черт! — прошипел он, прикидывая шансы на успех, и повернулся к Дезу. — Я жизнь поставил на карту, так что выбора у меня нет. А тебе грозит пара лет. Можешь уменьшить срок — расскажи им все, что захочешь. Я, если выпутаюсь, все равно свалю отсюда.

Дез неуверенно смотрел на друга.

— Глоунси уже получил, — продолжал Дуг. — Сдайся. Я бы поступил именно так.

Дез моргнул воспаленными глазами.

— Не поступил бы.

Дуг выглянул за ворота — со всех сторон к ним шли полицейские. Они были уже близко. Он вышел под дождь и махнул рукой двум копам, которые были ближе всего.

Они бежали по тротуару в оранжевых плащах, держа пистолеты наизготовку. Дуг продемонстрировал им пустые руки и указал внутрь, туда, где над связанными заложниками с кляпами во рту стоял Дез.

Копы засуетились. Какой-то полицейский резко прижал одного из инкассаторов коленом к полу, второй по рации доложил об обстановке.

— Молодцом, — похвалил Дуга первый.

Инкассаторы извивались, возмущались, пучили глаза.

— Уведите этих двоих, — велел Дуг. — Мы пойдем за третьим.

Дуг и Дез перешли улицу, быстро, но не бегом. Дуг оглянулся на проезд Йоки, увидел на углу «Сабурбан», влетевший в угнанный «Тандерберд». Повсюду стояли полицейские в оранжевых дождевиках. У водительской дверцы врач «скорой» осматривал Глоунси. По спине Дуга пробежал холодок.

Налево уходила Ландсдаунская улица, на ней стояли две пустые патрульные машины. Впереди — улица Ипсвич, запруженная оранжевыми полицейскими. Туда ушел Джем.

— Пошли же, — шипел Дез, поворачивая налево и шаря глазами в поисках выхода из оцепления.

Впереди, на улице Ипсвич загрохотали выстрелы. Дуг прочувствовал эти хлопки всем своим существом — обычно так реагируют на гром или женский крик.

— Матерь Божья, — выдохнул Дез.

— Смывайся, — приказал Дуг и побежал вслед за Джемом.

Полицейский Кофлин добежал до конца улицы Ипсвич, по левой стороне, мимо припаркованных машин, оказавшись на пересечении с Бойлстонской улицей.

— Прошу прощения! — окликнул его Фроули, подойдя сзади. — Пожалуйста, задержитесь на минуту, сэр.

Полицейский остановился. Тяжелая сумка свисала почти до земли. Слева от него располагалась заправка, на другой стороне Бойлстонской улицы — еще одна, а справа — магазин канцтоваров. По всем четырем полосам Бойлстонской, как обычно, ехали машины.

Полицейский повернулся не сразу. Мокрый оранжевый дождевик сморщился, когда тот сунул под него руку. Наконец обернувшись, коп выхватил из-под плаща оружие и выпустил очередь, которая могла бы прошить Фроули насквозь, и он упал бы на дорогу замертво. Но Фроули успел отскочить за маленькую золотистую «Хонду Цивик», которой и достались пули.

Под огнем оказались еще двое полицейских — они побросали заградительные барьеры. Фроули рискнул посмотреть на стрелка через потрескавшееся стекло машины.

Но разглядел только размытое отображение безумного лица с белесыми глазами и рубчиком верхней губы — такая физиономия никак не вязалась с голубой полицейской формой, все равно что каннибал надел бы фартук шеф-повара. Джеймс Кофлин. Он пятился, отстреливаясь и ухмыляясь, как подросток, самая дикая мечта которого осуществилась.

Фроули попытался опереть ружье на крышу машины. Но за спиной Кофлина разбегались пешеходы, Автомобили на перекрестке ждали зеленого сигнала. Тут Кофлин отскочил назад и выхватил из наплечной кобуры полуавтоматический пистолет — запрещенный «Интратек-9» — и принялся разносить стекла в машине.

Только сейчас до Фроули действительно дошло, что в него стреляют; он опустился на корточки и, наклонившись как можно ниже, уперся плечом в заднюю часть машины. Пули прошивали «Цивик» одна за другой, вонзаясь в деревянную изгородь позади машины.

Потом стрельба прекратилась. Фроули вцепился в свое оружие, ожидая засады.

Но вместо этого раздался другой звук — будто бы камень быстро прокатился по дороге. Что-то ударилось о бордюр, Фроули заглянул под машину и увидел, что это нечто крутится, постепенно замедляясь.

На вид — старая ручная граната. Фроули глазам своим не поверил. Но это только в первое мгновение, потому что потом вскочил и помчался прочь, крича полицейским, чтобы отходили…

Граната рванула, а следом и бензобанк «Цнвнка». Фроули растянулся на асфальте вместе со своим ружьем. Он поднял голову с мокрого асфальта и увидел, что машина лежит на боку, ее колеса горят. Витрины магазина канцтоваров разбиты. Люди, оказавшиеся на Бойлстонской улице, выскакивают из машин и бегут. Кофлина нигде не было.

Взбешенный Фроули поднялся на ноги. Этот паршивый ублюдок пытался убить его. Если человек стреляет в агента, он в кого угодно выстрелить может.

Фроули схватил свой «Ремингтон» и помчался вслед за ним.

Дуг подошел к горящей машине. Несмотря на дождь, едкий черный дым поднимался вверх.

Гранаты. Дуг глазам своим не верил.

— Совсем свихнулся, — произнес голос у него за спиной.

Дуг обернулся и увидел, что Дез по-прежнему рядом.

— Проваливай…

— Эй, вы, двое! — гаркнул кто-то сбоку.

Мимо пронеслись еще два полицейских. Тот, что кричал им, оказался офицером.

— На левый фланг. Зачищаем Бойлстонскую и перекрываем этот конец улицы!

Дуг кивнул и сделал, что было велено — достал «Беретту» и пошел мимо брошенных машин к дальнему тротуару, мимо перепуганных людей, разбегающихся под дождем.

— Ты что делаешь? — спросил Дез, догнав друга. — Думаешь, сможешь ему чем-то помочь?

— Дезмонд, — рассвирепел Дуг. — Вали отсюда.

Тут Дуг заметил впереди Джема — тот выбежал с парковки гостиницы «Ховард Джонсон» с сумкой в одной руке и «Теком» в другой. Оранжевый плащ хлопал полами. Расстояние между ними — машин пять. За Джемом бежал человек в гражданской одежде с пистолетом. А еще на нем был жилет с надписью: «ФБР».

Кофлину понадобился «Макдоналдс». Бежал он именно туда. Видимо, хотел захватить заложников.

Фроули такого допустить не мог. Он взял влево, когда Кофлин вскочил на тротуар. Фроули поднял пистолет и выстрелил, целясь между Кофлином и рестораном — бум! — информационный стенд разлетелся на кусочки. Он перезарядил, выстрелил снова — бум! — попал в газетный автомат.

Кофлин отскочил от разбившегося стенда, обернулся и, увидев Фроули, выстрелил. Но поздно — агент успел нырнуть за припаркованную машину, ободрав локоть и колени. Пули защелкали по обшивке — тук-тук-тук. «Черт возьми, а я ведь оказался в перестрелке», — подумал он. Фроули перебрался на тротуар, опасаясь рикошетов, сел на передний бампер какой-то машины и поставил ноги на багажник стоявшего перед ним автомобиля. Сунул руку в карман куртки. Перезарядил ружье и снова выстрелил.

Резкий треск выстрелов раздавался у него за спиной. Потом все стихло, остался только шум дождя. Фроули выглянул из-за багажника, посмотрел на дорожку, ведшую к «Макдоналдсу». Люди выскакивали из заднего входа, прижимая к груди детей. Через прозрачную витрину он видел Мэра Макчиза и Гамбурглера, но не Кофлина.

Фроули выглянул из-за машины с другой стороны и осмотрел улицу, залитую дождем, усеянную брошенными машинами с включенными «дворниками». Тут Кофлина тоже не было.

Фроули уселся поудобнее, решив, что Кофлин устроил ему засаду. В этой перестрелке непременно кто-то будет ранен. По его стороне улицы к нему приближались два полицейских. В таких же оранжевых плащах, как Кофлин. Он присмотрелся к ним и вспомнил, что Макрей, скорее всего, еще на свободе.

Снова выстрелы — тук-тук-тук — о капот машины. Фроули отскочил в другую сторону, стремясь удержать Кофлина посреди Бойлстонской улицы, он уходил на запад.

Дуг узнал в фэбээровце Фроули. Детектив опирался на бампер фургона «Ю-Пи-Эс» и перезаряжался.

Дез тер глаза, чтобы лучше видеть.

— Будешь стрелять в копов?

— Да отвяжись ты от меня, Дез. Черт возьми!

— Ну вот как ты его спасешь? Как?

Дуг мог завалить Фроули. Если бы захотел его убить, сделал бы это прямо сейчас.

— Ты ему ничего не должен, Дуг. Все, что ты можешь для него сделать, — умереть вместе с ним.

Раздались выстрелы, от соседней машины отскочили пули, звякнуло разбитое стекло, рассекая брызги дождя.

Джем выпускал в них очередь за очередью, думая, что они полицейские. Дез пригнулся, исходя ругательствами.

— Дугги. Нас тут положат. Пора линять.

Дуг смотрел, как Фроули выгибается и выглядывает из-за машины. Иногда достаточно просто знать, что все в твоих руках. Дез потянул его за рукав. Они пошли обратно по Бойлстонской улице к черному столбу дыма, поднимавшемуся от взорванной машины.

То ли со страха, то ли из-за растерянности, то ли просто от тупости Кофлин рванул через перекресток, где Бойлстонская улица пересекалась с проездом Йоки. Там его дожидалась засада. Пули забарабанили по бронежилету Джема, заставив его извиваться, попали в ногу и правую руку. Но он все равно повернулся и ответил огнем. Пистолеты замолчали, но автоматы — нет. От двойных выстрелов Кофлин пошатнулся, выставляя перед собой, словно щит, сумку с деньгами и спрятался за угол перед аптекой «Оско Драг».

Истекая кровью и истерично хихикая, он поковылял к аптеке по пандусу для инвалидных колясок, но кто-то догадался запереть двери изнутри. Кофлин стрелял по стеклу, пока в «Интратеке» не кончились патроны. Прижавшись к стене на парковке аптеки, Фроули услышал, как пистолет ударился о землю, как Кофлин сквозь смех исходит ругательствами, как волочит раненую ногу.

Джем свернул за угол и встретил Фроули с «Ремингтоном». Вор ухмыльнулся, словно был знаком с агентом. А может, его рассмешили буквы на жилете фэбээровца. Фроули что-то кричал ему. Сам не знал, что. Впрочем, Кофлин все равно его не слышал.

Вор хохотал, поднимая пистолет в окровавленной руке. Фроули нажал на спусковой крючок и выстрелил вниз — бах! — затем перезарядил и — бах! — выстрелил повыше.

Кофлин отшатнулся. На ногах его держало безумие — так веревочки удерживают марионетку. Он попятился, оступился на мокром тротуаре и рухнул на дорогу.

Фроули не шелохнулся, застыв с ружьем на изготовку и все еще чувствуя силу отдачи. Окровавленный пистолет лежал на тротуаре там, где только что стоял Кофлин.

Джем перевернулся на живот и пополз. Он тащился из последних сил, не выпуская из рук черную сумку, стремясь к двойной желтой линии, как будто это был верхний уступ небоскреба.

Наконец Фроули сдвинулся с места, подошел к Кофлину сзади, понимая, что убил его, и вору осталось недолго. Подбежали штурмовики, наставив оружие на ярко-оранжевую цель. Все ждали.

Кофлин замер, смеясь и харкая кровью, перевернулся на спину, посмотрел на небо, роняющее на него дождь. Грудь Джема дергалась. Губы улыбались, хотя воздуха ему не хватало.

Дуг видел, как оранжевая фигура Джема выползла на середину дороги, замерла, а затем перевернулась на спину.

К ним уже шли полицейские.

— Дуг! — прошипел Дез.

Макрей попятился, повернулся и прибавил шагу. Они с Дезом убегут вместе. Машины для отхода со сменной одеждой им теперь не видать как своих ушей. Но сады «Болот» прямо за углом. Откопать заначку, зайти в ближайший магазин одежды, какой попадется на глаза, поймать такси, подъехать к долгосрочной парковке в аэропорту «Логан», угнать машину старой модели и свалить из штата. А уж потом прикидывать, как дальше жизнь пойдет.

Все эти мысли пронеслись в голове Дуга, но тут он понял, что остался один. Макрей обернулся и увидел, что Дез возвращается на середину дороги и смотрит на Джема, на двойную желтую линию. Он пытался рассмотреть его сквозь дождь, яростно тер глаза, будто не мог им поверить.

Фроули и спецназовцы медленно приближались к Джему. Дуг не сразу понял, зачем Деза туда понесло. Но вдруг его осенило.

Гранаты на поясе Джема.

— Эй! — крикнул Дез.

За шумом дождя спецназовцы его не услышали.

— Дез! — позвал Дуг, чтобы остановить его. Из-за горящей машины возникли полицейские.

Дез пробежал несколько шагов вперед, помахал рукой. Он пошел туда неспроста. Это был своего рода триумф над Джемом — испортить ему эффектный уход с поля боя, нарушить его план прихватить с собой нескольких врагов. Дез собирался спасти жизнь полицейским.

Он достал пистолет и впервые за это утро выстрелил. Прямо вверх, в дождь. Потом еще, уже пониже, в дорогу около Джема. Это помогло. Только так можно было отогнать полицейских.

Взрыв был такой, как будто бахнула противотанковая мина. Джема разнесло на кусочки. Сумка выплюнула деньги в воздух, бумажки разлетелись, как конфетти из хлопушки, и медленно приземлились на мокрый асфальт.

Полицейские, стоявшие возле догорающего «Цивика», наступали на Деза и кричали. Дождь продолжал хлестать, добавляя неразберихи. Дез пытался разглядеть хоть что-то, но глаза видели плохо, руки тянулись к лицу.

От первого выстрела Деза крутануло. От второго откинуло назад, бронежилет не очень спасал на близких расстояниях. Дез рухнул на асфальт, подняв фонтан брызг.

Дуг собрался и помчался к нему. Но к тому месту, где лежал Дез, уже рванули шесть полицейских в оранжевых плащах.

«Будешь стрелять в копов?» — задумался Дуг.

Пока Деза не загородили полицейские, он смотрел, как его друг корчится на дороге.

Деза ранили. Глоунси взяли. Джем погиб.

Вместе с дождем на Дуга словно пролился поток эмоций. Он убрал пистолет в кобуру и пошел прочь.

У Фроули в ушах звенело. Это кричал его разум. Агент поднялся с мокрого асфальта и поковылял обратно, к разорванному на куски Кофлину. Деньги кружились над головой, словно снег. Выставив вперед пистолет, Фроули шел под хлопьями купюр к двойной желтой линии.

Бронежилет Кофлина порвался, раскололся, как окровавленная скорлупка. Этот идиот взорвал себя, пытаясь забрать с собой Фроули и всех остальных.

Агент посмотрел вдаль — туда, откуда раздались выстрелы. В голове у него был такой беспорядок, что он не мог даже обдумать все произошедшее. Там, на другом конце улицы кого-то арестовали. Фроули очень надеялся, что Макрея.

Дуг сидел на ее каменной скамейке. Ива заливалась слезами дождя. Дуг пытался понять, что же он чувствует. И наконец понял — ничего.

Он опустился на колени в грязь. Дождь бил алые бальзамины. Дуг запустил руку в землю по запястье, будто бы мог дотянуться до денег, взять их и уйти. Будто ему было куда и зачем бежать.

В нем не осталось ничего, кроме желания мстить. На Бойлстонской улице выли сирены. Он поднялся, сбросил оранжевый дождевик и пошел обратно в Город.

Глава 53

Домой

Дуг вышел из метро на остановке «Колледж» и по надземному переходу перешел на Ратерфордский проспект; он глядел на промокший Город, пригнувший под дождем свои худые плечи-холмы.

Дуг прошел по улице Остин, минуя каток и «Фудмастер», по направлению к Главной улице. Люди с зонтами кивали, когда замечали промокшего до нитки полицейского, бредущего по тротуару. Дети в плащах и резиновых сапогах глазели на человека в синей форме. Но Дуг ничего не видел. Кроме плиток под ногами, в которых отражался полицейский вертолет, разрезающий стену дождя над городом, — он летел над рекой, разыскивая Дуга.

Макрей вошел в цветочный магазин — колокольчик над дверью звякнул. Слышались переливы арфы и свирели — они пели серенаду «Частичка рая»[109] засыхающим от жажды растениям и сгорбившимся каменным горгульям. Несколько душных секунд Дуг постоял в одиночестве средь бледных цветов. Потом черная занавеска на двери, располагавшейся за прилавком, раздвинулась, и появился Ржавый, охранник Цветочника.

На нем был зеленый спортивный костюм. Он ел обернутый фольгой сандвич с салатом латук. Сначала Ржавый подумал, что вымокший полицейский — просто очередной покупатель, но потом узнал лицо Дуга.

Поначалу казалось, что Макрею не придется стрелять в бывшего члена ИРА. Тому нечем было защищаться — в руках у него был только сандвич. И Дуг решил, что парень просто уступит силе и отойдет в сторону.

Но Ржавый глянул на пустые руки мнимого полицейского, и Дуг понял: человек в спортивном костюме слишком горд. Ржавый бросил сандвич и нырнул под прилавок.

Дуг выхватил пистолет из кобуры и дважды выстрелил. Ударившись спиной о стену, белоголовый ирландец сполз на пол. Дуг прошел мимо прилавка. Ржавый лежал ничком, жадно хватая воздух.

Дуг раздвинул дулом черные занавески. Здесь ирландские напевы были слышнее — музыка исходила от старой вертушки. Через прозрачные двери было видно, что в холодильной камере никого нет. Рабочий стол Ферги стоял посреди комнаты.

Дуг услышал шум спускаемой в туалете воды и повернулся к двери как раз в тот момент, когда она открылась.

Вышел Ферги с газетой в руках. На нем красовалась узкая фуфайка с капюшоном, длинные штаны и бордовые замшевые тапочки. Он увидел полицейского с пистолетом и разозлился. Даже снял очки для чтения, чтобы получше его разглядеть, и вдруг уронил их на грудь.

— Дуг.

Пространство между ними заполнил дымок. Дуг стрелял до тех пор, пока Фергус Колн не рухнул на пол позади рабочего стола, на обрезки стеблей и траурных лент.

В ушах Дуга снова зазвучали ирландские песни. Но перезвона колокольчика на двери он не расслышал.

Две пули попали ему в поясницу. Третья — в левое бедро. Четвертая отскочила от плеча и вонзилась в шею.

Развернувшись, Дуг рухнул на пол, выстрелил, метя через занавеску в торговый зал. Что-то упало. Потом захихикал дверной колокольчик.

Он заставил себя подняться. Бедро горело, кровь лилась по груди, заливая фальшивый серебристо-голубой значок. Дуг нащупал теплое пульсирующее отверстие в шее и, крепко зажав его ладонью, поковылял к двери. Сорвал занавеску.

Ржавый валялся там, где упал. Он был мертв. У витрины среди ваз на боку лежал молодой парень. Он вздрагивал, его черные ботинки стучали по плиткам пола. Прореха на спине футболки, прямо над ремнем его камуфляжных брюк, была ярко-красной. Дуг дохромал до него, зажимая левой рукой шею, а правой — пистолет.

Один из камуфляжных парней Джема. Раз колокольчик звякнул, значит, второй ушел.

Дуг стоял, склонившись над ним, и ждал, но парнишка не собирался смотреть на него. Просто лежал и дергался в тухлой воде из опрокинувшейся вазы.

Убрав оружие в кобуру, Дуг отошел от извивавшегося на полу паренька.

Фроули сидел в «Макдоналдсе», все пытаясь сосчитать, сколько раз выстрелил. ФБР непременно устроит расследование, а еще будут слушания о гражданско-правовой ответственности. И с него потребуют отчет за каждую пулю. Он уже сдал «Ремингтон» на баллистическую экспертизу.

— Уволят меня как пить дать, — сказал Фроули.

Дино сидел напротив агента, попивая клубничный молочный коктейль.

— Да расслабься ты.

— Посмотри туда.

Улицу запрудили зонтики представителей закона: полиция города и штата, федералы, коронеры округа Саффолк, муниципальные юристы и телевизионщики, напиравшие на полицейское ограждение.

— Выстрелы в «Парке близ болот». Чертова граната подорвала машину. — Фроули выпрямился. — Я застрелил человека посреди улицы.

— Так ему и надо. Но, по-моему, все дело в ручной гранате этого двинутого козла, она ему и выдала билет в один конец.

Мятый жилет Фроули с надписью «ФБР» лежал перед ним на столе.

— Сразу им меня не прищучить. Некрасиво получится. Они подождут, пока пройдет дознание. А тем временем переведут меня в какую-нибудь холодрыгу.

— Тебе вообще интересно, кто был тот, второй?

Фроули скривился.

— Ну рассказывай.

— Элден. А в «Сабурбане» — Мэглоун. И с ним, похоже, вся их добыча. За вычетом того, что взлетело на воздух вместе с Кофлином.

Фроули ждал.

— А Макрей?

— И его найдем. Привлекли кинологическое подразделение, чтобы поискали его по стадиону.

Фроули оглядел недоеденные завтраки на столиках у окон, пустые детские стульчики, брошенные газеты.

— Дин. — Он не мог посмотреть в глаза старшему товарищу. — Наделал я глупостей. Надо было сначала с тобой посоветоваться.

Дино посмотрел на агента молча — возможно, считал про себя до десяти, чтобы успокоиться.

— Ничего противозаконного, — подчеркнул Фроули. — Но я переборщил. Сам оказался внутри этого дела. Меня затянуло.

Дино сделал большой глоток и отставил стакан в сторону. Поднялся.

— У тебя шок, Фроул. Поговорим через час-другой. Точнее, ты мне все расскажешь.

Дино ушел. Фроули смотрел в окно и думал о том, что на улице холодно. Диплом юриста-то у него никто не отнимет. Может, в этом «Макдоналдсе» работа найдется.

На улице два полицейских в гражданском сели в «Форд Гранд-Маркиз» и укатили с парковки.

На лицах оставшихся патрульных Фроули заметил волнение. Он взял себя в руки, вышел и спросил у самого молодого на вид полицейского, что происходит.

— Цветочный магазинчик в Чарлзтауне, — ответил тот. — Там настоящая кровавая баня. Бандитские разборки. Кажется, кто-то укокошил Ферги.

Мозг Фроули сжался, как кулак. Он тут задницу в «Макдоналдсе» просиживает, сам себя жалеет…

Клэр Кизи.

Фроули рванул по проезду Йоки к машине.

Дуг снова нажал на кнопку и еще ниже опустил голову, чтобы в глазок был виден значок на фуражке.

Полицейскому Клэр открыла. И увидела лицо Дуга, окровавленные пальцы у шеи. У нее расширились глаза. Она зажала рот рукой.

Первый шаг через порог дался Дугу легко. Второй раз он ступил, пошатываясь. А третий шаг не получился — он тяжело повалился на пол.

Клэр вскрикнула.

Он не мог оторвать руку от шеи. Только это и удерживало его в сознании. Медленная пульсация под ладонью, как обратный отсчет секундомера.

Дуг заставил себя сесть, свободной рукой и пятками оттолкнулся от распахнутой двери. Плетясь под дождем, он думал об одном: только бы добраться до ее дома. А теперь хотел войти внутрь, в комнаты. Он дополз до столика, стоявшего при входе в кухню и привалился к ножкам стула.

Отключился, но вскоре очнулся.

— Все-таки дошел, — сказал он. Ему хотелось глубоко вздохнуть, но не получалось.

Клэр подошла к нему — такая невыносимо высокая. Рука прижата к губам. Из глаз льются слезы.

Дуг тяжело сглотнул.

— Почему?..

Она хотела было опуститься на колени, но засомневалась и продолжала стоять.

— В твоем саду. — Хриплый голос вырывался урывками. — В тот, последний раз. Я так ждал… что ты скажешь: «Не делай этого». Думал, ты меня… остановишь.

Клэр в ужасе покачала головой.

— Я хотел, чтобы ты… подсказала мне… причину…

— Но что бы я ни сказала…

Она никак не могла его понять.

— Я бы все сделал… ради тебя. Даже сам спасся бы.

Клэр смущенно осела на колени возле его вытянутых ног.

— Почему? Почему ты оставил решение за мной?

Заметив ее изумление, Дуг осознал свою роковую ошибку. Он полностью растворился в Клэр. Как Криста растворилась в нем. Вместе с правом спасти ты вручаешь другому человеку и право уничтожить тебя. Об этом все время твердил Фрэнк Г. — держись сам, на других не надейся.

По коридору к нему шел человек с пистолетом. Детектив. Фроули. Дуг сильнее прижал руку к шее.

Агент вошел в открытую дверь и увидел на полу дорожку из крови и воды. Достал из наплечной кобуры «ЗИГ-Зауэр». На Макрее была форма полицейского. Он сидел на полу, прислонившись к стулу, а Клэр стояла на коленях перед ним.

Пистолет Макрея лежал в кобуре. Рука, прижатая к ране на шее, обагрилась кровью. Она текла по согнутому локтю на лимонно-желтый ковер. Гранат на ремне видно не было.

Макрей умирал. Он нахмурился, увидев пистолет и самого Фроули.

Фэбээровец подошел к нему, не опуская оружия, почувствовал запах крови и вытащил «Беретту» из кобуры вора. Макрей молча наблюдал за ним. Фроули прошел мимо Клэр и, перестав целиться, сунул «Беретту» в задний карман. Увидел телефон на столе, свернул к нему и снял трубку.

— Не надо.

Голос Макрея был таким же обескровленным, как и его лицо. Фроули повесил трубку и вернулся в поле зрения Макрея.

Клэр подняла на Фроули заплаканные глаза.

— Это сделали вы?

Ее слова ранили агента. На самом деле она спрашивала: «Вы это сделали из-за меня?»

Макрей с трудом дышал, а говорить ему было еще тяжелее.

— Она сдала меня?

Кажется, он и так знал правду.

— Да, — ответил Фроули.

Макрей тяжело сглотнул. Он долго смотрел на Клэр, потом все-таки отвел взгляд. И посмотрел на Фроули.

— А зачем было ждать так долго? Почему нас не взяли… в гостинице?

— В какой гостинице? — не понял Фроули. — Я узнал всего лишь за час до всей этой истории.

Макрей снова тяжело посмотрел на Клэр. Между ними что-то происходило.

— Мы ведь говорим о сестре Кофлина, так?

Макрей опять поднял глаза на Фроули. Его взгляд был настолько недвижимым и пристальным, что Фроули решил: все, умер парень. Но Макрей кивнул и, кажется, расслабился.

Сердце Фроули качало кровь так интенсивно, что его хватило бы и на двоих.

— Ты порешил Цветочника.

— Передай Дезу, это я ради него. И ради Города.

Фроули не хотел сочувствовать мошеннику. Но, оказавшись в одной комнате с умирающим человеком, немножко умираешь и сам.

— Ты сам ему скажешь.

Макрей только сверкнул глазами.

— Деньги, — напомнил Фроули. — Где спрятана твоя заначка?

Макрей уходил в себя.

— Где деньги? — не унимался Фроули.

— Оставьте его в покое, — велела Клэр.

Макрей отключался. Фроули попятился — в ногах появилась непонятная тяжесть. Он снял трубку и набрал 911.

Приблизившись к нему, Клэр нежно взяла его за руку, словно сейчас умирала только эта рука.

— Ты ведь не собиралась уезжать, — произнес Дуг. — Со мной. Так?

Клэр выдержала его взгляд. Ее влажные глаза отвечали: «Нет».

Дуг чувствовал, как его любовь течет по их сомкнутым рукам, словно электричество.

Она найдет их по весне. Те деньги, что он закопал в саду, как погибшую надежду. Как оставленное письмо. Может, она пожертвует их на «Клуб для мальчиков и девочек». И, возможно, со временем изменит свое мнение о нем.

Дуг отнял левую руку от шеи, она упала на пол. Ему хотелось, чтобы Клэр была последней, кого он увидит.

Даже если затея обречена на провал, лишь один момент абсурдной надежды стоит поражения, его можно променять на что угодно.

Клэр почувствовала, как жизнь ушла из обмякшей руки Дуга. Она в страхе уронила ее, и только спустя некоторое время ей стало стыдно, что она ее выпустила. Теперь мертвый человек лежал на полу ее квартиры. И разум с этим никак не мог справиться.

Почему он пришел к ней умирать? Приполз в ее кухню точно так же, как и в ее жизнь. Она ненавидела его за то, что он все испачкал: оставил пятна и на полу, и в ее душе. Но все равно. Все равно, глядя на него сейчас, Клэр помимо воли испытывала теплые чувства к этому мальчику, оставшемуся без матери. Сочувствовала она и Адаму Фроули, этому мстительному мерзавцу, который шептал что-то в трубку. Этим двум парнишкам, страдавшим без любви; она была между ними, как меж двух огней. Но мужчины, которыми они стали, вызывали у нее только неприязнь.

Ей вспомнился сюжет из новостей — о женщине, которая случайно упала за борт пришвартованного круизного лайнера. Она не ушиблась и вынырнула, но попала в ловушку: прилив толкал огромное судно к стенке причала. Ее размозжило бы насмерть, но она выбралась из вечернего платья и сбросила туфли на шпильках, а потом нырнула в черноту, вслепую отыскав дорогу к нижнему килю. Проплыв под ним, женщина вырвалась на свободу. Ее легкие разрывались, но она поднялась на поверхность по другую сторону лайнера — обнаженная и живая.

Удалось ли Клэр поднырнуть под киль? Выберется ли она из воды на воздух?

Полицейские уже вошли в ее прихожую. Она в последний раз перед вечной разлукой взяла Дуга за руку. Его тело опиралось на стул. Его рука стала невыносимо тяжелой и норовила упасть. Клэр заметила грязь у него под ногтями и на коже. И сразу подумала о своем садике. Она не могла понять, зачем он туда ходил. И почему у нее нет сомнений в том, что он был именно там.

«Иди к воде, пока не почувствуешь ее, — вспомнились Клэр слова Дуга. — Потом можешь снять повязку».

Она ощутила то же чувство умирания, которое посетило ее во время гибели брата, — да, пусть все заканчивается ничем, но в то же время ушедшие в мир иной даруют нам ответственность, они будто по договору передают ее живым.

Только теперь Клэр сняла повязку. Она всматривалась в померкшие глаза Дуга, и они напомнили ей угасший огонь в камине. Даже когда пламя гаснет, пылающие угли еще долго остаются горячими. Она задумалась о том, что видел Дуг Макрей в тот момент, когда угасало пламя его жизни? Гадала, что умерло последним в сердце вора?

Глава 54

Конец и начало

— Я не могу, — сказал Джем. — Черт возьми, я не могу так. От этой херни у меня несварение будет. Мы когда эти сандвичи заказали? Двенадцать часов назад? Не можешь мясное ассорти есть, как все остальные, Мэглоун? Сидишь с этим склизким сандвичем и на хрен сникшими перчиками?

— Ничего, что он уже три часа это ест? — вставил Дез.

— Это уже не завтрак, — возразил Джем. — А чистой воды секс. Он трахается с сандвичем. Ах, прикройте мои юные впечатлительные глаза!

— Джоанн обычно ходит с улыбкой до ушей, — заметил Дез.

— О, ну что ты! Глоунси всех переплюнет без вопросов, — подыграл Джем. — Не сомневаюсь.

Дуг шикнул на них, чтобы перестали ржать. Его не очень беспокоили аудиосенсоры в системе, берегущей хранилище от взлома. Но на всякий случай он осторожничал. Они вчетвером сидели на полу за кассой в пыльных спортивных костюмах синего цвета. Банк освещало утреннее солнце. Грузовики и легковые машины грохотали по площади Кенмор.

— Знаете, что нам надо? — спросил Глоунси, продолжая жевать. — Такие наушники с проводком, как в кино. Чтобы можно было переговариваться, когда мы в разных комнатах.

— Наушники для гомосеков, — возмутился Джем. — Будешь похож на девку, которая штаны в магазине складывает. Настоящим мужикам нужна нормальная рация.

— Удобнее же, когда руки свободны, — напирал Глоунси. — В одной руке ствол, в другой сумка с баблом. Сечешь?

— Да не говори ты «сечешь»! А то как урод последний. — Джем встал и потянулся. — Что-то у нас тут расслабон пошел. Что за ограбление такое? Как будто у меня на хате сидим. Эта чертова осторожность достала уже. Всю ночь долбили дыру в чертовом потолке. Получается, нам приходится работать, чтобы деньги получить.

— Осторожность — штука разумная, — парировал Дуг.

— Полное говно, — фыркнул Джем.

Дуг глянул в сторону настенных часов.

— Ты хотел реального дела, парень. Вот тебе оно — через десять минут начнется. Давайте уберем все это дерьмо.

— Я еще не доел, — заныл Глоунси.

Вырвав у него сандвич, Джем раздавил его и бросил в мусорную корзину.

— Теперь доел? А то нам еще долбаный банк грабить.

Дуг проверил, заряжен ли «Кольт», и опустил его обратно в карман, зная, что скорее стукнет кого-нибудь рукояткой по голове, чем выстрелит. Как бы ни одержим был Дуг своим делом, о Джемовских стволах он предпочитал знать как можно меньше. Если Цветочник или кто-то из его нанюхавшихся мальчишек имеет отношение к этому оружию, Дуга это только взбесит.

Глоунси поднялся, забыв на полу свой «Маунтин Дью».

— Оставишь после себя минералку, считай, что кровью написал на стене свою фамилию и номер социального страхования, — пожурил Дуг.

— Да возьму я ее, возьму, — ответил конопатый Глоунси и положил банку в рабочую сумку, стоявшую рядом с отбеливателем.

Они побранились еще несколько драгоценных минут перед ограблением. Дуг отступил на шаг назад и понял, что в деле он больше всего любит именно этот момент. Эти промежутки в обратном отсчете, когда все они снова становятся детьми: четырьмя хулиганами из Города, которым так охота поозорничать. Он понял, что никогда не чувствовал себя так спокойно и безопасно, так защищенно, как в этот момент — прячась в банке, который они собирались ограбить. Никто их здесь не тронет. И никто зла не причинит, кроме них самих.

— Монсеньор, плохие новости, — сообщил Джем. — Если верить журналу «Ролинг Стоун», следующий альбом «Ю-ту» будет в стиле диско.

Дез потер глаза, поправляя контактные линзы.

— Брехня.

— Так бывает, старичок. Ничто не вечно под луной. Все когда-нибудь кончается.

— Еще посмотрим, — обиделся Дез, втыкая в ухо полицейский наушник. — Еще увидим.

Джем вытащил бумажный пакет из рабочей сумки.

— Сценический грим, — предложил он, раздавая черные трикотажные маски.

— Так вот это что? — спросил Глоунси, надевая маску. — Это и есть твой суперсекрет?

Джем расплылся в своей фирменной ухмылке и снова полез в сумку.

— Полюбуйтесь, дамы.

Дуг взял свою маску вратаря и осмотрел ее: овальные прорези для глаз, черные неровно нарисованные шрамы.

— Джерри Чиверс. — Потрясенный Глоунси надел хоккейную маску поверх трикотажной.

Джем натянул голубые резиновые перчатки и схватил пистолет.

— Ну что, сделаем этот долбаный банк?

Остальные маски кивнули, на мгновение соединили кулаки. Дуг посмотрел на покрытые шрамами лица друзей. Дез встал на свое место у зашторенных окон. Глоунси остался за кассой.

Дуг обогнул хранилище, следуя за Джемом по короткому коридору к задней двери. Там они посмотрели друг на друга в полутьме, молча и неподвижно остановившись по обе стороны от двери. У Дуга не было никаких дурных предчувствий, когда он доставал свой черный «Кольт» калибра.38. Его тревожило только то, что самая прикольная часть уже позади.

Снаружи затормозила машина. Дверца открылась. Закрылась.

— Точная, как часы, черт возьми, — прошипела маска Джема с пустыми глазницами.

Клэр Кизи. Так зовут управляющую этим отделением. Она ездит на «Сатурне»-купе сливового цвета с бесполезным спойлером на крышке багажника и наклейкой-смайликом на бампере с надписью: «Дыши!». Она не замужем, насколько понял Дуг, и ему было любопытно, почему. Вообще удивительно, что можно узнать о человеке, даже не приближаясь к нему, какое впечатление о нем складывается. Он ходил за ней и наблюдал так долго, что вопросов возникло больше, чем ответов. Теперь ему было интересно. С праздным любопытством, какое обычно испытывает парень, увидевший девушку, он размышлял о том, как она будет выглядеть вблизи.

Чак Хоган

СМЕРТЬ ДЛИНОЮ В ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

(роман)

1931 год. Тело убитого мужчины нашли дождливой ночью в маленьком французском городке. Прежде всего в поле зрения умудренного опытом следователя полиции попадает прекрасная юная дочь убитого и ее запальчивый муж-американец…

1941 год. Для охраны истеричной кинозвезды, которая опасается за свою жизнь, кинокомпания нанимает частного детектива. Но вскоре с невероятной жестокостью убивают вовсе не ее, а голливудскую старлетку. И муж звезды, известный сценарист, как выясняется, имел с ней связь…

1951 год. Погрязший в долгах и ныне почти забытый писатель загнан в угол и доведен до отчаяния. Это убийство выгодно ему, хотя формально он не виновен, все произошло по воле случая, вмешался злой рок. Однако теперь не только полиция, но и мафия идет по его следу. Отчаявшись, он пытается реализовать свой последний шанс на искупление…

Три запутанных криминальных сюжета складываются в эпическую историю некогда успешного писателя, чья жизнь рушится, когда преступное окружение, насилие и собственное малодушие отнимают самых близких ему людей.

Часть I. Тюрьма Мальниво

Глава 1

Мертвец на дороге

Дождь начался без предупреждения. За час до него стемнело, так что тучи собрались уже под покровом ночи. И зарядил-то он не на шутку, повергнув в уныние всех жителей Вераржана.

Пробарабанив минут сорок — а было это во вторник 4 апреля 1931 года, около восьми вечера, — дождик сначала чуть поутих, а потом ливанул с новой силой на всю ночь.

Новый тембр дождя не заглушал других звуков. Пекарь, собираясь уже отправиться на боковую, услышал плеск воды у себя в подвале. Откинув засов, он спустился вниз и обнаружил настоящий потоп чуть ли не по колено глубиной. Вода потоком стекала по фасадной стене.

Пекарь в ужасе бросился наверх звать жену. Та, сбежав по лестнице, увидела все собственными глазами, а пекарь уже спешил к вешалке в прихожей за своим черным дождевиком. Такое уже случалось раньше. Видно, опять чем-то забило придорожный ливневый сток, и вода, изменив направление, устремилась по дорожке к их дому, прямиком в подвал. Ну ничего, завтра он задаст в мэрии кому следует!

Жена поднялась из подвала, а пекарь уже вышел за порог под дождь. От сильного ветра капюшон лип ко лбу, сползал чуть ли не на самые глаза. Ссутулив плечи и опустив голову, пекарь заспешил по утоптанной земляной дорожке, уже размокшей от многочисленных ручейков. Придется теперь полночи выгребать воду из подвала, а ведь полчетвертого ему уже надо быть на ногах, чтобы выпекать хлеб. Ничего-ничего, будет завтра с мэром разговор!

Добежав до проезжей части, он огляделся, ища глазами канализационный сток. Уличные фонари были потушены, но он разглядел лежащее прямо на сточном отверстии тело. Видимо, какая-то пьянь!

— Эй! — прокричал пекарь, приближаясь к человеку, лежащему лицом вниз. Голос его терялся в шуме дождя, и он снова окликнул: — Эй, ты!.. — И пнул лежащего в ногу.

Никакой реакции. На улице ни души. Темные окна в домах, наглухо закрытые ставни. Пекарь еще раз пнул лежащего и выругался. Дождевая вода бурным потоком продолжала нестись к его дому.

Он стоял в растерянности, представляя себе свой завтрашний, не менее бурный денек, как вдруг заметил, что лицо пьяницы погружено в бурлящую воду, и только тогда у пекаря в голове впервые промелькнула паническая мысль.

Он опустился на колени, отчего сразу же намокли брюки. Дождь колючими иглами колотил сверху по плечам. Преодолевая чувство брезгливости, пекарь взял пьяницу за плечи и перевернул лицом вверх. Голова пьяницы безвольно откинулась в сторону. Глаза открыты, лицо распухшее. Дождь пьяницу не тревожил.

Пекарь инстинктивно отшатнулся, в голове промелькнуло: «Да этот парень мертвый!» Он прямо оцепенел от этой мысли, и сердце бешено застучало почти у самого горла. Поднявшись с колен, пекарь побежал к дому.

Жена, ежась от холода, поджидала его на пороге.

— Ну? Расчистил?

— Звони в полицию! — сказал ей пекарь.

Жена направилась к телефонному аппарату, висевшему на стене в прихожей, буркнув по дороге:

— Ты плащ-то сними! Гляди, как на пол льет с него!

— Звони в полицию! — твердил пекарь, ничего ей не объясняя. — Звони в полицию, звони в полицию…

Жена поднесла к уху трубку.

— Гудков нет. Похоже, бурей повредило линию.

Пекарь снова повернулся к двери, взявшись за ручку.

— Ты куда? Там в подвале же…

— Там на улице мертвый человек.

Пекарь жил в десяти минутах ходьбы от мэрии, где также располагался полицейский участок. Проходя мимо покойника, он старался не смотреть в его сторону. Дождь продолжал лить нещадно, а в голове крутились мысли: «Мертвец… В подвале потоп… Вставать завтра ни свет ни заря… Мертвец…»

В полицейском участке он обнаружил, что даже исправная телефонная линия не изменила бы дела. Из трех дежурных офицеров двое выехали на автомобильную аварию еще до поломки телефонной линии.

— Во время дождя дороги становятся опасными, — объяснил ему оставшийся офицер. — Людям не следует выходить из дома в такую погоду.

— Но там на дороге мертвец! — продолжал твердить пекарь, сбитый с толку тем, что его слова не вызвали никакого всплеска активности.

— Ничего, мы подождем Мартена и Арно.

Пекарь присел на один из трех деревянных стульев, стоявших вдоль стены между дверью и конторкой дежурного офицера. С башмаков его на кафельную плитку пола натекли лужицы воды. Полицейский уже записал его имя и причину обращения в участок и теперь просто сидел, коротая время. Но пекарю было трудно сосредоточиться хоть на какой мысли. Он изнемогал от усталости.

Через двадцать минут явились Мартен и Арно — в перепачканных грязью дождевиках. Мельком взглянув на пекаря и проигнорировав его присутствие, они продолжали говорить о чем-то своем, пока дежурный офицер за стойкой не прервал их разговор и не растолковал им, зачем пришел пекарь.

Потом решили так: Мартен сопроводит пекаря до дома, а Арно тем временем сгоняет на полицейской машине в больницу и вызовет медицинскую помощь.

Снова очутившись под дождем, Мартен с пекарем умолкли. Улицы по-прежнему были пустынны. Даже самые поздние ночные бары и кафе в центре города были закрыты. Мартен с пекарем, добравшись до дома, нашли тело все в том же неподвижном состоянии. Оно по-прежнему загораживало канализационный сток, направляя потоки воды в сторону дома пекаря. Они молча стояли в нескольких футах от него, не вынимая рук из карманов дождевиков и ссутулив плечи.

Прождать им пришлось не больше минуты, после чего к дому подкатила полицейская машина в сопровождении кареты скорой помощи. Из нее выпрыгнули медики, достали из задней дверцы носилки. Арно подошел к Мартену и пекарю.

— Мы завтра свяжемся с вами, если понадобится, — сказал Мартен.

Пекарь наблюдал, как медики грузили тело в «скорую». Потом, когда перед глазами уже не было мертвеца и мысли чуть прояснились, он сказал:

— Но кто-то же должен прочистить канализационный сток.

— Это вы утром скажете коммунальщикам.

— Мне вставать ни свет ни заря, а у меня в подвале воды по колено.

Но полицейских это, похоже, не волновало.

Да и у самого пекаря мысли были заняты совсем другим.

«Скорая помощь» укатила, и один из офицеров сказал:

— Мы дадим вам знать.

Правда, не уточнил, о чем они дадут ему знать. Потом они сели в свою полицейскую машину и тоже укатили, оставив пекаря одного на пустынной дороге.

Дождевой поток теперь, как он заметил, снова вернулся в правильное русло и сливался в канализационный сток. Тогда, повернувшись, пекарь побрел к своему дому, где ему предстояло всю ночь вычерпывать воду из подвала.

Жена спустилась к нему навстречу.

— Ну что там?

Пекарь стянул с себя мокрый дождевик и принялся закатывать рукава рубашки.

— Да пьяницу какого-то сбили.

Такие вот новости сообщил старшему инспектору Центрального управления Пеллетеру начальник полиции Вераржана Летро на следующее утро за завтраком. Пеллетер приехал в Вераржан, чтобы выслушать показания убийцы, содержавшегося в заключении в близлежащей тюрьме Мальниво. Убийцу этого, некоего Мауссье, Пеллетер лично арестовал несколько лет назад за многочисленные убийства детей, которых тот держал в клетках в своем подвале, устраивая между ними бойцовские схватки на выживание. Ранее Мауссье уже дважды требовал встречи с Пеллетером, утверждая, что у него есть для того ценная информация. Пеллетер ненавидел такие вот встречи с осужденными преступниками, но Мауссье отказывался говорить с кем бы то ни было еще, а его информация оба раза оказывалась как нельзя более точной и полезной. За время двух прошлых визитов в Вераржан Пеллетер и начальник местной полиции Летро подружились.

Пока они ели свой завтрак, дождь лупил не переставая, и городская площадь за мокрым оконным стеклом выглядела расплывчатым невнятным пятном.

Кроме них в кафе не было других посетителей. Хозяин скучал за стойкой, скрестив на груди руки и наблюдая за потоками низвергающейся с небес воды. Две электрические люстры были включены из уважения к разбушевавшейся непогоде.

Через площадь, словно неуклюжий зверь, промчался автомобиль и скрылся из виду, натужно жужжа мотором.

Людей на пустынных улицах Вераржана почти не было — за исключением тех, кого гнала за дверь суровая необходимость. А вчера вечером погода была и того хуже. И с какой стати пьянице тащиться под дождь, когда можно посидеть в баре?

— Расскажи мне про этого найденного покойника, — сказал Пеллетер.

— Ну… мы пока не знаем, кто это такой. Никто из моих ребят его раньше не видел, а ведь в таком маленьком городишке люди каждую сову в лицо знают. Документов при нем не было. Ни бумажника, ни денег. Видно, просто бродяга. Мы отправили его отпечатки пальцев на проверку — может, найдется соответствие.

— А у вас тут что, много бродяг?

— Да нет.

Пеллетер откинулся на спинку стула и достал из внутреннего кармана пиджака сигару, закурил ее и выдохнул внушительный клуб дыма.

— Сходишь со мной к пекарю? — спросил Летро.

Пеллетер задумчиво жевал кончик сигары. Увидев, что Пеллетер закурил, хозяин подошел к ним забрать грязные тарелки. Они подождали, когда он уйдет.

— Мне вообще-то надо попасть в Мальниво. И мадам Пеллетер ждет меня дома.

— Да там разговоров на минуту, не больше. Подумаешь, какое дело — пьяница захлебнулся в луже. Просто если я приду туда с тобой, инспектором из центра, то нам удастся узнать больше. Этот Бенуа от испуга просто не сможет что-либо утаить.

За окном продолжал лить дождь.

— Да и с какой стати ему что-то утаивать? Просто я хочу соблюсти все формальности.

— А расскажи мне про этого пекаря.

— Про Бенуа? Ну что про него рассказать… Например, он выпек вот этот хлеб, который мы с тобой только что ели. До него здешним пекарем был его отец, но старик умер уже давно. Работает он семь дней в неделю, из дома и из пекарни выходит редко. У себя дома он такой, знаешь ли, прямо командир, а встретишь его где-нибудь еще — ну на рынке там или в кино — такой будет незаметный человечек. Мои ребята говорят, он сидел вчера вечером в участке будто ученик, которого вызвали на взбучку к школьному директору. А ведь он на пятнадцать лет старше моего самого взрослого офицера! Жена помогает ему в пекарне.

Пеллетер махнул было хозяину, чтобы расплатиться, но Летро сказал, что уже позаботился об этом.

— У меня здесь свои расклады, — объяснил он, вставая из-за стола.

Пеллетер убедился, что сигара его потухла, и убрал ее в карман. С вешалки у двери он снял свой дождевик и шляпу.

Летро попрощался с хозяином, ответившим ему словно спросонок. Надевая плащ, Летро пробурчал:

— Ой, как же не хочется тащиться под дождь!

С этими словами он открыл дверь, и в помещение ворвался шум непогоды — будто кто-то включил радио.

На улице было более людно, чем им казалось из кафе, но все спешили деловито, ссутулив плечи, опустив голову, лишь изредка встречался неторопливый прохожий с зонтиком.

В центре площади бронзовая статуя на трехметровом бетонном постаменте невозмутимо обозревала витрины магазинчиков, расположенных по северной стороне.

На улице было промозгло и холодно.

Они молча шагали плечо к плечу — даже и не поймешь, кто кому показывает дорогу. Пересекли площадь и направились по одной из западных улиц, мимо жилых домов и различных заведений. Пекарня располагалась на первом этаже двухэтажного кирпичного здания, за пять домов от площади. На стеклянной табличке красовалась выведенная зеленой и золотой краской надпись: «Бенуа и сын».

В магазине несколько женщин выстроились в очередь за свежими булками, но, завидев полицейских, Бенуа сразу вышел к ним из-за прилавка, оставив своих покупательниц.

— Месье Летро! Как я рад, что вы пришли! Вчера из-за этой жуткой истории моя жена так расстроилась! Уснуть все никак не могла, а ведь нам вставать ни свет ни заря. Хлеб же надо выпекать. Почти глаз не сомкнули.

Несмотря на эти бурные приветствия, пекарь выглядел измученным, что подтверждали темные припухшие круги у него под глазами. Левая щека осталась не до конца выбрита.

— А подвал у меня весь размыло. Когда-нибудь дом мой просто рухнет, вот увидите! Городские власти должны что-то с этим сделать. Каждый раз, когда засоряется этот канализационный сток, я потом два дня кряду выгребаю из-под дома воду! У меня уже черви из-под стен лезут!

Мадам Бенуа, подменив мужа, взялась отпускать хлеб покупательницам, по-видимому, привыкшим к многоречивым тирадам пекаря. Они по одной выходили из булочной, и каждый раз звон дверного колокольчика сливался с шумом дождя за порогом.

— Вот познакомьтесь, это старший инспектор Пеллетер. Он прибыл узнать, в чем тут дело, — сказал Летро.

У Пеллетера такая рекомендация вызвала раздражение. Он чувствовал, что все больше и больше увязает в этом расследовании. Гораздо больше, чем ему бы этого хотелось. Он пошевелил губами, хотя было не вполне ясно, что означало это выражение.

Бенуа сделал еще несколько шагов навстречу гостям.

— Что, неужели все так серьезно?

Он помолчал и внезапно оживился:

— Или вы приехали с инспекцией наших водосточных канав, чтобы наконец разрешить эту проблему раз и навсегда? Тогда пожалте ко мне в дом. Жена сама тут справится. А я покажу вам подвал, вы посмотрите, сколько там до сих пор воды!

— Я из Центрального полицейского управления, — сказал Пеллетер.

Бенуа снова помрачнел.

— А что такое?

— Да ничего, насколько нам известно, — сказал Летро. — Просто хотели еще раз послушать, что вы скажете о вчерашнем происшествии.

Дверь открылась, звякнув колокольчиком и выпустив последнюю покупательницу. Мадам Бенуа из-за стойки наблюдала за тремя мужчинами.

— Я уже собирался идти спать, когда вдруг решил пойти проверить подвал. Как я уже говорил, во время таких гроз нас часто заливает. Когда увидел этот потоп, я сразу бросился на улицу и обнаружил там валяющегося на земле пьяницу. Мы хотели вызвать полицию, но телефон не работал, поэтому я сам пошел в участок. А он все лежал там, и из-за этого воды у меня в подвале набралось, наверное, вдвое больше.

— Наши люди сказали, что он лежал лицом вверх, когда они нашли его.

— Сначала он лежал лицом вниз. Это я перевернул его — хотел посмотреть, что с ним. Перевернул и увидел, что он мертвый…

— А вы что-нибудь слышали? Или, может быть, видели?

Бенуа теребил правой рукой левую, потирая костяшки пальцев. Голос его стал тихим и каким-то затравленным, он посмотрел на жену, потом снова на Пеллетера.

— А что там можно было услышать? Только дождь… Только дождь…

Бенуа повернулся к жене и спросил:

— Ты вчера вечером что-нибудь слышала?

Поджав губы, она мотнула головой.

Летро с Пеллетером переглянулись, и Пеллетер кивнул.

— Ладно, Бенуа, спасибо, — сказал Летро.

— А… — Бенуа снова посмотрел на жену. — А… что-то все-таки случилось? Или этот человек просто был мертвецки пьян?

— Ну да. Насколько нам известно.

У Бенуа на лице отобразилось некоторое облегчение. Ему явно хватило вчерашнего и теперь было не до новых потрясений.

— Ой, затереть надо лужи, — засуетился он, посмотрев на пол. — Затереть надо…

Дверь открылась, и на пороге появилась новая покупательница, и за ней еще одна. Они обсуждали скверную погоду.

Бенуа вопросительно посмотрел на полицейских, как бы испрашивая разрешения вернуться к работе, и Летро сказал ему:

— Спасибо. Мы дадим вам знать, если что-то понадобится.

Бенуа с выражением заметного облегчения на лице убежал обратно за прилавок и первым делом бросился к стоявшей в углу швабре.

— Вы зайдите ко мне домой, и я покажу вам, какой потоп у меня в подвале. Вода аж вот где. — И он отметил на ноге место чуть пониже колена.

Пеллетер с Летро вышли на крыльцо.

— Ну? Что думаешь?

— Да тут нечего думать.

— Нет, ну я просто хотел сам все это выслушать.

Пеллетер одобрительно кивнул. С полей его шляпы ручейками стекала вода.

Они направились обратно к площади.

— Пошли в участок. Я отвезу тебя в Мальниво на машине.

Они подождали, когда по улице проедет машина, и перешли на другую сторону. Дождь к тому времени заметно поутих, но сеял не переставая. Во многих окнах горел свет. Это пасмурное утро можно было принять за сумерки.

Они вошли в здание полицейского участка через боковой вход мэрии. Участок представлял собой просторное помещение, разделенное на две части дежурной конторкой. Перед конторкой — маленькая приемная с несколькими стульями. За конторкой — три тесно поставленных друг к другу письменных стола. По левой стене — двери в другие помещения. Летро нужны были ключи от одной из полицейских машин.

— Инспектор, тут для вас послание, — сказал молодой человек за дежурной конторкой, потом посмотрел на Пеллетера и снова перевел взгляд на своего начальника.

Пеллетер видел парня впервые, но было совершенно очевидно, что молодой офицер знал, кто сейчас находится перед ним.

— Это офицер Мартен, — представил парня Летро. — Это он вчера ходил домой к пекарю. — И, обращаясь к Мартену, спросил: — Мертвый бродяга опознан?

— Нет еще, — ответил молодой полицейский. — Зато из больницы сообщили вот это.

Летро обернулся.

Мартен взял со стола листок, на котором записал сообщение, но даже заглядывать в него не стал, а выпалил по памяти:

— Причиной смерти послужили множественные колотые раны в области груди и живота. Вода в легких не обнаружена.

Пеллетер с Летро переглянулись. Летро побледнел. Сбитый на дороге бездомный пьянчужка в одночасье превратился в криминальный труп. А отсутствие воды в легких означало, что этот человек был мертв еще до того, как оказался в придорожной канаве.

Молодой полицейский вопросительно посмотрел на начальника и нервно сглотнул.

— Что-нибудь еще? — рявкнул Летро.

— У него на одежде нет никаких дырок, — сказал Мартен. — Кто-то забил его ножом до смерти, а потом переодел.

Глава 2

Тюрьма Мальниво

В помещении полицейского участка повисла тишина, ставшая еще более неловкой, когда из одного из кабинетов вышли двое полицейских, весело хохочущих над какой-то своей шуткой.

Но они сразу умолкли, уловив всеобщую мрачную атмосферу.

Летро подошел к конторке дежурного и взял у младшего офицера листок с сообщением.

— Мне надо позвонить в больницу, — сказал он и скрылся в своем кабинете, громко хлопнув дверью.

Пеллетер почувствовал на себе вопросительный взгляд Мартена и отвернулся, не желая вступать в назидательный разговор. Он достал из кармана сигару, прикурил ее и опустился на стул, на котором вчера вечером сидел пекарь.

В дальнем конце помещения за конторкой двое полицейских продолжали обмениваться шутками.

Пеллетер наслаждался сигарой. Он распахнул плащ, с которого на пол капала вода.

Если Летро намерен копаться долго, то он просто возьмет такси. Часы посещения в тюрьме заканчиваются рано. Охранники там, помнится, были не очень-то склонны к поблажкам — визиты Пеллетера их раздражали. Он чувствовал, что они ведут себя непрофессионально и почему-то считают поблажкой для заключенных его посещения. И его собственное отвращение к этим визитам никак не могло их смягчить.

Но пока он просто сидел и ждал, слушая, как тихо переговариваются между собой трое полицейских за столами. Убийство в этом маленьком городишке считалось большим событием.

Попыхивая сигарой, Пеллетер поглядывал на ее кончик. Больше половины уж выкурено.

Дверь кабинета Летро открылась, офицеры притихли, но он даже не обратил на них внимания, когда прошел через все помещение к сидевшему на стуле Пеллетеру.

— Пошли! — сквозь зубы процедил он.

Пеллетер встал. Летро был явно расстроен.

— Я могу вызвать такси.

— Нет. Какое еще такси? Пошли!

Они снова вышли под дождь и направились к одной из полицейских машин. Дверцы ее не были заперты. Летро сел за руль, а Пеллетер устроился рядом на пассажирском сиденье.

Летро завел двигатель, включил дворники и сразу рванул с места, направляя машину к восточному выезду из города.

— Какие-то новости? — поинтересовался Пеллетер.

— Только то, что ты слышал.

Следующие полчаса езды они провели в молчании.

Когда город кончился, по обе стороны дороги потянулись поля, обнесенные проволочной оградой. Иногда встречались фермы или одинокие амбары. На выгонах паслись коровы с перепачканными грязью боками. Даже здесь, в сельской местности, все краски были не яркими, а какими-то смазанными и приглушенными, и все, казалось, было пригнуто к земле буйными весенними ветрами. И над этой унылой картиной нависало безбрежное хмурое небо.

Вскоре вдалеке показалась тюрьма, и через десять минут они уже были на месте. Угрюмое, неказистое строение, выделявшееся на фоне окрестностей темным пятном, выглядело как осиротелый остаток былых времен.

Навстречу им из будки вышел охранник, махнул и пошел открывать тяжелые чугунные ворота.

— Вот жизнь у него, не позавидуешь, — заметил Летро.

Охранник открыл ворота, и полицейские въехали на территорию тюрьмы.

На небольшой замощенной булыжником площадке перед главным входом стояли другие транспортные средства: грузовик, две полицейские машины и три гражданские. В здании имелся также внутренний двор, куда заключенных выводили на прогулку. Узенькие окошки камер глядели с каменных стен словно мертвые, незрячие глаза.

— По-моему, не очень удачная была идея устроить здесь тюрьму, — сказал Летро, паркуясь на площадке. — Сюда свозят преступников из самых разных далеких мест. И получается, что о них в стране больше никто не помнит. Только наш город. Он к этой тюрьме ближе всех. Все, кто здесь работает, живут в Вераржане. И они могут понабраться здесь нехорошего. А у нас городок тихий, мирный — только мелкие кражи да изредка пьяные дебоши.

Пеллетер не стал напоминать Летро, что прошлым вечером в его тихом мирном городке произошло убийство, — в конце концов, Летро был прав.

— И место это выглядит так же мрачно даже в самый погожий день. Я ненавижу ездить сюда.

На входной двери заскрежетал металлический засов, и их пропустили вовнутрь. Сумрачное помещение освещали только две голые электрические лампочки на стене под самым потолком.

— Давайте мне свои дождевики, господа, — сказал охранник.

— Ну как ты тут, Реми? — спросил его Летро.

— Да жив пока, — ответил охранник, вешая плащи на крючки возле двери.

— Ну это как водится.

Пеллетер тем временем прошел в административное помещение. За два года, прошедшие с его последнего визита, здесь ничто не изменилось. Все та же огромная комната с двумя рядами письменных столов в середине. Все те же шкафы вдоль стен, и за столами все те же люди. Все те же унылые коричневатые стены с бликами от тусклых электрических лампочек на потолке.

Начальник тюрьмы, кряжистый седовласый дядька, должно быть, уже был осведомлен о приезде Пеллетера, поскольку уже поджидал его с нетерпением. Свое раздражение он умудрился использовать так, чтобы придать себе еще большую важность.

— Инспектор Пеллетер, наконец-то! Рад видеть вас. Еще пять минут, и мы бы с вами разминулись. Я обещал жене свозить ее в большой город на несколько дней, она уже час как меня ждет.

За спиной начальника тюрьмы стоял, скрестив руки на груди, аккуратный угловатый человек.

— Позвольте представить вам месье Фурнье. Полагаю, вы еще не знакомы. Фурнье теперь работает у нас заместителем начальника тюрьмы. Выполняет всю работу, к которой у меня сердце не лежит.

Фурнье пожал Пеллетеру руку.

— Он шутит.

Никто из них не улыбнулся.

— В мое отсутствие Фурнье останется за главного и окажет всю помощь, какая вам потребуется. Хотя вам и помощь-то вряд ли нужна, вы же у нас человек опытный. — Начальник тюрьмы произнес эти слова с улыбкой, но в лице его сквозила недоброжелательность. — Вы вполне могли бы и сами привести на допрос заключенного.

Он огляделся. Люди за письменными столами пытались сосредоточиться на своих бумажках, но явно чувствовали себя неуютно.

— Нет, мне действительно нужно ехать. — Он глянул на наручные часы, потом на настенные. — Не надо было даже дожидаться вас. Фурнье, у вас же есть все, что нужно?

— Да, господин директор.

Начальник тюрьмы направился было в свой кабинет, но обернулся, когда дверь открылась и на пороге показался Летро.

— О, инспектор Летро? — Он бросил недовольно-вопросительный взгляд на Фурнье. — Надеюсь, ничего ужасного?

Летро, застигнутый этим вопросом врасплох, помедлил в дверях. Он посмотрел на Пеллетера, но лицо у того было непроницаемым.

— Вот, пока жив еще, как говорит Реми.

— Ну это как водится, — ответил начальник тюрьмы с усмешкой.

Летро прошел в комнату и поздоровался со всеми присутствующими, включая Фурнье.

Начальник тюрьмы, извинившись, удалился в свой кабинет.

— Прошу вас, старший инспектор, следуйте за мной, — сказал Фурнье.

Они вышли из административного помещения и направились по длинному узкому коридору. Фурнье держался с ледяной аккуратностью.

— Как я понял, вы здесь уже бывали?

— Да, это мой третий визит.

— Начальник тюрьмы считает, что вы оказываете этому человеку слишком большое доверие и даете ему возможность почувствовать свою значимость. А наша работа как раз заключается в том, чтобы не дать этим людям почувствовать своей важности. Они же преступники.

Пеллетер ничего не ответил. Достав из кармана свою наполовину выкуренную сигару, он вставил ее в рот, не прикуривая.

— Несомненно, некоторые из них очень даже умны, и совершаемые ими преступления требуют большой смелости. Возможно, родись они в другое время, не были бы преступниками. Но сейчас они просто преступники. Их нужно наказывать, а не аплодировать им. А внушать им какие бы то ни было мысли о значительности их персоны и вовсе опасно.

Они оказались перед дверью одной из комнат для свиданий, при необходимости служивших также и комнатами для допросов.

— Так начальник тюрьмы говорит?

— Нет, это я так говорю, — сказал Фурнье, и выражение лица его при этом ничуть не изменилось. Он отпер дверь ключом, прикрепленным к большой связке. — Подождите здесь.

Пеллетер хотел спросить у Фурнье, знает ли тот, что совершил Мауссье, но передумал. Ведь заместитель начальника тюрьмы не видел собственными глазами тех замученных изувеченных детей. Человек, способный на такое, в любом случае испытывает чувство собственной исключительности.

Пеллетер прошел в комнату. Дверь за ним захлопнулась с лязгом — его даже чуть передернуло от этого звука. В комнате не за что было зацепиться глазу: каменный пол, каменный потолок, каменные стены. Ни один звук не проникал сюда. Разве одно это уже не наказание для преступника?

Вскоре дверь снова открылась, и двое надзирателей ввели Мауссье — лысого старикашку с морщинистым лбом и крючковатым носом. Руки, скованные наручниками, он держал впереди, на ногах тоже были кандалы, соединенные с наручниками металлической цепью. Надзиратели усадили Мауссье на стул напротив Пеллетера.

В комнату также пришел Фурнье и с ним еще трое.

— Мы будем находиться прямо за дверью, так что, если он попытается…

— У нас все будет в порядке, — перебил его Пеллетер.

— Но если он…

— Все будет в порядке.

У Фурнье раздулись ноздри — впервые за все время он позволил себе выказать какие-то эмоции.

— Мы со старшим инспектором никуда не денемся, — невозмутимо, почти умиротворяюще проговорил Мауссье, сверля Фурнье пристальным, настойчивым взглядом.

Фурнье кивнул надзирателям, и те вышли вместе с ним, закрыв за собой дверь и повернув в замке ключ.

— Как поживает мадам Пеллетер? — осведомился Мауссье.

Пеллетер жевал сигару, перемещая ее из одного уголка рта в другой, — только так он мог отогнать возникавшие перед глазами образы тех замученных детей.

Мауссье, похоже, понимал это.

— Деток пока так и не подарила вам? — Мауссье улыбнулся. — Хотя, конечно… Кораблик уже уплыл. Поздновато о детках думать. А жаль. Ведь только благодаря детям в этом мире и стоит жить. — Он насупил брови, и губы его сложились в трагическую театральную складку. — Ну а здесь, конечно, детей никогда не бывает. — Выражение его лица сделалось холодным. — Зато дождей много.

Пеллетер продолжал жевать сигару, понимая, что, видимо, скоро прикурит ее, чтобы не задохнуться от ярости.

— Впрочем, это только для мадам Пеллетер поздновато, а для вас пока еще нет. Должность старшего инспектора! А девочек молоденьких сколько вокруг! Кто-нибудь из них мог бы позаботиться о вас, когда придет старость. Вы подумайте об этом!

Мауссье, охваченный своими фантазиями и довольный собственными шутками, буквально ликовал. Железные цепи ему нисколько не мешали. Он в упор смотрел на Пеллетера.

— Ну так как поживает мадам Пеллетер? Хорошо, надо понимать?

Пеллетер терпеливо ждал. Торопить Мауссье было бессмысленно — любая реакция со стороны Пеллетера сделала бы этот словесный поток бесконечным.

— А как вам эта камера? Так себе, да?.. Нет, и они все равно загоняют вас сюда. У меня почти такая же, но там хотя бы окошко есть. — Он поднял правую руку, а из-за наручников вместе с ней и левую, и пальцем начертил в воздухе квадратик. — Малюсенькое такое, но все-таки окошко. И я должен поблагодарить вас. Спасибо вам! Спасибо огромное!.. Я каждый раз так радуюсь вашему приходу! Так и передайте начальнику тюрьмы. Или Фурнье. Хотя нет, ему не надо, а то он еще подумает, что вы мне приглянулись. Он же не так умен, как вы, откуда ему знать, что вы — не в моем вкусе.

Он снова в упор посмотрел на Пеллетера, и морщины еще глубже прорезали его лоб.

Пеллетер все-таки решил закурить. Медленно достал из кармана одну-единственную спичку, чиркнул ею об стол и раскурил сигару. Мауссье молча наблюдал за ним.

— Ладно, я понял. — Лицо его сделалось серьезным. — В самом-то деле, Фурнье не даст мне сидеть тут вечно. Правила есть правила… А с вами тут мне как-то даже спокойнее, чем там… У вас была не одна возможность убить меня, а я вот все-таки здесь. — Он постучал себя по груди, звякнув цепями.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — сказал Пеллетер, выпустив клуб сигарного дыма.

— Ой, как хорошо сказано! Прямо в самую точку! Вот поэтому я могу говорить только с вами. Ваша жена просто счастливая женщина… И до сих пор нет деток? — Он удивленно вскинул брови, потом, не получив никакого ответа, пожал плечами. — А дело-то, собственно, вот в чем: наши ряды редеют. Сначала одного, потом другого, третьего, четвертого… — Он снова театрально нахмурился. — Вот Гламье, например, убили. Тоже ваш был подопечный, так ведь? Глотку ему перерезали. И еще несколько смертей было.

— А я-то тут при чем? В тюрьмах постоянно людей убивают.

— Ну не постоянно… Не постоянно… А только иногда. Не так уж и часто на самом деле. Не так много сразу за один месяц. Не так много и не так безнаказанно, когда ничего не предпринимается и даже не говорится об этом… Не то что снаружи, а даже здесь.

— А что начальник тюрьмы говорит?

— А что он говорит?

Они внимательно наблюдали друг за другом, сохраняя спокойствие каждый на свой манер. Пеллетер курил. Мауссье улыбался.

— Нам нужен кто-то сторонний. Кто-то, кому мы могли бы доверять… Кто-то вроде вас. Какое-то расследование хоть провели бы, что ли.

— Расследование? Ради нескольких убитых заключенных?

— Ну, они тоже люди. — Театральные гримасы Мауссье не позволяли определить по его лицу истинных чувств. Они, как всегда, оставляли жутковатое ощущение.

Пеллетер наклонился вперед.

— Так ты хочешь, чтобы провели расследование? — Он встал. — Пожалуйста. Давай проведем. Фурнье вон, за дверью. Он заместитель начальника тюрьмы. Он все выяснит, во всем разберется. — Пеллетер подошел к двери и занес руку, собираясь постучать. — Я расспрошу его про все эти смерти заключенных. Он вашего брата, похоже, не больно-то жалует, но если кто-то убивает вас одного за другим, — он сделал вид, что собирается постучать в дверь, — то давай проведем расследование.

— Пожалуйста, не делайте этого, — попросил Мауссье. Голос его был по-прежнему тихим и невозмутимым и поэтому прозвучал как команда, а не как просьба.

Пеллетер опустил руку.

— Значит, расследовать нечего?

— Нет, просто это должны сделать нормальные люди.

Они продолжали изучать друг друга взглядом. Мауссье сохранял на лице самоуверенность, Пеллетер — стальную непроницаемость. Последний раз, когда Пеллетер приходил сюда, Мауссье обеспечил его информацией, необходимой для поимки одной женщины-убийцы, чье уголовное дело к тому времени уже почти три года как считалось глухим «висяком».

Пеллетер ждал, когда Мауссье скажет что-нибудь еще, но арестант смотрел на него молча, с притворной невинностью тараща глаза, отчего морщины у него на лбу делались еще глубже. Похоже, он просто устроил себе небольшое развлечение, но задать несколько вопросов в таких случаях никогда не бывает лишним. В конце концов, Пеллетер всегда мог передать это дело в центральную комиссию по исправительным учреждениям.

Пеллетер подождал еще немного, потом постучал в дверь. В замке заворочался ключ.

— Передавайте от меня привет мадам Пеллетер! — крикнул ему вдогонку Мауссье.

Дверь открылась, и Пеллетер вышел.

Провожая Пеллетера обратно в административное крыло, Фурнье не поинтересовался, что сказал ему Мауссье. Причем трудно было понять, из каких соображений — то ли из профессионализма, то ли из презрения, то ли и впрямь из-за отсутствия интереса. Этот человек старательно соблюдал непроницаемость, и трудно было прочесть, что у него на душе.

Летро поднялся им навстречу, когда они вошли.

— Ну что, готово дело?

— Да.

— Пожалуйста, дайте мне знать, если вам понадобится что-то еще, — сказал Фурнье.

— Непременно. И еще раз передавайте от меня привет своему начальнику.

— Обязательно передам. Я уверен, он сожалеет, что не смог остаться. Его супруга иногда бывает очень настойчивой.

Они пожали Фурнье руку и пошли забирать свои дождевики у Реми.

— Ну что там? — спросил Летро, натягивая плащ.

— Да надо бы разобраться, — сказал Пеллетер и спросил у Реми: — Много арестантов у вас умерло за последнее время?

Реми задумался, помогая инспектору надеть плащ.

— Ну умер один пару месяцев назад.

— От болезни?

— Нет, зарезали. — И, пожав плечами, он прибавил: — Люди везде умирают, и в тюрьме тоже.

— А еще смерти были?

Реми покачал головой.

— Не знаю. Ну были еще случаи, если вас это интересует. А что такого-то? Всякое случается.

Пеллетер плотно стиснул губы. Понять, о чем он думает, не было никакой возможности.

На улице дождь по-прежнему лупил все с той же силой. Летро с Пеллетером поспешили сесть в машину. Там было душно и сыро, что лишь усугубляло общее чувство дискомфорта.

— Тебе что-нибудь известно о смертях арестантов?

— Нет, — сказал Летро, заводя машину. — Но это просто могло пройти мимо меня. Это же вообще-то не наше дело.

— А где их обычно хоронят?

— Наверное, зависит от того, откуда они сюда поступили.

— А ты не слышал, чтобы какие-то тела отправляли отсюда железной дорогой?

Летро покачал головой.

— Нет. Но это же ни о чем не говорит.

— Ну да, это ни о чем не говорит. — Пеллетер задумчиво смотрел в окно.

— И что, Мауссье тебя за этим сюда вызвал?

— Да.

— И ты думаешь, за этим что-то кроется?

— Не знаю.

Остаток пути они молчали, но на этот раз Пеллетер не видел за окошком дождливых пейзажей — не видел ни амбаров, ни коров, даже не заметил, когда снова начался город.

Когда они подъехали к участку, дождь стих, и они смогли добраться от машины до дверей, не сутулясь и не пригибаясь.

— Ты сегодня возвращаешься в город? — спросил Летро.

— Не знаю.

— Ну смотри, если останешься, то моя жена и слышать не захочет, чтобы ты ужинал где-то еще.

— Спасибо.

Летро помедлил на пороге, потом зашел внутрь. Пеллетер последовал за ним.

В участке за конторкой дежурного сидел все тот же молодой офицер Мартен. Завидев начальника, он поспешил доложить:

— Еще одно сообщение для вас, шеф.

Летро взял у него листок с записью, а Мартен тут же прибавил:

— Дела обстоят все хуже и хуже.

Пеллетер подошел и заглянул в листок через плечо Летро.

Оказалось, что отпечатки пальцев вчерашнего покойника нашлись в общей базе. Имя — Марсель Меранже. Опытный взломщик сейфов, работавший на многочисленные преступные синдикаты по всей стране.

Это означало, что многие могли хотеть убрать его.

Проблема заключалась только в одном — в последней записи, сделанной витиеватым почерком Мартена.

Марсель Меранже был арестован тринадцать лет назад и приговорен к сорока годам тюрьмы.

Тюрьмы Мальниво.

Глава 3

Американский писатель

Летро убежал в свой кабинет, оставив Пеллетера стоять с бумажкой в руках. В кабинете он первым делом схватился за телефонную трубку и рявкнул в нее:

— Здравствуйте… Дайте мне Фурнье!..

Пеллетер подошел к молодому офицеру за конторкой и кивнул на телефон.

— Можно?

Тот, удивленный, что у него вообще спрашивают разрешения, кивнул, растерянно выдавив из себя:

— Ну конечно!..

Пеллетер поговорил с оператором и повесил трубку.

Слышно было, как Летро в своем кабинете кричал:

— Да, это проблема, и это ваша проблема!..

— Из Мальниво когда-нибудь убегали арестанты? — спросил Пеллетер у молодого офицера, отчего тот опять растерялся, так как был занят тем, что старался подслушать, что говорит в своем кабинете начальник.

— На моем веку ни разу, а я прожил здесь всю свою жизнь, — ответил молодой офицер. — Но когда мы были детьми, тут ходили слухи о трех крупных побегах, случившихся со времен основания тюрьмы.

— О трех?

Офицер кивнул.

— В 1820-е один заключенный симулировал чахотку. Кашлял и кашлял целыми днями. Потом расцарапал пальцы о камни и этой кровью испачкал себе на груди робу — чтобы выглядело так, будто у него уже горлом идет кровь… Конечно, начальник тюрьмы побоялся, что зараза распространится на всех заключенных, и распорядился отвезти этого арестанта в город и там поместить на карантин в старый сарай… Арестант сбежал сразу же, как только его привезли в город. Поезда здесь тогда еще не ходили, а попросить кого-нибудь подвезти он не рискнул, поэтому шел пешком и далеко уйти не успел, потому что его быстро схватили… На весь остаток дней его заключили в одиночную камеру.

В открытую дверь было видно, как Летро расхаживал по своему кабинету с телефонной трубкой в руках, телефонным шнуром приводя в беспорядок бумаги на столе.

— А другие два побега?

— Ну второй даже, в общем-то, не считается побегом. Один из арестантов, работавших в прачечной, спрятался среди простыней, списанных на выброс. Довольно распространенная идея. Разумеется, списанное белье стали проверять перед вывозом, и умника обнаружили, так что он даже не успел оказаться за тюремными стенами.

Летро в своем кабинете уже орал во весь голос:

— Послушайте, Фурнье! Вы бы лучше поскорее разыскали своего шефа, потому что ему грозит скандал, из-за которого он может лишиться места!

Молодой офицер не обращал внимания на этот шум, явно польщенный вниманием, оказанным ему старшим инспектором, приехавшим из центра.

— А последний побег случился во время войны. Тогда арестантам уже были разрешены прогулки во внутреннем дворе. Вот трое сговорились и запланировали побег… Придумали встать перед прогулкой последними в строю и, как только вышли на воздух, втроем набросились на замыкавшего строй надзирателя, отобрали у него оружие и, прикрываясь им как заложником, прорвались обратно в здание. Они добрались до главных ворот, но, к счастью, начальник тюрьмы как раз в тот момент вздумал сменить караул. Двоих пристрелили сразу, а третий сдался и стал утверждать, что они просто хотели сбежать на войну, чтобы помочь родине. Его отправили в окопы, там он и погиб. В общем, пуля ждала его в любом случае.

— То есть ни один из побегов в действительности так и не удался?

— Так точно, ни один.

— А как по-вашему, сейчас кто-то может убежать оттуда?

— Без помощи со стороны нет.

— Вот и я так думаю.

Пеллетер задумчиво прикрыл рот рукой.

— Старший инспектор?

Пеллетер оторвался от своих мыслей.

— А вот вы ходили в тюрьму к Мауссье… Ну, то есть это же вы его поймали… Вы знаете его. Это каким же человеком надо быть, чтобы…

Офицер Мартен вдруг осекся на полуслове, потому что взгляд Пеллетера, как тот сам вдруг осознал, был, видимо, свирепым.

Мартен сглотнул ком в горле, но, к своей чести, взгляда не отвел.

— Да нет, я просто думал, может, расскажете.

Пеллетер постарался согнать с себя этот грозный вид. Дело Мауссье действительно было нашумевшим в свое время и долго не забывалось, чего порой так хотелось Пеллетеру. События эти в свое время явно не прошли мимо юного Мартена, а возможно, даже и подтолкнули его к решению стать полицейским. И вот теперь он видит перед своими глазами самого Пеллетера, которому предстоит раскрыть новое загадочное убийство.

— Да как тут расскажешь?.. Такие вещи, они же не поддаются ни постижению, ни объяснению, — покачал головой Пеллетер. И, подумав, прибавил: — Люди способны на все что угодно.

Эти слова расстроили Мартена.

— Нет, но я имел в виду то, что творил Мауссье…

Пеллетер положил руку парню на плечо, надеясь как-то облегчить его переживания.

— Просто я хотел бы быть готов к встречам с такими людьми, — объяснил Мартен.

— Не беспокойся, такого ты сразу определишь, — уверил его Пеллетер.

Мартена эти слова удовлетворили, а Пеллетер с усмешкой подумал о том, какую власть Мауссье взял над умами людей только благодаря тому, что его деяния стали предметом гласности. Он попытался припомнить свой первый допрос Мауссье, когда тот был еще просто подозреваемым. Сам-то он раскусил ли его тогда? Честно говоря, он даже сейчас затруднялся ответить на этот вопрос с уверенностью.

Летро в своем кабинете шумно брякнул трубку на рычажки. Он тяжело дышал, пытаясь совладать с собой.

На конторке дежурного зазвонил телефон, и Пеллетер сам снял трубку.

— Да… Старший инспектор Пеллетер… Мне нужно, чтобы вы достали папку с делом Марселя Меранже… Меня интересует все — семья, друзья, сообщники, враги, в общем, все-все… Сколько времени у вас это займет?.. Хорошо, я подожду…

Летро вышел из своего кабинета. Он был все еще красный от возбуждения, но, похоже, уже взял себя в руки. Он ждал, когда Пеллетер поговорит по телефону:

— Постойте, я сейчас дам вам другого офицера, и вы передадите информацию ему… Он подождет на телефоне… Спасибо. — Пеллетер передал трубку Мартену. — Запишите все, что там скажут.

Когда Пеллетер повернулся к Летро, тот, все еще багровый от гнева, поспешил доложить:

— Фурнье сказал, что попробует разобраться!

— Понятно.

— Да я мог бы…

Пеллетер подошел к Летро и, взяв под руку, увел в его кабинет. Закрыв за собой дверь, он стал наблюдать, как Летро снова принялся выхаживать взад-вперед, напряженно думая.

Потом Летро остановился и посмотрел на своего друга.

— Ты меня извини, просто у нас тут нераскрытых убийств уже тридцать лет не было.

— Да их у вас и сейчас пока нет.

— Фурнье сказал, что выяснит, не пропал ли у них кто из арестантов. Хотя говорит, он уже знал бы, если бы кто-то исчез за последние сутки.

— Ну да, наверняка знал бы. Ты сказал ему, что мы собираемся приехать?

— По его словам, в этом пока нет необходимости. Сам он сейчас будет занят разбирательством, а начальника тюрьмы нет на месте, так что нам лучше приехать завтра. Я посоветовал ему все-таки поставить в известность начальника тюрьмы, но он говорит, с ним нет никакой возможности сейчас связаться. Обещал, правда, что все будет держать под контролем, и что если мы хотим приехать, то лучше это сделать завтра.

По невозмутимому лицу Пеллетера трудно было прочесть его мысли, хотя он испытывал те же чувства, что и Летро.

— Меня этот Фурнье бесит! Ведет себя, будто ничего не произошло. Такой спокойный. Это же ненормально, — сказал Летро.

Пеллетер уже ловил себя на той же мысли сегодня. Фурнье вел себя так, словно ничто на свете не могло его поразить. Да еще начальника тюрьмы почему-то, как назло, не было в городе.

Летро сказал:

— Знаешь, а я хочу снова наведаться к Бенуа. Хочу взглянуть на его подвал.

— Это к пекарю?

— Ну да. Мне же надо хоть с чего-то начать! — Летро снова побагровел. — Мы ведь не знали еще об убийстве, когда разговаривали с ним сегодня утром. Может, что-то пропустили.

Летро направился к вешалке за дверью за своим плащом. Потом открыл дверь. Перед конторкой дежурного стояла старушка с мокрой собачонкой на руках — собачонку она держала, словно сумочку. Рядом с ней стоял молодой человек в шляпе. Оба они что-то торопливо объясняли двум полицейским офицерам, из-за чего в комнате стоял просто невообразимый гвалт. Мартен по-прежнему прижимал к уху телефонную трубку, прикрыв другое ухо свободной рукой.

Не обращая внимания на эту шумную картину, Летро направился к выходу. У самой двери он обернулся и сказал Пеллетеру:

— Ты со мной?

— Нет, езжай один.

Летро ушел, а Пеллетер сел и стал от скуки наблюдать за происходящим — ему пока оставалось только ждать.

Офицеры как-то умудрились уговорить посетителей излагать свои жалобы по очереди, и вскоре выяснилось, что молодой человек чуть не задавил старушкину собачку, когда парковался на площади. Молодой человек утверждал, что собачонка болталась на улице без присмотра. Никто, впрочем, не пострадал.

Пеллетер, слушая все это, попытался себе представить, каково это — быть полицейским в таком маленьком городке. Дождливая погода, похоже, всех взвинтила до предела.

— Старший инспектор! — позвал Пеллетера Мартен из-за конторки.

Пеллетер подошел.

— Ну? Есть что-нибудь?

Молодой офицер протянул ему листок, исписанный уже знакомым почерком.

— Вот, здесь список. Длинный. — Гордясь проделанной работой, он с готовностью ждал, когда Пеллетер просмотрит записи.

На плотно исписанном листке было около сотни фамилий. Некоторые из них были знакомы Пеллетеру по уголовным делам прошлых лет, но большинство имен ни о чем не говорило. Скорее всего, многие из этих людей тоже отбывали заключение или умерли.

Мартен встал и перегнулся через конторку.

— А знаете, инспектор, мне, кажется, знакома вот эта фамилия.

Имя, на которое он указал — Клотильда-ма-Флёр Меранже, — было помечено как дочь найденного на улице покойника.

— Такое необычное, редкое имя. Я даже попросил того человека на телефоне посмотреть, выходила ли мадемуазель Меранже замуж, и оказалось, что выходила. Она сейчас замужем за неким Шемом Розенкранцем, американским писателем. Ее теперь зовут Клотильда-ма-Флёр Розенкранц.

Старушка с собачкой вроде бы немного успокоилась, и разговор в комнате теперь шел в более сдержанных интонациях.

Мартен, ожидая от Пеллетера какой-либо реакции, прибавил:

— Они живут здесь, в городе.

— Где именно? — спросил Пеллетер.

Розенкранцы жили на западной окраине города, на улице Принсипаль, где дома стояли достаточно далеко друг от друга и постепенно переходили в сельскую местность. Их небольшой двухэтажный особняк с белыми ставнями был выкрашен в оливково-зеленый цвет. Низенькая изгородь, окружавшая владения, носила скорее декоративный характер.

Дождь на улице шел не переставая, но Пеллетер все же решил отказаться от машины и пройтись пешком. Дом пекаря, где вчера было найдено мертвое тело, находился в другой части города, на севере, но это ровным счетом ничего не означало, так как сам городок был не очень велик. Меранже мог идти к дочери или же уже побывал у нее. И еще важно было выяснить, кто помог ему бежать из тюрьмы.

Пеллетер прошел через ворота. Дом выглядел ухоженным и веселым даже в такую дождливую погоду. С козырька над входной дверью ручьями лила вода. В глубине дома горел свет. Пеллетер постучал.

Пока он ждал, по улице в сторону центра промчалась машина.

Пеллетеру никто не открывал, и он, озираясь по сторонам, постучал еще раз.

Конечно, Розенкранцы могли и уйти куда-нибудь, но в такой-то дождь вряд ли. И вряд ли они оставили бы включенным свет.

Ютясь под козырьком, он постучал громче, даже дверной косяк немного сотрясся.

В глубине дома показалась фигура, заслонившая собою свет, видневшийся в стекле дверного окошка. Быстрые шаги приблизились к двери, она распахнулась, и мужчина на пороге недовольно спросил:

— Что вам нужно?

Он был примерно одного с Пеллетером возраста. По-французски говорил почти без акцента, и все же что-то выдавало в нем иностранца. Возможно, манера держаться.

Пеллетер показал ему свои документы.

— Мадам Розенкранц дома?

— Нет. А в чем дело?

— Я хотел бы поговорить с ней лично.

— Ее здесь нет. А я работаю, так что извините. — Он не пошевелился, но всем своим видом дал понять, что собирается закрыть дверь.

— Я насчет ее отца. И думаю, она хотела бы поговорить со мной.

Мужчина сделал шаг вперед, преградив Пеллетеру путь.

— Если вы насчет ее отца, то она точно не захочет с вами говорить. Она порвала с ним навсегда. И ненавидит его.

— Но это никак не избавляет меня от необходимости поговорить с ней.

Мужчина переминался с ноги на ногу, словно готовясь дать отпор. Как и Пеллетер, он был крепок сложением и нисколько не обрюзг из-за возраста и сидячей писательской работы.

— Моя жена не разговаривает со своим отцом уже тринадцать лет. Поэтому все, что она может сказать, я могу сообщить вам прямо сейчас. А именно — ничего! Вам это понятно?

Пеллетер промолчал.

— Мне надо работать, — сказал месье Розенкранц и попятился, чтобы закрыть дверь.

Пеллетер, собираясь уйти, повернулся, но, когда дверь уже почти затворилась, спохватился.

— Еще только один вопрос! Если ваша жена давно не разговаривает с отцом, тогда почему она предпочла жить в городе рядом с его тюрьмой?

Розенкранц снова распахнул дверь, готовый уже чуть ли не лезть в драку. Но драться он, конечно, не стал, молча захлопнул дверь у Пеллетера перед носом, и в глубине дома послышались его удаляющиеся сердитые шаги.

Пеллетер нашел в кармане окурок сигары и вставил его в рот. Раскуривать под дождем новую сигару не хотелось.

Ступив из-под козырька под дождь, он направился по дорожке к воротам.

Из-за непогоды рано темнело. Во многих окнах уже горел свет. Пекарня Бенуа была закрыта. В кафе, где они с Летро завтракали, был вечерний наплыв посетителей. По булыжной мостовой к сточным люкам неслись многочисленные ручьи.

Пеллетер мог бы вернуться в участок, но у них, скорее всего, пока не было для него информации, как, впрочем, и у него для них. К тому же в участке ему сложнее было бы отказаться от предложенного Летро семейного ужина. Пеллетеру сейчас совсем не хотелось ни разговоров, ни домашнего уюта. Поэтому он отправился в свой отель, «Вераржан», располагавшийся на северной стороне площади.

Он сказал дежурному портье, что спустится к ужину через час, и попросил принести ему в номер пунша.

В номере он первым делом снял с себя мокрый плащ и шляпу, раскурил свежую сигару и взялся за телефонную трубку.

— Свяжите меня с полицейским участком, — распорядился он и, повесив трубку, стал ждать.

Сидя на краю постели, он курил, когда раздался телефонный звонок. Это был Летро.

— Да… Нет, ничего… Ее там не оказалось… Да я, в общем-то, и не особо рассчитывал на это… Нет, я переночую в отеле. Ты уж меня извини… Утром встретимся в кафе и потом поедем в тюрьму… Да, хорошо… Спокойной ночи. Ты звони, если что.

Он повесил трубку. За окном непроницаемой черной пеленой стояла ночь, ее прорезал только шум дождя и проносящихся изредка автомобилей.

У Пеллетера из головы не шли слова Мауссье о том, что кто-то убивает в тюрьме арестантов, и найденный потом на улице мертвец как раз и оказался тюремным арестантом.

И этот писатель американец вел себя как-то излишне агрессивно. Хотя, как знать, что чувствуют люди, когда тесть у них сидит в тюрьме. Ведь, в конце концов, все реагируют на полицию по-разному.

Девушка принесла ему пунш, и он, попивая его, стал переодеваться к ужину. После теплого напитка, сигары и сухой одежды он словно родился заново и вдруг понял, что жутко голоден. Отложив пока в сторону все насущные вопросы, спустился к ужину в самом что ни на есть оптимистичном настроении.

Внизу за конторкой портье девушка, принесшая ему пунш, читала журнал. Небольшой тускло освещенный обеденный зал сразу за вестибюлем вмещал в себя лишь шесть круглых столиков. В дальнем углу сидел всего один посетитель. Пеллетер выбрал себе место у окна поближе к настенному светильнику. От окна тянуло сквозняком.

Из подсобного помещения в зал вышел хозяин отеля и, хлопнув в ладоши, громко обратился через всю комнату к Пеллетеру:

— Инспектор! Ваш ужин уже готов, его сейчас подадут.

Другой посетитель оторвался от своей еды при виде этой театральной сцены. Они с Пеллетером смущенно переглянулись, и посетитель возобновил свою трапезу.

А хозяин уже стоял возле столика Пеллетера.

— Ой, ну расскажите мне все об этом деле, — сказал он. — Неужели у нас в Вераржане начали убивать людей на улицах? Нет. Нет, нет, нет, ни за что не поверю! — И, причмокнув, он покачал головой.

Хорошее настроение у Пеллетера тотчас же улетучилось. В таком маленьком городишке пересуды, конечно, были неизбежны, но для Пеллетера нежелательны.

— Да нам ничего пока не известно, — сказал он.

— Как это неизвестно? Ведь Бенуа нашел его прямо на улице, этого бедолагу!

Девушка принесла Пеллетеру его ужин — цыпленка в винном соусе с гарниром из тушеной спаржи. Поставив перед ним дымящуюся тарелку, она отступила назад и встала за спиной у хозяина.

— О-о-о, вот и ваш ужин. Ешьте на здоровье. Вам понравится. Приятного аппетита! — И он шепотом сказал девушке: — Оставь господина инспектора одного. Иди!..

Он снова повернулся к Пеллетеру — как раз в тот момент, когда тот положил себе в рот первый кусочек. Но тут же сообразив, что сам он, по-видимому, тоже мешает инспектору, еще раз пожелал ему приятного аппетита и повернулся, чтобы уйти, остановившись только по дороге ненадолго у столика другого посетителя.

Еда была вкусной, но Пеллетер ел автоматически, без удовольствия. Хозяин отеля своими вопросами вернул его к мыслям об этом таинственном деле. Кто вытащил Меранже из тюрьмы и когда его убили — в стенах тюрьмы или за ее пределами?

Он съел уже половину порции, когда на пороге обеденного зала появилась молодая женщина. Очень миловидная, в дорогом платье, подчеркивавшем ее изящные формы, но она явно чувствовала себя в нем неуютно, так как обернулась сверху шалью. С порога она всматривалась в зал, нервно крутя на пальце обручальное колечко.

Пеллетер немного подождал и махнул ей.

Она сразу же направилась к его столику.

— Инспектор, простите, что беспокою вас.

Посетитель за другим столиком, оживившись, обернулся на ее голос. В маленьком городке, как всегда, нельзя ни от кого укрыться. Только при этом почему-то никто ничего не видел и не слышал вчера вечером, когда был убит Меранже.

Пеллетер пригласил незнакомку сесть напротив, и она, отодвинув стул подальше, присела на самый краешек, тем самым подчеркивая, что не собирается пробыть здесь долго.

— Я — мадам Розенкранц, — представилась она и смущенно опустила глаза.

Она оказалась моложе, чем Пеллетер ожидал, — лет девятнадцати, не больше. И было ясно, почему Розенкранц женился на ней, — она была невероятно хороша собой.

Робко подняв глаза, она проговорила:

— Муж сказал, что вы приходили, хотели поговорить со мной.

— И он отпустил вас из дома в такую поздноту и в такую погоду?

— Он не хотел отпускать, но всегда в конечном счете делает то, что я ему говорю. — И она снова опустила глаза, смутившись от этого признания.

Пеллетер попытался представить себе писателя-американца, исполняющего любую волю жены, и понял, что в ее случае такое вполне возможно.

— А я, признаться, удивлен, что он вообще сообщил вам о моем приходе. Он явно не был рад видеть меня.

— Это потому, что вы застали его за работой. Он, когда пишет, совсем другим человеком становится. Поэтому я часто просто ухожу.

— Куда?

— Просто ухожу из дома, — сказала она, не пожелав развивать эту тему. Она теперь смотрела на него в упор, и от ее смущения почти не осталось следа. — Он сказал, вы приходили насчет моего отца.

— Да.

Она помолчала и, не дождавшись от него разъяснений, сказала:

— Он мертв, так ведь?

— Да.

Женщина снова опустила глаза, и по движению ее рук Пеллетер догадался, что она опять крутит на пальце обручальное колечко. Он ждал, что выражение лица ее как-то изменится, но этого не произошло — ни слез, ни удивления.

— Его убили? — спросила она голосом тихим, но нисколько не дрогнувшим.

— Откуда вам это известно? — уточнил Пеллетер, насторожившись.

— Ну… его пекарь нашел, а потом приходите вы… — Она подняла на него глаза. — Что же еще может быть? — произнесла она с нервной усмешкой, скрывшей на ее лице все другие чувства.

— Ваш муж сказал, что вы ненавидели отца. Что вы не разговаривали с ним с тех пор, как он угодил за решетку. Ваш муж подчеркнул это неоднократно.

— Вы ешьте, ешьте, пожалуйста, — сказала она, кивнув на его тарелку. — Я же помешала вам ужинать.

— Почему вы ненавидели отца?

— Ничего подобного. Никакой ненависти не было.

— Но вы, как видно, не очень-то расстроены из-за его смерти.

— Для меня он был уже мертвым. Но ненависти к нему я не испытывала. Все-таки отец есть отец. — Она пожала плечами. — Он убил мою мать.

Пеллетер удивился.

— Такой записи нет в его деле.

— Но он убил ее. — Она поджала губы. — Не в прямом смысле слова, конечно. Он подверг ее опасности, и ее убили. Он задолжал деньги и сбежал. — Она снова пожала плечами. — Так всегда бывает.

Пеллетер внимательно изучал ее. Он вдруг понял сейчас, что первоначальная робость была, скорее всего, результатом выпавшей на ее долю неожиданной удачи — состоятельный муж, семейное счастье. Она, несомненно, была знакома и с более суровой жизнью, а сейчас просто предпочитала скромно держаться в тени. Что наверняка было непросто, учитывая ее очаровательную внешность.

— Муж, должно быть, заменил вам отца.

— Это вы из-за возраста так подумали? Нет. Вовсе нет. Мы с ним…

— А зачем кому-то могло понадобиться убивать вашего отца?

— Он был плохим человеком, — сказала она.

— А какая-нибудь более конкретная причина вам на ум не приходит? Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы желать смерти вашему отцу?

Она покачала головой, смущенная его настойчивостью.

— Нет… Не знаю… У меня с отцом не было ничего общего. Пеллетер продолжал наседать.

— Но вы ходили повидаться с ним.

Она снова потупилась и тихо призналась:

— Да.

— И ваш муж об этом не знал.

— Нет, не знал… наверное.

— А почему вы не говорили ему об этом?

Она не ответила.

— Если это приходилось скрывать, зачем вообще было встречаться с отцом?

Она вдруг смело посмотрела ему в лицо.

— Потому что он — мой отец.

— Когда вы последний раз виделись с ним?

— Не скажу точно. Где-то месяц назад. Может, больше… Я не регулярно ходила к нему. Иногда могла год не ходить и даже больше…

— Он говорил что-нибудь? Может, боялся чего? Не упоминал ли, что скоро выйдет из тюрьмы?

— Нет, ничего такого. Мы не разговаривали подолгу. Тогда как раз кого-то убили в тюрьме, но это же случается. Я не придала этому значения… Я вообще всегда ненадолго к нему приходила. А когда приходила, сама не могла понять, зачем это сделала.

Пеллетер наблюдал за ней. Она беспокойно теребила руки на коленях, время от времени с вызовом поглядывая на него. Ему вспомнился американский писатель, его вспышка гнева.

— А все-таки расскажите мне, — вдруг сказал он.

Она испугалась.

— Да мне нечего рассказывать!

— Нет, расскажите! — Он хлопнул по столу, зазвенев посудой.

— Мне нечего рассказывать! Мой отец мертв, я просто хотела убедиться в этом. Вот и все!

Они смотрели друг на друга в упор, не отводя взгляда.

— Да, он мертв, — произнес наконец Пеллетер и, взяв вилку, продолжил есть. Еда уже остыла, но ему было безразлично.

Мадам Розенкранц собралась с духом и встала. Постояв немного над ним, она сказала:

— Вы собираетесь что-то делать с этим?

Он внимательно посмотрел на нее, потом спросил:

— А вам это важно?

Он надеялся увидеть хоть какую-то реакцию на ее лице, но реакции не последовало, она просто сказала:

— Да.

— Собираюсь, — сказал он, возобновляя еду.

Она направилась к выходу демонстративно решительным шагом, но, уже выйдя в вестибюль, замешкалась, сразу снова превратившись в растерянное юное созданье.

В обеденном зале стояла тишина. Даже дождь за окном прекратился.

На этаже в коридоре возвращавшегося с ужина Пеллетера подкараулил тот самый другой посетитель обеденного зала. Стоя на пороге противоположного номера, он изобразил на лице благодушную улыбку и протянул Пеллетеру руку для рукопожатия.

— Инспектор Пеллетер!

Преградив Пеллетеру путь, он пожал ему руку почти насильно.

— Я не хотел фамильярничать, но ничего не мог с собой поделать, потому что частично слышал ваш разговор внизу. А встретить знаменитость — это такая радость!

Пеллетер высвободил руку и попытался обойти незнакомца стороной.

— Очень рад, — сухо сказал он.

— Можно задать вам несколько вопросов? Не хочу навязываться, но вы же читали газеты, а из них никогда нельзя понять, насколько правдиво там все изложено. Как, например, в случае с нашей местной знаменитостью Мауссье.

Незнакомец стоял посреди коридора, перегородив Пеллетеру дорогу, и, чтобы обойти его, нужно было применить силу.

— А правда, что он держал детей в клетках?

Пеллетер изнемогал от усталости. Неужели людям не хватает всего того горя и страданий, что творятся в мире? Неужели обязательно вытаскивать на поверхность еще какие-то страшные подробности?

— Я, помнится, читал, что вы нашли ребенка в клетке и что там рядом были еще другие клетки… И что он вырыл у себя в подвале колодец, где натравливал детей друг на друга, устраивал между ними жестокие бои на выживание… Эти чудовищные образы так или иначе ассоциируются у меня с вами, я до сих пор вижу по ночам кошмары. После этих жутких историй в газетах. Это правда? То, что там было написано.

— Простите… — Пеллетер снова попытался прорваться через заслон.

— Я просто не понимаю, как можно было сделать такое, как такое вообще может прийти в голову! Похищать детей, морить их голодом и заставлять… — Он испытующе смотрел на Пеллетера. — И у него в клетках уже сидели двое оголодавших детей, которых он демонстрировал другим в качестве примера. Я ведь правильно понял?

Пеллетер был поражен — столько лет прошло, а люди до сих пор говорят об этом. Об этом чудовище, которое следовало бы забыть, а не прославлять.

Незнакомец продолжал:

— Да. И эти дети дрались друг с другом насмерть, а победителю разрешалось обглодать их кости, а потом ждать в клетке до следующей бойни. Потрясающе!

— Откуда у вас такой интерес к этому? — сухо поинтересовался Пеллетер, стараясь ничем не выдать своих эмоций.

— Ой, да просто любопытство. Я, знаете ли, питаю любительский интерес ко всяким криминальным тайнам.

Пеллетер почувствовал, что начинает злиться.

— Извините, — сказал он.

— Ой, конечно, я понимаю, уже поздно. Вы только скажите мне: это правда? Ведь газеты наверняка все преувеличили. Разве будет кто-то так издеваться над детьми ради собственного удовольствия?

— Мне нечего вам сказать по этому поводу. Это было очень давно.

— Тогда, может быть, скажете что-нибудь по поводу нашего местного убийцы? Подозреваемые у вас уже имеются?

Пеллетер сделал шаг вперед, пытаясь прорваться.

Но незнакомец не посторонился и упрямо заглядывал Пеллетеру прямо в лицо.

— Я не верю, что кому-то такое могло бы сойти с рук. Ну то, что сделал Мауссье. Я просто не могу поверить, что все это происходило на самом деле! Ну скажите!

Незнакомец, похоже, ждал от Пеллетера хоть какой-то реакции, так и эдак пытался добиться ее.

— Там найдены были кости с отметинами детских зубов! Так ведь? Если так, то это вообще в голове не укладывается!..

Взяв незнакомца за плечо, Пеллетер грубо отстранил его. Тот стукнулся о стену и подпрыгнул, чтобы удержать равновесие.

— Мне нечего вам сказать, — сказал Пеллетер, обходя его.

Незнакомец крикнул ему вдогонку:

— Значит, это все правда? И вы все это видели собственными глазами! Почему же вы не убили его прямо на месте?

Повернувшись, Пеллетер подскочил к нему и рявкнул:

— Потому что это не по закону!

— Да? А куда же смотрит закон, когда людей убивают прямо на улицах Вераржана?

Пеллетер еле сдерживался, сверкая глазами. Да, он мог, конечно, рассказать сейчас этому человеку о шрамах, оставшихся на том выжившем мальчике — шрамах, свидетельствовавших о его победах в тех жестоких звериных схватках. Мог рассказать, что те отметины от зубов на костях свидетельствовали о том, что этот мальчик за свою короткую жизнь убил по меньшей мере шестерых других детей и что его до сих пор содержали на привязи взаперти. Только это скрывалось от газетчиков ради самого же мальчика.

Но он просто сказал: «Спокойной ночи» — и пошел прочь.

— Да я не подразумевал ничего такого… Просто спросил… — крикнул ему вслед незнакомец.

Пеллетер отпер дверь своего номера.

— А вы… — начал было незнакомец, но тут же умолк еще до того, как Пеллетер переступил порог и закрыл за собой дверь.

Пеллетер был взбешен. Ведь Мауссье это всего только один случай, а он мог бы рассказать этому приставучему человеку о множестве других уголовных дел, оставшихся без внимания прессы. И чем один такой случай страшнее другого, если и там и там погибают люди?

А люди продолжают погибать, и Мауссье опять почему-то рядом. И даже если Мауссье никак в этом не замешан, Пеллетеру от этого все равно не легче.

Набрав полную грудь воздуха, он медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Ну попался тебе какой-то бестактный, назойливый человек. Зачем же так кипятиться? Ведь ты сам сказал сегодня офицеру Мартену: люди способны на все что угодно. От них всего можно ожидать. Сейчас важно другое.

Как тело Меранже оказалось на улице?

И зачем им понадобилось переодевать Меранже из тюремной робы, скрывая, что он арестант?

Пеллетер снял пиджак и сел на постель.

Он пытался сосредоточить мысли на сегодняшнем разговоре с мадам Розенкранц. Но перед глазами почему-то так и стоял тот несчастный мальчик в клетке в подвале у Мауссье. И от этих воспоминаний мгновенно закипал гнев на постояльца из комнаты напротив, и Пеллетер, скрипя зубами, в ярости сжимал кулаки.

Конечно, газеты сделали свое дело. Разнесли вонь. Такую же вонь, какая стояла тогда в подвале Мауссье. Пеллетер в тот день даже выбросил на помойку пиджак — чтобы избавиться от этого жуткого запаха.

И эти воспоминания он упорно гнал от себя, когда видел перед собой клоунскую ухмылку на лице Мауссье, беседуя с ним сегодня в комнате для допросов в Мальниво. Ему это удалось — удалось сосредоточиться на деле. А сейчас вот какой-то приставучий зануда умудрился застать его врасплох и вывести из себя.

Пеллетер сидел на постели и смотрел на телефонный аппарат на ночном столике, потом глянул на часы.

Звонить мадам Пеллетер поздновато — только разволнуется понапрасну.

Глава 4

Новый случай

На следующий день Летро с Пеллетером отправились в тюрьму Мальниво. День выдался на удивление погожим. На асфальте впереди то и дело попадались парные полоски от шин, проехавших по грязным проселкам.

Фурнье лично встречал их у главного входа. Он был одет в приталенный серый костюм, выглядевший так, словно его только что погладили. В руке он держал папочку с зажимом и начал говорить, когда Реми даже еще не успел запереть дверь.

— Меранже присутствовал на перекличке позавчера вечером, четвертого апреля… Надзиратель, проводивший перекличку вчера утром, отметил его как присутствующего… Прогулку вчера отменили из-за дождя, а следующая перекличка должна была быть вечером, но вы связались со мной раньше.

— Где этот надзиратель, допустивший ошибку? — спросил Пеллетер.

— Он уже получил выговор.

— Все равно я хочу поговорить с ним.

— Это больше не повторится… Я уже давно предлагал начальнику тюрьмы усовершенствовать процедуру переклички. — Все это он говорил резким, распорядительным тоном, давая понять, что не позволит собой командовать.

Летро с Пеллетером переглянулись. Фурнье был невыносим.

Летро сказал:

— У нас с вами общая проблема.

Фурнье открыл дверь в административное помещение.

— Папка с делом Меранже…

— Я бы хотел осмотреть камеру Меранже, — сказал Пеллетер.

Придерживая ручку двери, Фурнье посмотрел на него и сказал:

— Камеру мы уже осмотрели. Там нечего больше осматривать.

Пеллетер резко подступил к нему почти вплотную — так что полы пиджаков почти соприкоснулись.

— Значит, так. Я выполняю свою работу. Ваша задача — помогать мне в этом. Меня не волнует, сделали ли вы выговор вашему надзирателю и обыскали ли вы камеру. И если вы считаете, что у вас все под контролем, то меня это тоже не волнует. Я хочу, чтобы вы помогали мне, когда я скажу, а в противном случае попрошу вас отойти с дороги и не мешать.

Фурнье выслушал эту речь с бесстрастным лицом, но, когда Пеллетер закончил, сразу отвел взгляд в сторону.

— Хорошо. Его камера в блоке Д-Д. Это на втором этаже.

Фурнье повел их по коридору, мимо камеры, где Пеллетер вчера беседовал с Мауссье, к какой-то двери, за которой начиналась лестница. На холодной лестнице пахло сыростью и плесенью.

Фурнье, похоже, оправился после полученной только что взбучки и теперь решил воспользоваться возможностью оказать содействие.

— Дверь эта сразу запирается, когда мы сюда проходим, так что если кто-то окажется на этом отрезке без ключа, ему придется ждать, когда пойдут следующие… Разумеется, побег при такой системе невозможен, да и попыток таких не было со времен войны.

— До этого дня, — заметил Пеллетер.

— Ну не знаю, посмотрим.

— Что вы имеете в виду?

— Этот арестант был мертв.

Они поднялись на второй этаж, и Фурнье стал искать на связке нужный ключ.

— Сейчас будет две двери. Левая ведет в коридор с камерами, а правая, — он шагнул вправо, — выходит на внешнюю галерею с видом на внутренний двор. — Фурнье наконец подобрал ключ к наружной двери. — Вам наверное захочется взглянуть на это… Вчера заключенных не выводили на прогулку из-за дождя, так что сегодня им уже не терпелось.

Он открыл дверь, и в лицо им дохнул холодный ветер. Они вышли на галерею — узкий чугунный мостик, рассчитанный всего на одного человека. Впереди шагах в десяти стоял надзиратель с винтовкой.

Внизу прогуливались арестанты. Многие ежились от холода, скрестив на груди руки. Они напоминали разрозненную толпу на барахолке в базарный день.

— Надзиратели внизу не носят при себе огнестрельного оружия, — сказал Фурнье. — А здесь, наверху, у всех надзирателей винтовки… Арестанты, которым полагается прогулка, гуляют здесь по часу утром и днем.

— Арестанту Меранже полагались прогулки?

— Да. Он был примерным заключенным. Давно уже тут содержался.

Пеллетер смотрел на топчущихся во дворе людей.

Вдруг в дальнем углу двора раздался крик. Все обернулись на звук, и заключенные сразу же бросились туда.

Вместе с ними побежали и надзиратели.

Фурнье бросился обратно к двери, ища на связке ключ. Движения его были торопливы, но точны. Он выскочил за дверь, оставив Пеллетера и Летро запертыми на галерее с вооруженными надзирателями.

Надзиратели внизу ворвались в гущу толпы и отогнали заключенных. Один остался лежать на земле, руками хватаясь за что-то на груди.

— Его ножом пырнули, — сказал Летро.

Рот раненого человека судорожно открывался в агонии.

Внизу появился Фурнье. Он несся через двор, крича на ходу на заключенных.

Надзиратели на верхней галерее, прицелившись в толпу, приготовились стрелять.

Из какой-то двери выбежали двое с носилками. Заключенные расступились, чтобы пропустить их, и притихли, так что наверху даже были слышны стоны раненого.

Фурнье, стоя в самой гуще толпы, орал на заключенных, потом схватил одного за грудки и оттолкнул.

Раненого уложили на носилки и унесли в здание.

Фурнье, не переставая орать на заключенных, ушел следом за носилками.

Дожидаясь, пока их выпустят с галереи, Летро с Пеллетером продрогли насквозь. Надзиратель, провожавший их в лазарет, от возбуждения болтал без умолку.

— Нет, ну вот как тут что разглядишь?.. Стоишь на одном месте по многу часов напролет… Такая тоска, такая тягомотина… Ну и забываешь иной раз, что это опасные преступники. Теряешь бдительность, а потом хлоп!.. Мы же тут как на пороховой бочке! И никогда не знаешь, стрелять тебе или нет.

Каждая дверь, через которую они проходили, требовала набора из двух ключей. В каждом основном отсеке имелись боксы охраны. Свою винтовку надзиратель сдал в арсенал, где ее тотчас же запер в специальную металлическую стойку оружейный смотритель.

— И часто у вас тут такое бывает?

— Да не очень. Месяцами может ничего не происходить. Я когда сюда поступил на работу, так сначала целый год ничего такого не происходило. Я даже не верил старшим ребятам, когда они говорили другое. Но в этом месяце! Ой!.. Прямо какая-то война преступных кланов. Все, пришли.

Пеллетер остановил его перед дверью в лазарет.

— А сколько всего?

Надзиратель обернулся, покачиваясь от возбуждения.

— Не знаю, четверо или пятеро. Надзиратели не всегда все могут выявить.

— А мертвые есть?

— Насколько я знаю, нет.

Пеллетер кивнул, словно ожидал такого ответа, и прошел в лазарет.

В тесной белой комнатке стояло шесть коек — по три по обе стороны прохода. Раненый ножом человек лежал на самой дальней койке справа. Окровавленную робу с него срезали, и двое надзирателей и санитар держали его, пока врач накладывал швы на раны на груди и животе. Но бедолага, похоже, и не пытался дергаться.

— Ему дали морфин, — сказал Фурнье, стоявший возле самой двери и делавший какие-то записи у себя в папке с прищепкой. — Всего лишь резаная рана, так что жить будет.

— Мы можем поговорить с ним?

— Он не знает, кто это сделал. Говорит, просто прогуливался, а потом вдруг оказался на земле, корчась от боли. Это мог сделать любой из тех, кто находился рядом. Но он даже вспомнить не может, кто с ним рядом находился.

— Враги у него были? Может, дрался с кем?

— Нет. Ничего такого не было. Я спрашивал его, — сказал Фурнье, энергично водя карандашом по листку в папке.

— А он прямо так и признается вам.

У Фурнье раздулись ноздри, и движения у него были заметно резче, чем обычно, что свидетельствовало о потере им душевного равновесия.

— Послушайте, инспектор, если мы все тут занимаемся одним делом, то вам придется доверять мне. Он сказал, что не видел ничего и не знает, кто это сделал. Вот и все.

Больной на койке застонал. Доктор принялся успокаивать его. Он почти уже закончил процедуру накладывания швов.

— А сейчас, если вы все еще хотите осмотреть камеру Меранже, то пойдемте со мной, да побыстрее! У меня полно работы. Нам еще предстоит обыскать всех заключенных и все камеры. Не обязательно, что мы что-нибудь найдем, но это должно быть сделано.

Пеллетер, конечно, предпочел бы допросить заключенного лично, но он видел инцидент собственными глазами, и пострадавший, вполне возможно, и впрямь ничего не знал. В любом случае, с этим можно было подождать.

— Хорошо, пойдемте, — сказал Пеллетер и посторонился, чтобы пропустить Фурнье вперед, но потом остановил его. — А что начальник тюрьмы говорит обо всех этих случаях поножовщины?

— Обо всех?

— Надзиратель сказал, что таких случаев было за этот месяц по меньшей мере четыре.

Фурнье нахмурил лоб и прищурился.

— Если вы посчитали и Меранже, то этот случай третий из мне известных. К тому же Меранже, как нам известно, зарезали за пределами тюрьмы.

Летро хотел вмешаться в разговор, но Пеллетер остановил его жестом.

— Но вы, разумеется, свяжетесь по телефону с начальником тюрьмы и доложите ему о происшествии? — сказал Пеллетер.

— Начальник тюрьмы оставил меня здесь за главного, поскольку я полностью способен его заменить. Он будет обо всем проинформирован, когда вернется в понедельник. Я не вижу причины портить ему его маленький отпуск.

— Ну да, конечно.

На это Фурнье ответил коротким кивком и вышел за дверь.

Летро подступил к Пеллетеру вплотную и тихо спросил:

— Что здесь происходит?

— Заключенного пырнули ножом.

— Я знаю, что заключенного пырнули ножом, но…

— Тогда, значит, ты знаешь то же, что и я.

Фурнье уже ушел вперед и поджидал их у следующей двери. Серые каменные стены тюрьмы хранили угрюмую бесстрастность.

Камера Меранже выходила узеньким окошком на близлежащие поля. В ней хватало места только для железной койки и стального унитаза. Фурнье нетерпеливо ждал в коридоре, листая свою папку, Летро с порога наблюдал, как Пеллетер осматривает комнату.

Малочисленные вещи Меранже так и лежали в коробке на постели с тех пор, как Фурнье проводил здесь осмотр. Три книги — Библия и два детективных романа, походный шахматный набор, какие-то камешки причудливых форм, скорее всего подобранные с земли внизу во дворе, засушенный цветок и тоненькая пачка писем, перевязанных бечевкой.

Письма все были написаны одним и тем же женским почерком, с годами становившимся все более уверенным. Писем было в общей сложности четыре. Последнее — двухмесячной давности:

«Отец!

Это нечестно с твоей стороны быть таким требовательным. Ты даже не представляешь, чего мне стоит совершать эти визиты или даже просто писать эти письма. Каждый раз я твержу себе, что это будет в последний раз, что я больше не могу этого выносить. Я напоминаю себе о том, что ты сделал, и о том, что я имею все причины ненавидеть тебя, а потому должна наконец переменить свое решение. Но я по-прежнему тебя боюсь и все так же хочу сделать тебе приятное, поэтому каждый раз только корю себя, и все остается по-прежнему.

Но ты поверь, что мой муж пришел бы в ярость, если бы узнал, что мы с тобой общаемся. Он относится ко мне трепетно, но может быть и опрометчивым в поступках.

Я не обещаю нового посещения или даже письма, но ты должен знать, что всегда живешь в моих мыслях. И я буду здесь, в Вераржане, пока ты находишься по другую сторону. Вот посмотришь. Как ты правильно сказал, твоя девчушка уже полностью выросла.

Клотильда-ма-Флёр».

Остальные письма были выдержаны примерно в том же духе. В одно из них была вложена фотография супружеской четы с маленькой девочкой. Женщина на фотографии была очень похожа на мадам Розенкранц, и Пеллетер догадался, что это мать Клотильды-ма-Флёр.

Просмотрев письма, он сложил их и убрал обратно в коробку. Потом заглянул под койку, за унитаз, прощупал стены.

— Да, все как вы и сказали, — сказал он, выйдя из камеры.

Фурнье оторвался от своей папки.

— Ну разумеется.

Летро вопросительно смотрел на Пеллетера, но тот, напустив на себя вид человека, напрасно тратящего время, дал понять, что здесь ему больше делать нечего.

Фурнье повел их обратно, но они не прошли и двух шагов, как голос из соседней камеры окликнул:

— Здравствуйте, Пеллетер! — В дверное окошечко виднелось улыбающееся лицо. — Как поживает мадам Пеллетер?

Это был сосед Меранже — Мауссье.

В машине, перед тем как включить зажигание, Летро спросил у Пеллетера:

— Ты можешь мне объяснить, что происходит?

Пеллетер задумчиво смотрел на высившиеся перед ними стены тюрьмы. Даже они выглядели теперь как-то веселее с появлением на небе солнца, уничтожавшего последние следы дождя.

— У Меранже были резаные раны или колотые? — уточнил Пеллетер.

— Колотые. Множественные колотые раны.

Летро ждал, но инспектор по-прежнему хранил загадочное молчание.

— Пеллетер, может, все-таки поговоришь со мной? Я ценю твое желание помочь, но это все-таки мое расследование.

— Заводи машину. Поедем в город. Пора поесть.

Летро со вздохом завел мотор. Асфальт на дороге подсох и посветлел, но в полях еще сверкали на солнце дождевые лужицы.

Пеллетер достал из кармана дешевенький блокнот в клеенчатом переплете и принялся его листать.

— Вот что нам известно… «Во вторник четвертого апреля, в восемь с небольшим вечера месье Бенуа нашел в сточной канаве возле своего дома мертвое тело. Сначала решили, что это захлебнувшийся в луже пьяница, но позже на теле были обнаружены множественные колотые раны, а также установлен тот факт, что убитого переодели, чтобы скрыть эти раны».

— Или чтобы скрыть, что он был арестантом. Для чего и сняли с него тюремную робу, — вставил Летро.

Пеллетер продолжал:

— «В среду утром некто Мауссье, отбывающий срок за убийство, заявил, что в Мальниво систематически убивают арестантов и что из-за этого он не может чувствовать себя в безопасности».

— Подожди секундочку…

— «Убитым оказался некто Марсель Меранже, арестант тюрьмы Мальниво.

— Да подожди ты секундочку! Это тебе Мауссье сказал? Тогда не думаешь ли ты, что убийство этого Меранже как-то связано с чем-то более серьезным?

— Я ничего пока не думаю. Просто перечисляю все, что нам известно. «В среду вечером дочь Меранже мадам Розенкранц сказала, что ничего не знает об убийстве ее отца. Сначала она заявила, что вообще не знается с отцом, но потом призналась, что навещает его в тюрьме время от времени. В камере Меранже были найдены ее письма к нему. В четверг утром в тюрьме был ранен ножом еще один арестант… Все опрошенные расходятся в показаниях относительно числа заключенных, раненых и убитых за последний месяц». — Пеллетер закрыл блокнот и убрал его в карман. — Вот все, что мы имеем. То есть ничего. — Он произнес это с горечью человека, не справившегося с элементарной задачей.

— Кто-то вытащил Меранже из тюрьмы живым или уже мертвым. Если бы нам удалось установить, кто это сделал, то мы смогли бы узнать больше.

На это Пеллетер ничего не ответил, а только достал из кармана сигару и стал курить ее в неуютной тишине, без всякого удовольствия. Потом вдруг сказал:

— А что ты думаешь о Фурнье?

Летро поерзал на своем сиденье.

— Ты знаешь, что я думаю о Фурнье. Я бы ему шею свернул. Хотя до сегодняшнего дня я не знал о нем ровным счетом ничего. Здесь он всего четыре месяца. Перевелся сюда из другой тюрьмы, и говорят, прекрасно справляется со своими обязанностями… Но не знаю. Тюрьма это же такой замкнутый обособленный организм.

— А ты же говорил, что все, кто там работает, живут в городе, — напомнил Пеллетер.

— Да, но эта дорога между тюрьмой и городом как будто стеной молчания окружена. Иной раз только прорвется через нее словечко-другое… — Он пожал плечами. — Если еще начальник тюрьмы хоть был бы на месте. А то этот Фурнье, сдается мне, чинит нам препоны на каждом шагу.

— А начальник тюрьмы? Про него что думаешь?

— Ну, это такой властный мужлан. Вышел из самых низов, поэтому управление, возможно, не самая сильная его сторона. Но он здесь осел надолго и как-то справляется.

Пеллетер задумчиво кивнул.

— Так ты что же, думаешь, тюремный персонал как-то замешан во всем этом? Эти неоднократные случаи поножовщины. Да это вообще было бы не наше дело, если бы труп не обнаружили в городе.

— Я вообще ничего не думаю, пока просто пытаюсь понять. А что ты можешь сказать мне об этом американском писателе? Как считаешь, мог он убить своего тестя?

— Розенкранц? Ну что… Держится он все больше особняком. Поэтому, насколько я понимаю, и перебрался к нам сюда. До этого много лет жил в городе на такой, знаешь ли, американский манер — пьянствовал в барах до рассвета, фотографировался. Каждый год-два выпускает по книжке, в Америке они, похоже, хорошо продаются. С виду он может показаться эдаким шумным-горластым, но я всегда считал, это из-за того, что он американец. С Клотильдой он стал заметно тише. Она для него все, он в ней души не чает.

— Достаточный повод для убийства.

— Да ну, не думаю.

— Почему?

— Ну он, знаешь, из тех, кто только лает, да не кусает.

— Тогда мы пока опять остаемся ни с чем.

— Ну да. Знаем только, что у нас есть труп. И на этом все, — сказал Летро.

— Вот именно, и на этом все, — с досадой повторил за ним Пеллетер.

Набухшие от дождя грязные поля придавали окрестностям ненарядный, неряшливый вид.

Летро посмотрел на Пеллетера, но тот опять погрузился в собственные мысли. Задумчивая усмешка застыла на его лице.

На солнышке городок заметно повеселел. На улицах стало оживленно, люди спешили от магазина к магазину, сидели в центре площади, облепив подножие мемориального памятника жертвам войны. В кафе, куда Пеллетер пришел пообедать, не было ни одного свободного столика, поэтому ему пришлось удовольствоваться высоким табуретом перед стойкой бара.

Летро вернулся в полицейский участок, где его ждали рутинные дела.

Пеллетер ел, сидя спиной к залу. Время от времени среди гула голосов он улавливал имя Бенуа и понимал, что город обсуждает произошедшее убийство, но общий тон оставлял ощущение скорее праздных сплетен, нежели подлинной обеспокоенности преступлением.

Рядом с ним какой-то человек отставил в сторону свою тарелку и встал, его место тотчас же занял другой.

— Инспектор Пеллетер? — сказал этот новый сосед. Он сидел боком к стойке и держал в руках блокнот и карандаш. — Позвольте представиться: Филипп Сервьер, репортер «Вераржан веритэ». Могу я задать вам несколько вопросов относительно убийства Меранже?

— Нет, — отрезал Пеллетер, даже не глянув в его сторону.

— А как насчет вашего приезда в наш город? Ведь вы прибыли сюда еще до обнаружения тела. Вы здесь расследуете еще какое-то другое дело?

Пеллетер отпил из своего стакана и отодвинул тарелку в сторону.

— Мне известно, что вы с начальником полиции Летро уже дважды наведывались в тюрьму и что начальник тюрьмы в настоящий момент отсутствует в городе. Выходит, тут есть какая-то более значительная проблема, нежели наш маленький Вераржан? Ведь Мальниво — это тюрьма общегосударственного масштаба. Люди имеют право знать.

Пеллетер встал, повернулся наконец к репортеру и опешил. Он узнал человека, пристававшего к нему вчера в коридоре гостиницы.

— Вы?..

Репортер вздрогнул, как если бы инспектор собрался ударить его.

— Но я же должен был попробовать, — сказал он.

— Попробовать что? — рявкнул Пеллетер.

— Выудить из вас какую-нибудь информацию. Если бы вы проявили желание, пусть даже из гнева, поговорить о старом деле, то, вполне возможно, были бы склонны поговорить также и о новом.

Этот репортеришка из крохотного городка был скорее не профессионалом, а любителем, и, видимо, поэтому и Пеллетера принял за любителя.

— Я понимаю, что вы выполняете свою работу, но все-таки лучше будет, если вы дадите мне выполнять мою.

Пеллетер подозвал к стойке хозяина и расплатился.

Репортер тоже поднялся.

— Но я в любом случае напишу материал для вечернего спецвыпуска. А вы имеете возможность внести свой вклад.

Пеллетер смерил его последним убийственным взглядом и вышел на улицу.

Он направился через площадь. Повсюду деловито сновали люди. Правильно подметил Летро: городок, похоже, и не подозревал, что в двадцати милях отсюда в маленьком тюремном сообществе сегодня утром чуть не зарезали человека. Газетчик ни словом не обмолвился об этом покушении.

Пеллетер завернул за угол и направился к зданию мэрии, где располагался полицейский участок. Вдруг из-за полицейской машины, припаркованной на обочине, выскочила какая-то фигура и бросилась к Пеллетеру.

Пеллетер повернулся, готовый отразить удар. Хорошо, что не успел выхватить оружие, потому что разглядел и узнал человека.

— Черт возьми, я же предупреждал вас! — заорал месье Розенкранц, приперев Пеллетера к стене. Лицо его было багровым, и он угрожающе нависал над Пеллетером, выпятив грудь.

Пеллетер невозмутимо наблюдал за американцем, пытаясь оценить степень его взбешенности. Ему вспомнились слова Летро: лает, да не кусает.

— Я же сказал вам держаться от нее подальше! Сказал, что она ничего не знает!

— Она сама ко мне пришла, — заметил Пеллетер.

— Я говорил вам! — Розенкранц навис совсем близко, а потом вдруг отступил, завертелся на месте и принялся сотрясать кулаками воздух. — Черт! — крикнул он по-английски, потом повернулся к Пеллетеру и сказал уже по-французски: — Вчера вечером Клотильда не вернулась домой. Она пропала.

Глава 5

Пять деревянных ящиков

Пеллетер наблюдал за американцем, беспокойно вышагивавшим перед ним по тротуару. Пеллетер был все время наготове, но постепенно понял, что эта ярость, как и вчера на пороге дома Розенкранца, всего лишь безвредный шумовой эффект. Розенкранц не был опасен.

— Давайте-ка пройдем в участок, — сказал Пеллетер.

Розенкранц покачал головой.

— Нет, я искал именно вас. В участке мне не дадут написать заявление, потому что слишком рано еще.

— А она раньше когда-нибудь уходила из дома?

Розенкранц снова набычился.

— Нет, не уходила! — Но он тут же смягчился. — Она вчера отправилась за покупками, когда вернулась, я сообщил ей, что приходили вы… Она захотела пойти встретиться с вами, настаивала. Она была в панике, была убеждена, что ее отец мертв.

Пеллетер кивнул.

— Сейчас-то я знаю, что он мертв, но тогда… Вы понимаете, я ненавидел его за все, что он сделал Клотильде, когда она была девочкой, за то, что он сделал ее матери. Он заслуживал смерти, так ему и надо! Я надеюсь, его смерть была мучительной… Но вчера вечером я уговаривал Клотильду не вмешиваться… остаться дома, никуда не ходить, потому что это только расстроило бы ее… Да еще дождь такой сильный шел… Но она все равно пошла.

— Я виделся с ней.

— Да? Она была расстроена?

— Я бы так не сказал.

Розенкранц покачал головой.

— Да, Клотильда такая. По ней никогда ничего не скажешь.

— А не могла она остаться ночевать у каких-нибудь друзей или в отеле?

— Нет, я проверял. Никто ее не видел.

Они смотрели друг на друга, не высказывая вслух мысли, посетившие обоих, хотя про себя каждый из них подумал, что Клотильда могла просто сесть в поезд и сейчас быть уже где-нибудь далеко-далеко.

— А как вы считаете, она ненавидела отца? — спросил Пеллетер.

— Если вы намекаете на то, что Клотильда могла убить его, то забудьте об этом. Она не способна убить даже муху.

— А например, из злости или из страха перед какой-то опасностью?..

— Нет, — сказал Розенкранц, качая головой и хмурясь. — Вы же видели ее. Она такая маленькая, такая нежная, такая тихая. По ней, как я уже сказал, никогда даже нельзя определить, что она чувствует, потому что она все держит в себе… — Глаза американца наполнились теплой нежностью. — Да она же еще почти дитя. И никогда раньше не уходила из дома…

Пеллетер кивнул.

— Я поставлю вас в известность, если что-нибудь узнаю.

Глаза Розенкранца опять сверкнули, кулаки сжались, гнев вернулся к нему.

— Послушайте, вы!.. — Но, сделав глубокий вдох, он тут же подавил в себе эту новую вспышку ярости и сказал: — Спасибо.

Пеллетер повернулся, намереваясь зайти в здание полицейского участка, но Розенкранц схватил его за руку. Пеллетер сердито обернулся, но на этот раз писатель-американец выглядел просто печальным и испуганным. Он отпустил рукав Пеллетера, и тот скрылся за дверью полицейского участка.

В приемной сидела какая-то деревенская женщина, взгляд у нее был молящий и беспомощный, какой обычно бывает у всех просителей.

Пеллетер прошел за стойку дежурного в кабинет Летро.

— Здесь только что был Розенкранц, — сообщил Летро, проведя рукой по волосам, отчего те только еще больше взъерошились.

— Да, я встретил его у подъезда.

— Теперь девушка пропала.

Пеллетер сел.

— Не нравится мне все это. Слишком уж быстро разворачиваются события. А до этого сюда заявился репортер. Из наших, местных. «Веритэ» вообще-то выходит раз в неделю, но сейчас они собираются выпустить специальный номер, посвященный этому делу. Ребята мои, конечно, научены не давать никаких комментариев, но кто знает… Ты как считаешь, надо нам беспокоиться по этому поводу?

— Газеты — это все ерунда.

— Нет, по поводу пропавшей девушки.

— Ну ты, конечно, можешь беспокоиться, но что это изменит?

— Да, думаю, от этого ничего не изменится.

— А где твой дежурный офицер?

— Мартен? Я послал его в Мальниво. Твои вопросы насчет того, насколько много мы знаем, все не давали мне покоя. Нам нужно держать там своего человека, раз уж вся эта история началась именно там… Я велел ему потребовать папки с делами и все хорошенько изучить, попытаться откопать хоть что-нибудь.

Пеллетер одобрительно кивнул, озабоченное выражение почти сошло с его лица.

— Отлично. Это просто отлично.

— А вот это он оставил для тебя, — Летро протянул ему листок бумаги. — Только, правду сказать, от этой бумажки, к сожалению, не много толку.

На бумажке были записаны все известные сообщники Меранже. Мартен также тщательно отметил нынешнее местонахождение всех людей из списка. Внизу даже дал ключ к расшифровке — крестик означал, что человека уже нет в живых, кружок — что человек находится за решеткой, а напротив остальных фамилий карандашом были приписаны адреса. Ни одного адреса близ Вераржана. Ни одного арестанта из Мальниво.

— Хорошо, — сказал Пеллетер, изучая список. — Отличная работа.

— Да, но мы по-прежнему остаемся все на том же месте. То есть не знаем ничего.

— Может быть.

— Что?

— Что не знаем ничего.

В открытую дверь постучали, на пороге стоял один из младших офицеров.

— Чего тебе? — раздраженно спросил Летро.

— Шеф, Марион все еще ждет вас…

— Да, да, я знаю, что Марион ждет меня. Она разве не знает, что я здесь вообще-то делом занят? — Вставая, он стукнулся бедром об угол стола. — Вот черт!..

С кислой миной на лице он наклонился и стал растирать рукой ушибленное место.

Пеллетер сочувственно наблюдал за другом. Это убийство совсем выбило Летро из колеи.

— И… — начал было офицер.

— Ну что там еще?

Молодой человек испуганно понизил голос:

— Нам только что позвонил один фермер из пригорода. Он, кажется, нашел у себя на поле какой-то ящик.

— И что? — раздраженно отозвался Летро, распрямившись и сделав глубокий вдох.

— Ну… Он говорит, что ящик этот вроде бы похож на гроб. Просит, чтобы мы приехали и посмотрели.

Сокрушенно качая головой, Летро повернулся к Пеллетеру.

— Нет, ну ты смотри, дела обстоят все хуже и хуже! — Он снова повернулся к молодому офицеру: — Ну так и поезжай туда!

— Есть, шеф! — отчеканил тот.

— Мне еще надо узнать, чего хочет Марион. Она ждет уже целое утро, — сказал Летро.

— А ну подожди-ка, — сказал Пеллетер вдогонку офицеру, уже повернувшемуся, чтобы уйти. — Где нашли этот ящик?

— В десяти милях от города по восточному шоссе.

Пеллетер и Летро переглянулись.

— И примерно в десяти милях от тюрьмы, — заключил Пеллетер и снова обратился к офицеру: — Я поеду с вами.

Когда Пеллетер с полицейскими прибыли на ферму, фермер с сыном уже откопали так называемый гроб.

Раскопанное место было всего шагах в десяти от дороги, ровно на полпути между городом и тюрьмой. Полицейские припарковались на обочине рядом с ржавым грузовиком и каким-то другим автомобилем.

Группа из четырех мужчин и паренька столпилась вокруг раскопанной могилы, поджидая приближающихся полицейских. Из-за высокой кучи выкопанной земли казалось, что около могилы ждут не пятеро, а шестеро. Солнце уже выжгло всю утреннюю прохладу, и на открытом поле было жарко.

Когда полицейские подошли к яме, один из них сразу сказал:

— Да это и впрямь гроб.

Продолговатый ящик был неумело сколочен из неоструганной сосновой доски.

— Это место сначала просто размыло дождем, — сообщил фермер, усатый мужчина лет сорока. — Сын пахал землю, заметил виднеющиеся из-под земли доски и сразу прибежал ко мне.

— То есть вы об этом ящике ничего не знаете? — уточнил Пеллетер.

— У меня около дома есть своя делянка… А здесь очень хорошая земля. Зачем же мне хоронить тело там, где я собрался сеять?

— Да еще так неглубоко, — вмешался в разговор один из деревенских.

Пеллетер внимательно посмотрел на него.

— Я сосед. Просто проезжал мимо на своем грузовике. Могу помочь отвезти гроб в город, если понадобится.

Пеллетер ему не ответил, а двум офицерам сказал:

— Откройте ящик.

Те растерянно смотрели на него.

— Открывайте ящик! — повторил Пеллетер. — Мы должны увидеть, есть ли там тело и во что оно одето.

— Вот что оно одето? — удивился кто-то.

Офицеры приблизились к краю ямы, но фермер и его сосед их опередили и, схватившись за лопаты, поддели с двух сторон крышку ящика.

Пеллетер тем временем прохаживался вдоль ямы, обследуя землю.

Скрипнули доски, кто-то сказал: «Осторожнее!», потом раздался треск.

По шоссе в сторону города проехала машина. Поравнявшись с автомобилями у обочины, она замедлила ход и потом снова набрала скорость.

— О боже!.. — раздался чей-то возглас.

Пеллетер обернулся, и люди расступились, чтобы пропустить его к краю ямы.

В гробу действительно лежало мертвое тело. Оно лежало там, должно быть, уже несколько недель, потому что лицо распухло и исказилось, превратившись в страшную призрачную маску, а само тело осело и скукожилось. На животе у мертвеца запеклось огромное кровавое пятно, но самое главное, что на убитом была серая тюремная роба, какие носили арестанты Мальниво.

Сладковато-удушливый запах тлена заставил всех зажать себе ладонью рот.

Пеллетер присел на корточки и потянул за робу, чтобы посмотреть номер на груди. Достал свой клеенчатый блокнот, записал в него номер, потом встал и, махнув рукой в сторону тела, распорядился:

— Закройте ящик и уносите. Вот этот господин отвезет его в город. — Он кивком указал на владельца грузовика, предложившего свои услуги.

Полицейские, устыдившись своей медлительности при открывании гроба, бросились исправлять оплошность. Забрав крышку гроба из рук у фермера, сказали ему:

— Предоставьте это сделать полиции.

Пеллетер снова принялся, осторожно ступая, обследовать землю вокруг ямы, потом подозвал парнишку.

— Скажи, а что ты увидел, когда нашел ящик?

— Там доски белели. Просто краешек.

— Тогда давай-ка помоги мне осматривать. Может, что-нибудь найдешь. Я здесь, а ты с той стороны ямы.

Парнишка обежал яму и тоже принялся изучать землю. Фермер и его соседи, по примеру Пеллетера и парнишки, занялись поисками.

Полицейские тем временем вытаскивали из ямы гроб.

Вдруг раздался крик:

— Сюда! Сюда!

Все обернулись на голос кричавшего, судя по всему, владельца легковушки на обочине. Он находился в нескольких шагах западнее ямы, на полпути к дороге и, глядя на Пеллетера, отчаянно махал ему. Потом опустился на колени.

Бросив поиски, все прибежали к нему, и он указал на свою находку — какой-то подозрительно утрамбованный пласт земли. Стоя на коленях, он принялся раскапывать руками землю, и вскоре из-под нее показался краешек еще одного гроба.

Пеллетеру даже не пришлось ничего говорить, все сразу взялись за дело. Принесли две лопаты, и фермер с мужчиной, сделавшим эту находку, стали копать. Тем временем хозяин грузовика помог полицейским поместить в кузов гроб, а Пеллетер с парнишкой и четвертым человеком продолжали обследовать землю вокруг.

Работали молча, дружно. Пеллетер тоже было взялся за лопату, но быстро выдохся, и его снова сменили другие. Он уже выкурил целую сигару и забрел достаточно далеко в поле, так как решил не пропустить ни одного зарытого гроба, если таковые существовали. Еще один был обнаружен почти в двадцати шагах от первого.

По дороге в обоих направлениях проезжали грузовики и легковушки, но никто не останавливался.

Когда был найден пятый ящик, хозяин грузовика сказал:

— Надеюсь, это последний. А то в мой грузовик больше не поместится.

Пеллетер велел полицейским закапывать уже освобожденные от ящиков ямы, а сам с парнишкой продолжал наугад тыкать лопатами землю, проверяя, не наткнутся ли они снова на деревяшку.

Солнце теперь уже клонилось к горизонту, и в полях повеяло прохладой. Двое помощников, приехавших на машине, попрощались и уехали. Полицейские погрузили в кузов последний гроб.

У Пеллетера в блокноте теперь имелось уже пять арестантских номеров, но в одном из них даже не было надобности. Гламье Пеллетер и так узнал сразу. Как и говорил Мауссье, у него было перерезано горло.

— Ну все, хватит! — крикнул Пеллетер.

Парнишка, копавший поодаль, застыл на месте с лопатой, остальные тоже обернулись.

— Закапывайте быстренько, и уезжаем! Нет смысла работать в темноте.

К Пеллетеру подошел обеспокоенный фермер.

— А что если там в земле еще есть гробы, и мы наткнемся на них плугом? Я бы не хотел осквернить захоронение.

— Вам и не придется.

— Ну а вдруг мы обнаружим еще один?..

— Тогда сообщите в полицию, как в прошлый раз. Но я думаю, мы их все уже выкопали. В любом случае, скоро все выяснится.

— Это как же?

— Потому что мы опросим тех, кто должен это знать.

И Пеллетер пошел прочь, не дожидаясь новых вопросов.

Грузовик с гробами был уже в пути. Ямы были почти все уже закопаны, чтобы завтра утром сын фермера смог продолжить пахоту.

— Дадите нам знать, если что, — сказал Пеллетер, садясь в полицейскую машину.

Полицейский за рулем завел двигатель и включил фары, осветившие дорогу впереди.

Городскую площадь Вераржана было почти невозможно узнать. Она напоминала опустевшую сцену, с которой разошлись актеры. У подножия мемориала собрались какие-то серьезные угрюмые люди, вышедшие на проезжую часть и перекрывшие дорожное движение. В свете керосиновых ламп и факелов эта толпа, отбрасывавшая мечущиеся тени, напоминала один огромный безымянный организм. Такое впечатление, что здесь собрался весь Вераржан. А если и не весь, то достаточно большая толпа, способная поднять и разнести панику.

Офицер за рулем вел машину черепашьим шагом сквозь эту людскую гущу, то и дело давя на клаксон. Но собравшимся на площади людям не было никакого дела до полицейской машины.

Впереди так же медленно двигался грузовик с гробами, хотя он выехал с поля гораздо раньше машины Пеллетера.

— Что это такое? — спросил молодой жандарм, сидевший за рулем.

Пеллетер заметил в толпе у подножия памятника Летро с Мартеном и молоденьким усатым офицером. Ежась от вечернего апрельского холода, Летро стоял, засунув руки в карманы.

Машина дернулась вперед и снова застряла.

— Ну-ка выпусти меня, — сказал Пеллетер и открыл дверцу. В машину сразу ворвался холодный воздух.

Треск факелов заглушал людской гомон. Некоторые люди держали в руках электрические фонарики. Пеллетер стал пробираться сквозь толпу к Летро.

— Вот ведь вовремя вы подгадали с приездом в Вераржан, — раздался голос где-то рядом с Пеллетером.

Это был Сервьер. Лицо его сияло радостным возбуждением.

— Если дела так пойдут, то нам придется сделать номера «Веритэ» ежедневными.

— Ну вам это как раз подошло бы.

Они уже почти добрались до Летро, но Летро и его люди были теперь разделены толпой.

Пеллетер не стал спрашивать у репортера, что происходит, — скоро ему и так предстояло узнать это.

— Вы сегодняшний вечерний выпуск видели? — спросил Сервьер и помахал перед носом у Пеллетера газетным номером. Огромный заголовок на первой странице гласил:

«БЕГЛЫЙ АРЕСТАНТ УБИТ НА УЛИЦЕ»

Пеллетер не хотел брать газету, но Сервьер буквально всучил ее ему.

— Вот, пожалуйста… Пожалуйста, возьмите!

Пеллетер сложил газету и сунул ее в карман пальто.

Они пробирались сквозь толпу к Летро, но тот теперь стоял на нижней ступеньке постамента и, перекрикивая всеобщий гул, взывал к собравшимся:

— Господа!.. Господа!..

Толпа немного притихла, но все равно роптала, недовольно ожидая, что ее сейчас начнут призывать к порядку.

— Господа!..

Волнующееся людское море отхлынуло назад к краю площади. Множество глаз было устремлено на начальника полиции.

— Господа, я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы вышли из своих домов и пришли сюда!

Толпа отозвалась новой волной ропота, и Летро поднял вверх руку, призывая к тишине и вниманию.

— Я точно знаю, что мы все хотели бы одного, если бы это оказались наши дети.

«Дети? — подумал Пеллетер. — Значит, это не связано с Меранже?»

— Как вы все слышали, двое маленьких сыновей Марион Перро, Жорж и Альбер, пропали. Последний раз их видели во вторник днем в кондитерской лавке месье Марка, и они собирались идти домой на ферму Перро, чтобы поспеть к ужину.

Летро говорил спокойно, уверенно и властно — совсем иначе, нежели недавно в своем кабинете. Его ближайшей задачей теперь была организация поисков, а расследование убийства отходило на второй план.

— Вам надлежит разбиться на группы по три человека и начинать поиски прямо с этого места, расходясь в разные стороны. Если кто-то из вас найдет пропавших мальчиков, то пусть приведет их сюда немедленно. Если дети ранены и не могут идти, то пусть двое останутся с ними, а третий бежит за подмогой. Каждый из вас должен обязательно вернуться сюда к рассвету и доложить о результатах своих поисков, независимо от того, успешными они окажутся или нет. Какие-то вопросы есть?

В образовавшейся на миг тишине снова зародился гул.

— Хорошо, тогда давайте приступим к поискам.

Толпа с нестройным гулом потекла в разные стороны.

Пеллетер наконец смог подойти к Летро — тот, опираясь на плечо одного из полицейских, сошел с постамента. Сервьер, не отстававший от Пеллетера, болтался рядом, но Пеллетер не обращал на него внимания.

Пеллетер первым делом сообщил Летро:

— В нашем деле появились осложнения.

Пеллетер не хотел углубляться в подробности о пяти мертвых телах в присутствии Сервьера, хотя тот наверняка не упустил из виду груженный доверху грузовик, продиравшийся через толпу по направлению к местной больнице.

— Я сейчас не могу этим заниматься, — сказал Летро. — Меранже все равно мертв, а мальчики, возможно, еще живы. Ты или присоединяйся к поискам, или давай встретимся завтра утром.

Пеллетер понимающе кивнул. Летро был прав — поиски мальчиков были сейчас важнее.

— Я присоединюсь к поискам.

Летро кивнул и тут же отвернулся к своим офицерам.

Площадь опустела, приобретя свой обычный спокойно-сонный вид. Только доносившиеся время от времени за квартал, за два громкие голоса свидетельствовали о том, что город не спит.

— Я пойду с вами, — вызвался Сервьер.

Пеллетер посмотрел на него и вдруг, неожиданно для себя, сказал:

— Отлично.

— А кто у нас будет третьим?

Пеллетер огляделся по сторонам.

— Вот вы! — позвал он офицера Мартена.

Мартен тоже огляделся по сторонам, не уверенный, что позвали именно его, потом подскочил к Пеллетеру.

— Инспектор?

— Вы уже получили задание?

— Нет, господин инспектор.

— Тогда пойдете с нами. Покажете дорогу к дому Бенуа. Я хочу увидеть место, где вы нашли тело Меранже.

Глава 6

Гензель и Гретель

Они направились к дому Бенуа. Мартен шел на полшага впереди, показывая дорогу, Пеллетер и Сервьер следовали за ним. Пеллетер шел, опустив голову, с неприкуренной половинкой сигары в зубах, погруженный в раздумья. Сервьер молча наблюдал за ним.

Сырость и промозглый ветер пробирались под одежду.

Крики «Жорж! Альбер!..» время от времени гулким эхом разносились по улицам.

— Может, нам тоже здесь поискать? — сказал Сервьер.

Им уже встретились две поисковые группы, прочесывающие переулки в сторону центра.

— Если мальчиков и найдут, то не в двух кварталах от главной городской площади, — ответил Пеллетер.

Сервьер промолчал.

Они теперь шли по типичному «спальному» району, по тихой улочке на городской окраине, где двухэтажные дома стояли совсем тесно друг к другу. Здесь даже не было уличных фонарей, а малочисленные горящие окна почти не освещали дороги.

Мартен вдруг остановился, разглядывая под ногами землю, потом посмотрел на ближайший дом.

— Вот оно, это место, — сказал он.

Место полностью совпадало с описаниями, которые получил Пеллетер, и с деталями, которые он домыслил уже сам, — с такими, например, как поломанные цветочные шпалеры перед дверью. Если здесь и оставались какие-то следы, то их давно уже смыло дождем. Только на мощеной дорожке к дому оставалась еще грязь, принесенная сюда дождевым потоком с улицы.

— Давайте разойдемся в разные стороны, поищем вокруг, — предложил Пеллетер.

Мартен направился на противоположную сторону улицы.

— А что мы ищем? — спросил Сервьер.

— Детей.

То, что сказал Пеллетер, касалось даже этого «спального» района. Здесь не было таких мест, где можно было бы спрятать детей надолго. Между домами только узкие проулки, а за ними уже дома, принадлежащие другой улице.

Пеллетер особенно внимательно осматривал все спуски в подвалы с уличной стороны, но почти на всех дверцах висели замки.

Сервьер с Мартеном начали выкрикивать имена мальчиков:

— Жорж!.. Альбер!..

В ту волнительную ночь в Вераржане вряд ли кто мог уснуть.

Пеллетер уже отдалился от пекарни на три дома. В одном из проулков он нашел незапертый подвал и, задрав голову, оглядел сам дом. Ни одно из окон в доме не светилось. Он постучался в дверь на заднем крыльце, подождал и, когда к нему никто не вышел, открыл крышку подвального люка и положил ее на землю.

— Эй!.. — позвал он.

В подвале была кромешная темень, сильно несло сыростью и плесенью. И никаких детских голосов.

Он спустился вниз на несколько шагов и, наклонившись, просунул голову в тесное помещение, ступив ногами на мягкий земляной пол.

Когда глаза привыкли к темноте, он понял, почему подвал не был заперт. Даже в этом кромешном мраке было видно, что подвал абсолютно пуст. Чтобы получше в этом удостовериться, он чиркнул спичкой и даже прикурил свою сигару. Ничего. Ни ящика с углем, ни винной стойки.

Он потушил спичку и постоял немного в темноте, с удовольствием вдыхая сигарный дым. Наверное такой же подвал, как у Бенуа, только здесь совсем нечего обследовать. Пропавших детей здесь явно нет, зато ему нужно срочно вызывать судебного медика для осмотра найденных тел. Ему нужно обязательно побеседовать с арестантом, которого чуть не зарезали сегодня утром. Ему нужно выяснить, как Меранже оказался за стенами Мальниво. Но ведь если он сейчас пойдет в отель, чтобы выспаться для завтрашнего дня, то Сервьер радостно напечатает завтра в «Веритэ», что инспектор Пеллетер не проявил интереса к спасению пропавших мальчиков.

Он отгонял от себя инстинктивное желание связать исчезновение детей с этими мертвыми телами, найденными в поле.

Исчезнувших людей набиралось что-то подозрительно много — и начальник тюрьмы куда-то делся, и мадам Розенкранц… Интересно, кто следующий?

С такими мыслями Пеллетер вернулся к сточной канаве, где нашли Меранже. Пока не было Сервьера, он присел на корточки с намерением попробовать, пусть даже при таком скудном освещении, найти что-нибудь, возможно, ускользнувшее от глаз сыщиков при прошлом осмотре. Он так и передвигался, не вставая, но под ногами была только земля и камешки.

Потом вернулся Мартен.

— Детей нигде нет, шеф.

Пеллетер ему не ответил.

— Что-нибудь нашли?

Пеллетер поднялся и потянулся, растягивая спину.

— Я не больно-то ожидаю найти тут что-нибудь, но все же надеюсь.

— Тогда дождь шел сильный, — напомнил Мартен. — Он прямо в луже лежал вот здесь. — Молодой офицер указал на место. Он явно хотел убедиться, что не пропустил в прошлый раз ничего важного, что не допустил какой-нибудь непростительной ошибки.

— Да ты не переживай. Здесь нет ничего, — успокоил его Пеллетер.

Вскоре показался Сервьер, еще издали он крикнул на бегу:

— Ну? Что мы теперь делаем?

— Продолжаем двигаться дальше.

С этими словами Пеллетер, не мешкая и не давая Сервьеру осмотреться, повел их дальше, все больше удаляясь от центра города.

Собственно говоря, Бенуа жил почти на самой окраине. Уже через несколько домов от пекарни мощеная дорога сменилась проселочной, и по обочинам потянулись поля. Звезды на небе освещали им путь.

— А чем мы все-таки занимаемся? Ищем детей Перро, или вы просто продолжаете расследовать то убийство? — спросил Сервьер.

Проигнорировав его вопрос, Пеллетер сказал Мартену:

— Держись вдоль этой стороны дороги. Обследуй землю под ногами и вокруг, но от дороги не отклоняйся.

— Нет, просто мне показалось, что вас очень заинтересовал тот пятачок земли, хотя никаких детей там явно не было.

Пеллетер повернулся к Сервьеру.

— А вы держитесь вдоль этой обочины.

Сервьер переключил свое внимание на выполнение команды, но уже через секунду снова спросил громко:

— Нет, а что мы все-таки делаем?

— Ищем.

Поля по обе стороны дороги заросли сухим бурьяном, местами достигавшим человеческого роста. Вдалеке порой виднелись островки деревьев. Их тоже предстояло прочесать потом, если мальчики не найдутся к утру. Дети запросто могли спрятаться в таком вот лесочке, если их занесло так далеко от города.

— Жорж!.. Альбер!.. — выкрикивал периодически Мартен, и его голос каждый раз растворялся в ночном безмолвии.

— Ох уж достанется этим мальчишкам, когда их найдут, — сказал Сервьер.

— Если только… — начал было Пеллетер.

— Если только что? — нетерпеливо перебил Сервьер, в темноте сверля инспектора взглядом.

Пеллетер промолчал. Кончик его сигары вспыхнул оранжевым огоньком и потух.

— Ой, ну да, — спохватился Сервьер. — Жорж и Альбер пропали во вторник вечером…

Сервьер достал свой блокнот и поднес его ближе к глазам.

— В тот же вечер, когда был найден Меранже, — вступил в разговор Мартен, явно оживившись.

— Ага, значит, мы все-таки искали детей, — сказал Сервьер, что-то записывая в блокнот. — Потому что, если они ви дели что-то, например, как некто избавлялся от тела Меранже…

— Вы смотрите на дорогу, не отвлекайтесь, — напомнил ему Пеллетер.

Сервьер хотел что-то записать, потом передумал. В сущности, он был и не такой уж противный малый — просто, похоже, очень любил свою работу.

Неловкая пауза перешла в деловитое молчание. Где-то далеко-далеко позади тоже слышались крики: «Альбер!» Луна взошла уже высоко, значит, было около полуночи.

— В ту ночь был жуткий ливень, — произнес Мартен, словно бы разговаривая сам с собою. Потом громко позвал: — Жорж! Альбер! Жорж!.. Альбер!.. Ваша мать волнуется за вас! Откликнитесь, если слышите меня! Это офицер Мартен!..

Никакого ответа не последовало.

Промозглая сырость, казалось, пробиралась под одежду, Пеллетер все больше и больше ежился от холода.

— Вы, наверное, считаете, что занимаетесь сейчас не своим делом, — сказал Сервьер. — В вашем большом городе у вас, должно быть, целая команда подчиненных, которые обычно выполняют такую работу. А еще я где-то читал, что вы одно дело раскрыли исключительно благодаря жене, что она тогда нашла вам подозреваемых.

Пеллетер ничего не ответил.

— Двойное убийство раскрыла ваша жена.

— Принятием решения в ходе расследования всегда занимается начальник полиции, — поспешил вставить Мартен, бросившись на выручку Пеллетеру.

— Да, я вчера подошел к начальнику полиции с вопросом о принятых решениях, так он на меня знаете как разозлился!

— Ох уж эти репортеры!.. — со вздохом воскликнул Мартен, как будто репортеры докучали ему всю его жизнь.

— А что вы делали в Вераржане еще до того, как Меранже был убит? — вдруг спросил у Пеллетера Сервьер, причем тем же жестким тоном, каким разговаривал с ним недавно в кафе. — Здесь явно что-то происходит, и вы явно знали об этом еще раньше других.

— Ну что вы, это, должно быть, просто совпадение, — сказал Пеллетер.

— Ничего подобного, никакое это не совпадение. Вы ездили в тюрьму к Мауссье. Да, ездили, я точно знаю. И также знаю о двух других ваших визитах к нему и о двух раскрытых преступлениях — ограблении банка и убийстве женщины. Так что, как видите, я не такой уж и провинциал, я много чего знаю.

Мартен с интересом наблюдал за ними — увлекшись разговором, они больше не изучали обочину вдоль дороги.

— Что сказал вам Мауссье?

Пеллетер не любил, когда ему задавали вопросы, особенно когда их задавали репортеры. Это он, в силу своих должностных обязанностей, привык задавать людям вопросы, а никак не наоборот.

— Ну расскажите! Я же все равно это выясню.

Пеллетер резко повернулся к Сервьеру.

— Смотрите на обочину! — И, вскинув голову, громко крикнул: — Жорж! Альбер!

И зашагал дальше по дороге.

Его спутники снова принялись обследовать мокрую траву вдоль обочин.

— А что… — Мартен хотел задать вопрос, но покачал головой, передумав.

Но Серьвер все еще переживал:

— Напрасно вы так со мной. Я же принес свои извинения за вчерашний вечер.

— А что произошло вчера вечером? — оживился Мартен, уже забыв, что не хотел вмешиваться.

— Да я притворился постояльцем отеля и задал инспектору несколько вопросов о Мауссье. О том, как там все было на самом деле.

Мартен не ответил ему, видимо, смутившись тем, что и сам вчера приставал к Пеллетеру с этими вопросами, но любопытство продолжало мучить его.

— История эта в свое время нашумела здесь, — заметил Сервьер. — Она вообще-то везде нашумела, и мы, как и другие газеты, следили за ее развитием, но когда стало ясно, что Мауссье могут определить к нам в Мальниво… Мы внимательно следили за этой историей, даже когда остальные уже забыли о ней… Местных все это злило. Конечно, все вроде бы понимают, что это тюрьма государственного значения, что в ней содержатся отпетые преступники, но люди просто не могут выбросить это из головы. Такие вещи не забываются и не оставляют в покое. И это, в общем, правильно.

— Но теперь-то это уже забылось?

— Да, до тех пор, пока вы не появились.

— Да бросьте, с какой стати людям интересоваться, когда и зачем я здесь появился?

— Люди имеют право знать.

— Вы намерены опять разворошить эту историю?

Сервьер не ответил. Он старательно рыскал глазами вдоль обочины в поисках следов пропавших детей.

Пеллетер смягчил тон и попробовал применить другую тактику.

— Стало быть, вам не безразлично, что происходит в тюрьме? Просто мне показалось, что между городом и тюрьмой нет такой уж большой связи.

— Да, наша газета не реагирует на каждый маленький инцидент, происходящий там, если вы об этом. «Веритэ» посвящает половину своих материалов школьным футбольным матчам и благотворительным распродажам выпечки в пользу церкви.

— И проблеме строительства вокзала, — вставил Мартен.

— Вокзала здесь никогда не будет.

— Да, городским властям нравится, когда вы, репортеры, такое говорите.

Пеллетер выдохнул густой клуб дыма, облаком завихрившийся в ночном воздухе.

— Так Фурнье…

— Заместитель начальника тюрьмы? — сказал Сервьер, пытаясь разгадать выражение лица Пеллетера. — А что Фурнье?

Пеллетер театрально пожал плечами.

— Да. А что Фурнье?..

— Фурнье держится обособленно и замкнуто. Он практически живет в тюрьме. Мы изучили его биографию, когда он только приехал сюда, но это был всего лишь кратенький сухой список. Он получил степень здесь. Работал сначала в транспортной конторе, потом в этой тюрьме. Ничего интересного. И он с самого начала не предпринимал никаких попыток познакомиться с кем-то из здешних жителей поближе. Похоже, он прирожденный администратор и не более того.

Пеллетер кивнул, так как его собственное мнение об этом человеке вполне совпадало с описанием, которое он только что получил от Сервьера. В общем-то вполне банальный типаж, даже независимо от того, насколько сильна была в Фурнье эта его административная жилка. Это его управленческая страсть. Ведь даже самая сильная страсть не всегда доводит до крайности. И все же Пеллетеру не нравилось, что заместитель начальника тюрьмы не дал ему допросить раненого арестанта и вообще что всю необходимую Пеллетеру информацию он держал под своим контролем.

— А ты что думаешь? — спросил он, повернувшись к Мартену.

Мартен заметно оживился, даже перестал смотреть на обочину.

— О заместителе начальника тюрьмы? Ну он, похоже, хорошо знает свою работу. Четко видит разницу между тем, что должно быть сделано, и тем, что делается на самом деле.

Да, только не знал почему-то, что пятеро его арестантов оказались мертвы и зарыты где-то в поле. А может, знал, только не счел необходимым упомянуть об этом?

— Он всегда злится, но тем не менее дает мне посмотреть то, что надо, — продолжал Мартен.

Кончик сигары у Пеллетера снова вспыхнул оранжевым огоньком. Сигара уже заметно укоротилась, и ее огонек, освещая напряженное от раздумий лицо Пеллетера, придавал его чертам зловещести.

— Нет, ну пустые это поиски!.. — воскликнул Сервьер, всплеснув руками.

Издалека сзади донесся рев мотора. Мартен с Сервьером обернулись — черную ночь пронзали только светящиеся точки двух одиноких фар да городских огней.

Пеллетер попыхивал окурком сигары. Сделал последнюю затяжку и выбросил окурок в лужу.

— А что вы скажете о Розенкранце? Его персона тоже понаделала здесь шуму? Он тоже здесь знаменитость, как и Мауссье?

Сервьер повернулся и снова принялся изучать обочину. Звук приближающегося автомобиля нарастал, но пока еще был далеко.

— Нет, людям он не интересен, будь он американец или писатель. К тому же его книги никто не переводит на французский. Вот жена его — это да, красотка. Даже скандал в свое время был. Ведь он взял ее в жены почти девочкой, ей восемнадцать едва исполнилось. Он ради нее от прежней жены ушел. Но она научилась держаться как взрослая женщина.

— То есть вы не считаете, что он мог бы убить своего тестя?

— Нет, не считаю! А это что-то означает?

— Да нет, ничего.

— Ну и правильно.

Пеллетеру начинал нравиться этот Сервьер. Он даже простил ему это его вчерашнее актерское выступление — ради дела он и сам, наверное, мог бы предпринять что-либо подобное.

— Я понимаю, почему вы интересуетесь Розенкранцем, но я бы не ждал чего-то особенного от этой версии. Он, кстати, общается с Фурнье, когда они с ним ездят покутить в большой город.

— И когда такое было последний раз?

— Месяца четыре или пять назад.

Звук автомобиля на дороге приближался, и Пеллетер даже оглянулся, а потом перешел ближе к обочине и зашагал рядом с Мартеном.

— Может, дадите мне все-таки что-нибудь по Мауссье для газеты? Люди здесь его ненавидят, но они на самом деле даже представить себе не могут, каково это — найти такой вот подвал с клетками.

— Да, и с живым мальчиком в одной из них, — напомнил Пеллетер.

— Тем более, — согласился Сервьер.

— Когда Мауссье привезли сюда, моя мать неделю не разрешала мне выходить из дома, — сказал Мартен. — А мне тогда было тринадцать!

Приближавшаяся машина оказалась грузовиком. Сервьер в последнюю секунду перебежал на их сторону дороги, тенью метнувшись прямо перед самыми фарами.

— Вы думаете, Мауссье как-то… — начал было Мартен, но Сервьер перебил его:

— Два мальчика пропали!

— Нам, наверное, следовало бы вернуться, — предложил Мартен. — Может, шеф Летро не догадался проверить тюрьму?

Грузовик остановился, и водитель опустил стекло. Рядом с ним сидели еще двое, хотя лиц их было не видно.

— Ну, нашли что-нибудь?

— Нет, Жан, — ответил Мартен. — Но…

Пеллетер остановил его, тронув за плечо, и посмотрел на Сервьера, но за того можно было не беспокоиться. Уж кто-кто, а Сервьер хорошо знал, как преждевременная информация может возбудить общество и какой ценной она может оказаться, если ее выпустить вовремя.

— Они там в городе тоже ничего не нашли. Я вызвался выехать подальше, чтобы расширить зону поисков, и за мной там еще люди собираются подтянуться.

— Мы прочешем еще несколько сотен метров, — сказал Пеллетер. — А вы поезжайте вперед и начинайте оттуда.

— Ночью все равно ничего не найдем, — подал голос один из мужчин с пассажирского сиденья.

— Мадам Перро в истерике, — напомнил Жан. — Ей вроде бы дали успокоительное, а Летро пообещал, что мы будем искать всю ночь, если понадобится.

— Спасибо, Жан, — поблагодарил его Мартен, словно он представлял здесь всю полицию Вераржана.

Жан кивнул, поднял стекло, и машина тронулась с места.

Когда задние фары грузовика были уже далеко впереди, Пеллетер сказал:

— Я собственными глазами видел Мауссье в тюрьме сегодня утром. Он в этом не замешан.

— Но два мальчика пропали, и это когда мы только-только узнали, что из Мальниво исчез арестант…

— Это не так! — рявкнул Пеллетер.

Мартен умолк и отвернулся.

Сервьер побледнел, хотя, возможно, это только показалось Пеллетеру в темноте.

— Это не так, — проговорил он уже спокойнее, хотя сам только и думал об этом с самого того момента, как услышал об исчезновении детей. Ведь действительно, какие еще мысли могли прийти в голову, если пропали два маленьких мальчика, когда поблизости находился Мауссье?..

Оторвавшись от своих мыслей, Пеллетер предложил:

— Давайте-ка поменяемся. Теперь я пойду по той стороне, а вы, месье Сервьер, идите вместе с Мартеном. Нам немного уже осталось.

Он указал на мигавшие далеко впереди габаритные фары грузовика, расстояние до которого им предстояло покрыть.

Они возобновили поиски, на этот раз молча. Время от времени ветер доносил до них голоса, но слов было не разобрать. Сухой бурьян на ветру напоминал звук помех в плохо настроенном радиоприемнике.

Чем больше они искали, тем больше Пеллетер был склонен согласиться с человеком в грузовике, понимая, что ночью они ничего не найдут.

Мартен с Сервьером тихонько переговаривались на другой стороне дороги, но о чем — Пеллетер не мог разобрать. Он вроде бы услышал имя Мауссье, хотя это могло ему только показаться, поскольку он по-прежнему был погружен в свои мысли.

Жорж и Альбер Перро. А вот имени того мальчика, найденного в клетке в подвале у Мауссье, им так и не удалось установить.

Внезапно налетевший ветер почти сбивал с ног, сухой бурьян сердито шуршал в поле. Пеллетер постоянно ежился от холода, отчего немели шея и плечи. Пора было возвращаться, но они продолжали двигаться вперед.

Сервьер рассмеялся, и за ним следом Мартен.

Дрожа от холода, Пеллетер продолжал размышлять. Если Мауссье как-то замешан в этом, то мальчиков без толку пытаться найти здесь — их надо искать в городе по подвалам. Один подвал Пеллетер осмотрел, но остальные были заперты на замки. Значит, все подвалы придется отпереть.

Он подумал о клетках… об этих маленьких тюрьмах…

— Сервьер!.. — окликнул он репортера.

Его спутники по другую сторону дороги разом умолкли и обернулись на его голос.

— Надумали дать интервью по Мауссье?

Сервьер мгновенно посерьезнел и хлопнул себя по груди, нащупывая в кармане блокнот. Он еще не успел достать его, как инспектор Пеллетер начал:

— Это был сущий кошмар…

Глава 7

Новое посещение тюрьмы

Утренний Вераржан купался в солнечных лучах, но даже из окна гостиничного номера, по скованному виду прохожих, не вынимающих рук из карманов и прижимающих локти к бокам, Пеллетер чувствовал, что в воздухе еще присутствовал ночной морозец.

Пеллетер вышел из отеля в хмурой задумчивости, надевая на ходу пальто. Сунув руки в карманы, он обнаружил в одном из них сложенную газету. Ту самую, что всучил ему вчера Сервьер. С кричащим заголовком:

«БЕГЛЫЙ АРЕСТАНТ УБИТ НА УЛИЦЕ»

После вчерашних безуспешных ночных поисков эта новость казалась устаревшей. Но для такого маленького городка, как Вераржан, подобное событие считалось крупным, и «Веритэ» отнеслась к нему с должной серьезностью, посвятив этому материалу всю первую полосу и две следующих. Автором публикации был Филипп Сервьер.

Состояла она из одних домыслов и предположений, хотя в перечисленных фактах не было никаких неточностей. Серьвер поместил в статье свое интервью с пекарем и биографию Меранже. Упомянул супружескую чету Розенкранцев, хотя об исчезновении Клотильды на тот момент пока еще не было известно. Но Пеллетер догадывался, что сегодня редакции наверняка придется выслушать сварливые вопли месье Розенкранца. Впрочем, к ним, должно быть, все уже давно привыкли.

Там были также мнения простых горожан и кратко изложенная история трех предыдущих попыток побега из Мальниво в точно таком же виде, в каком о них услышал Пеллетер в первый день своего расследования.

Пеллетер сложил газету и убрал ее обратно в карман. Как эта публикация могла бы поспособствовать его расследованию, он не представлял, знал только совершенно точно, что она ему не нравится. Ну какая может быть польза от этих газетчиков? От этих цепких, как пиявки, охотников за сенсациями.

У дверей полицейского участка топтались, молча покуривая, усталые люди. Это были все, кто остался от ночных поисковых партий — те, кто мог позволить себе отложить на день свою работу или не имел таковой вовсе.

В дежурном помещении по ту сторону конторки собрался весь персонал полицейского участка. Офицер Мартен пытливо заглянул в лицо Пеллетеру, но тот прошел мимо, сразу направившись в кабинет Летро.

Летро, присев на корточки, утешал заплаканную женщину. Пеллетер сразу узнал мадам Перро. Неужели он видел ее здесь только вчера? Так много с тех пор всего произошло, такой стремительный калейдоскоп событий, и при этом никаких ответов ни на один из вопросов.

Пеллетер молча прикурил сигару и встал в уголочке, прислонясь к шкафу.

— Мы обязательно разыщем их, найдем несмотря ни на что, — твердил Летро несчастной женщине, в исступленном горе только качавшей головой. — Мы обязательно найдем их, но вы должны сейчас отпустить меня, чтобы я мог дать распоряжения своим людям.

Мадам Перро, в состоянии истерики, продолжала качать головой. По щекам ее катились слезы. Летро поднялся, угрюмо посмотрел на Пеллетера и направился к двери.

Пеллетер подошел к нему и положил руку на плечо.

— Вы должны обыскать подвалы.

— Какие еще подвалы?

— Все подвалы в городе.

— А я собрался предпринять новый круг поисков, взяв за отправную точку ферму Перро. Ведь дети из кондитерской лавки шли именно туда, а значит, искать их надо где-то там.

Пеллетер кивнул, так как с этим трудно было поспорить. К тому же, как он сам вчера говорил Мартену и Сервьеру, Мауссье находился в тюрьме и вряд ли имел отношение к исчезновению детей. Хотя подвалы все равно следовало обыскать.

— Тогда выдели на прочесывание подвалов хотя бы двух или трех человек. Ну в общем, сколько сможешь.

— А у тебя какие соображения?

Пеллетер посмотрел на измученную горем мадам Перро и вывел Летро из кабинета.

— Ты понимаешь, если они просто потерялись, то да, ты прав, их надо искать где-то ближе к дому. Но если их кто-то захватил…

— Ты думаешь, это похищение?

— Я думаю, что нам нужно вести поиски повсюду.

— Хорошо. Я дам тебе четырех человек.

Пеллетер покачал головой.

— Нет, я еду в Мальниво.

Летро вышел из себя.

— Послушай, Пеллетер, у меня на данный момент имеется шесть трупов заключенных и двое пропавших детей! Я тебе уже говорил, что ценю твою помощь, но только почему-то не вижу, чтобы ты помогал!

Ничуть не задетый этой вспышкой гнева, Пеллетер невозмутимо продолжал:

— Я беру такси и еду в тюрьму. А вы обыщите подвалы.

Раздувая щеки, Летро свирепо вращал глазами. Но Пеллетер хорошо знал эту его привычку кипятиться. Как знал и то, что Летро в конечном счете все равно прислушается к его совету, подозревая, что Пеллетер может оказаться прав.

Выходя из полицейского участка, Пеллетер слышал, как Летро раздает распоряжения офицерам.

Единственное в Вераржане такси стояло перед кафе на противоположной стороне площади. Таксист вышел из кафе, поправляя кепку, как раз когда Пеллетер взялся за ручку дверцы.

— В тюрьму Мальниво!

Пеллетер нырнул на заднее сиденье, с облегчением отметив про себя, что ему попался на редкость сообразительный для провинциальных городков водитель, умевший отличить молчаливого пассажира от любителя поболтать.

Достав свой клеенчатый блокнот, Пеллетер сделал в нем записи, на которые у него не хватило сил вчера ночью после изнурительных поисков.

До этого последней у него была такая запись:

«В четверг утром в тюрьме был ранен ножом еще один арестант… Все опрошенные расходятся в показаниях относительно числа заключенных, раненых и убитых за последний месяц».

Он сделал в этой записи поправку: «В четверг, 6 апреля, прибл. в 10.00 утра». Теперь, когда всевозможные события нагромождались одно на другое с невероятной скоростью, важна была точность. Сделав это исправление, он продолжал:

«Приблизительно в 13.00 в поле на полпути от Вераржана до тюрьмы Мальниво был обнаружен зарытый в землю гроб. В результате дальнейшего осмотра примыкающей территории были обнаружены еще гробы, общим числом пять штук, с содержащимися в них телами убитых арестантов».

Пеллетер глянул на мелькающие за окошком поля. Все они выглядели так однообразно, что как-то сам собою напрашивался вопрос: как тот, кто зарывал те гробы, мог каждый раз находить место захоронения? Если только он не закопал все пять трупов в один прием. Ну, это Пеллетер как раз надеялся выяснить в ближайшее время, когда судебный медик произведет осмотр и вскрытие.

«Во вторник, 4 апреля, прибл. в 17 часов пропали дети — Жорж Перро (шести лет) и Альбер Перро (пяти лет). Последний раз их видели в кондитерской лавке месье Марка».

С месье Марком Летро беседовал лично, и он уверял Пеллетера, что месье Марк никоим образом не имеет отношения к исчезновению детей. Да и с какой стати ему быть замешанным в таких делах? Ведь в крохотном городке, как Вераржан, владелец магазинчика сладостей не может позволить себе иметь дурную репутацию в отношении детей.

Пеллетер вернулся к своим прежним записям, прибавив на полях напротив визита мадам Розенкранц в отель следующие слова:

«Последний раз, когда мадам Розенкранц видели».

Такую же пометку он сделал относительно начальника тюрьмы, напротив записи, где говорилось об утверждении Мауссье, заявлявшего, что в тюрьме систематически убивают арестантов.

Просмотрев еще раз свои записи, он опять почувствовал прилив гнева. Пора было переходить в наступление. Ведь уже столько всего произошло, а они до сих пор лишь отвечали на события. Только реагировали на них, не старались их опередить или предупредить. Даже эти вчерашние поиски детей были всего лишь ответной реакцией. Но сегодня он, по крайней мере, попробует выяснить, что обо всем этом известно Мауссье.

Желая как-то успокоиться, Пеллетер еще раз прокрутил в голове все события с самого начала, но это не помогло. В большинстве случаев ему было известно только то, что произошло, но он не знал, почему это произошло и каким образом. А следовательно, не было никакой возможности определить, кто это сделал. Иными словами, Пеллетер не знал пока ничего.

Впереди показалось здание тюрьмы. Такси подъехало к самым воротам, Пеллетер вышел и велел таксисту возвращаться через два часа и, если понадобится, даже подождать его. Предъявив документы охраннику у ворот, инспектор Пеллетер прошел через автомобильную стоянку и потом еще раз показал документы часовому у входа.

— Я слышал, в городе вчера вечером большое волнение было, — сказал ему Реми.

— А здесь не было?

— Ой, да здесь волнение всегда.

— Я так и думал.

Пеллетер прошел в административное помещение. Молодая женщина за самым первым столом, глянув на него, сразу же потянулась к телефонной трубке. Это была невзрачная девушка, которая могла бы выглядеть миловиднее, если бы подстригла волосы покороче или, наоборот, отрастила их подлиннее. Но у нее на голове было некое невразумительное подобие короткой дамской стрижки.

Прикрыв рот ладошкой, она что-то шепотом проговорила в трубку.

В остальном помещении царила атмосфера летаргии, возможно, вызванная вчерашними надрывными поисками детей, но Пеллетер за свою жизнь повидал достаточное количество полицейских участков, судов и тюрем и знал, что в таких заведениях всегда царит сонное уныние.

Он отыскал глазами заваленный папками стол в дальнем конце комнаты. Без сомнения, это и было временное рабочее место офицера Мартена. Здешние служащие, видимо, не были уверены, можно ли уже убрать все это со стола. Пеллетер поставил себе на заметку как можно скорее отозвать отсюда офицера Мартена. Находясь у Пеллетера под рукой, тот приносил больше пользы, чем роясь в этих папках.

Девушка положила трубку на рычаг и чопорно распрямилась. Поджав губки, она сообщила Пеллетеру:

— Месье Фурнье в настоящий момент занят и не знает, когда освободится, чтобы помочь вам. Он предлагает вам приехать в другой раз.

Она проговорила это так, словно сдавала сейчас экзамен по декламации.

Пеллетер, глядя на нее, не мог сдержать улыбки, и девушка заметно сникла, чувствуя, что провалила экзамен.

— Ничего страшного, — сказал Пеллетер. — Я же сюда не к Фурнье приехал. Могу и сам разобраться со своими вопросами. — И он повернулся к двери.

— Но…

— Не стоит беспокоиться. Я иду в лазарет и дорогу уже знаю.

Девушка беспомощно смотрела на своих коллег, но те сидели за столами, потупившись и уткнувшись в бумаги, довольные тем, что это не им приходится выкручиваться из неловкого положения.

Девушка поднялась из-за стола, но не сделала ни шагу. Пеллетер снова повернулся к ней.

— Вы могли бы оказать мне одну услугу, — произнес Пеллетер так, словно эта мысль только что пришла ему в голову. — Мне необходимо снова увидеться с Мауссье. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы его привели вниз.

И, не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты, краем глаза только заметив, что к ней уже торопливо подскочил один из сотрудников.

— Открой-ка мне эту дверь, Реми. Я в лазарет.

Пеллетер пытался припомнить, будет ли на отрезке до лазарета еще одна дверь, но решил не забивать себе голову лишними проблемами, а решать их по мере поступления. Если девица из канцелярии пришла в себя после пережитого шока, то, несомненно, уже названивает Фурнье, а значит, через каких-нибудь пару-тройку минут заместитель начальника тюрьмы уже примчится сюда.

Когда Реми отпер для него дверь, Пеллетер сказал:

— Ты не мог бы проконтролировать, чтобы Мауссье привели в комнату для допросов? В канцелярии эта моя просьба почему-то повергла всех в смущение.

— Да понятно почему, — сказал Реми, улыбаясь. — Здесь же шагу нельзя сделать просто так, на все нужна официальная бумажка, и упаси бог, если у тебя такой бумажки нет. — И Реми посторонился, чтобы пропустить инспектора.

В коридоре сразу же распахнулась ближайшая дверь, и к инспектору подскочил еще один служащий. Стараясь не выдать своего волнения и растерянности, он сказал:

— Пожалуйста, сюда, месье Пеллетер.

По-видимому, они все-таки решили для надежности приставить к Пеллетеру провожатого, раз уж он вздумал самостоятельно прокладывать себе путь по лабиринтам тюрьмы. Или даже проследить за тем, что он станет делать. Как бы то ни было, но молодой человек пошел впереди Пеллетера по коридору, ведущему в лазарет.

— Со вчерашнего дня были какие-нибудь еще инциденты? — спросил Пеллетер у своего нервозного провожатого, шагая сзади.

— Инциденты?.. — отозвался тот, не оборачиваясь.

— Как ваша фамилия?

— Месье Витье.

— Ну так вот, Витье, я имею в виду драки, поножовщину, убийства. Словом, какие-либо инциденты.

— Мне кажется, я не могу ответить на этот вопрос.

— Мне тоже так кажется.

Они подошли к стальному боксу с дверцей, разделявшей коридор на две равные части. Витье достал из кармана связку ключей на металлическом кольце. То есть на отрезке до лазарета все-таки оказалась еще одна дверь, и Пеллетер теперь был рад, что к нему приставили провожатого.

Витье отпер дверь, но на этот раз Пеллетер шагнул за порог первым. В спертом воздухе пахло аммиачными парами из лазарета.

Идя по коридору, Пеллетер даже и не знал, сопровождает ли его до сих пор Витье. Дверь в лазарет была открыта — по-видимому, здесь считалось, что раненым арестантам не до побега.

В лазарете по сравнению со вчерашним днем было тихо. У двери сидел на стуле надзиратель. Пациент был здесь всего один — вчерашний заключенный, получивший ножевые ранения. Казалось, что этот щупленький, бледный, осунувшийся человечек провел на больничной койке не двадцать четыре часа, а несколько недель.

Пеллетер подошел к нему и присел на соседнюю койку. Он заметил, что больной наручником прикован к кровати.

В лазарет вошел Витье и встал в изножье постели больного.

Пеллетер поднес к лицу больного свои документы, но арестант, шныряя глазами то на Пеллетера, то на Витье, не проявил ни малейшего намерения взглянуть на них.

— Я старший инспектор Пеллетер из Центрального управления. Приехал разобраться в том, что у вас тут происходит. Надеюсь, вы сможете рассказать мне о том, что случилось вчера.

Заключенный продолжал стрелять глазами то на Пеллетера, то на Витье, лицо его при этом оставалось неподвижным. Слова Пеллетера его не впечатлили.

— Вы знаете, кто напал на вас с ножом?

Арестант, болезненно поморщившись, отвернулся.

Пеллетер пересел поудобнее — чтобы металлический каркас койки не врезался в ляжки.

— Витье!

Молодой человек, засмотревшийся в задумчивости на раненого, вытянулся в струнку. Вид у него теперь был такой, словно он ожидал собственного приговора. То ли сама атмосфера здесь была такой гнетущей, то ли все они тут просто боялись Фурнье, державшего в постоянном напряжении и заключенных, и персонал.

— Оставьте нас на минуточку, — сказал ему Пеллетер, кивнув на дверь.

Витье отошел к двери и встал рядом с сидевшим на стуле надзирателем. Они не перемолвились ни словом.

Пеллетер, облокотившись на колени, наклонился к больному и, понизив голос, спросил:

— Вы можете мне сказать, кто напал на вас с ножом?

Казалось, что заключенный опять сделает вид, будто не слышал вопроса, но вдруг, не поворачивая головы, он громким шепотом произнес:

— Не знаю.

— А вы знаете, почему на вас напали?

Заключенный закрыл глаза и покачал головой. Он видимо уже думал об этом, но ответа так и не нашел.

— А как насчет тех, кого убили? Люди здесь что-нибудь говорят об этом?

Последовала длительная пауза, и Пеллетер уже начал опасаться, что ему придется начинать сначала, но раненый наконец выдавил из себя:

— Никто тут ни о чем не говорит.

— Если вы сообщите что-нибудь, если поделитесь со мной тем, что знаете, то я, возможно, смогу помочь, — сказал Пеллетер, наклонившись к нему еще ближе и даже съехав на самый краешек койки.

Но никакой реакции опять не последовало.

— Да вы не бойтесь, никто не узнает, о чем я с вами разговаривал. Я и с другими заключенными тоже побеседую.

Раненый арестант вдруг повернул голову к Пеллетеру, глаза его были расширены.

— Я ничего не знаю! Там во дворе было полно народу. Пырнуть меня мог кто угодно, но у меня жалоб нет. И я не знаю больше ничего!

— Ладно, — не стал настаивать Пеллетер.

Зрачки у заключенного были увеличены, ноздри раздувались, и он походил на человека, снедаемого страхом, болью и отчаянием.

— Ладно. — Пеллетер встал, не сводя пристального взгляда с раненого арестанта. — Но это у нас с вами, скорее всего, была последняя возможность поговорить в отсутствие заместителя начальника тюрьмы.

Реакции снова не последовало. На лице арестанта читалось все то же выражение боли и негодования. Упоминание имени Фурнье не изменило ничего.

Старший инспектор смотрел на лежащего арестанта, расстроенный тем, что так ничего и не сумел из него выудить. С каждым новым событием Пеллетер, казалось, узнавал все меньше и меньше, и даже жертвы этих безобразий предпочитали оставаться равнодушными. По опыту Пеллетер знал, что иногда подобная беспомощность была всего лишь вопросом времени, но только не в этом случае. Слишком много всего уже произошло, и кто-то знал, почему. Оставалось только найти нужного человека и задать ему правильные вопросы.

Пеллетер отвернулся от раненого арестанта и направился к двери.

— Витье, — сказал он, — проводите меня к Мауссье.

Мауссье уже ждал его в комнате для допросов, как и в прошлый раз, скованный по рукам и ногам цепями. К удивлению Пеллетера, Фурнье пока так и не появился. Оставив Витье с надзирателем снаружи, Пеллетер вошел и сел за спиной у Мауссье.

— Зачем вы порезали ножом человека в тюремном дворе? — спросил Пеллетер.

Мауссье даже не предпринял попытки обернуться.

— Ба, инспектор, да вы меня удивляете! Вы же прекрасно знаете, что вчера такой привилегии, как прогулка во дворе, мне оказано не было. Иногда она полагается мне, а иногда нет. Это решает месье Фурнье. Для моего же собственного блага. Тут, знаете ли, некоторые из парней меня не слишком-то любят. Не знаю, правда, почему.

В голосе Мауссье слышалась веселость. Его, похоже, ничуть не вывело из себя то, что Пеллетер уселся сзади. Но Пеллетеру сегодня было не до его игрищ. Стараясь придать голосу невозмутимость, он сказал:

— А как вы получаете еду? Вам разрешено питаться за общим столом?

— Нет, еду мне приносят в камеру, причем заместитель начальника тюрьмы следит за тем, чтобы это делали по возможности разные люди. А что такое? Почему вы у него сами не спросите? Или он не склонен оказывать вам содействие?

Но этими язвительными замечаниями ему не удалось задеть Пеллетера. Тогда, придав голосу озабоченности, Мауссье спросил:

— А тех двух маленьких мальчиков уже нашли? Я так беспокоился за них.

— А откуда вам известно о пропаже детей?

— Да, кстати, а как там поживает мадам Пеллетер? Нет, я верю, что хорошо. С чего бы ей поживать плохо?

Пеллетер схватил Мауссье за плечи и швырнул его на пол, так что тот треснулся головой о каменные плитки, а следом за ним с грохотом упал и опрокинутый стул. Руки и ноги Мауссье были скованны одной цепью, и он лежал скрючившись, не в силах самостоятельно подняться.

Пеллетер пнул стул, и тот отлетел в угол.

Мерзкий старикашка сотрясался от беззвучного смеха.

Пеллетер обошел стол и нарочно встал подальше, чтобы не поддаться соблазну и не начать пинать Мауссье. Ему вспомнились слова Сервьера в день самой первой их встречи, когда Сервьер спросил его, как он мог тогда находиться в одном помещении с этим монстром и не убить его. Мысль эта охладила его гнев. Решительный шаг был сделан, оставалось только посмотреть, приведет ли он к результатам.

Он сделал еще несколько шагов и встал так, чтобы видеть лицо Мауссье. Тот продолжал смеяться, силясь разглядеть пол вокруг себя, потом сказал:

— Очень хорошо. У меня кровь пошла. — Он лизнул каменный пол и зловеще ухмыльнулся. — Кровь!.. Отлично! — И Мауссье расхохотался.

Тогда, присев перед Мауссье на корточки, Пеллетер сказал ему одну фразу, которой надеялся вытянуть из него наконец какой-нибудь ответ:

— Я отбываю сегодня с вечерним поездом. Все, я больше не участвую в этом.

— Ну, это как посмотреть, — возразил Мауссье. — Ваше участие в этом… оно будет зависеть от того, что скажет пресса, и от того, что скажут в Центральном управлении по поводу того, что скажет пресса, когда господин мэр, и господин Летро, и господин начальник тюрьмы решат, что было бы неплохо повесить все свои ошибки с раскрытием этих убийств арестантов и пропажей детей на приезжего детектива. А я тут, по правде говоря, совершенно ни при чем. — Мауссье, похоже, решил, что ему удалось задеть Пеллетера за живое, и одна только эта мысль возмущала детектива. — Но вы же знаете эти крошечные провинциальные городишки… Тут отродясь никто ни за что не отвечает и люди подолгу не задерживаются на своих местах.

— Ишь как заговорил! Ты у нас что же, политическим активистом заделался? Или социальным реформатором?

— Нет. Обеспокоенным гражданином. Такое название мне больше нравится. — Мауссье продолжал злобно ухмыляться. — Мне вообще нравится слово «озабоченный»… Такое… толковое слово.

У Пеллетера начали затекать ноги, он поднялся с корточек и сел за стол. Тот самый стол, за которым сидел два дня назад. Отсюда ему не было видно Мауссье — только стену напротив. Ее грубо отесанные камни представляли собой целый географический мир, в котором запросто мог заблудиться муравей. Вот и он сам сейчас чувствовал себя таким же заблудившимся муравьем.

Тишину нарушил Мауссье. Желание поговорить было его единственной слабостью, не изменявшей ему ни при каких обстоятельствах.

— Я ничего не знаю про этих пропавших ребятишек. Они не имеют никакого отношения ко всему этому.

— Но если тебе что-то известно обо всем остальном, то, может быть, проще было бы рассказать мне?

— Я ничего не знаю и обо всем остальном.

— Тогда о чем ты знаешь?

— О мертвых арестантах.

— О них я тоже знаю.

— О-о, вот видите, каких успехов вы уже добились, господин инспектор! Меня прямо завидки берут!

Сейчас, когда Пеллетер не мог видеть его, а только слышал его голос из-под стола, разговаривать стало легче.

— И кто же вывез тела? — спросил Мауссье.

Вместо ответа Пеллетер задал ему свой вопрос:

— Кто убил этих людей?

— Ну… Если вы ответите на мой вопрос, то я, возможно, отвечу на ваш! — В голосе Мауссье снова звучали нотки наслаждения.

— А ты не боишься, что тебя примут за стукача?

Мауссье эти слова разозлили.

— Послушайте, детектив, я уже говорил вам, что давно привык к оскорблениям! Когда тебя оскорбляют, это не так уж и плохо.

Пеллетеру это утверждение показалось сомнительным, зато Мауссье задал очень правильный и очень насущный вопрос. Как мертвые тела арестантов оказались за пределами Мальниво? Кто вывез их?

Пеллетер задумчиво смотрел в стену, а Мауссье вдруг принялся мычать какой-то мотивчик. Как оказалось, мотивчик детской песенки. Песенки про то, как дети пошли в гости к бабушке.

Пеллетер резко встал, скрежетом стула по полу прервав сольное выступление Мауссье.

Вот опять он не узнал ровным счетом ничего. Все те же туманные намеки, все те же попытки поклепа на заместителя начальника тюрьмы… Эта очередная встреча, похоже, опять послужила для Мауссье поводом поразвлечься, и Пеллетер чувствовал себя клоуном в цирке.

Он подошел к двери, собираясь постучать. Из-под стола послышалось звяканье цепи, но Пеллетеру было не видно, что Мауссье там делает.

— Мауссье! — рявкнул Пеллетер.

Мауссье затих.

— Если эти дети не найдутся в скором времени живыми, то ежедневные прогулки в тюремном дворе тебе, считай, обеспечены. И тогда я не ручаюсь за твою жизнь.

Ответа не последовало.

— Или в следующий раз, когда я запущу сюда надзирателей, мне понадобится только понаблюдать за тем, кто и как будет вывозить твое тело из Мальниво.

С этими словами Пеллетер постучал по металлической двери, давая понять тем, кто за нею находился, что он готов выйти.

Глава 8

Пропали и нашлись

На улице заметно потеплело, и Пеллетер запарился в такси — был весь взмокший, когда наконец вылез из машины все там же у кафе. Парило явно к дождю. Небо по большей части расчистилось, но на востоке угрожающе громоздились серые тучи.

Главная площадь Вераржана была пустынной, город погрузился в послеобеденные дела. Прохожих не было — только старики, рассевшиеся в рядок у подножия памятника.

В кафе тоже было безлюдно. Пеллетер заказал себе пива и бутербродов с ветчиной и сыром навынос. Он собирался вернуться в полицейский участок — узнать, не пришло ли каких вестей о пропавших детях. А еще он намеревался отправить Мартена обратно в тюрьму изучать папки с делами и позвонить в Центральное управление Ламберу.

В дверях подсобки появилась официантка, и хозяин кафе поторопил ее с заказом для инспектора.

Пеллетер глянул на часы. Час дня. Трое суток уже прошло с тех пор, как было найдено первое тело. Вообще всегда самый трудный момент в расследовании, малодоступный пониманию обычных людей, это… ожидание.

Хозяин кафе любезно улыбался Пеллетеру.

— А мальчишек все-таки нашли, — сказал он, качая головой. — Да они вообще-то уже большие, чтобы потеряться в поле. — Он презрительно фыркнул. — Я в их возрасте ходил пешком за много миль, чтобы подоить коров.

Пеллетер ничего не ответил, но испытал внутреннее облегчение. Его вообще-то даже и не удивило, что мальчики нашлись. Этим конечно же и объяснялась такая тишина в городе. Он потянулся в карман за сигарой, но тут же вспомнил, что заказал обед.

— Это же надо устроить такой переполох! — не унимался хозяин кафе. — Надеюсь, они получат хорошую взбучку.

Официантка принесла Пеллетеру его бутерброды, завернутые, как он с удовлетворением заметил, во вчерашний номер «Веритэ».

— Ну а как они вообще? С ними все в порядке? И как обстоят дела со всем другим — с этими мертвецами-арестантами и с пропавшей девушкой?

Пеллетер проигнорировал его вопросы и, поблагодарив официантку, забрал у нее свой обед.

На улице он с удовольствием глотнул из горлышка холодного пива. Бутерброд тоже был отличный. Бенуа, даже несмотря на нервные потрясения последних дней, выпекал прекрасный хлеб с твердой хрустящей корочкой. Пеллетер жевал бутерброды на ходу, чувствуя, как по спине снова начал струиться пот. Он был несказанно рад, что ребятишки нашлись, но остальные вопросы пока продолжали висеть в воздухе. Он никак не мог избавиться от ощущения, будто постоянно упускает какую-то очень простую вещь, способную привести его к ответам на эти самые вопросы. Слишком много отвлекающих событий случалось за последнее время. Слишком много для такого маленького городка.

На ступеньках полицейского участка стоял какой-то человек. Пеллетер узнал его, только когда тот его окликнул:

— Поздравляю, месье Пеллетер, с удачным исходом!

— Сервьер!

— Мы уже готовим к сегодняшнему вечеру новый спецвыпуск. И заголовок такой красивый… — Он картинно всплеснул руками. — «НАЙДЕНЫ!»

— Да вы и впрямь уже становитесь ежедневной газетой, — не переставая жевать, заметил Пеллетер.

— Возможно, это мой шанс продвинуться в моем деле и уйти на более крупный газетный рынок.

— А кто же тогда будет писать для «Веритэ»?

— Ой, инспектор, я рад, что вы тоже в хорошем расположении духа. Ну я же в «Веритэ» не единственный репортер.

Пеллетер доел свой бутерброд и картинно отфутболил скомканную в шарик обертку, сделанную из упомянутой газеты. Но Сервьер не заметил этой шутки.

— А как все было?

Сервьер достал свой блокнот, тем самым напомнив Пеллетеру его самого, отчего тот снова испытал нечто вроде симпатии к молодому репортеру.

— «Во вторник 4 апреля, приблизительно в пять часов дня, Жорж и Альбер Перро вышли из кондитерской лавки месье Марка и направились по улице Принсипаль домой, на ферму Перро. Жорж предложил срезать путь через поле, но мальчики быстро потерялись в высоком бурьяне и сильно перепугались».

— Вы так и собираетесь написать?

— Я еще точно не решил. Продолжаю. «Стемнело, пошел дождь, и мальчики застряли в диком поле. Утром выяснилось, что Альбер заболел и не был способен продолжать путь. Жорж побоялся оставить брата одного. Мадам Перро, решив, что ее дети из-за плохой погоды остались в городе у тетки, не обращалась в полицию до четверга, 6 апреля. Начальник полиции Летро организовал поиски, продолжавшиеся всю ночь и все утро, после чего мальчики были обнаружены в поле к западу от города, теперь уже оба с сильным жаром. Они были доставлены в больницу, и я надеюсь услышать рассказ о происшедшем от них самих, а также от людей, которые их нашли, и от полицейских».

— Тогда чего вы ждете здесь?

— Да месье Розенкранц сейчас в участке, и я решил на всякий случай не попадаться ему на глаза, поскольку его, похоже, расстроило то, что я упомянул его жену во вчерашнем материале.

Пеллетер не смог сдержать улыбки, уже начав подниматься по ступенькам.

— Инспектор, подождите!

Пеллетер остановился и обернулся.

— У вас есть что-нибудь новое по убийству Меранже?

Улыбка исчезла с лица Пеллетера.

— Или, возможно, вы смогли бы как-то прокомментировать это происшествие с пятью мертвыми телами арестантов, найденными вчера? Или прокомментировать исчезновение мадам Розенкранц.

Окончательно помрачнев, Пеллетер недовольно заметил:

— Я думал, Сервьер, вас сегодня интересуют только хорошие новости!

— Хорошие новости это те, что позволяют газете расходиться с лотков.

— И все-таки лучше пишите про найденных детей, — посоветовал Пеллетер и повернулся, но тут же, замешкавшись, остановился.

— Что-то еще? — оживился Сервьер.

Пеллетер не ответил. Ему вспомнилось его сегодняшнее утреннее ощущение, будто он постоянно что-то упускает и от этого не знает, как действовать дальше. И вспомнились мысли о том, что он пока только реагирует на события, а не предвосхищает их. Тогда, может, стоит спровоцировать какие-нибудь новые события? Он повернулся к Сервьеру.

— Запишите-ка вот это. Инспектор Пеллетер крайне ободрен ходом расследования убийств в тюрьме Мальниво. У него имеются многообещающие зацепки, и он надеется раскрыть это дело к завтрашнему утру, когда выйдет эта газета.

Сервьер лихорадочно строчил в своем блокноте. Закончив, он устремил на Пеллетера восхищенный взгляд, глаза его блестели от возбуждения.

— Это правда?

— Завтра узнаем. — Пеллетеру вспомнилась симпатичная молодая женщина, робко переминавшаяся на пороге обеденного зала в отеле Вераржана. Конечно, ее имя не стоило трепать в газетах. — И, пожалуйста, оставьте в покое тему исчезновения мадам Розенкранц, — прибавил Пеллетер.

— Но все уже и так знают…

— Нет, оставьте эту тему, — повторил Пеллетер настоятельным тоном, поднимаясь на последнюю ступеньку. — Я и так дал вам много информации. — И он взялся за ручку двери в полицейский участок со стороны мэрии.

В участке было так же малолюдно, как и во всем городе, но так же шумно, как и всегда.

— Вы, сволочи, ищете день и ночь каких-то там пропавших мальчишек, а на молодую женщину вам наплевать! — орал месье Розенкранц, стоя перед стойкой дежурного офицера.

Двое полицейских, пока еще незнакомых Пеллетеру, молча и невозмутимо наблюдали за разъяренным месье Розенкранцем. Больше в помещении никого не было. Должно быть, Летро отпустил всех остальных пораньше после утомительных ночных поисков.

Розенкранц от возбуждения перешел на английский, и Пеллетер даже смог разобрать некоторые слова, которым его во время войны научил один американский солдат взамен того, что Пеллетер научил его их французским эквивалентам.

Подойдя к рослому американцу сзади, Пеллетер аккуратно взял его под руку.

Розенкранц от неожиданности дернулся, но у Пеллетера была крепкая хватка.

— Чем тут вообще полиция занимается? — продолжал возмущаться Розенкранц, снова перейдя на французский. — Никто ничего не делает! Целую ночь и целый день искали каких-то мальчишек! А моя жена пропала вот уже как полтора суток! Из-за этих двух сопляков мне даже не дали написать заявление!

— Пожалуйста… — Пеллетер кивнул на стулья в приемной, продолжая сжимать локоть американца. — Я вас охотно выслушаю.

— Вы намерены помочь мне разыскать жену?

— Давайте сначала поговорим об этом.

Розенкранц уставился на Пеллетера. Они были одного роста, но Розенкранц умудрялся смотреть на Пеллетера сверху вниз.

— Хорошо, давайте поговорим, — сказал он, выдернув у Пеллетера руку, поправил на себе пиджак, но на предложенный стул не сел.

Пеллетер подошел к стойке и спросил у все еще насупленных офицеров:

— А где шеф Летро?

— В больнице с мадам Перро.

— Инспектор!.. — нетерпеливо окликнул из приемной Розенкранц.

Пеллетер поднял руку, давая ему знак подождать, и вновь обратился к офицеру:

— А все остальные где?

— До завтрашнего утра только минимальный состав. Нам же не хотят платить нормально за сверхурочную работу.

Второй офицер хлопнул своего коллегу по плечу, и тот понял, что сболтнул лишнее.

— Ну… я хотел сказать…

— Да я знаю, что ты хотел сказать. — Пеллетер повернулся, намереваясь вернуться к Розенкранцу.

— Господин инспектор, вы оставите какое-то сообщение? — спросил второй офицер.

— Нет.

— Инспектор!..

Пеллетер вернулся к Розенкранцу и сказал:

— Пошли!

— Куда? — удивился американец.

— Поговорить, — сказал Пеллетер, доставая сигару и прикуривая ее.

Розенкранц наблюдал за этим священнодействием, после чего сказал кратко:

— Хорошо. Идемте.

С этими словами он вышел за дверь полицейского участка, и Пеллетер последовал за ним.

На улице Пеллетер порадовался тому, что чутье не изменило Сервьеру и побудило его вовремя смыться. Не исключено, что он сейчас был уже на пути в больницу, где наверняка надеялся взять у кого-нибудь интервью. Или побежал печатать на машинке то, что надиктовал ему Пеллетер.

Розенкранц повел инспектора от площади в жилую часть города. Шагал он быстро, размашисто, гнев его еще не прошел, просто весь ушел сейчас в ходьбу. В каком-то узеньком переулочке он наконец остановился. Окна первого этажа здесь все были закрыты ставнями. Над головой на веревках не висело белья.

Крутая, почти вертикальная каменная лесенка вела в подвал. Розенкранц начал спускаться по ней, держась за стены, потом, нагнувшись под низким дверным косяком, переступил через порог.

Последовав за ним, Пеллетер обнаружил, что Розенкранц привел его в пивнушку. Крошечную, замызганную пивнушку, где стойкой бара служила просто широкая доска на столбиках и где вообще не было столиков. В тесном помещении воняло застарелым табачным дымом и дешевым пивом. Ботинки прилипали к полу, Пеллетеру приходилось с усилием отрывать их, пока он шел к стойке.

Других посетителей здесь не было. Дряхлый старик-бармен спал на своем стуле, прислонившись затылком к стене, но вскочил, сонно протирая глаза, как только Розенкранц постучал перед ним по стойке. Не дожидаясь от посетителей заказа, старик сразу выставил перед ними две пинты пива.

Розенкранц мгновенно присосался к своей кружке и пил стоя. Старик-бармен ушел обратно спать на свой стул.

Пеллетер присел на высокий табурет и, не прикасаясь к своему пиву и попыхивая сигарой, стал ждать, когда Розенкранц заговорит. Ему вспомнилось, что рассказывал Сервьер о пьяных загулах Розенкранца.

Выдув сразу полпинты и так и не отрываясь от кружки, Розенкранц наконец сказал:

— С какой стати ей уходить от меня?

— Об этом вы мне как раз и поведаете.

Розенкранц повернулся к Пеллетеру. На лице его было написано неподдельное горе.

— Нет, она не ушла бы от меня, — сказал он, качая головой.

Розенкранц залпом допил свое пиво и собрался растормошить бармена, но Пеллетер кивнул ему на свою кружку, предложив:

— Пейте мое.

Розенкранц взял кружку в руки, но пить не спешил.

— До тех пор пока вы не заявились к нам домой, я понятия не имел, что ее отец находится в Мальниво. Нет, я, конечно, знал, что он сидит в тюрьме, но мне даже в голову не приходило, что именно в нашей.

— Она навещала его там.

— А вы откуда знаете?

— Она сама мне сказала.

Розенкранц опять присосался к кружке. Выдув все пиво, он поставил пустую кружку и сказал:

— Нет, я понимаю, что староват для нее. Что иногда, должно быть, выгляжу скорее как ее отец, нежели как муж. Но вы не представляете, как я обожаю ее! Я люблю ее больше всего на свете, больше родины, даже больше своей работы!

Он постучал по стойке бара, и встрепенувшийся старик, шаркая, пошел наливать им новые порции пива.

— Нет, я понимаю, что люди могут иметь друг от друга свои секреты, я и сам так живу, вру частенько по мелочи, как и все остальные. Но зачем ей было скрывать такое про своего отца?! И зачем исчезать, не сказав ни слова? Она же знает, что это просто убьет меня!

Он взялся за новую кружку.

— Значит, вы никогда и никаким образом не общались с Меранже?

— Никогда. Я ненавидел его, даже не будучи с ним знаком.

— А с кем-нибудь еще из этой тюрьмы?

Розенкранц повел рукой, держа в ней кружку.

— Ну здесь, в городе… Может быть. Но только шапочно. На самом деле, я не знаю здесь толком никого, кроме Клотильды. И поэтому эти сволочи из полицейского участка не хотят помочь мне! — Он свирепо вытаращил глаза. — И поэтому помочь мне должны вы! Вы должны найти ее! И доказать…

— Доказать что?

— Что все, написанное о ней в газетах, — ложь!

— В газетах просто написали, что убитый был ее отцом.

— Этого уже более чем достаточно.

— Ну, это вам лучше обсудить с Филиппом Сервьером.

Розенкранц уже прикончил новую пинту и, даже не спросив разрешения, принялся за кружку Пеллетера. Он уже нетвердо держался на ногах — возможно, ничего не ел со времени исчезновения мадам Розенкранц и поэтому пьянел быстро.

Бармен заметил, в каком состоянии находится писатель-американец, и понял, что подремать ему больше не удастся.

Розенкранц начал уже горланить, рассказывать, как он познакомился с Клотильдой и как бросил ради нее жену-американку и сына, до сих пор получающих половину его писательских заработков в Соединенных Штатах.

Пять пинт… шесть… А ведь Пеллетер еще даже не успел и сигары выкурить.

Розенкранц рассказывал, как они решили поселиться здесь, в Вераржане, вопреки всем воплям в Голливуде, и как он любил эту уединенную жизнь, где находилось место только для работы и для любимой жены.

Старик-бармен подошел снова наполнить Розенкранцу кружку, но Пеллетер покачал головой, давая ему понять, что этого делать не нужно.

Шатаясь и уже почти валясь с ног, Розенкранц повернулся к Пеллетеру.

— Как вы считаете, с ней все в порядке? Не мог тот, кто приходил за ее отцом, прийти и за ней?

— Я думаю, у нее все прекрасно, — заверил его Пеллетер. — А вы вот лучше присядьте-ка.

— А то, что про этих других убитых арестантов говорят, правда?

— А что про них говорят?

— Ну, говорят, будто есть и другие убитые арестанты.

— Да, правда.

Розенкранц хотел поднять свою кружку, но заметил, что она пуста.

— Еще пива! — взревел он. — Уснул ты там, что ли? О чем только думаешь?

Старик, насупившись, налил писателю еще пива, боясь поднять глаза на Пеллетера.

Пеллетер снова предложил:

— Да вы все-таки присядьте!..

Семь пинт… восемь… Розенкранц наконец плюхнулся на табурет и сразу же положил голову на стойку бара. Сдавленным голосом он сказал:

— Я просто не знаю, что делать. Мальчишек этих искали повсюду, а до моей жены никому нет дела. Что мне предпринять?..

Пеллетер подозвал старика и спросил у него насчет такси.

— Здесь нет телефона, — объяснил тот.

Пришлось Пеллетеру идти ловить такси на улице. Серые тучи распались на белесые облачка, мелкими клочьями застывшие на сумеречном небе. Близилась ночь, опять неся с собой множество упущенных возможностей. Когда же сам он наконец сможет поехать домой к своей жене?

Такси нашлось на своем обычном месте перед кафе. Как только Пеллетер объяснил, что ему нужно, водитель сразу все понял. Туда его вызывали уже много раз.

Только усилиями всех троих, включая старика-бармена, Розенкранца удалось вывести вверх по ступенькам и затем из тесного переулочка на улицу. Американца усадили на заднее сиденье, Пеллетер сел рядом с водителем, а старик-бармен вернулся в свою пивнушку.

У Розенкранца там был свой счет, так что бармен не остался бы внакладе за сегодняшнее пиво.

До дома Розенкранца они добрались уже затемно. В прошлый раз, даже в ненастную погоду, дом выглядел милым и уютным, но сейчас казался безжизненным и заброшенным.

Пеллетер вышел из машины, и ему показалось, что в конце дорожки мелькнула тень. Не прихлопывая дверцы, он сделал несколько шагов, всматриваясь в темноту. Мелькнувшей тенью мог оказаться всего лишь шевелящийся на ветру куст… Или там все-таки кто-то был? Кто-то следил за ним? Он продолжал осторожно ступать по дорожке, не обращая внимания на нетерпеливого таксиста. Тень снова шевельнулась и слилась с оградой.

— Эй!.. Может, подсобите мне немножко? — крикнул ему сзади таксист.

Но Пеллетер, не оборачиваясь, шел вперед, вглядываясь в ночную мглу. Больше никакого движения он не заметил. А может, это была мадам Розенкранц? Да нет, вряд ли — она бы прошла в дом.

— Инспектор!

Пеллетер замер, напрягая слух, потом крикнул:

— А ну выходи!..

Кусты раскачивались на ветру, и больше ничего. Может, просто сказалось вчерашнее переутомление?

— Инспектор! — снова позвал таксист.

Пеллетер повернул обратно. Если кто-то и следил за ним, то все равно вскоре станет известно, кто это делал и зачем.

Таксист корячился возле задней дверцы, безуспешно пытаясь вытащить из машины инертную тушу Розенкранца.

Вдвоем им все-таки удалось это сделать, причем Пеллетер морщился больше от бившего в нос адского перегара, нежели от натуги.

Они под руки поволокли писателя к дому, при этом таксист все время понукал:

— Ну давай же ты, урод!.. Ну давай же!..

На крыльце Пеллетер принялся обшаривать карманы писателя в поисках ключей, но таксист, тронув ручку, обнаружил, что дверь открыта. Возможно, Розенкранц боялся, что жена, вернувшись, не сможет войти в дом. А возможно, просто от перевозбуждения последних дней забыл запереть дверь. В конце концов, они с женой потому и переехали жить в Вераржан, что здесь можно было позволить себе не запирать дверей.

Пеллетер с таксистом кое-как протолкнули Розенкранца в дверной проем, Пеллетер только обернулся на пороге, стрельнув взглядом туда, где видел тень. Ему опять показалось, что там кто-то есть. Но сначала нужно было разобраться с пьяным писателем, поэтому он тоже протиснулся в прохожую, при этом мысленно спрашивая себя: неужели его недавние открытия стали поводом для преследования?

Когда они вошли, дверь сама медленно захлопнулась за ними. Стукаясь локтями о стены, они потащили пьяного хозяина дома через тесную прихожую.

— Давайте-ка сюда, — предложил таксист, кивнув на первую попавшуюся дверь.

Свет, проникавший в окно с улицы, позволял разглядеть очертания кресла. Они усадили бесчувственного Розенкранца в кресло, и Пеллетер потянулся, растягивая мышцы рук и поясницы. Сердце бешено стучало от физического напряжения.

— Прибавить бы полагается за такое сверх положенной платы, — сказал таксист. Голос его прозвучал в тишине пустынного дома как-то особенно громко.

Пеллетер достал из кармана деньги и протянул их таксисту, не разбираясь в купюрах.

— Да вы-то чего? Он должен платить!

Пеллетер поискал лампу и нашел возле двери газовый светильник, который зажег при помощи своих спичек. Комната оказалась вполне обычной, стандартной гостиной.

— Вы можете ехать. Я тут дальше сам справлюсь.

Таксист только пожал плечами. Он возил инспектора сегодня целый день, но, похоже, не страдал любопытством, и к тому же близилось время ужина. Попрощавшись, он вышел.

Пеллетер подошел к окну. Он знал, что хорошо виден из уличной темноты на фоне освещенной комнаты, но его это вполне устраивало. Это могло дать тому, кто за ним следил, обманчивое ощущение успокоения. Впрочем, единственным, что он мог видеть сейчас за окном, было отъезжающее такси. В свете его фар ни у ограды, ни на улице Пеллетер не увидел ничего. Возможно, тот, кто прятался в тени, уже ушел.

Отойдя от окна, Пеллетер некоторое время задумчиво смотрел на обмякшего в кресле Розенкранца. Сегодня ему стало ясно, что писатель действительно сильно любил Клотильду. А это кое-что значило. Это многое значило.

Пеллетер огляделся. Комнатой, скорее всего, почти не пользовались — это было видно по абсолютно новой мебели и по незатоптанному ковру на полу. Единственным признаком обитания здесь были два встроенных в стены книжных шкафа по обе стороны камина, набитые книгами на французском, английском и испанском. На столике-тележке для напитков в углу не было ни одной бутылки — только покрытые густым слоем пыли бокалы.

Вернувшись в прихожую, Пеллетер обнаружил там сегодняшнюю почту, валявшуюся прямо на полу. Он собрал ее и просмотрел. Оказалось, что почта была не только за сегодня, а за несколько последних дней — счета, письма из Америки, большой конверт с напечатанным на машинке адресом известного журнала. Все это Пеллетер сложил аккуратной стопкой на столике в прихожей.

Напротив по коридору располагалась столовая, ее Пеллетер мог разглядеть прямо из гостиной. Это была крохотная комнатка, и почти все пространство занимал обеденный стол. Через нее он прошел дальше, в кухню, где было так темно, что ему пришлось снова зажечь спичку в поисках лампы. Светильник здесь был всего один — свисал с потолка прямо над кухонным столом. Клотильда содержала свою кухню в чистоте. Нигде — ни на стенах, ни на полу — ни пятнышка. Ящички на всех шкафчиках начищены до блеска, как и кастрюли со сковородками, аккуратно составленные одна в другую. Над керамической раковиной — водопроводный кран. То есть писатель-американец явно старался обеспечить молодую жену роскошью, которую она непременно должна была оценить.

Из кухни еще одна дверь вела в главный коридор. Из него одна дверь выходила на задний двор, а другая в кабинет Розенкранца. Писатель оставил там зажженную настольную лампу, озарявшую тусклым светом бумаги и книги, беспорядочно разбросанные повсюду, даже на полу. На письменном столе в рамочках стояли фотографии Клотильды и какой-то пожилой супружеской четы — должно быть, это были родители писателя.

Судя по всему, Розенкранц и Клотильда жили в согласии и были счастливой парой, каковой они и представлялись окружающим. Во время встречи с Пеллетером Клотильда была озабочена и расстроена смертью отца, даже сбита с толку и растеряна, но она не выглядела тогда испуганной. То есть вроде бы никакой причины для бегства.

Пеллетер подошел к маленькому окошку между двумя книжными шкафами и сквозь щелочки жалюзи глянул во двор. Там он не увидел никого и ничего. Значит, его предполагаемый «хвост», если таковой был, действовал в одиночку, что, в свою очередь, означало, что он не опасен, так как для эффективной слежки всегда требуются два человека. А думать можно было на кого угодно — перед глазами Пеллетера за эти дни проплыло уже достаточно действующих персонажей. Он погасил лампу на письменном столе Розенкранца и вышел из комнаты.

Затем поднялся наверх — так, для порядка, а не потому, что ожидал там что-то найти. Второй этаж представлял собой одну большую комнату с лестницей, ведущей вниз, посередине и перильцами с трех остальных сторон балюстрады. Сюда через окна попадало больше уличного света. Постель была не прибрана, створки платяного шкафа распахнуты, но это было только признаком отсутствия жены, а не поспешного бегства. Искать здесь было нечего.

Пеллетер снова спустился вниз, уже больше не изучая дом.

Розенкранц пребывал все в той же позе, даже не пошевелился за время отсутствия Пеллетера. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась. Скорее всего, ему предстояло теперь провести в этом кресле весь остаток ночи.

Пеллетер вышел из дома, прихлопнув за собой дверь на замок. Вечер был чудесный, чистый и ясный, словно предназначенный для удовольствий. На улице Пеллетер прислушался, не раздадутся ли сзади шаги, но вокруг было тихо. У ближайшего закрытого магазина он остановился якобы разглядеть витрину, а сам украдкой глянул назад, но там не было никого. Если раньше кто-то и следил за ним, то сейчас слежку прекратили.

В вестибюле отеля Пеллетер попросил девушку за конторкой связать его с большим городом, с управлением. С этими пропавшими детьми он совсем забыл позвонить Ламберу. Оставалось только надеяться, что потерянное время не обойдется ему слишком дорого.

Девушка на минутку вышла и, вернувшись, сообщила, что его могут соединить с абонентом, когда он пожелает.

Пеллетер попросил у нее газету и сказал, что готов уже поужинать.

Она выдала ему свежий номер «Веритэ» и удалилась в обеденный зал сделать распоряжения.

Но Пеллетер даже не заметил ее ухода, так как взгляд его был прикован к кричащему заголовку:

«НАЙДЕНЫ!»

Конечно, Сервьер не смог преподать эту историю в ее простом виде. Он сделал особый акцент на том факте, что пропавшие дети были найдены не жандармами, а двумя горожанами, и вообще всячески поносил шефа Летро и местное отделение полиции за их малоэффективную работу в этот период неожиданного всплеска преступности. Видимо, он и впрямь нацелился прорваться на крупный газетный рынок и для этого выбрал самую верную тактику — поднять шум.

Пеллетер пролистал газету до конца и остановился на статье, посвященной убийству Меранже. «Веритэ» теперь уже не придерживалась идеи, что убийство Меранже как-то связано с пятью убитыми арестантами, найденными в поле. Прежде всего, потому, что Меранже и эти пятеро были найдены в разных местах и при совершенно разных обстоятельствах. Зато «Веритэ» с удовлетворением отмечала, что находящийся в настоящий момент в Вераржане старший инспектор Центрального управления Пеллетер оптимистично настроен в отношении этого дела и утверждает, что уже нашел многообещающую новую зацепку, проследить которую он намерен незамедлительно.

Об исчезновении мадам Розенкранц в газете не было упомянуто ни словом. Пеллетер надеялся, что месье Розенкранц оценит эти его старания. Порадовало Пеллетера и то, что Сервьер все-таки послушался его совета и пошел на эту маленькую хитрость. Он решил, что утром постарается подкрепить ее новой.

Закончив с газетой и направляясь в обеденный зал, он краем глаза заметил какого-то человека, сидевшего в кресле в углу. А уже через секунду тот окликнул его:

— Инспектор Пеллетер!

Пеллетер обернулся.

Человек сидел в раскованной позе, нога на ногу, и на коленях у него лежал развернутый свежий номер той же газеты. Костюм его, как всегда, имел безукоризненный вид.

— Я думаю, нам надо поговорить, — сказал Фурнье.

Глава 9

Заместитель начальника тюрьмы

Пеллетер догадался, что Фурнье, должно быть, пришел сюда раньше его и наблюдал за ним исподтишка, пока он изучал газету. Пеллетер не сделал ничего недозволенного, и все же у него осталось неприятное ощущение оттого, что его застигли врасплох. Но с этим уже ничего нельзя было поделать.

— Да, давайте поговорим, — сказал он, подчеркнуто учтивым жестом приглашая Фурнье пройти в обеденный зал.

Фурнье сложил газету, аккуратно разгладив ее на каждом сгибе, так что, когда он закончил, она выглядела как новенькая. Он оставил ее на кресле и вместе с Пеллетером направился в обеденный зал.

Пеллетер уселся лицом к входу и расстелил на коленях салфетку, как будто пришел сюда только ради ужина. Он старался ничем не выдать своей заинтересованности, хотя на самом деле внимательно наблюдал за каждым движением Фурнье.

Заместитель начальника тюрьмы сел напротив — на то самое место, где два дня назад сидела Клотильда-ма-Флёр Розенкранц. Лицо его выражало решимость человека, не намеренного больше откладывать важный разговор.

Он как раз собрался начать его, когда сзади подошла девушка, которая дежурила за конторкой. Не заметив ее, Фурнье начал:

— Вы не можете ходить по тюрьме, где вам заблагорассудится. Это просто неприемлемо!

— Господин инспектор!..

Фурнье вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, увидел девушку, растерянно разведшую руками.

— Там телефон…

— Ах, ну да!.. — воскликнул Пеллетер, снимая с колен салфетку. — Вы меня извините, месье Фурнье. Я отойду всего на одну минуту. — И, вставая из-за стола, сказал, обращаясь к девушке: — А вы, пожалуйста, сообщите шеф-повару насчет ужина на двоих.

Фурнье, словно испуганный таким поворотом событий, бросил растерянный взгляд на девушку, потом на Пеллетера, потом опять на девушку.

— Нет, я не останусь ужинать.

— Ну конечно же останетесь! — возразил ему Пеллетер. — У вас такие насыщенные утомительные дни были последнее время. А я вернусь через минутку.

Испуг и растерянность Фурнье сменились досадой, но Пеллетер уже вышел из зала и спешил к телефону, чья снятая трубка ждала его на конторке дежурной.

— Алло! Ламбер? Это я… — сказал он в трубку. — Да, мне нужно, чтобы ты нашел мне кое-кого… — Он назвал в трубку имя. — Проверь все отели… Он с женой, поэтому не будет особенно старательно скрываться… Позвони мне, когда отыщешь его. Или в отель, или свяжись со мной через Летро. Только не упускай его из виду! Отлично… Хорошо… Да.

Пеллетер повесил трубку и вернулся в обеденный зал.

Фурнье сидел, как и прежде, спиною к входу. Сидел, вытянувшись в струнку, распрямив плечи. Пеллетер заговорил сразу же, еще находясь у него за спиной, но на этот раз ему не удалось неожиданностью сбить заместителя начальника тюрьмы с толку.

— Еще раз прошу прощения, но телефонные звонки нельзя игнорировать. Ведь никогда не знаешь, вдруг сообщат что-то важное. И никогда нет уверенности, что ты сможешь связаться с этим человеком в другое время, что у вас обоих в тот момент будет под рукой телефон… — Он сел и опять постелил на колени салфетку. Продолжал с беззаботным видом болтать обо всяких пустяках, зная, что это должно еще больше разозлить Фурнье и вынудить его сделать какой-нибудь неверный шаг. — Нет, можно, конечно, пользоваться телеграфом, но с телеграммами хлопот еще больше, чем с телефонными звонками, так что… Позвольте, так о чем вы говорили-то?

Поджав губы, Фурнье выдыхал через нос. Сдавленным голосом он снова начал:

— Вы не можете ходить…

— Ах, ну да, я не могу ходить по тюрьме, где мне заблагорассудится! Согласен, но у меня был сопровождающий, и мне сказали, что вы очень заняты.

— Это не имеет значения. В тюрьме существует незыблемый порядок, и для его соблюдения необходимо следовать неукоснительным правилам.

— Ой, ну да, конечно, — поспешил согласиться с ним Пеллетер все с тем же невозмутимым видом. — А кстати, где вы были сегодня?

— В результате наших поисков мы вскрыли множество проблем, с которыми пришлось разбираться, пусть даже это и не был нож, которым зарезали арестанта. Управление порядком в тюрьме, знаете ли, задача сложная даже и без всяких дополнительных происшествий. Вот, например, вы не можете держать там своего человека. Это также неприемлемо.

— Моего человека?

— Да. Которому вы поручили изучать папки с делами.

— А-а… Так это не мой человек. Это подчиненный Летро. Вот с Летро и разбирайтесь по этому поводу.

Фурнье презрительно хмыкнул.

— Летро? Знаете, здешний начальник полиции, конечно, хорошо справляется со своей работой, но у нас маленький городок, и работы у него, прямо скажем, не много. И все здесь знают, что этим расследованием руководите вы.

— Да, но это Летро послал своего офицера в Мальниво.

Фурнье от досады стиснул зубы. Глаза его горели злостью.

— Знаете, я не намерен…

В этот момент появился хозяин отеля с двумя тарелками горячего дымящегося супа.

— А-а, инспектор!.. И месье Фурнье!.. Рад, рад, очень рад! Вот, пожалуйста, кушайте, вам обязательно понравится. Приятного аппетита!

Поставив перед ними тарелки и умиротворенно сложив руки, он постоял немного, потом, попятившись, удалился.

Пеллетер взялся за столовый прибор.

— А какая проблема с… как вы говорите, «моим» человеком?

— Он отвлекает мой персонал от работы и вообще вмешивается в установленный порядок. Я не могу допустить, чтобы посторонний человек постоянно требовал показать ему все бумажки, которые мы оформили за последние два месяца.

«Молодчина Мартен! — подумал Пеллетер. — Как хорошо, что я определил туда именно его. Такая хватка! Надо будет, кстати, отозвать его оттуда завтра же утром».

— Я вам говорил уже, что если вы настаиваете на сотрудничестве, то вам придется научиться верить мне на слово. Доверять всему, что я скажу.

— Тогда вы, может быть, скажете мне, что вам известно о мертвых телах пятерых арестантов, зарытых на фермерском поле в десяти милях от тюрьмы?

Задав этот вопрос, Пеллетер с невозмутимым видом принялся за трапезу, но глазами продолжал изучать Фурнье.

— Что-о? Вы это серьезно? Я не позволю над собой потешаться!

Все с той же невозмутимостью Пеллетер сказал:

— Нет, я совершенно серьезно.

Он достал из кармана свой блокнот, раскрыл его на страничке с записанными номерами погибших арестантов и пододвинул его к Фурнье.

— Вот об этом вы что-нибудь слышали?

Не прикасаясь к блокноту, Фурнье изучил глазами записи.

— Нет, мне об этом ничего не известно.

Пеллетер продолжал есть свой суп и внимательно наблюдать за Фурнье. Заместитель начальника тюрьмы по-прежнему злился, но теперь уже, кажется, не на Пеллетера. Он растерянно отвел взгляд. Судя по его озадаченному виду, он был откровенно удивлен этим открытием. Он-то считал, что держит все события в тюрьме под контролем, а оказалось, знал далеко не все.

— А когда это было сделано? — спросил он, снова устремляя взгляд на Пеллетера. — Может, это произошло несколько лет назад…

То есть до его назначения, хотел он сказать.

— Нет, это произошло за последние несколько недель.

Фурнье снова отвел взгляд. Когда он опять посмотрел на инспектора, злости на его лице уже не было — только какой-то заговорщицкий вид.

— Вы должны понять… начальник тюрьмы… — Он замялся, вероятно пытаясь решить, настало ли время выступить против начальства. — Вы понимаете, начальник тюрьмы начинал свою карьеру в Мальниво с надзирателя. Годами вышагивал по коридорам, стоял с винтовкой на посту, по многу часов сидел в холодном караульном боксе. Образования у него нет, он даже в школе не учился. Из Вераржана почти никогда не выезжал, разве что изредка выбирался в большой город или на несколько деньков отдохнуть на побережье. Для него заключенные — это враги, которых все время нужно держать под контролем. Враги и больше ничего… И они враги, это действительно так, я не спорю, но с ними нельзя вести себя с позиции одной только силы и демонстрации власти… Я изучал процесс управления. Я работал в частном секторе, занимался грузоперевозками и знаю, что все должно планироваться заранее, все нужно сначала рассчитывать на бумаге. На бумаге! И я всегда именно так и поступал. И все эти расчеты обязательно должны быть адресованы конкретным людям… На судах или в доках… Конкретным людям, понимаете? Конкретным!.. И в тюрьме должен действовать тот же принцип. Потому что арестанты тоже люди. Но они вместе с тем представляют собой нечто вроде груза, который нужно транспортировать, складировать, сохранять, охранять. А это означает большое количество бумажной работы. А также усердие и знание своего дела.

Он сейчас говорил вполне искренне и раскрывался прямо на глазах. Пеллетер молчал, не желая прерывать эту исповедь. Но Фурнье принял его молчание за сочувственное желание выслушать. Все-таки они, в некотором роде, были коллегами.

— А начальник тюрьмы привык действовать только силой, только демонстрацией власти, — продолжал Фурнье. — Ему совсем не свойственна ни тонкость ходов, ни хитрость.

— Вы хотите сказать, что этих людей убил начальник тюрьмы? — огорошил его неожиданным вопросом Пеллетер.

Фурнье смутился.

— Нет конечно… — сказал он, качая головой. — Начальник тюрьмы? Да нет, ну какой из него убийца?!

Пеллетер продолжал есть суп. Почти уже доел его.

— Я просто хочу сказать, что начальник тюрьмы некомпетентен. Вы даже не представляете, какую работу мне приходится проделывать, чтобы сохранять там порядок, и с какими вещами приходится бороться буквально на каждом шагу! Я считаю, для всего, для каждого шага, нужна должностная бумага, а начальник тюрьмы всегда этому противостоит. А потом порядок рушится, трещит по швам, какие-то вещи просто ускользают в эти щели… — Он поднял руку и уронил ее с видом полной сокрушенности.

Пеллетер отодвинул пустую тарелку.

— Ну, например, отсутствующие люди считаются присутствующими.

— Да, например, — усмехнувшись, согласился Фурнье.

Пеллетер молча ждал, когда заместитель начальника тюрьмы скажет что-нибудь еще.

Фурнье снова оживился.

— Вы не можете мною помыкать. Я работал в большом городе и сделал себе карьеру в двух других тюрьмах общегосударственного значения. — Он замолчал и распрямился на своем стуле. К еде он даже не притронулся — он черпал силы, просто рассказывая свою историю. — Отзовите своего человека.

Пеллетер достал из кармана сигару и прикурил ее, выдувая дым, повисающий над столом. Потом тихим голосом как ни в чем не бывало спросил:

— Как Меранже оказался за пределами тюрьмы?

Фурнье, удивленный этим вопросом, буквально взорвался:

— Я не знаю! Я делаю все, чтобы…

— Значит, недостаточно делаете! — рявкнул Пеллетер, в один миг преобразившись, и теперь от добродушного исповедника и разговорчивого простофили не осталось и следа.

Фурнье, сдерживая ярость, спросил:

— Вы меня в чем-то обвиняете? Считаете, я в чем-то замешан?

— Ну, не без этого, — кивнул Пеллетер.

Фурнье посмотрел на свою нетронутую еду, потом в окно, затем обвел глазами пустой обеденный зал, не в силах сосредоточить взгляд. Наконец он опять перевел его на Пеллетера и вдруг взорвался, как пороховая бочка. Его предыдущий гнев не шел ни в какое сравнение с той яростью, которая его сейчас обуяла, которая буквально сотрясала все его тело.

— Да как вы смеете?! — выкрикнул он, почти задыхаясь.

Пеллетер, спокойный и невозмутимый, выдул клуб табачного дыма.

Фурнье вскочил из-за стола, чуть не уронив стул, который не упал только благодаря стулу от стоящего сзади столика. Фурнье поправил оба стула и помчался к выходу. Через минуту с улицы донесся звук заводимого мотора и визг шин — то есть Фурнье еще не совладал со своим гневом.

Пеллетер невозмутимо наслаждался сигарой, над головой его витали клубы табачного дыма. Маленький городок Вераржан с наступлением темноты погрузился в сон.

В своем гостиничном номере, потушив свет, Пеллетер долго лежал и не мог уснуть, несмотря на то, что невероятно устал за день и за вечер.

Он все вспоминал свой разговор с заместителем начальника тюрьмы.

Фурнье был искренне удивлен, когда Пеллетер рассказал ему о пятерых убитых арестантах, найденных в поле. Меранже можно было считать шестым, а заключенного, на которого напали с ножом, — седьмым… Таким образом, напрашивался вывод, что кто-то убивает людей прямо в тюрьме. Но главный и основной вопрос, который Пеллетеру задал Мауссье, а Пеллетер задал его сегодня Фурнье, а сейчас, снова и снова, задавал самому себе, заключался в следующем:

Как эти мертвые тела оказались за пределами тюрьмы и почему при этом никто об этом ничего не знал?

Или вопрос можно было поставить иначе:

Кто вывез мертвые тела из тюрьмы и почему при этом никто об этом ничего не знал?

На самом деле Пеллетер был убежден, что Меранже убили в стенах тюрьмы. И если Фурнье действительно ничего не знал…

Пеллетер попытался припомнить всех, кого он видел за три своих визита в тюрьму, но таких людей было слишком много, и к тому же он там видел далеко не всех. Собственно, в этом и заключалась проблема — он видел далеко не всех.

Он снова и снова прокручивал это в мозгу, спрашивая себя, кто мог вывезти из тюрьмы тело Меранже, и незаметно уснул.

Глава 10

Очередь на допрос

На следующее утро, выйдя из отеля, Пеллетер успел сделать всего пару шагов, как его остановили.

— Инспектор Пеллетер! Вы довольны моей статьей? Как-никак спецвыпуск!..

Это был Филипп Сервьер.

Пеллетер, даже не глянув в сторону репортера, молча развернулся и направился в полицейский участок. Город кипел утренней деловой жизнью. Мужчины спешили на работу, женщины, любительницы походов по магазинам, уже возвращались с покупками. Два пожилых горожанина уселись на привычные места у памятника на площади. Возможно, местные жители относились к последним событиям как к проблеме, касающейся только самой тюрьмы, а никак не их города.

Сервьер сбежал вслед за Пеллетером по ступенькам.

— Мы уже готовим сегодняшний спецвыпуск! Убойные новости! Хотите что-нибудь добавить? Я могу пустить в номер. Как вы думаете, удастся нам вспугнуть убийцу?

Пеллетер шагал не останавливаясь. Он проснулся сегодня с настоятельной потребностью действовать, как-то подкрепить делом свои вчерашние обещания в газете, и эта ходьба сейчас была ему на пользу — наконец-то действие вместо затянувшегося ответного реагирования.

— Мне нужно как-то оживить всю эту историю. Я не могу больше замалчивать исчезновение Розенкранцевой жены! Инспектор!.. Может, скажете что-нибудь? Какие-нибудь комментарии?..

Они уже подходили к зданию мэрии, где на площадке стояла припаркованная полицейская машина. Пеллетер завернул за угол, направляясь к дверям полицейского участка.

— Я думаю, — следуя за ним по пятам, продолжал Сервьер, — что у мадам Розенкранц могла быть только одна причина для бегства — это если она убила своего отца. И вы допускаете большую ошибку, не проявляя интереса к ее розыску.

Пеллетер, уже стоя на ступеньках, резко повернулся к Сервьеру. Тот от неожиданности даже отпрянул.

— Вы так и собираетесь написать в своей газете? — спросил Пеллетер.

— Ну да… — ответил Сервьер, чья самоуверенность заметно поубавилась.

— Я бы на вашем месте дважды подумал, делать ли это. Месье Розенкранцу это очень не понравится.

— Я печатаю свои материалы не для того, чтобы кому-то понравиться. Я печатаю новости.

— Но это же не новость, а всего лишь ваши домыслы. — С этими словами Пеллетер повернулся и скрылся за дверью, оставив растерянного Сервьера одного на лестнице.

Атмосфера, царившая в полицейском участке, являла собой полную противоположность безмятежности нежащегося на солнышке города. Здесь опять бушевали страсти. Все та же старушка с тявкающей собачонкой на руках опять обвиняла очередного водителя в попытке совершения собакоубийства. С обеими возмущенными сторонами безуспешно пытались справиться два офицера. Весь этот гвалт перекрывал зычный голос месье Розенкранца, который, нависая над другим столом, орал на третьего офицера, два дня назад помогавшего Пеллетеру с выкапыванием гробов.

Завидев Пеллетера, Розенкранц, отстав от полицейского, сразу бросился к нему.

— Она так и не появилась, представляете? — сказал он.

— Да я обязательно помогу вам! — крикнул ему офицер.

— Я вижу, сегодня вы крепче на ногах держитесь, — язвительно заметил Пеллетер.

— Да я просто в панике, не нахожу себе места!

— Вот этот офицер примет у вас заявление, — сказал Пеллетер, жестом приглашая Розенкранца вернуться к столу.

— Да эти офицеры должны были принять у меня заявление еще несколько дней назад! У меня жена пропала. Она, может, мертвая где-нибудь лежит, а они тут чем занимаются?! Какими-то шавками, какими-то ребятишками!.. Ее отца убили, могли убить и ее. Могли же ведь? Вырезать целую семью. И этим как раз вы и должны сейчас усиленно заниматься.

— Надо же, это уже вторая версия, которую я слышу за сегодняшний день. А первая была такая, что ваша жена убила своего отца и поэтому сбежала.

— Кто это сказал?

— Вы справлялись в станционной кассе? Она на поезд садилась?

— Я справлялся. Нет, не садилась. А все-таки кто сказал, что она убила своего отца?

— А как насчет машины?

— Машина у меня есть. Но она могла уехать из города, голосуя на дороге. Да и вообще, при чем тут это? Я считаю, что ее могли убить. И все-таки требую, чтобы вы сказали, кто несет эту чушь насчет того, что она убила своего отца!

Офицер, устав ждать Розенкранца, вернулся за свой стол.

— Сервьер. Он собирается напечатать это в «Веритэ». Он, кстати, сейчас снаружи околачивается.

— Да я ему сейчас… — взвился Розенкранц и, не договорив, опрометью бросился к двери.

— Сработало! — удовлетворенно заметил Пеллетер, улыбаясь офицеру за столом.

От истошного тявканья собачонки в ушах стоял звон.

На пороге своего кабинета показался Летро, осунувшийся, как будто не спал всю ночь, какой-то всклокоченный и помятый.

— Что здесь происходит? — устало возмутился он.

Пеллетер подошел к Мартену, доставая из кармана свой клеенчатый блокнот.

Увидев инспектора, Летро тоже подошел к стойке дежурного офицера, но тут собачонка снова зашлась в визгливом лае, и Летро, повернувшись к офицерам, взревел:

— Уберите отсюда эту живность!

Хозяйка собачки мгновенно переключила свою шумную тираду на Летро, и он тут же оказался втянут в разборки.

Пеллетер дал Мартену переписать арестантские номера из своего блокнота. По тому, как старательно молодой полицейский переносил к себе цифры, было видно, что он очень горд тем, что Пеллетер выбрал для этого задания именно его. Закончив, он поднял на инспектора выжидательный взгляд, каким обычно смотрит на уважаемого учителя прилежный ученик.

— Мне надо, чтобы ты опять съездил в тюрьму, — сказал Пеллетер. — Ищи там все, что имеет отношение к этим пяти арестантам. Меранже тоже проверь. Смотри, не найдется ли чего необычного в этих папках.

К ним вернулся Летро, которому наконец удалось отбиться от старушки.

— И вот так целое утро! — посетовал он. — Розенкранц ушел?

— Я натравил его на Сервьера.

Летро смотрел на него вопросительно и как-то растерянно.

Пеллетер похлопал его по плечу.

— Ничего, все будет хорошо. Мы уже на верном пути.

Но Летро только недоверчиво покачал головой.

— Не знаю, о чем ты.

Мартен все еще вопросительно смотрел на Пеллетера, ожидая дальнейших распоряжений.

Пеллетер, кивнув на дверь, сказал ему:

— Давай, действуй!

Мартен с готовностью вскочил, но Пеллетер остановил его.

— И передай Фурнье, что я тоже скоро подъеду. И чтобы он собрал мне там весь персонал. Всех! Даже тех, кто сейчас не в смене. Я хочу видеть всех, кто там работает.

Мартен подождал, не последует ли других распоряжений, и бросился к двери.

— Ничего себе! Ты командуешь моими подчиненными? — сказал Летро.

— Надеюсь, ты не возражаешь? Знаешь, у меня появилась одна идея, и я намерен ее проверить. Мы с тобой скоро тоже поедем в тюрьму.

— Опять?

— Да. Только сначала сходим к дому пекаря.

Летро покачал головой.

— Ну ты даешь! Я с этими трупами и с пропавшими детьми просто совсем покоя лишился, а у тебя вид такой счастливый, словно у ребенка на рождественском празднике.

— Да ладно, счастливый… Обыкновенный вид. Как там дети, кстати?

— Да ничего страшного. Марион… ну, мадам Перро… та даже в худшем состоянии. А у ребятишек только температура высокая. Несколько дней полежат в постели и выздоровеют.

— Ну и хорошо, — сказал Пеллетер с совершенно серьезным видом. — Это очень хорошо.

На улице теперь все настойчивее веяло весной. Вераржан расцветал на глазах, и в нем уже нельзя было узнать того унылого, затянутого дождливой пеленой городишки, в который Пеллетер прибыл несколько дней назад.

Они еще только шли через площадь, когда встретили самого месье Бенуа. Обрадовавшись, он сразу бросился к ним.

— Инспектор! Шеф!.. Вы должны что-то сделать с этим… Всем необходимо услышать, как я нашел труп. У меня в булочной уже целая толпа собралась!

— Так это же хорошо, — сказал Летро.

— Да хорошо-то оно хорошо, только… Пекарь ссутулил плечи и отвел взгляд. — Только знаю я, как все это будет. Если вы не найдете убийцу, то скоро мое имя прочно свяжут с этой историей. Подумают люди про мою булочную и тут же вспомнят про труп. А какой уж тогда бизнес? Тогда бизнесу моему конец!..

Пеллетер поспешил его успокоить:

— Не волнуйтесь. Мы сейчас как раз этим и занимаемся. Вот, идем к вашему дому еще разок взглянуть на место, где было найдено тело. Еще раз говорю вам, не волнуйтесь. Скоро все разрешится.

— Да? — Бенуа посмотрел на Летро.

— Да, — заверил тот. — Так что бегите скорее в свою булочную, пользуйтесь таким наплывом народа. Супруге вашей, наверное, помощь нужна за прилавком?

Бенуа растерянно оглянулся в сторону своего магазина.

— Ага… да… — проговорил он, кивая. — Только вы обязательно найдите этого убийцу! Чтобы мое имя… — Не договорив, он сорвался с места и заспешил обратно в свою булочную.

Летро сокрушенно покачал головой.

— Весь город на ушах стоит.

На это Пеллетер ничего не сказал, и они возобновили путь.

— А я думал, ты уже обшарил улицу возле пекарни, когда искали детишек мадам Перро.

— Обшарил.

— Тогда что ты ожидаешь там найти?

Пеллетер улыбнулся, прикуривая сигару.

— Свежий воздух и приятного спутника.

Они продолжили путь. Задачей Пеллетера сейчас было дать Мартену время добраться до тюрьмы и заставить Фурнье согнать в кучу весь персонал. Просто Пеллетер считал, что после вчерашнего будет честнее на этот раз предупредить Фурнье заранее.

Они добрались до дома Бенуа. Сейчас это опять была тихая улочка в спальном районе. Какой-нибудь приезжий, проходя по этому месту, ни за что бы ни догадался, что всего несколько дней назад здесь в придорожной канаве было найдено мертвое тело.

Попыхивая сигарой, Пеллетер внимательно смотрел под ноги и на окружающие дома — просто на тот случай, если что-то пропустил в прошлый раз. И он еще решил, если его план не сработает, обязательно опросить всех соседей — не видели ли они чего-нибудь в тот вечер. Но план должен был сработать. Вчера Пеллетер, засыпая, все думал о том, как Меранже оказался за пределами тюрьмы, а проснувшись утром, Пеллетер уже твердо знал, что если он сможет найти ответ на этот вопрос, то и дело будет раскрыто.

Он продолжал топтаться вокруг того места, попыхивая сигарой, пока не выкурил ее до конца. Тогда, наконец оторвав взгляд от земли, сказал:

— Хорошо.

— Нашел что-нибудь? — оживился Летро.

Пеллетер удовлетворенно кивнул и, глянув на Летро, сказал:

— А теперь поехали в тюрьму!

Впереди показалось теперь уже хорошо знакомое здание Мальниво. Даже в такой погожий солнечный день оно представало все тем же унылым вместилищем грешных душ, заключенных в его стенах.

Они подождали, пока караульный откроет им ворота.

— Я все-таки не понимаю, зачем мы здесь, — недоумевал Летро. — Мартен ведь вполне способен справиться со всей этой бумажной работой самостоятельно.

— А мы сюда приехали не ради бумажек, — сказал Пеллетер, с нетерпением глядя вперед. — Мы сюда приехали выстроить всех на допрос.

На площадке перед входом сегодня стояло гораздо больше автомобилей, чем в прошлые их визиты, — Летро даже с трудом втиснулся с самого краешка.

— Неужели ты рассчитываешь допросить всех заключенных? — удивился Летро, вылезая из машины.

— Не заключенных, нет.

Разгадав замысел инспектора, Летро усмехнулся, но тут же нахмурился.

— Но Фурнье это точно не понравится.

— Вот поэтому я и дал ему время привыкнуть к этой идее.

Фурнье был совсем не рад видеть их. Он старательно отводил взгляд, но все время забывался и боязливо поглядывал на Пеллетера, прикрываясь, словно щитом, своей папочкой.

Пеллетер объявил свой план:

— Я хочу опросить всех до единого работников тюрьмы. Всех — надзирателей, медперсонал лазарета, служащих канцелярии, работников столовой. Мы будем беседовать с каждым из них по одному. Для этого нам вполне подойдет комната для допросов, где я в среду беседовал с Мауссье. Вы только должны построить их всех в ряд в коридоре.

— Но это оскорбительно для нашего персонала! — попытался возразить Фурнье, не отрывая взгляд от папочки. — И это будет вопиющим нарушением внутреннего распорядка!

— Минимум один из здешних работников имеет отношение к совершенному преступлению. Вывезти мертвые тела из здания возможно только при участии кого-то из персонала.

— Но я все-таки не понимаю, откуда вообще могли взяться здесь мертвые тела, о которых мне ничего не известно!

— Но они же откуда-то взялись. Так что давайте-ка лучше приступим к делу.

— Когда начальник тюрьмы…

Пеллетер только изогнул брови, и Фурнье не стал продолжать. Он лишь выжидательно помолчал немного и отправился отдавать распоряжения.

Надзиратель впустил Пеллетера и Летро в комнату для допросов. Из соседнего помещения принесли еще один стул, поставив его по другую сторону стола, напротив сидящих за ним Летро и Пеллетера. Пеллетер выложил на стол свой блокнот и карандаш, раскрыл блокнот на чистой страничке, но не притронулся к нему, когда начался допрос.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал Пеллетер надзирателю, впустившему их сюда.

Надзиратель смутился, оглянулся посмотреть, не стоит ли кто сзади, но понял, что эти слова были адресованы ему.

— Мы вполне можем начать прямо с вас, — сказал Пеллетер, указывая ему на пустующий стул.

Надзиратель вытер вспотевшие ладони о брюки и, тяжело опустившись на стул, уставился куда-то поверх головы инспектора.

Инспектор Пеллетер приступил к допросу.

— Как вас зовут?

— Жан-Клод Демаршелье.

— Как давно вы работаете в тюрьме Мальниво?

— Пришел сюда сразу после окончания школы.

Пеллетер недовольно повел бровью, и надзиратель уточнил:

— Три года.

— Вам здесь нравится?

Надзиратель пожал плечами:

— Ну, работа как работа…

— Но платят вам здесь все-таки недостаточно.

Надзиратель опять пожал плечами.

— Может быть, вы не исключаете возможности немного подзаработать на стороне? Ну, скажем, раздобыть что-нибудь для арестантов. Или помочь что-то спрятать.

Надзиратель теперь смотрел Пеллетеру прямо в глаза, энергично замотав головой.

— Нет. Никогда! Ничего такого! Я просто выполняю свою работу и ухожу домой. И все.

— Ну а если, например, вас просят сделать что-нибудь такое, что идет вразрез с правилами, то вы исполняете просьбу? Например, если об этом попросит кто-то из начальства. Фурнье. Или начальник тюрьмы. Вы же не хотите потерять работу?

— Нет. Я никогда ничего такого не делаю! — Надзиратель беспомощно посмотрел на Летро, словно ища у него подтверждения, но тот только наблюдал с непроницаемым видом. Тогда, все так же беспомощно, надзиратель оглянулся на открытую дверь и снова посмотрел в лицо следователям. — Я выполняю только свою работу. — На лице его было умоляющее выражение. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Хорошо. Вы можете идти.

Парень некоторое время продолжал сидеть, словно не расслышал сказанного, потом выдохнул с облегчением и поднялся. Он уже направился к двери, когда Пеллетер остановил его:

— Только запишите еще вот в этом блокноте свое имя.

Парень вернулся к столу записать свое имя. Почерк у него был крупный, как у ученика младших классов.

Когда он вышел из комнаты, Летро повернулся к Пеллетеру.

— Ты и впрямь надеешься что-то выяснить таким вот способом? Он же запросто мог лгать.

— Он не лгал.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Мы сейчас, скорее всего, просто теряем время. Может, нам действительно следует искать мадам Розенкранц. Бенуа-то прав — скоро город начнет гудеть.

— Вызывай следующего.

Летро встал, вышел за дверь и вернулся с другим надзирателем. Снова сев за стол рядом с Пеллетером, он шепнул ему на ухо:

— Там очередь до конца коридора!

Допрос проходил так же, как и первый, а за ним следующий, а за тем — все остальные. Пеллетер уже наловчился задавать вопросы в определенном ритме. Имена, записанные в его блокноте, уже занимали две колонки.

Приходил Фурнье. Какое-то время он наблюдал за допросами, стоя за спиной у Пеллетера, но продержался недолго и ушел. А Пеллетер продолжал беседовать с персоналом тюрьмы, которому не было видно конца. В какой-то момент ему даже показалось, будто он наконец что-то нащупал, но выяснилось, что допрашиваемый надзиратель просто поставлял сигареты некоторым заключенным. Одна из работниц столовой призналась, что носила домой еду, чтобы кормить семью и сэкономить на домашних расходах.

Ни один из опрошенных так и не ответил утвердительно на вопрос, приходилось ли ему выполнять какие-нибудь просьбы начальства, идущие вразрез с правилами. И все опрошенные расходились в показаниях относительно количества убитых арестантов.

После четырех часов таких вот бесед Пеллетер наконец поднял руку, объявляя перерыв.

— Я же говорил тебе, это ни к чему не приведет.

— Как это? Очень даже приведет.

— Ты хочешь сказать…

— Сколько там еще за дверью народу?

— Да полно! Человек тридцать минимум.

— Значит, будем продолжать.

Пеллетер закурил сигару и сделал несколько затяжек в молчаливой задумчивости. В его блокноте был уже длинный список имен, написанных разными почерками. Но в этом списке пока не было нужного имени.

Табачный дым, клубясь, поднимался к потолку, где дым от предыдущих сигар висел удушливым сизым маревом. Допросы оказались изматывающим занятием, но Пеллетер не сомневался, что ему удастся что-нибудь откопать. Кто-то из этих людей должен знать о вывозе мертвых тел. А ему просто нужно определить, кто из них это знает.

Он сделал Летро знак запускать следующего. Летро привел из коридора молодого парня, надзирателя, и все трое расселись по своим местам. Парень был лет двадцати двух, не больше, — бородка, которую он пытался отращивать, выглядела пока только как нежный пушок.

Пеллетер приступил к допросу:

— Как вас зовут?

— Жан Ампермон.

Пеллетер нахмурился.

— Вы — тот самый надзиратель, который отметил Меранже как присутствующего на перекличке на следующее утро после его убийства?

Парень опустил глаза, разглядывая руки на коленях.

— Да, — едва слышно проговорил он.

Глава 11

Сдвиг в расследовании

Фурнье утверждал, что надзиратель за свои действия получил выговор, а уж Фурнье, надо полагать, был большим мастером устраивать взбучки, в этом Пеллетер не сомневался. Поэтому он решил смягчить тон.

— Как давно вы здесь работаете?

Парень медлил с ответом, поначалу им даже показалось, что он не станет отвечать вовсе. Наконец, все так же смущенно разглядывая руки на коленях, он проговорил:

— В следующем месяце будет год.

— А до этого?

— До этого ничего… Пробовал поступить в университет, не получилось… Помогал отцу малярить, потом вот сюда пришел.

За все это время парень ни разу не оторвал глаз от колен, ни разу не посмотрел в лицо Пеллетеру и Летро. Перед ними сидел человек, хорошо знакомый с неудачами. Человек, который за свою короткую жизнь пробовал себя в разных областях, но ни в одной из них ему, похоже, не сопутствовало везение. И сейчас он наверняка предчувствовал, что эта новая неудача приведет его к увольнению — для этого Фурнье только должен дождаться возвращения начальника тюрьмы — и что ему опять придется начинать все сначала где-то в другом месте.

Пеллетер, оживившись, даже подался вперед, но при этом сохранял мягкость тона.

— Вы можете рассказать, что произошло в среду утром?

— Да ничего не произошло! — выпалил парень и тут же заметно смутился, по-видимому, испугавшись, что таким эмоциональным выплеском только еще больше навредил себе. — Ничего не произошло, — повторил он уже спокойнее и с мольбой в глазах. Набрав в грудь воздуха, он пояснил: — Каждый надзиратель отвечает за перекличку в своем блоке. Но по утрам это всего лишь формальность, потому что… Ну а куда денутся за ночь заключенные?.. Ну могут, конечно, умереть…

Он вдруг умолк, сообразив, что сказал не то.

Летро заерзал на своем стуле, но Пеллетер, сохраняя невозмутимость, внимательно наблюдал за парнем, а тот продолжал:

— Мы ведь даже не выводим их на перекличку. Надзиратель просто идет по своему блоку вдоль камер и выкрикивает имена, а заключенные отзываются. И надзиратель отмечает, что все присутствуют. Нам, конечно, положено заглядывать в камеры в дверное оконце, но никто этого не делает. Я шел в то утро по блоку, выкликнул имя Меранже, мне отозвались: «Здесь!», и я отметил его как присутствующего.

— А откликнулись откуда? Из самой камеры?

— Мне показалось, да. — Он беспомощно уронил руки и покачал головой. — А вообще не знаю…

— А кто велел вам отметить его как присутствующего?

— Никто.

— Фурнье?

Парень, еще больше смутившись, качал головой.

— Нет, никто. Никто мне ничего не велел! Просто я услышал, как откликнулись: «Здесь!» Точно так же, как и всегда.

— Ну кто все-таки? Начальник тюрьмы?

Летро громко кашлянул и заерзал на своем стуле.

— Нет. — Парень таращил глаза от страха. — Нет, никто! Просто он сказал: «Здесь!», ну я и отметил его как присутствующего.

— Хорошо, — сказал Пеллетер, откинувшись на спинку стула.

Он вставил в рот сигару, но обнаружил, что та уже погасла. Тогда он стряхнул пепел с ее кончика на пол.

— Это все? — спросил парень.

— Да. Только запишите свое имя вот в этой тетради и позовите там следующего, — сказал Пеллетер, вновь прикуривая сигару.

Парень потянулся к блокноту так, словно ожидал наткнуться там на капкан. Чтобы успокоить его, Пеллетер даже нарочно отвернулся, словно и забыл про его существование. Парень написал свое имя и на цыпочках вышел.

— Слушай, Пеллетер… — начал было Летро, но в комнату уже вошел следующий надзиратель.

Это был крепкий, рослый человек, гораздо старше всех, кого они успели допросить, примерно того же возраста, что и сам инспектор, и на висках его уже серебрилась седина. Он уселся на стул уверенно, выпятив широкую грудь и круглый живот, и смело посмотрел Пеллетеру в глаза.

— Мне вообще-то нечего рассказывать, — сразу заявил он.

Летро заметил, что Пеллетера как будто подменили. Движения его стали медленными и плавными, а веки наполовину прикрылись.

— Ну, имя-то свое вы нам назовете?

Дюжий надзиратель всосал в себя нижнюю губу и заерзал на стуле.

— Пассемье.

— Как давно вы здесь работаете?

— Тридцать два года.

Пеллетер изогнул брови и кивнул.

— Внушительный срок.

— Да. Я здесь работаю дольше остальных.

— Но не дольше начальника тюрьмы, — заметил Пеллетер. — Он тоже ведь начинал свою карьеру здесь.

— Да, мы вместе начинали.

— И как же получилось, что вы не стали начальником тюрьмы, а он стал?

Пассемье опять заерзал, на этот раз поджав губы. Он задумался перед тем, как ответить, явно соизмеряя то, что уже успел сказать, и то, что только собирался.

— Ну, место только одно. Мы же не можем все стать начальником тюрьмы. А он… хороший человек. И отличный друг.

Пеллетер перевернул блокнот к себе лицом — что-то там его вдруг заинтересовало даже больше, чем допрос.

Пассемье ничего не говорил — ждал.

— А вот об этом вам, значит, ничего не известно? — сказал Пеллетер, не отрывая глаз от блокнота, хотя пока не прочел там ни строчки, так как исподтишка внимательно наблюдал за надзирателем.

— О чем «об этом»?

— Ну вот об этом. — Пеллетер перевернул блокнот и пододвинул его к надзирателю.

— О Меранже, что ли? — сказал тот, скосив взгляд на записи, и поднес руку к подбородку.

Пеллетер сделал рукой жест, но что тот означал, трудно было сказать.

Пассемье снова принял самоуверенную воинственную позу.

— Ничего мне о нем не известно.

— Ладно, — сказал Пеллетер и, взяв блокнот, раскрыл его на пустой страничке. — Вы не могли бы написать вот здесь свое имя?

Надзиратель удивился:

— Это все, что ли? — Он, по-видимому, ожидал допроса с пристрастием и теперь смотрел на Пеллетера и Летро в некоторой растерянности.

— Ну да. Мы же видим, вам нечего сказать. Вам ничего не известно обо всем этом. Вы здесь старый, заслуженный работник. Так что мне больше не о чем у вас спрашивать.

Пассемье пожал плечами и как-то сразу расслабился, даже его округлое пузо размякло и выпятилось. Он стал записывать свою фамилию, причем держа блокнот не на столе, а взяв его в руки. Закончив, он отложил блокнот в сторону, шумно выдохнул, посмотрел на следователей и встал, хлопнув себя по ляжкам.

Когда он был уже в дверях, Пеллетер вдруг сказал:

— Еще только один последний вопрос… А сколько нападений с ножом произошло в тюрьме за этот месяц?

— Семь, — ответил Пассемье, уже взявшись за дверную ручку.

— Так много?

Пассемье повел плечами.

— Такое здесь и раньше случалось, но только не так часто.

— Спасибо. Больше никто не смог назвать нам точную цифру.

Пассемье кивнул и вышел.

— Думаешь, он знает что-то? — спросил Летро, как только они остались одни.

— Не думаю, а уверен, — ответил Пеллетер, снова закуривая свою сигару. — Он назвал цифру «семь», а другие называли не больше четверки.

— Ну, так и что теперь?

— Как что? Продолжаем.

* * *

Но оставшихся работников тюрьмы Пеллетер допрашивал уже без интереса — ему словно теперь уже не терпелось поскорее закончить. Некоторых он даже поручил допрашивать Летро. Летро вел допрос тем же методом, и Пеллетер только иногда вмешивался, когда ему казалось, что Летро что-то упустил. Впрочем, никто больше не вызвал у него заинтересованности.

В канцелярии Пеллетер прямиком направился к Мартену, который и впрямь занимал угловой стол, замеченный Пеллетером накануне. Стол был завален папками с личными делами заключенных.

— Ну как? — поинтересовался Пеллетер.

Мартен молча протянул ему стопку из шести папок. Верхняя заключала в себе личное дело Меранже. Последней в деле была запись о переводе Меранже в государственную тюрьму в Сегре.

Пеллетер пролистал пять остальных дел. Это были личные дела пятерых арестантов, найденных зарытыми в поле. Все они тоже были переведены в тюрьму в Сегре.

— Та-ак, хорошо… — сказал Пеллетер, протягивая папки Летро, чтобы тот тоже мог посмотреть.

— В Сегре нет никакой тюрьмы, — сказал Мартен, не вставая из-за стола и глядя на инспектора.

— Я знаю.

— Бог ты мой!.. — воскликнул Летро.

Пеллетер подошел к одному из столов и взялся за телефонную трубку. Пока он ждал соединения, пришел Фурнье.

— Ну? Вы довольны теперь, когда запугали весь мой персонал?

Повернувшись к нему спиной, Пеллетер стал говорить по телефону.

Задетый таким пренебрежением, Фурнье спросил у Летро:

— Кому он звонит?

— Не знаю, — ответил тот.

Повесив трубку, Пеллетер сказал:

— Так, хорошо. А как там поживает наш вчерашний раненый?

Этот вопрос, похоже, сбил Фурнье с толку. Он ожидал чего-то другого.

— Да у него все хорошо.

— Ладно. С вами, я надеюсь, мы увидимся чуть позже.

— Секундочку! Подождите! А что происходит?

Пеллетер повернулся к Мартену, показал ему свой блокнот и сказал:

— Отделите вот эти два дела. Потом просмотрите все записи отдела кадров. Я хочу знать, кто еще устроился сюда в то же время и до сих пор числится в штате. — Он помолчал и прибавил: — Или числился до недавнего времени.

Мартен вышел.

— Я требую, чтобы вы объяснили мне, что здесь происходит! — взорвался Фурнье.

Пеллетер улыбнулся, но это, похоже, только еще больше разозлило Фурнье.

— Скоро все узнаете, — пообещал Пеллетер. — Как только прибудет первый утренний поезд. Мы уже почти закончили.

С этими словами Пеллетер повернулся к Летро и направился к выходу. Летро последовал за ним.

— Подождите! — крикнул им вдогонку Фурнье.

— Мы поставим вас в известность, — на ходу ответил ему Пеллетер.

Вскоре они с Летро уже шли к своей машине, ожидавшей их на залитой солнцем стоянке.

Глава 12

Мадам Розенкранц нашлась!

Они прибыли в Вераржан, когда на улице уже смеркалось. Вечерний город, как всегда, казался призрачной тенью самого себя дневного. Сквер в центре площади опустел, и только редкие огни в окнах не давали принять эту картину за какую-то огромную застывшую сценическую декорацию.

— Ужинаешь ты сегодня у нас, — решительно заявил Летро, захлопнув дверцу машины. — Моя жена в ужас пришла от того, что из-за всех этих чертовых событий я заставляю тебя ужинать в одиночестве.

Пеллетер подошел к нему, обойдя машину спереди.

— Я еще ни разу тут не ел в одиночестве. Люди как-то вычисляют мой маршрут и ходят за мной по пятам.

Летро покачал головой. Вид у него был изнуренный, складки на лбу стали глубже, щеки опали, уголки глаз опустились.

— А ты правда считаешь, что скоро все это разрешится? Потому что я, например, этого пока не вижу.

— Думаю, отчасти да. Утром узнаем, прав ли я.

Летро пытался безуспешно что-нибудь угадать по лицу Пеллетера, потом со вздохом положил руку ему на плечо.

— Ну так как насчет ужина?

— Нет, спасибо. Тебе и твоей жене. Но я сейчас хочу немножко пройтись.

Летро покачал головой.

— Только прибавляешь мне проблем. — Он рассмеялся, но смех получился натужный. Понимающе кивнув, он убрал руку с плеча Пеллетера и замялся, словно хотел сказать что-то еще, потом снова молча кивнул и поднялся по ступенькам. Уже на пороге полицейского участка он обернулся. — Ну тогда с нетерпением буду ждать утра! — И он скрылся за дверью.

Перед тем как вернуться в отель, Пеллетеру нужно было кое-что проверить. Он побрел по улице, удаляясь от площади.

Темные дома сонно подмигивали огнями светящихся окон. Казалось, ничто не могло нарушить безмятежного покоя Вераржана. Яркий фонарь над входом в городскую больницу даже казался лишним и каким-то неуместным.

Больница располагалась в одноэтажном здании, выстроенном когда-то на самой окраине, давным-давно уже ставшей полноправной частью города. По простой и очень функциональной наружности здания сразу становилось ясно, что в нем находится учреждение.

Дежурная медсестра за столом у входа читала свежий спецвыпуск «Вераржан Веритэ». В глаза бросался крупный заголовок на первой странице: «УБИЙСТВО!», и это означало, что Розенкранц был, должно быть, более чем убедителен, когда увещевал Сервьера не упоминать имени его жены на страницах газеты.

— Чем могу помочь? — спросила у Пеллетера медсестра, отрываясь от газеты.

— Я — инспектор Пеллетер. Хочу заглянуть к вам в морг.

— У нас нет морга как такового. Только склад общего назначения в дальнем конце здания. Но на этой неделе он действительно прямо забит мертвыми телами… Вот, пожалуйста, пройдите в ту дверь… Там мужская палата… В конце ее будет дверь в коридор… А в коридоре самая первая дверь — это и есть склад.

В палате стояли двенадцать коек, разделенных проходом — по шесть вдоль каждой продольной стены. Наружную стену занимали окна, а противоположная стена служила перегородкой, отделявшей мужскую палату от женской. Перегородка эта даже не доходила до потолка.

Из двенадцати коек заняты были только восемь, на двух спали дети. Пеллетер остановился и посмотрел на мальчиков мадам Перро. Ему показалось забавным, как два таких маленьких карапуза сумели поставить на уши весь город. И еще инспектор невольно поймал себя на мысли о том, какая участь могла ждать этих ребятишек, если бы его недавние опасения подтвердились и они действительно угодили бы в лапы Мауссье. Он в задумчивости отвернулся. По проходу другая медсестра катила тележку с ужином для пациентов. Пеллетер вышел из палаты через нужную ему дверь и оказался в коридоре.

Здесь он взялся за дверную ручку импровизированного морга, и первым, что он увидел с порога, было заплаканное испуганное лицо, глаза, глядевшие на него поверх укрытого простыней мертвого тела на каталке.

— Надеюсь, вы ели что-нибудь с тех пор, как мы с вами последний раз виделись? — спросил Пеллетер у мадам Розенкранц.

Она опустила голову, снова приняв позу, в которой, несомненно, провела последние три дня — сгорбленные плечи, руки, молитвенно сложенные на коленях. Поза искренней, неподдельной скорби.

— Да. Медсестры кормят меня.

Пеллетер взял себе другой стул и, поставив его возле порога, сел на него верхом, положив локти на спинку. В сторонке стояли составленные друг на друга в два штабеля пять гробов, наполнявшие комнату запахом разложения.

— Ваш муж очень переживает из-за вашего исчезновения.

— Но вы же знали, где я? — проговорила она, не поднимая головы.

— Да.

— И не сказали ему?

Пеллетер промолчал.

— Ребенком я предпочитала говорить людям, что мои родители умерли… Это было легче, чем признаваться, что мой отец сидит в тюрьме… Я не виделась с ним и не хотела иметь ничего общего, поэтому для меня он считался как бы мертвым, и я постепенно привыкла к этой мысли, забыв, что это неправда. А вспоминая об этом иногда, я сама будто бы даже поражалась тому, что он на самом деле жив. Я начинала думать об этом, твердить себе, что мой отец живой, но мне в это почему-то не верилось. Потому что я уже сама поверила в свою ложь.

Она произносила слова как будто автоматически. В них не слышалось ни той самоуверенности, ни той кротости, ни тех эмоций, ни тех конфликтующих в ее душе настроений, свидетелями коих Пеллетер был за ужином три дня назад. Лицо ее было бледным, а голос заунывно-ровным и безжизненным.

— Я даже не рассказывала мужу правды до нашего переезда в Вераржан, а мы к тому моменту были знакомы уже больше года. Переехать в Вераржан была его идея. Городок маленький, тихий, спокойный, есть железнодорожное сообщение, но больше ничего, никаких людских толп, вот муж и решил, что это будет идеальное место для жизни и здесь ему никто не помешает работать. И я пошла на это, поскольку не сильно ощущала свое родство с отцом. Мне тогда казалось: какая разница, буду я от него за двадцать миль или за сто? Поэтому я ни о чем таком не говорила мужу, пока мы не купили здесь дом. Но даже тогда я только сказала ему, что мой отец отбывает тюремный срок, но не уточняла, что он сидит в Мальниво.

Она сейчас произносила эти слова, сидя над мертвым телом отца, словно говорила о ком-то другом.

— Как уже сказала вам, я считаю, что мой отец убил мою мать, и это чистая правда. И я не питала к нему ненависти. И это тоже чистая правда… Когда я была маленькая, он учил меня разбирать и собирать его наручные часы. Мать говорила ему, что это занятие для мальчиков, а не для девочек, но он заявлял, что ему плевать и его дочь может заниматься чем хочет. Он клал часы на стол, доставал свои инструменты и показывал мне, винтик за винтиком, пружинка за пружинкой, из чего они состоят. Доставал из бронзового корпуса все эти крошечные детальки и складывал их в кучку на скатерть. А я не понимала, как эти крохотные металлические штучки могут целыми днями отсчитывать секунды. Я думала, что они и содержат в себе время, но, когда они были разобраны, время шло так же, а потом, когда они были собраны, оно тоже шло своим чередом. И я не видела разницы. Нет, видела ее только в те моменты, когда он закручивал все винтики до последнего и заводил часы. Секундная стрелка начинала бежать, и тогда мне казалось, что мы с ним только что запустили бег целого мира заново… Он так терпеливо возился со мной в те времена. А ведь он совсем не был терпеливым человеком. Был скор на руку, матери тумаки и оплеухи раздавал, чуть что не так…

Пеллетер полез во внутренний карман за сигарой, но не обнаружил ее там. Все сигары он выкурил за день.

— Других приятных воспоминаний об отце у меня нет. Он редко бывал дома, а когда бывал, нагонял на меня страх. Он мог смеяться вместе с матерью, а потом вдруг неожиданно начать орать или даже бить ее. Я старалась не попадаться ему на глаза. Вот интересно, как другие люди воспринимают своих родителей? Считают ли они себя частичкой двух этих, казалось бы, чужих взрослых людей? Говорят ли они: «Вот это у меня от матери, а это от отца»? Говорят ли они это при жизни родителей? И чувствуют ли они себя после смерти родителей их продолжением? Или вместе с родителями какая-то часть тебя тоже умирает?

Она вопросительно смотрела на Пеллетера, словно ждала от него ответа, и он убедился сейчас в том, как она еще, в сущности, молода.

— Не знаю, — сказал он.

Она посмотрела на лежащее перед ней тело, накрытое простыней.

— И я не знаю. Но я не хочу быть продолжением своего отца. Он был плохим человеком. Я это точно знаю, даже если и не испытываю к нему плохих чувств… Когда мою мать убили, меня забрала к себе тетка, и я жила в ее семье. Отец тогда куда-то пропал… Потом он нашелся и угодил в тюрьму, но я к тому времени уже стала говорить всем, что оба моих родителя умерли… Я казалась самой себе каким-то недоразумением, по несчастливой случайности родившимся из ничего. Возможно, я сама была плохим человеком, поэтому и была так одинока.

— Я не считаю вас плохим человеком, — сказал Пеллетер. — Никто из нас не виноват в том, что совершили наши родители.

— Тогда почему я лгала все эти годы?

— Это не делает вас плохим человеком. К тому же это была не совсем ложь, а своего рода правда.

— Нет, — возразила она, качая головой. Потом протянула руку, словно хотела коснуться простыни, и тут же отдернула ее. — Это была неправда. Сейчас я уже могу вам рассказать. Большая разница, когда отец просто отсутствовал и когда теперь он умер. Потому что, когда отсутствовал, он все равно находился в этом мире, как-то влиял на него. Даже в тюрьме, где на него повариха готовила еще одну порцию еды, а надзиратель должен был выкликать его по имени. И я, даже не зная, какой была его жизнь и каким он сам был на самом деле, воспринимала и его самого, и его жизнь как нечто постороннее. Но теперь, когда умер, он находится только у меня в голове. В тюрьме для других людей он был никем. Ничем. Просто еще одним арестантом. Который просто умер. Но здесь… — Она замолчала, прищурив глаза и пытаясь, видимо, как-то сформулировать для себя самой свои мысли и чувства. — Сейчас осталось только это собирание и разбирание часовых винтиков, а… — Она покачала головой, словно гоня от себя эти мысли.

Пеллетер увидел сейчас, какая душевная боль терзала ее. Ему захотелось подойти и обнять ее за плечи, но он сдержался, понимая, что не имеет на это права.

— Я даже не поднимала эту простыню, — сказала она. — Даже не смотрела на него… Да мне и не надо…

— Почему вы не идете домой? Ваш муж очень волнуется.

Она кивнула, не отрывая взгляда от мертвого тела отца. За время этой исповеди она не проронила ни слезинки, но выглядела измученной и опустошенной.

— Он любит вас. Он считает вас не просто хорошим человеком, а самым лучшим человеком на свете. Он готов для вас на все.

— Я знаю, — проговорила она еле слышно, почти шепотом.

— А я уже почти раскрыл это дело.

Она подняла на него пустой безжизненный взгляд.

— Мне это безразлично.

— Я понимаю, но мы все же должны это сделать. Ради живых.

— Но мне все равно безразлично. Мне девятнадцать лет, а я уже сирота. Вот это мне теперь не безразлично…

Пеллетер поднялся со своего стула. Тошнотворный запах мертвечины был невыносим. Он словно обволакивал их обоих, пытаясь затянуть в свой потусторонний мир. Пеллетер подошел к девушке и, твердо взяв ее за локоть, помог ей встать.

В этот момент из коридора донесся скрип резиновых подошв. Пеллетер прислушался украдкой, не желая пугать мадам Розенкранц. Что это? За ним опять следят? Но звук больше не повторялся, и Пеллетер повел мадам Розенкранц к двери.

В коридоре он успел увидеть, как захлопнулась дверь в мужскую палату, но, войдя в нее, они увидели там только все ту же медсестру, уже забиравшую пустые подносы со столиков больных.

Медсестра сердито хмурилась.

— Здесь кто-нибудь сейчас проходил? — спросил у нее Пеллетер.

— Да вы тут шастаете туда-сюда, а, между прочим, сейчас не приемные часы! Дежурная на входе получит у меня взбучку!

Резко развернувшись, Пеллетер повел мадам Розенкранц обратно.

В коридоре стояла тишина — даже радио в одной из комнат смолкло.

— А что происходит? — спросила мадам Розенкранц, словно очнувшись от забытья.

— Пока ничего.

Пеллетер соображал, как поступить, потом оставил мадам Розенкранц ждать у стены, а сам направился к двери в морг.

В морге все было так же, как и прежде — одни мертвецы.

Пеллетер вернулся к мадам Розенкранц и снова взял ее под руку. Он тянул ее за собой по коридору, словно багаж. Она торопливо семенила ногами, чтобы не отставать от него, но не жаловалась и не задавала вопросов.

Через дверь в конце коридора они вышли на улицу, в переулок с тыльной стороны здания.

В конце переулка Пеллетер увидел силуэт какого-то человека, из-за угла наблюдавшего за главным входом. Заслышав их шаги, человек обернулся, а потом выбежал из переулка на улицу и быстро исчез из виду.

Пеллетер затолкал мадам Розенкранц обратно в здание больницы со словами: «Ждите здесь!» и бросился догонять неизвестного, начавшего петлять по переулкам между домами.

Пеллетер старался не отставать, хотя задыхался от учащенного сердцебиения. Лица убегавшего человека он не видел, зато видел его размеры. Это был здоровяк.

Они сейчас бежали по темному переулку. Во всяком случае, бежал Пеллетер, едва не подвернувший ногу на булыжной мостовой в этой погоне не пойми за кем. Миновав несколько подворотен, он остановился в растерянности, гадая, куда мог скрыться беглец, и пытаясь сквозь шум собственного дыхания расслышать шаги убегающих ног. Беготня по темным переулкам больше подходила для молодых, а Пеллетер уже не был молод.

Он стоял, прислушиваясь и озираясь.

Глаза его остановились на табличке с названием — «Улица Виктора Гюго». Эта провинциальность вызвала у Пеллетера улыбку. Какой-то задрипанный переулок назвать именем великого писателя — это и впрямь смешно. И очень провинциально.

Он прислушивался еще какое-то время, потом повернул назад.

И в этот момент какая-то тень метнулась к нему из темной подворотни, от удара по затылку инспектор Пеллетер рухнул на колени. Боль от коленных чашечек пронзила желудок, готовый вывернуться наизнанку.

Человек ударил снова, двумя кулаками, и от этого удара в скулу инспектор распластался по земле. Он пытался разглядеть нападавшего, но в переулке было темно. Нападавший отступил назад, приготовившись пнуть Пеллетера под ребра, и Пеллетер, съежившись, инстинктивно прикрыл голову руками.

Но удара не последовало — только удаляющиеся шаги.

Перекатившись на спину, Пеллетер смотрел в темное небо и пытался отдышаться.

Стараясь отвлечься от боли, он обвел взглядом окружающие дома. Во всех окнах свет был погашен, значит, никто не видел этого нападения. Только на уличном указателе мигал отблеск какого-то лучика.

Конечно, Пеллетеру случалось получать побои, но это было очень давно, и он сейчас не помнил, о чем думает человек в такие моменты. Может быть, как раз об уличном указателе с именем Виктора Гюго. Ведь такая улица найдется в каждом городе.

Немного отдышавшись, Пеллетер наконец встал, одной рукой держась за стену дома.

В вертикальном положении ему снова пришлось привыкать к боли, хорошо еще, что нападавший воздержался от того последнего удара.

Интересно, кого же так разозлил Пеллетер? Или, быть может, поставить этот вопрос иначе: кого он так напугал? Кто-то из той очереди на допрос явно разволновался, если вздумал следить за Пеллетером и даже напасть на него. Но опознать его по такому скудному описанию вряд ли удастся — среди тюремных надзирателей было много рослых мужчин крепкого сложения. До сих пор Пеллетеру казалось, что он уже нащупал того, кто знает ответы на многие вопросы, но теперь у него возникло ощущение, будто он что-то упустил.

Оторвавшись от стены и морщась от боли, он медленно побрел обратно к больнице.

Дежурная медсестра, сидевшая за конторкой, встала ему навстречу. При скудном ночном освещении больница выглядела пустынно и даже немного зловеще.

— Я сейчас сбегаю за врачом, — сказала она.

— Нет, не надо, я в порядке, — успокоил ее Пеллетер.

Мадам Розенкранц сидела на одном из стульев в вестибюле все с тем же отрешенным выражением лица. Разбитая скула Пеллетера не вызвала у нее никаких эмоций. Когда Пеллетер протянул ей руку, она просто встала и пошла за ним к выходу.

Медсестра смотрела им вслед, качая головой то ли недоуменно, то ли неодобрительно.

На улице мадам Розенкранц продолжала молчать, даже не спросила, куда они идут. Держа ее под руку, Пеллетер отвел ее на центральную площадь и, усадив там в такси, отвез к дому Розенкранцев.

У ворот она остановилась и заупрямилась, и тогда только Пеллетер отпустил ее локоть.

Она наконец подняла на него глаза. Лицо ее порозовело от ходьбы, и взгляд казался уже более осмысленным, но по-прежнему оставалось выражение душевной боли.

— Кончится это когда-нибудь? — проговорила она.

— Ну, вы уже почти дома, — сказал он.

Она покачала головой, так как услышала от него совсем не то, что хотела.

— Обязательно кончится, — пообещал Пеллетер, хотя не был уверен в своих словах, а от кивка у него только еще больше затрещало в затылке.

— Я думала, он всегда сможет оказаться рядом, если я буду по-настоящему нуждаться в нем.

— А вы нуждались в нем?

— Нет.

— Идите домой, там вас ждет муж.

Она взялась за дверную створку, а Пеллетер повернулся и пошел обратно в сторону города. Пройдя несколько шагов, он услышал, как ворота у него за спиной захлопнулись.

В отеле он поужинал в одиночестве и перед сном позвонил жене — просто чтобы пожелать ей спокойной ночи.

Наутро Пеллетер проснулся в прекрасном расположении духа, даже несмотря на ломоту во всем теле после вчерашнего приключения. Когда он приехал в Вераржан, у него была только одна задача — взять свидетельские показания у заключенного в тюрьме. То есть поездка всего на день, не больше. Теперь же, спустя пять дней, он имел шесть трупов, плюс еще одно покушение, плюс целое здание тюрьмы подозреваемых. Но в это воскресное утро он почему-то был уверен, что скоро получит ответы на все свои вопросы и сможет наконец поехать домой.

В вестибюле отеля его ждал офицер Мартен — спал в том самом кресле на «львиных» ножках, в котором поджидал Пеллетера в пятницу вечером Фурнье. Помятая полицейская форма и суточная щетина на подбородке придавали Мартену неряшливый вид. К груди он прижимал стопку папок с делами.

Пеллетер подозвал парня, который дежурил за конторкой, и спросил у него:

— Как давно он здесь?

— Я заступил в семь, и он уже здесь был.

На часах было около восьми, первый поезд прибывал в Вераржан в девять сорок, и Пеллетер хотел успеть туда к этому времени, чтобы встретить Ламбера с его заключенным.

Ему было жаль будить Мартена, проработавшего всю ночь, но делать было нечего. К тому же Летро вряд ли понравилось бы то, что одного из его офицеров видели с отвисшей во сне челюстью в вестибюле отеля. Поэтому Пеллетер подошел к Мартену и потормошил его за плечо.

Мартен встрепенулся, поморщился и с забавным выражением лица повращал глазами по сторонам.

— О, инспектор… — сказал он, потягиваясь в кресле, потом выпрямился, переложив папки с груди на колени.

Мартен потер рукой сонное лицо, и до него вдруг дошло, что старший офицер застукал его спящим. Он сделал движение, чтобы встать с кресла.

— Простите, инспектор, я, должно быть, уснул… Просто хотел доставить это вам лично в руки.

Он начал перебирать папки, лежавшие у него на коленях.

Пеллетер, потрясенный рвением молодого человека, поспешил успокоить его:

— Да ты не спеши! И не нужно вставать. Во сколько ты пришел?

— Часов в пять. А сейчас сколько?

— Сейчас восемь.

Мартен, сложив папки ровной стопочкой, посмотрел на инспектора и только сейчас заметил на его лице следы побоев.

— Что случилось? — спросил он, удивленно вытаращив глаза.

— Кто-то явно считает, что дело близко к раскрытию. Когда ты покажешь мне эти папки, думаю, мы узнаем, кто это.

Мартен протянул три папки Пеллетеру. Это были очень толстые подшивки исписанных вручную листов разного формата и цвета, некоторые даже пожелтели от времени.

Пеллетер открыл первую папку. Это было личное дело Пассемье — надзирателя, которому нечего было сказать на допросе. Он был как раз крупного телосложения и вполне мог оказаться вчерашним нападавшим, если бы не его слишком самоуверенный вид.

— И Фурнье дал тебе вынести это из тюрьмы?

Мартен слегка покраснел.

— Фурнье там не было, и я подумал, наверное, никто не станет возражать…

Пеллетер раскрыл вторую папку, которая оказалась личным делом начальника тюрьмы. Из записей следовало, что тот начал свою работу в 1899 году — тогда же, когда и Пассемье, простым надзирателем в блоке «Д».

Пока Пеллетер просматривал записи, Мартен говорил:

— Вы были правы. Эти трое начинали свою работу в Мальниво с простых надзирателей примерно в одно и то же время, с разницей в несколько лет.

Третья папка была личным делом некоего Сольдо, начавшего работать в тюрьме в 1896 году, тоже в блоке «Д». На обложке папки стоял штамп: «Вышел на пенсию».

— А если вы почитаете их дела подробнее…

— Все трое в начале своей карьеры работали в одном блоке. Этот Сольдо до сих пор живет в городе?

— Да.

Пеллетер улыбнулся, кивнув, и задумчиво уставился вдаль. Казалось, он сейчас запоет от радости. Он совсем не удивился бы, если бы узнал, что этот Сольдо тоже очень рослый и крупный мужчина.

Мартену было удивительно видеть инспектора таким довольным. Встав с кресла, он протянул Пеллетеру еще одну папку и встал рядом так, чтобы тоже в нее заглянуть.

— Вот посмотрите… У тех убитых заключенных стояли пометки о переводе в другую тюрьму, и я подумал, что надо нам посмотреть, как выглядят дела убитых заключенных, только оформленные должным образом…

Эта папка была такая же старая и такая же толстая. В ней находилось личное дело заключенного по имени Рено Леклерк. Он был направлен в Мальниво в 1894 году по обвинению в участии в политическом заговоре анархистов и в осуществлении серии взрывов, в результате которых несколько человек получили увечья, хотя никто и не погиб.

Мартен, обрадованный своим открытием, возбужденно тараторил:

— Леклерк был убит два месяца назад, по меньшей мере за месяц до того, как были убиты те зарытые в поле арестанты. Из родных у него уже никого не осталось, поэтому его похоронили здесь, в Вераржане, почему мы, собственно, ничего и не знали об этом. Полиция получает подобную информацию, только если тело транспортируют поездом.

— Молодчина, отличная работа! — похвалил Мартена Пеллетер, продолжая изучать личное дело Леклерка.

Мартен просиял, отчего его помятый, всклокоченный вид показался Пеллетеру еще более забавным. Парень действительно подавал большие надежды и имел хорошую детективную хватку.

Закрыв папку, Пеллетер посмотрел Мартену в лицо.

— Послушай, мы уже почти раскрыли дело. Ты сейчас сделай вот что… Пойди домой к этому Сольдо и приведи его в мэрию. Только сначала зайди в участок и возьми напарника. Не исключено, что этот Сольдо не пожелает пойти с тобой, а я не хочу, чтобы он удрал… И есть у меня подозрение, что он крепкий малый… Не то что подозрение, а я даже уверен в этом… Потом то же самое проделаешь с Пассемье… В общем приведешь этих двоих… А мы с шефом Летро пока встретим поезд, который прибывает в девять сорок… Как думаешь, справишься ты с этим заданием?

— Да.

— Только не рискуй понапрасну.

Мартен внимательно смотрел на инспектора, ожидая, что тот скажет что-то еще, но Пеллетер стоял, устремив взгляд вдаль, и на губах его играла улыбка.

— Да… — проговорил он себе под нос и улыбнулся еще шире, потом увидел, что Мартен все еще ждет. — Давай, иди. Мне надо, чтобы все были в сборе, самое позднее, в половине одиннадцатого.

Мартен повернулся и почти бегом направился к выходу. Пеллетер вышел за ним следом.

Погода соответствовала настроению инспектора — никаких следов недавних дождей, словно их и не было все эти дни в Вераржане.

— Инспектор! — окликнул кто-то Пеллетера, когда тот повернул к зданию полицейского участка.

Пеллетер обернулся. Это был Сервьер.

Не останавливаясь, Пеллетер крикнул ему:

— Приходите в участок около десяти. Тогда и узнаете целиком интересующую вас историю.

Сервьер, сбитый с толку таким радушным приглашением, даже остановился, а Пеллетер продолжил путь.

Железнодорожная платформа Вераржана представляла собой широкую площадку утоптанной земли рядом с рельсами сразу за выездом из города. Стоявший здесь крытый полупавильон, продуваемый с двух сторон, был ничем иным, как мишенью для надругательства местных хулиганов. В крыше зияла громадная дыра, а обе стены были исписаны вдоль и поперек всевозможными непристойностями.

Пеллетер и Летро стояли возле павильона под вывеской «Вераржан». День выдался теплым, и Пеллетер даже снял пиджак и, сложив его, перекинул через руку. Весело насвистывая, он вглядывался в уходящие вдаль рельсы.

Летро нетерпеливо расхаживал туда-сюда по платформе. Он выглядел не таким взвинченным, как накануне, но умиротворения в нем тоже не было.

— Я надеюсь, ты хоть знаешь, что делаешь, — сказал он, произнося эти слова уже не в первый раз. Он расспросил Пеллетера о следах вчерашних побоев на лице и был не очень доволен, когда не получил от него никаких вразумительных ответов.

— Очень скоро мы все узнаем, — отозвался Пеллетер и продолжил насвистывать.

— Нет, тебе-то что, а мне здесь еще жить. Нам тут совсем не нужно каких-то проблем с тюрьмой. Нам лучше бы вообще забыть о том, что она здесь есть. Я за эту неделю провел там больше времени, чем за всю предыдущую жизнь.

Вдали показался дымок локомотива.

— Нет, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Теперь, когда приближающийся поезд показался на горизонте, Летро перестал выхаживать туда-сюда и встал рядом с Пеллетером. Пеллетер снова надел пиджак и сунул руки в карманы. Он сейчас с удовольствием выкурил бы сигару, но, к сожалению, не успел вчера пополнить свои запасы.

— И ты надеешься уехать сегодня вечером? — спросил Летро.

— Ну да, планирую.

— То есть дело будет полностью раскрыто?

— Ну, может, ты не получишь все ответы на интересующие тебя вопросы, но на самые главные получишь точно.

— Моя жена никогда не простит тебе, что ты так ни разу и не зашел к нам поужинать.

Рельсы загудели под тяжестью приближающегося поезда. Свисток, клубы шипящего пара, потом колеса замедлили вращение, и поезд остановился.

Кондуктор в круглой шляпке спрыгнул из первого вагона на платформу и громко выкрикнул: «Вераржан!» За ним показался Ламбер.

Завидев своего старого друга и коллегу, Пеллетер улыбнулся, но рук из карманов не вынул.

— Ой, ну хлопот с тобой!.. — крикнул ему Ламбер, сходя на платформу.

За его спиной показалось бледное, насупленное лицо, в руках у этого пожилого мужчины были два кожаных чемодана.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — проговорил Летро, снова произнеся эти уже потерявшие всякий смысл слова.

Пожилой мужчина тоже сошел на платформу. Начальник тюрьмы Мальниво наконец-то прибыл в родной город.

Глава 13

Тридцать два года

Эскорт в виде полицейского инспектора из центра подействовал на начальника тюрьмы усмиряюще. Вид у него был такой, будто его вот-вот уволят.

Впрочем, его супруга компенсировала это смирение.

— Нет, что вы себе думали, когда запихнули нас в этот поезд против нашей воли и притом во время законного отпуска?! Да вы знаете, что мой муж очень важный человек? С чего вы взяли, что можете помыкать им?

Не обращая внимания на шумные возмущения супруги, начальник тюрьмы направился прямиком к ожидавшей в стороне от платформы полицейской машине.

Летро попытался переглянуться с Пеллетером, но, когда это не удалось, последовал за начальником тюрьмы.

— Мы для того и держим заместителя начальника тюрьмы, чтобы таких вот случаев не происходило! — продолжала кипятиться жена начальника тюрьмы, насыщая воздух едким запахом духов. — Эта работа одному человеку не по силам, во всяком случае, теперь, когда мой муж уже не так молод. Так что разбирайтесь с Фурнье, а мы вообще должны были вернуться только завтра!

— Простите, мадам, что прервал ваш отпуск, — сказал Пеллетер и улыбнулся Ламберу у нее за спиной.

Жена начальника тюрьмы подошла к машине и села на заднее сиденье вместе с мужем.

— Тяжело было с ними? — спросил Пеллетер у Ламбера.

— Да поначалу они оба так же вот протестовали, а потом я провел с ним беседу, и он присмирел. С тех пор такой вот тихий.

— Ты уж извини, что я сорвал тебя с места. Вечером вместе домой поедем.

— Да ничего страшного. После целого дня с этой парочкой мне очень интересно, как все будет происходить дальше.

Пеллетер подошел к дверце пассажирского сиденья и открыл ее. Жена начальника тюрьмы все еще продолжала возмущаться.

— Мне тоже интересно, — сказал Пеллетер и сел в машину.

Атмосфера в полицейском участке Вераржана показалась Пеллетеру на удивление деловой. Офицеры за столами изучали какие-то бумаги, а один стоял у стены и, раскрыв папку с личным делом, читал ее, словно пассажир газету на автобусной остановке. Должно быть, сюда долетел слушок, что инспектор Пеллетер везет подозреваемых. Все глаза устремились на них, когда они вошли.

— Нет, месье Летро, вы все-таки скажите мне, что происходит? Никто со мной не разговаривает, ничего не объясняют, а я им всем говорю: свяжитесь с месье Фурнье, и он прояснит все вопросы, касающиеся тюрьмы. Но эти ваши полицейские, они же обращаются с нами так, словно нами можно помыкать…

Супруга начальника тюрьмы все никак не унималась и продолжала возмущаться, толком не отдавая себе отчета, где находится.

— Мари! — одернул ее начальник тюрьмы, и это было первое слово, которое он произнес с тех пор, как сошел с поезда. Схватив жену под руку, он привлек ее к себе и что-то зашептал ей на ухо.

Она скривилась и напрягла руку, но не высвободила ее.

В углу Филипп Сервьер что-то возбужденно строчил в блокноте. Радостно лыбясь, он помахал им Пеллетеру, выражая благодарность. Пеллетер не ответил ему.

— Мартен уже вернулся с задержанными? — поинтересовался Пеллетер у полицейского за передним столом.

Тот смущенно пробормотал:

— Э-э… я не… Мартен?.. Мартен с Арно еще на выезде.

— Дайте мне знать, когда он появится, — распорядился Пеллетер и, повернувшись к Летро, сказал: — Ну что, в твой кабинет?

— Ну да.

Пеллетер переглянулся с Ламбером и кивком указал ему на начальника тюрьмы.

Ламбер, шагнув к начальнику тюрьмы, встал между ним и его супругой, которая тотчас же снова принялась возмущаться.

— Нет, так дело не пойдет! Это неслыханно!..

Не обращая внимания на ее протесты, Летро, Пеллетер и начальник тюрьмы проследовали в кабинет Летро, где Пеллетер предложил начальнику тюрьмы стул, а Летро тем временем закрыл дверь.

Пеллетер сложил папки, привезенные Мартеном из тюрьмы Мальниво, аккуратной стопочкой на краю стола. Он сунул руку в карман за сигарой, но вспомнил, что ей там пока неоткуда было взяться. Ему очень хотелось курить.

Начальник тюрьмы стрельнул глазами на папки, потом на Пеллетера.

Скрестив руки на груди и кивнув на папки, Пеллетер спросил:

— Знаете, что это такое?

Летро сзади шумно прислонился спиной к двери, и начальник тюрьмы нервно оглянулся на него, даже чуть приподнявшись на подлокотниках стула, потом вновь повернувшись к Пеллетеру, шумно выдохнул и покачал головой.

Пеллетер усмехнулся.

— И даже не догадываетесь?

— Может быть, мне следует пригласить своего адвоката? — сказал начальник тюрьмы, вдруг напустив на себя важный вид.

— Ну, я думаю, нам не стоит все усложнять, — сказал Пеллетер, переглянувшись с Летро. — Мы просто попробуем выяснить правду, причем постараемся сделать это быстро, и таким образом все проблемы разрешатся.

На это начальник тюрьмы ничего не ответил.

— В этих папках, — Пеллетер постучал пальцами по верхней, — находится ваше личное дело, а также личные дела надзирателей Пассемье и Сольдо и заключенного по имени Рено Леклерк.

Начальник тюрьмы мгновенно сник и как-то обмяк в своем кресле.

— Не могли бы вы рассказать нам о заключенном Рено Леклерке?

— Ну… — начал было начальник тюрьмы, потом нервно прокашлялся и снова уселся в кресле ровно, положив руки на подлокотники. — Тогда я сначала хотел бы взглянуть на его личное дело…

— А я думал, вы знакомы с делом вашего последнего убитого арестанта. Быть может, нам все же следовало прислушаться к совету вашей жены и обратиться по этому вопросу к месье Фурнье?

Начальник тюрьмы вздохнул и снова нервно оглянулся на Летро, уже начавшего проявлять признаки нетерпения. Потом, поерзав в кресле, он сказал:

— Леклерк был анархистом, когда эти анархисты повсюду взрывали бомбы… Он тоже взрывал, его поймали и отправили за решетку. Сюда. Это было где-то в начале 1890-х. А потом, сколько-то лет спустя, он убил другого заключенного, и ему надбавили срок. После этого он вел себя как примерный арестант, пока его самого не убили два месяца назад.

— А кому могло понадобиться убивать Леклерка?

— Я не знаю.

— Но он стал первой жертвой в этой серии убийств арестантов?

Начальник тюрьмы не ответил.

— А как по-вашему, месье директор, Леклерк на самом деле убил того заключенного? Вы только подумайте хорошенько, прежде чем ответить! — сказал Пеллетер.

Начальник тюрьмы уже открыл было рот, но потом посмотрел на Летро и на кипу папок с личными делами на его столе.

Пеллетер тотчас же зацепился за это.

— Вам, наверное, интересно, что мы можем узнать из этих папок? Боитесь сказать больше, чем там содержится? Что еще можем мы узнать, кроме того, что Сольдо и Пассемье в 1899 году тоже были надзирателями в блоке «Д»? Из личного дела Леклерка, определенно, должно следовать, что он действительно убил того арестанта, в чьем убийстве был обвинен.

— Разве вы сами не сказали, что в тюрьме были и другие убийства? — проговорил начальник тюрьмы, вновь напустив на себя напыщенный вид. — И какое же отношение они могут иметь к такому старому делу?

Он снова устремил вопросительный взгляд на Летро, и на этот раз на лице шефа полиции Вераржана отобразился тот же вопрос.

Но Пеллетер, не обращая внимания на реакцию обоих и нависая над столом и сверля начальника тюрьмы взглядом, продолжал:

— А на самом деле вам следовало бы спросить себя, как много Сольдо и Пассемье уже поведали нам.

Сказав это, Пеллетер откинулся на спинку стула и снова скрестил руки на груди.

Начальник тюрьмы обвел глазами комнату и, остановив взгляд на Пеллетере, жалобно проговорил:

— Я бы хотел пригласить сюда своего адвоката.

Пеллетер и Летро молчали.

Начальник тюрьмы нервно провел рукой по волосам и, отводя взгляд в сторону, начал:

— Это было тридцать два года назад… Я тогда только начал работать в Мальниво. Я был молод и, по молодости лет, груб и жесток. Я окончил школу, и участвовать в уличных потасовках мне было уже как-то не к лицу. Но я не знал, чем еще можно заняться, поэтому пошел работать в тюрьму. Мне нравилось чувство превосходства над заключенными… Пассемье пришел туда в одно время со мной. В школе мы не были друзьями, но состояли в одних и тех же компаниях… Сольдо работал старшим надзирателем, хотя и был старше нас всего на несколько лет… Он нам был как старший брат.

Начальник тюрьмы, пожав плечами и покачав головой, улыбнулся иронически при этом воспоминании.

— В те времена можно было многое позволять себе с заключенными и делать это безнаказанно. Иногда в ночную смену, если нам было скучно, мы брали кого-нибудь из заключенных и устраивали ему… небо в алмазах.

Начальник тюрьмы посмотрел на Пеллетера и тотчас же отвел глаза в сторону, снова нервно проведя рукой по волосам.

— Однажды ночью мы перегнули палку, и арестант умер… По правде сказать, меня не было в том помещении, когда это случилось… И я не знаю, кто нанес тот роковой удар — Сольдо или Пассемье.

— Не было, говорите?

— Да. Вы поймите, мы были тогда, по сути дела, детьми и просто дурачились так. А тот человек оказался слабым и не выдержал…

— О боже! — воскликнул за спиной начальника тюрьмы Летро.

— Мы, конечно, испугались. Нам совсем не хотелось самим превратиться в заключенных. На том человеке были множественные следы побоев, и мы не могли заявить, что он умер от естественных причин… Поэтому свалили все на его сокамерника Леклерка… Мы побили его слегка, чтобы он попал в лазарет и чтобы все выглядело так, будто эти двое подрались. Когда Леклерк на следующий день пришел в себя, мы сообщили ему, что на нем теперь висит убийство, и пообещали приглядывать за ним, чтобы никто из арестантов его не тронул.

— Ну да, ведь для него это было лучше, чем «несчастный случай», который произошел бы с ним, начни он рассказывать другую версию.

На это начальник тюрьмы ничего не ответил.

— Но кто-то же добрался до него в конечном счете.

Опустив глаза, начальник тюрьмы пожал плечами:

— В конечном счете да. Но я теперь начальник тюрьмы и редко бываю с обходом в блоках. Сольдо на пенсии, а Пассемье работал тогда в другую смену. Мы не могли ограждать его от опасности постоянно.

— Ну да, а он себя и подавно не мог оградить.

Тут в разговор вмешался Летро. Шумно прочистив горло, он сказал:

— Инспектор, сделанное вами разоблачение, конечно, ценно, но какое отношение оно имеет к чему-либо? — Шефу полиции Вераржана нужно было раскрыть текущее убийство, а не какое-то там убийство многолетней давности.

Но Пеллетер, жестом попросив его потерпеть, продолжал наседать на начальника тюрьмы:

— Итак, когда Леклерк был убит…

— Это было ужасно.

— Но в то же время это стало для вас облегчением, не правда ли? Это сняло вас с крючка, на котором вы висели. Наконец-то.

Начальник тюрьмы не ответил. Летро у него за спиной топтался у двери, все больше и больше проявляя признаки нетерпения.

Пеллетер продолжал:

— А потом убили еще одного заключенного…

— Знаете, когда арестант погибает от ножа один раз, это еще куда ни шло. Такое случается. Но второй случай подряд… мог бы вызвать вопросы. Могли даже снова открыть старое дело. Я не хотел рисковать своим местом начальника тюрьмы.

— Особенно сейчас, когда вам и Пассемье осталось всего три года до пенсии. — Пеллетер переглянулся с Летро и по его лицу понял, что тот наконец уловил его идею — теперь, когда начальника тюрьмы наконец удалось разговорить, его нельзя было останавливать. И Пеллетер продолжал подстегивать его: — К вам даже уже прислали Фурнье, чтобы он присматривал за вами. Вы, конечно, надеялись, что он просто сменит вас, когда вы уйдете на пенсию, но у вас не было уверенности, что он не прислан сюда, чтобы сместить вас…

— Не только у меня. Пассемье и Сольдо еще больше тряслись за свою пенсию. Я твердил им, что прошло тридцать лет и что такое старое дело никак не сможет выплыть наружу, и все же… Благодаря нежелательным вопросам могли вскрыться нежелательные ответы, касающиеся Леклерка… Поэтому Сольдо сколотил ящик, и мы воспользовались его грузовиком. Мы, конечно, уже давно не молоды, но найти выход из положения сумели.

— Поэтому, когда убили третьего арестанта, а потом четвертого…

— Все верно, да. Мы просто продолжали.

— Ну и сколько их всего?

— После Леклерка? Пятеро, плюс Меранже. То есть шестеро.

— А если бы родственники этих арестантов стали их искать?

— У кого-то не было родственников и даже кого-либо, с кем бы они поддерживали связь. А тем, у кого они были, мы подделали записи в личных делах — написали, что их перевели в другие тюрьмы. Если бы это вскрылось, у нас было бы время или удрать из страны, или придумать этому какое-то объяснение.

— Да, тюрьма большая, и у вас получалось держать в секрете такое число жертв…

— Люди могли знать что-то, но никто не мог знать всего.

— А как насчет Меранже? — неожиданно вмешался в разговор Летро, не очень довольный тем, что Пеллетер так долго тянет с тем, чтобы подойти к вопросу вплотную.

Пеллетер сунул руку в карман, но тут же вспомнил, что сигар там нет.

— В день убийства Меранже вечером шел дождь. Слишком сильный дождь, чтобы закапывать тело в поле. Поэтому им пришлось избавляться от тела другим способом. Я правильно говорю?

— Да, — сказал начальник тюрьмы.

— Они переодели Меранже в обычную одежду и бросили его в городе на дороге. С тем расчетом, что все решат, будто он совершил побег, а потом был убит своими сообщниками.

— Да, обычное дело, так всегда бывает, — сказал Летро, качая головой.

— Но ливень, помешавший им закопать Меранже в поле, сделал им и еще одну пакость — размыл место захоронения других арестантов.

Начальник тюрьмы только и мог делать, что качать головой в недоумении.

— Подумать только, тридцать два года… — сокрушенно проговорил он.

Гвалт за дверью тем временем достиг апогея, и Летро с озадаченным выражением на лице отошел подальше от двери.

Пеллетер встал и кивнул шефу полиции, чтобы тот открыл дверь.

В приемном помещении полицейского участка происходила потасовка. Мартен, Арно и Ламбер возле стойки дежурного офицера боролись со здоровенным мужиком лет шестидесяти. Руки у него за спиной были скованы наручниками. На заднем плане маячил изумленный Розенкранц, на всякий случай бережно прикрывающий рукой свою жену.

Начальник тюрьмы встал, и Пеллетер взял его под локоть, хотя не беспокоился насчет того, что тот может броситься бежать.

Летро метнулся к дерущимся и подоспел как раз, когда Ламбер скрутил задержанного надзирателя, ткнув его «мордой об стол».

Пеллетер с удовольствием отметил про себя, что оказался прав. Дядька был под два метра ростом, весил явно больше ста килограммов и, несмотря на седину в волосах, вел себя как трансформаторная будка.

Когда Пеллетер вывел начальника тюрьмы из кабинета Летро, задержанный заорал:

— Сволочь!.. На нас все решил свалить?!

— Спасибо, месье Сольдо, что почтили нас своим визитом, — проговорил Пеллетер. — Рад снова с вами встретиться и хоть разглядеть вас получше.

Верзила, пытаясь вырваться, двигал плечами:

— Я никогда вас не видел и не хотел бы видеть сейчас.

Пеллетер потрогал разбитую скулу и задумчиво посмотрел на арестованного. Жена начальника тюрьмы стояла в сторонке, потеряв дар речи от происходящего. Сервьер в углу лихорадочно все записывал в своем блокноте.

— А где Пассемье? — вдруг спросил Пеллетер.

— Его не было дома.

Пеллетер повернулся к начальнику тюрьмы.

— У него есть машина?

— Нет.

Тут вперед выступил Летро и громко распорядился:

— Поместите задержанных в камеру! И вообще хватит уже этих спектаклей! Вам всем что, нечем заняться?

Полицейские офицеры вернулись к своим делам. Задержанных увели, и Летро ушел с ними. А Ламбер подошел к Пеллетеру, который первым делом сказал:

— Нам необходимо разыскать второго надзирателя. Это он напал на меня вчера вечером.

— Ах вот оно что, а я-то гадал, что у тебя с лицом? Думал, ты поскользнулся, когда брился, и упал.

Пеллетер улыбнулся шутке и поморщился от криков, доносившихся из дальнего конца коридора. Это жена начальника тюрьмы донимала двух офицеров, требуя объяснить, куда увели ее мужа.

— Инспектор! — Это уже был Розенкранц.

Подняв вверх палец, Пеллетер сделал ему знак не мешать и продолжал говорить с Ламбером.

— Попробуй выцепить Летро. Скажи ему, что надо срочно объявить план перехвата. Железнодорожная станция, все дороги и выезды из города. Если Пассемье еще здесь, мы не должны дать ему улизнуть.

Ламбер уже побежал, но обернулся на ходу, когда Пеллетер сказал ему вдогонку:

— И нам понадобится ордер! Я хочу провести обыск у него в доме.

— Инспектор, я хотел поблагодарить вас…

Пеллетер повернулся к Розенкранцу, крепко прижимавшему к себе Клотильду.

— Инспектор, я просто хотел сказать вам спасибо… Вы даже не представляете, как я благодарен вам за все, что вы сделали!..

Интонация, с какой были произнесены эти слова, подразумевала нечто большее, нежели просто благодарность за то, что его жена нашлась. Интересно, подумал Пеллетер, рассказал он Клотильде о своей позавчерашней пьянке? Скорее всего, нет.

— Рано вы благодарите меня, — сказал Пеллетер. — Еще ведь ничего не кончилось.

Глава 14

Перехват

В Вераржане поиски пропавших детей могли быть объявлены любой инстанцией. Но операция по перехвату беглого преступника с перекрытием всех дорожных направлений, включая железную дорогу, и получением ордера на обыск жилья беглеца требовала одобрения городского магистрата.

Пеллетер шагал по солидным коридорам мэрии. Где-то здесь, за одной из дверей, Летро сейчас добивался полномочий у городских властей, должно быть, сам удивляясь тому, как нерешительно он действовал все эти дни. Ламбера Пеллетер отправил на станцию — перехватить дневной поезд. За Ламбером увязался и Сервьер, уверенный, что самое интересное произойдет именно там.

Пеллетер остановился перед дверью городского магистрата, желая, чтобы она поскорее открылась. Ребята Летро сейчас прочесывали город и все выезды из него, и можно было не волноваться, что они сделают все как надо. И все же что-то беспокоило Пеллетера. Если Пассемье запланировал удрать из города, то слежка за Пеллетером и нападение на него как-то не вязались с этим планом. Пеллетера вообще беспокоило именно это нападение. Люди принимают опрометчивые решения, когда оказываются загнанными в угол. А Пассемье был жестоким убийцей и уже успел продемонстрировать, как его способна вывести из себя даже такая простая процедура, как неформальный допрос. Если сейчас полиция отрежет ему пути к отступлению, каков будет его следующий шаг?

Пеллетер потрогал разбитую скулу — она все так же болела. Мадам Пеллетер сейчас поругала бы его за то, что он без конца трогает болячки.

Дверь магистрата открылась, и в коридор вышел Летро с бумажками в руках.

— Пошли, — сказал он.

В открытую дверь Пеллетер заметил только секретаршу за столом — начальство обитало где-то в глубинах мэрии, многочисленными стенами огражденное от города, которым оно управляло.

Запутанным лабиринтом коридоров Летро с Пеллетером вернулись в полицейский участок.

— Ну и куда мы сейчас? — спросил Пеллетер и не удивился, когда Летро ответил:

— На улицу Виктора Гюго.

При свете дня улица Виктора Гюго уже не казалась тесным узеньким переулочком вроде того, где Розенкранц недавно пьянствовал в пивнушке. Здесь даже был мощеный булыжником тротуар с бордюром для пешеходов. Хотя продуман он был, видимо, не совсем правильно, потому что весь был покрыт лужами, так никуда и не исчезнувшими за пять дней, прошедших после дождя. Сейчас Пеллетер увидел, что ему просто повезло, что он не подвернул тут себе ногу в прошлый раз.

Консьержка из дома Пассемье жила через два дома по той же улице, на углу переулка, не удостоенного никаким названием. Эта измученная, осунувшаяся женщина средних лет стирала на крыльце белье в огромном жестяном корыте с ребристыми стенками.

— Вы еще не были там? — спросила она, не отрываясь от стирки.

— Один из наших офицеров заходил туда раньше, но ему никто не ответил, — объяснил Летро. — Вот смотрите, у нас есть ордер на обыск, нам просто надо, чтобы вы нас впустили.

Но эти слова ее не убедили.

— Не знаю я ничего ни про какие ордера!.. Я работаю консьержкой в том доме, и еще вон в том… — она кивком указала на соседний дом, — уже семь лет и не видала никаких ордеров. Месье Пассемье сам работает в тюрьме надзирателем.

Летро, раздув щеки, уже было открыл рот, собираясь ей что-то сказать, но Пеллетер, выступив вперед, оттеснил его.

— Мадам, я ценю вашу бдительность. Если бы все консьержи были такими ответственными, как вы, у нас, полицейских, значительно поубавилось бы работы.

Тетка недоверчиво прищурилась, пытаясь сообразить, что это было — комплимент или насмешка.

А Пеллетер попытался определить, как далеко от этого места было совершено вчерашнее нападение на него. Эта консьержка могла что-то видеть.

— Да нет, мы не думаем, что у месье Пассемье дома творится что-то неладное, мы просто хотели бы задать месье Пассемье несколько вопросов и надеялись найти в его квартире какие-нибудь указания на то, где он мог бы сейчас находиться.

Консьержка, сдув со лба прилипшую прядь, продолжала сверлить Пеллетера недоверчивым взглядом, потом посмотрела на Летро, державшего в руках ордер.

— Я так понимаю, эта бумажка означает, что у меня нет выбора?

Пеллетер изобразил добродушную улыбку и кивнул с виноватым видом.

Продолжая жмакать в корыте белье, консьержка кивнула в сторону открытой двери у нее за спиной.

— Все ключи на связке висят в прихожей. На них и номера есть.

Летро сходил за ключом, и Пеллетер поблагодарил консьержку, после чего они с Летро направились к дому Пассемье. Консьержка смотрела им вслед.

Дверь квартиры Пассемье, располагавшейся в полуподвальном этаже, выходила прямо на улицу и оказалась приоткрытой.

— Выходит, ключ был не нужен, — сказал Пеллетер.

Летро выглядел озадаченным.

— Вот черт! Что делать-то?

Мартен ничего не упоминал о том, чтобы дверь была открыта, поэтому либо Пассемье, вспугнутый Мартеном, удрал из дома в спешке и забыл запереть дверь, либо находился сейчас дома, только собираясь покинуть его.

Пеллетер с Летро достали пистолеты и зашли в квартиру.

— Эй!.. — позвал Летро.

В полуподвальном помещении царил полумрак. «Такое жилье, наверное, заливает во время дождей», — подумал Пеллетер.

— Да, видно, не больно-то разживешься на зарплату тюремного надзирателя, — заметил Летро, глядя по сторонам.

— Или он просто не хотел тратить деньги, — сказал Пеллетер.

Обстановка в квартире была скудная — стол, несколько стульев, полка с книгами. И никакого беспорядка — поскольку разбрасывать было нечего.

Из холла два дверных проема вели в другие помещения. Пеллетер кивнул Летро на левый проем, а сам направился к правому.

За дверным проемом он обнаружил две комнатушки. Одна была превращена в нечто вроде кладовки. Хозяин дома, по-видимому, любил хранить разное барахло и держал его здесь, старательно упаковывая в коробки. Пеллетер открыл одну из ближайших коробок и обнаружил в ней пачки старых газет. В другой коробке хранились дешевые книжонки.

Следующая комната оказалась спальней. Обстановка здесь была такая же скудная, как и во всей квартире. Оставленные открытыми ящики комода пустовали. Покрывало на постели было сбито — как если бы Пассемье достал что-то из-под кровати. Вполне вероятно, что чемодан, с которым он и удрал, когда почуял неладное или когда его каким-то образом предупредил Сольдо.

Пеллетер вернулся в гостиную и обнаружил там Летро, держащего на руках серого кота с белым пятнышком возле носа.

— Смотри, кого я нашел! Лакал молоко из блюдечка на кухне.

Пеллетер заглянул в кухню, где хватало места только для плиты и холодильника и все было покрыто застарелым слоем кухонной копоти. На стенном крючке висела единственная сковородка, на полу сиротливо стояло блюдечко с молоком. Почти полное. То есть Пассемье, видимо, совсем недавно покинул дом. Поэтому и дверь оставил открытой — чтобы кот мог выйти на улицу.

— Начальник тюрьмы сказал, что у Пассемье нет машины, — сказал Пеллетер, возвращаясь в гостиную. — Как же он тогда добирался до работы?

— Может, его подвозил кто из коллег.

— Тогда нам нужно получить список всех надзирателей, имеющих машины, и начать проверять их. Он явно пустился в бега.

Сказав это, Пеллетер записал что-то в своем блокноте, вырвал листок и направился к двери.

— Пошли отсюда.

Выйдя за порог, он закрыл и запер дверь, оставив в ней вырванный листок с запиской. Вдалеке прозвучал гудок прибывающего дневного поезда. Пеллетер с Летро молча обменялись взглядами.

На обратном пути они заглянули к консьержке, чтобы вернуть ключ. Женщина все еще была занята своей стиркой. На веревке у нее над головой прибавилось развешенного белья, хотя времени прошло совсем мало.

— Вот вам ключ, и вот вам друг, — сказал Летро, занеся к ней в прихожую ключ и кота.

— Вы с ума сошли?! Мне не нужна кошка!

— Скажите, вы видели Пассемье в последние полчаса? — спросил Пеллетер.

— Нет. Но вы же говорили, его нет дома.

— Если он вернется, сообщите в полицию. О том, что его кот у вас, он узнает. Мы оставили ему записку.

— Он что, опасен? — поинтересовалась консьержка, впервые за все время проявляя беспокойство.

Ничего не ответив, Пеллетер и Летро повернулись и пошли прочь.

— А что мне делать с этой кошкой, если он не вернется? — крикнула им вдогонку женщина.

Летро распорядился, чтобы его люди докладывали ему о положении дел ежечасно. Когда они с Пеллетером вернулись в участок, еще не было никаких новостей. Ламбер доложил, что дневной поезд отправился дальше по расписанию без каких-либо происшествий. Летро пошел в камеру к начальнику тюрьмы узнать у него, кто из надзирателей имеет машины и кому из них Пассемье мог бы больше всего доверять.

Пеллетер остался ждать его в участке, присев на один из стульев для посетителей. Он все щупал свою разбитую скулу и постоянно чувствовал на себе взгляды присутствующих. Но ему не было до них особого дела, а беспокоила его мысль о том, что они с Летро взяли неверный след, что Пассемье, будучи жестоким злодеем, не был дураком и не стал бы доверять в такой ситуации никому из своих коллег-надзирателей. Ведь надзиратели тоже не дураки, и никто из них не захотел бы преступить закон ради того, чтобы пойти на выручку приятелю.

Уткнувшись взглядом в пол, Пеллетер погрузился в раздумья. Ему вспоминалось кошачье блюдечко с молоком. Пассемье не был сентиментальным человеком — об этом говорила скудная, неуютная обстановка в его доме, — но он был человеком ответственным. Возможно, как раз по этой причине он и оставался дома до последней минуты — хотел знать, как будут развиваться события.

Когда они с Летро пришли в квартиру Пассемье, блюдечко с молоком было еще полным. То есть Пассемье не успел уйти далеко. Он был где-то совсем близко, а, стало быть, им следовало сейчас заниматься не списком владельцев машин, а выяснять, куда он мог податься.

Пеллетер пошевелил плечами и болезненно поморщился — ушиб на спине даже и не думал проходить. Он чувствовал на себе взгляды полицейских и представлял себе, что те думают. Дескать, вот, настоящий полицейский — пострадал при выполнении служебного долга, а все равно не сдается и продолжает работать. Ага, не сдается, а что ему еще остается делать?..

Пеллетер то и дело поглядывал в коридор в сторону камеры предварительного заключения. Ну где же Летро?

Пеллетер снова погрузился в раздумья, стал перебирать в голове все предпринятые ими действия — дорожные блокпосты на выездах и на железнодорожной станции. Мальчишек Перро нашли в поле, так не мог ли Пассемье просто обойти полями дорожные посты и потом поймать какую-нибудь машину на шоссе?

Вскоре вернулся Летро со списком в руках.

— Их всего десять, и двое сейчас на работе. Я только что звонил в тюрьму.

— Хорошо, — сказал Пеллетер. — Пусть кто-то из твоих людей этим займется, а остальных направь на поиски. Нам нужно начать поиски, как с теми детьми, причем срочно.

— Точно! — поддержал Летро.

— Он был в городе еще час назад.

Летро разочарованно посмотрел на список, который держал в руках, потом крикнул: «Арно!» и направился к своим офицерам.

После того как были сделаны телефонные звонки, к полицейскому участку стали стекаться люди, желавшие принять участие в поисковой операции. В отличие от прошлого раза, когда искали детей, эта поисковая партия состояла в основном из молодых крепких мужчин и парней, настроенных весьма решительно. У некоторых были ружья. У одного — пистолет в кобуре. Они смеялись, дымили папиросами, и в полицейском участке на этот раз атмосфера не была угнетающей и, скорее, походила на собрание болельщиков перед футбольным матчем.

Между тем поступавшие доклады все как один были неутешительными. Пеллетер все отчетливее понимал, что они попросту теряют время.

Летро еще раз допросил начальника тюрьмы и Сольдо, чтобы выяснить, где чаще всего бывал Пассемье, но оказалось, что тот вел совсем примитивную жизнь и бывал только на работе и дома… да еще вот иногда закапывал трупы.

Наконец Летро принес огромную карту Вераржана и расстелил ее на конторке дежурного офицера.

— А теперь тихо! — гаркнул он, перекрикивая гул голосов.

Пеллетер подошел к карте и встал рядом с Летро.

— Пожалуйста, угомонитесь все.

В толпе сначала раздавались шуточки и смешки, но потом все присмирели и приготовились слушать. В прокуренном помещении воцарилась тишина.

Летро прокашлялся и начал:

— Во-первых, спасибо вам всем, что пришли. — Он посмотрел на Пеллетера, как бы ожидая от него поддержки, но тот молчал, и шеф полиции продолжил: — Значит, так. Мы ищем человека по фамилии Пассемье. Рост — метр восемьдесят пять, вес — сто десять килограммов, возраст — пятьдесят один год, волосы темные с проседью на висках. Предположительно, вооружен и поэтому может быть опасен. Примерно два часа назад он находился в квартире на улице Виктора Гюго и сейчас, скорее всего, пытается покинуть город.

Летро поднял повыше карту и показал на ней, где находится дом Пассемье.

— Нам предстоит досконально прочесать дом за домом, квартал за кварталом, от этого места и до самых окраин города, так что, если понадобится, будем вести поиски даже ночью. Если он еще в городе, мы своими действиями рано или поздно вспугнем его.

— И что же, мы можем так вот прямо врываться к людям в дома? — спросил кто-то из передних рядов.

— С вами будут полицейские. Объясните людям ситуацию, а если кто будет возражать, то подзовете полицейского, и он сам разберется.

Образовалась неловкая пауза. Люди в толпе переминались с ноги на ногу.

— Еще вопросы есть?

Все молчали. Тогда Летро обратился к своим офицерам:

— Разбейте людей на группы и приступайте к делу. И постоянно докладывайте мне о ходе поисков.

Люди опять загалдели и вереницей потянулись к выходу.

— Как думаешь, поймаем мы его? — спросил Летро у Пеллетера.

— Может быть, не сегодня, но в конце концов поймаем.

Летро разложил перед собой карту и разгладил ее обеими руками.

— Я тоже так думаю, — сказал он, хитровато ухмыльнувшись. — А эти двое… начальник тюрьмы и второй надзиратель… — О чем-то задумавшись, он кивнул самому себе. — Но сегодня-то от ужина ты, конечно, не откажешься?

Толпа постепенно просачивалась за дверь, и вскоре полицейский участок опустел.

— Меня вообще-то мадам Пеллетер ждет, — сказал инспектор, но тут же поймал себя на мысли, что, кажется, упустил что-то важное относительно местонахождения Пассемье. Ему все-таки хотелось дождаться конца поисков. Иначе он не смог бы чувствовать себя спокойно.

— А с мадам Летро что прикажешь делать? Она же тоже ждет! — Летро похлопал инспектора по плечу.

Шеф полиции Вераржана явно был в прекрасном расположении духа. Шесть жертв убийства и пропажа двух мальчишек сделали эту неделю, возможно, самой тяжелой в его полицейской жизни, но по делу об откопанных в поле трупах у него под арестом сидели уже двое подозреваемых (даже если не убийцы, то участники преступлений), а детишки благополучно нашлись.

— Давай сначала посмотрим, чем кончится этот день, — сказал Пеллетер.

— Ладно. Я скажу ей, что ты придешь. — И Летро ушел в свой кабинет.

Полицейский участок казался совсем опустевшим из-за беспорядка, оставшегося тут после ухода всех этих людей. На столах ворохи бумаг, брошенные раскрытыми папки с делами, отодвинутые стулья, распахнутый шкаф — и над всем этим синее облако табачного дыма.

Только одного человека оставили отвечать на звонки. Плечом прижимая телефонную трубку к уху, он лихорадочно записывал.

Пеллетеру опять оставалось одно — ждать. А хотелось, чтобы дело сдвинулось.

И еще очень хотелось курить. Вспомнив про табачный магазинчик в переулке за площадью, он вышел на улицу.

Погода была почти идеальная, но Пеллетер не замечал ничего вокруг — все возвращался мыслями к тому, как вел себя Пассемье на допросе сотрудников в тюрьме. Как сначала взорвался, потом смешался, потом напустил на себя высокомерный вид. Придерживается ли Пассемье той же тактики сейчас? Два вечера подряд он тайком ходил за Пеллетером по пятам. На второй вечер он напал на Пеллетера. А что написано на его лице сейчас, когда он находится в бегах, — смятение или высокомерие?

Проходя мимо стариков, как всегда, сидевших у подножия памятника, Пеллетер поприветствовал их кивком, коснувшись полей шляпы. Покачал головой, словно отвечая на их вопрос, и зашагал дальше.

В табачной лавке он с удовольствием вдохнул табачный аромат. Купил себе три дешевые сигары — чтобы хватило до конца дня.

— Какой хороший день сегодня! — сказал продавец.

— Что верно, то верно, — согласился Пеллетер и прибавил: — Если к вам сюда заглянет здоровяк с чемоданом, сообщите в полицию.

Табачник удивленно наморщил лоб, а Пеллетер, не дожидаясь вопросов, поспешил к выходу.

Выйдя на улицу, Пеллетер автоматически, по старой полицейской привычке, пробежал глазами по площади, но не заметил ничего необычного или подозрительного. Он закурил сигару, и все мышцы сразу приятно расслабились. Пошевелил плечами — ушибленная спина еще болела. Ему вспомнился Фурнье — знает ли он уже об аресте начальника тюрьмы? А Мауссье? Этот-то почему-то вечно в курсе всех дел.

Попыхивая сигарой, Пеллетер все больше погружался в раздумья. Да, ничего, возможно, еще не закончилось, как бы там ни радовался Летро.

Гоня от себя мысли о Мауссье, он снова пересек площадь и снова поприветствовал кивком стариков у подножия памятника.

Пеллетер потом весь день жалел, что купил дешевые сигары. И жалел, что купил их всего три штуки.

Донесения то и дело приходили отовсюду — от поисковых групп, от заградительных постов на дорогах, от Ламбера с железнодорожной станции. Но никаких новостей в этих донесениях не было.

Глава 15

Ужин у друзей

— Ну что, пошли? — сказал Летро, выйдя из кабинета и на ходу натягивая пальто.

Пеллетер задумчиво кивнул и поднялся.

Длиннющий бесплодный день испортил впечатление от полного событиями утра. Пеллетера не покидало ощущение, что он что-то упустил и поэтому Пассемье удалось ускользнуть, но он уже раз десять изучал записи в своем блокноте, так и не найдя не то что ответа, но даже хотя бы зацепки.

Перед уходом Летро отдал распоряжение своим офицерам:

— Жена начальника тюрьмы принесет ему и Сольдо ужин. Она может побыть с ними, пока они едят, но потом должна уйти. Смотрите, чтобы с ней тут не было хлопот.

Летро дружески хлопнул Пеллетера по плечу, и тот поморщился от боли. Но шеф полиции этого не заметил, так как уже направился к двери.

Пеллетер, обернувшись, сказал дежурному офицеру за конторкой:

— Когда позвонит мой человек, передайте ему, чтобы оставался на месте. Я скоро там буду.

Солнце уже укатилось за горизонт, но смеркаться еще не начинало. Летро вел Пеллетера к себе домой в самом радужном настроении. К нему вернулась былая уверенность, которой ему не хватало все эти дни, когда он был словно выбит из колеи. Сам Пеллетер никогда не возвращался после работы домой в таком приподнятом расположении духа, его, наоборот, всегда одолевало чувство беспомощности в этой нескончаемой борьбе с преступностью большого города, и у него нередко оставалось ощущение, что он строит соломенные ворота, дабы отгородиться от нашествия варваров. Но в таком крохотном городишке, как Вераржан, обычно не случалось ничего серьезнее, чем мелкие кражи и хулиганства, поэтому Летро и его команда вполне справлялись со своей работой.

В дверях собственного дома Летро столкнулся с какой-то девушкой.

— О-о, это кто у нас тут?! — обрадованно воскликнул Летро, обняв ее за плечи. — И куда же это мы идем?

Девушка ласково прильнула к нему.

— Да вот, дядя, пришла попросить немного соли.

— А на ужин с нами останешься? — спросил ее Летро. — У нас сегодня важный гость из города.

Девушка, чувствуя на себе взгляд Пеллетера, смущенно потупилась и оправила на себе платье.

— Спасибо, дядюшка, но мы уже начали дома готовить ужин.

Девушка улыбнулась дядюшке и Пеллетеру и ушла.

— Дочка сестры моей жены, — пояснил Летро, переступая через порог.

Пеллетер посмотрел девушке вслед, проследил глазами, как она, пройдя по улице, зашла в один из домов. Она напомнила Пеллетеру Клотильду Розенкранц, и мысли его тотчас же вернулись к Пассемье. Пеллетер никак не мог понять, что его так смущало, почему он не испытывал той же успокоенности, что и Летро. Ведь Пассемье ищут и обязательно найдут.

Вслед за Летро он шагнул через порог. В доме витал аппетитный аромат цыпленка с розмарином.

Летро сразу направился в кухню, Пеллетер последовал за ним.

— Ой, как хорошо, что вы уже пришли! — обрадовалась жена Летро, снимая с плиты сковороду при помощи двух прихваток. — У меня уже все готово. Можете садиться за стол.

Сморщенная старушка, шамкая беззубым ртом, улыбнулась Пеллетеру.

— А это моя теща, — представил старушку Летро. — Она глухая.

— Может, усадишь ее за стол? — сказала мадам Летро. — Она все время порывается помогать мне, но на самом деле только мешает. А к нам только что Алис заходила.

— Да, я встретился с ней.

Теперь, услышав имя, Пеллетер вспомнил Алис: он видел ее в один из своих предыдущих приездов в Вераржан, но она тогда была еще совсем юной, почти девочкой. И Летро тогда так же обожал ее. Ничего не изменилось с тех пор.

— Инспектор Пеллетер, наконец-то вы решили поесть по-человечески! А то ужинали все время где-то там…

— Мадам Летро, но это было никоим образом не по вине вашего мужа, уверяю вас.

Они начали рассаживаться за круглый столик в углу кухни. Из четырех плетеных стульев у двух было порвано плетение в нескольких местах, и мадам Летро поставила их себе и мужу. Аппетитный ужин, состоявший из жареного цыпленка и гарнира из отварной свеклы и картофеля, снова напомнил Пеллетеру, как давно он не был дома.

— Значит, вы арестовали начальника тюрьмы и одного из надзирателей, — сказала мадам Летро, еще не успевшая сесть за стол и удобнее устраивающая мать.

Летро, сконфуженный тем, что его супруга была уже, оказывается, в курсе всех дел, продолжал тем не менее с удовольствием уминать овощной гарнир.

— Да, и похоже, мы должны сказать спасибо инспектору Пеллетеру за то, что не дал этому делу выйти из-под контроля.

Сидевшая напротив Пеллетера старенькая мать мадам Летро улыбалась ему, явно не понимая, о чем идет разговор.

— Ну что ж, это очень хорошая новость, — сказала мадам Летро, продолжая суетиться вокруг матери, потом сказала ей: — Кушай, мама!.. Кушай! — И когда старушка взяла в руку вилку, наконец тоже села.

— Мы до сих пор не знаем, кто убил всех этих людей, — заметил Пеллетер, не разделявший воодушевления Летро.

— А это не важно, — сказал Летро, приступая к цыпленку. — Что касается меня, то я расследую конкретное преступление, которое квалифицируется как незаконное захоронение человеческих останков. По этому делу у меня уже задержаны подозреваемые, и очень скоро к ним прибавится еще один, последний. А если Фурнье, или кто там у них в тюрьме сейчас вместо начальника, считает нужным заняться расследованием этих смертей, то карты ему в руки.

Пеллетер понимал, о чем идет речь. Он же помнил слова мадам Розенкранц, сказавшей, что ей безразлично, найдут убийцу ее отца или нет. Что от этого все равно ничего не изменится.

— А разве Мауссье не сказал вам, что знает, кто убил этих заключенных? — спросила мадам Летро.

— Да этого Мауссье очень трудно понять, когда он что-либо говорит.

— Я уж точно чего-то не понимаю, — посетовала мадам Летро.

Некоторое время они ели молча. У старушки большая часть еды падала обратно на тарелку. Радужное настроение Летро заметно поблекло, а Пеллетер стал еще более задумчивым и угрюмым.

— Вы отправитесь домой сегодня? — спросила мадам Летро, когда молчание стало совсем тягостным.

— Или завтра.

— О-о, вот как?.. — Положив вилку, Летро удивленно посмотрел на Пеллетера.

Пеллетер не стал вдаваться в объяснения и продолжал наслаждаться жареной курочкой. Еда была очень вкусной, и он сказал об этом мадам Летро.

— Кто он такой? — наклонившись вперед, вдруг громко спросила старушка.

— Полицейский из другого города, — крикнула ей мадам Летро.

Летро улыбнулся, но было видно, что он стесняется своей старенькой тещи.

— Значит, ты остаешься до завтра? Ой, я так рад! Даже не знаю, как тебя благодарить за то, что ты сделал.

Пеллетер отпил вина из своего бокала.

— Мне кажется, я что-то упустил.

— Ой, да ладно, у меня такое ощущение возникает постоянно, — признался Летро.

Пеллетер поспешил отправить в рот новый кусок, чтобы скрыть усмешку.

Все снова замолчали. Старушка не отрываясь смотрела на Пеллетера, и тот вдруг вспомнил про синяк у себя на лице. Он невольно потрогал его рукой.

Старушка кивнула и улыбнулась беззубым проваленным ртом.

— Как ты думаешь, найдем мы этого парня? — Летро повторил вопрос, который уже задавал Пеллетеру на вокзале. Но было видно, что он сказал это только для того, чтобы скрасить неловкое молчание.

— Конечно найдем. Это просто вопрос времени.

— А знаешь, я вообще-то не верю, что он до сих пор в городе, — продолжал Летро.

— А он опасен? — спросила мадам Летро.

— Ну… как тебе сказать… — начал было Летро, но, посмотрев на Пеллетера, осекся.

— Да, он опасен, — подтвердил Пеллетер. Он уже готов был идти, но ужин еще не закончился. Каждый пока съел только половину своей порции, и все не выпили даже первого бокала. Но у Пеллетера уже возникло ощущение, что он попусту тратит время. Летро считал, что Пассемье сбежал из города, и, возможно, Летро был прав, но у Пеллетера на этот счет были сомнения.

С улицы доносился какой-то шум — отдаленные крики и лай собаки.

Оба полицейских заерзали на стульях, и царившее за столом молчание тоже сменило тональность — вместо неловкости теперь чувствовалось ожидание. Только старушка не слышала доносившихся с улицы звуков и продолжала благодушно улыбаться.

Наконец Летро не выдержал и, с шумом отодвинув свой стул, встал. Старушка смотрела на него, улыбаясь, а мадам Летро, как ни в чем ни бывало, продолжала есть.

Пеллетер понял, что сегодня вечером он домой не поедет.

Шум на улице нарастал, и выглянувший с порога Летро тоже что-то крикнул.

Пеллетер встал и выбежал из кухни, не сказав ни единого слова обеим женщинам.

Летро стоял возле крыльца с молодым полицейским, вокруг которого топталась группа парней весьма агрессивного вида, утром вызвавшихся подключиться к поискам.

Где-то в толпе лаяла собака, но ее не было видно. Сумерки уже сгустились, и было почти темно.

— Я прошу прощения, шеф, — сказал молодой офицер.

— Да нет, все правильно ты делаешь.

— Но в этом же нет необходимости…

— Нет, я настаиваю!.. — сказал Летро, посторонившись, чтобы пропустить его в дом. Увидев Пеллетера, он объяснил: — Они обыскивают сейчас наш квартал. Каждый дом. И хотят обыскать также и мой — чтобы исполнить мой же приказ без исключений. А я ему говорю, что это правильно!

Молодой офицер растерянно стоял на пороге, не отваживаясь приступить к обыску.

— Заходи! — приказал ему Летро.

Офицер и с ним двое парней с ружьями прошли в дом. Они рассредоточились по дому в уже отработанном за день порядке — один направился прямиком к лестнице, другой в кухню и заднюю часть дома, а офицер остался стоять в дверях.

Офицер, видимо, нервничал, потому что все время вытирал вспотевшие ладони о брюки.

— Мне правда очень жаль, шеф…

— Да все правильно ты делаешь, — успокоил его Летро, хотя теперь, когда в доме у него шел обыск, он уже не выглядел таким веселым и беззаботным. — Я сам-то еще наверху не был, а ведь там какое отличное местечко, чтобы спрятаться!..

Парни на улице смеялись. Собака не переставала лаять. Кто-то прикрикнул на нее: «Заткнись!»

Слышно было, как наверху ходил человек, со стуком распахивая все двери.

— Извините, дамы, — донесся из кухни голос другого парня.

Летро стоял напряженный, вытянувшись в струнку.

Пеллетеру обыск тоже был неприятен. Их совместный ужин, даже с этим периодическим неловким молчанием, был их частным пространством, которое теперь было нарушено вторгшимися сюда чужими людьми. Сам Пеллетер сейчас смотрел на дом не как гость, а как полицейский. Гостиная казалась ему маленькой и тесной из-за того, что в ней стояли три человека. В глаза бросались потертости на диванчике и креслах, фотографии в рамочках на стене висели косо, в углу под потолком темнело коричневатое вздувшееся пятно от протечки.

Парень, обыскивавший кухню, вернулся, а наверху пока еще слышался стук и грохот.

— Ну как, удачно? — сострил Летро.

— Нет, месье.

— Ну и хорошо.

Другой парень наконец спустился сверху, он так спешил, что чуть ли не кубарем катился по ступенькам.

— А ничего себе у вас домик, шеф, — сказал он, не вынимая дымящейся папиросы изо рта.

Летро промолчал, и парень вышел на улицу. Там он, видимо, что-то сказал своим приятелям, и те дружно заржали. Их веселье напоминало скорее дружескую попойку, нежели поиски беглого преступника.

Офицер смущенно улыбнулся, пожелал шефу доброй ночи, повернулся и вышел.

Поисковая группа направилась дальше по улице в сторону дома Алис. Летро провожал их глазами с порога, возможно, думая о том, что они сейчас наведаются с обыском и к ней, и наверняка напоминал себе о том, что все должны быть равны перед законом.

Наконец Летро закрыл дверь и с накалом в голосе проговорил:

— Да, шмонают они профессионально…

Он на секунду остановился у лестницы, словно раздумывая, не подняться ли наверх и не посмотреть, не остался ли там беспорядок и не пропало ли что-нибудь. Но потом передумал и направился в кухню, где жена и теща доедали свой ужин.

За столом он теперь молчал и, сердито сопя, уничтожал то, что осталось на тарелке. От его прежней веселости не осталось и следа. Жена и теща не реагировали на его мрачный настрой. Доев свою порцию, мадам Летро встала и пошла к раковине мыть освободившиеся тарелки. А Пеллетер, стараясь жевать пищу на той стороне, где на лице не было ушиба, думал о том, каким типичным выглядит этот ужин в домашнем кругу.

Это был промозглый апрельский вечер, настойчиво предлагавший считать всякие надежды на приход весны преждевременными и необоснованными. Холод казался еще более ощутимым после прекрасного солнечного дня.

Ламбер ждал Пеллетера возле железнодорожных путей — стоял с поднятым воротником, скрестив на груди руки и спрятав ладони под мышки. Рядом с Ламбером, безразличный к суровой погоде, стоял Арно.

Пеллетер понял, что его друг просто сгущает краски для пущего эффекта.

— А где же твоя дорожная сумка? — поинтересовался Ламбер.

— Я не еду домой сегодня.

— И почему меня это совсем не удивляет?

— Мне нужно еще раз съездить в тюрьму, чтобы повидаться с Мауссье. Мауссье… — Пеллетер осекся на полуслове и глянул на стоявшего в сторонке Арно. Тот либо не слушал, о чем говорят Пеллетер с Ламбером, либо делал вид, что не слушает. — Официальное расследование здесь закончено. Они рано или поздно разыщут Пассемье, развесят на столбах его фото и описание внешности. А до убийств им нет дела. Тут начальник тюрьмы был прав — никому нет дела до нескольких убитых арестантов.

— И зачем тебе встречаться с Мауссье?

— Да он сказал одну вещь… И вообще с него все это началось. — Пеллетер посмотрел вдаль на рельсы, не приближается ли поезд, и прибавил: — Ты бы только знал, как он мне омерзителен.

— Господи, какой же холод!.. — со вздохом проговорил Ламбер.

— Да ну, это разве холод? — возразил Арно.

— Не знаю, как ты тут продержишься-то, — вздохнул Пеллетер.

— Торчать ночью на холоде в сельской местности как раз была моя мечта, — ответил ему Ламбер.

— А как действовать будем, ты уже знаешь?

— Когда поезд прибудет, Арно пойдет вдоль вагонов с той стороны, а я с этой. Не знаю, правда, удастся ли нам что увидеть в такой темнотище.

— Я помогу.

— Думаешь, что-то будет видно?

— Нет, не думаю.

— Думаешь, он уже сбежал из города?

Пеллетер помедлил с ответом, потом сказал:

— Нет, я не думаю, что он уже сбежал.

Ламбер хорошо знал Пеллетера и поэтому промолчал, чтобы не мешать шефу думать. Так они и стояли втроем на холоде, как будто не ждали чего-то, а собирались стоять там вечно.

Наконец рельсы загудели, и вдалеке показался свет приближающегося поезда. Арно поспешил перейти на другую сторону колеи.

Огонек, рассекая ночную мглу, приближался, уже можно было разглядеть вагоны и паровозный дымок. Стук колес нарастал.

Ламбер по знаку Пеллетера прошел вперед, к месту остановки головных вагонов.

Пеллетер, озираясь, вглядывался в темноту, но ни в окрестных кустах, ни вокруг зданий не заметил никакого движения.

Поезд замедлил ход, чеканный стук колес сменился натужным пыхтением.

Пеллетер вспомнил, что сегодня утром уже видел такую картину, и мысленно постарался себя утешить, что торчит в Вераржане пока еще меньше недели.

Наконец поезд остановился.

Пеллетер, подойдя к краю перрона, стал пристально вглядываться в темноту за спиной у Ламбера, идущего ему навстречу.

С поезда сошли какие-то люди, оживленно разговаривающие между собой.

Ламбер, продолжая двигаться навстречу Пеллетеру, отрицательно мотнул головой.

Пеллетер тоже не заметил ничего подозрительного. Среди прибывших пассажиров он узнал двух репортеров из города. Там, видимо, все-таки сочли вераржанские события достойными освещения. Или их просто заинтересовал арест начальника тюрьмы общегосударственного значения. Пеллетеру оставалось только порадоваться, что они с ходу не приступили к работе и ему сейчас не надо было уворачиваться от просьб дать интервью. Но он точно знал, что завтра они не дадут ему прохода.

— Ничего нового, шеф, — сказал подошедший Ламбер. — Парень, скорее всего, утек. Вы уверены, что нам надо торчать здесь до завтра?

Пеллетер кивнул.

К ним присоединился Арно.

— Ну что? — спросил Пеллетер.

— Ничего, шеф.

Кондуктор смотрел на них из окошка первого вагона, и Пеллетер дал ему отмашку. Кондуктор в окошке исчез, и поезд, тронувшись с места, начал набирать ход.

— Ладно, на ночь можем разойтись, — разрешил Пеллетер. — Пойдем немного отдохнем, но к утреннему поезду вернемся.

Они дружно развернулись и направились в сторону города. Прибывшие репортеры уже ушли.

Они шагали молча, каждый мечтал об уютной теплой постели, и Пеллетер пообещал себе, что завтра все-таки уедет этим вечерним поездом.

Проснувшись, Пеллетер встал не сразу, а полежал еще немного в постели. На него это было не похоже — обычно, просыпаясь, он тут же вскакивал и начинал одеваться. Вчера вечером ему все никак не удавалось заснуть — он подсознательно ждал телефонного звонка с новостями, параллельно размышляя о том, что упустил что-то и Пассемье по-прежнему находится в городе. Теперь же, когда солнечные лучи стали пробиваться сквозь занавески на окнах, при мысли о предстоящей поездке в тюрьму Мальниво Пеллетер почувствовал себя старым и разбитым.

Мысли о Пассемье не давали ему покоя. В пятницу вечером Пассемье проследил за ним до дома Розенкранца и отстал сразу, как только Пеллетер заметил слежку. В субботу Пеллетер выстроил весь персонал тюрьмы на допрос, и Пассемье на том допросе вел себя агрессивно и вызывающе. В тот же вечер, почувствовав себя загнанным в угол, Пассемье опять следил за Пеллетером. А в воскресенье, собрав чемодан, пустился в бега.

Все эти факты по-прежнему ни о чем не говорили Пеллетеру.

Внизу, в вестибюле отеля, образовался настоящий журналистский салон. К четырем репортерам, сошедшим вчера с поезда, присоединились еще трое, по-видимому, приехавшие на машинах, и в центре этой компании громче всех вещал Филипп Сервьер.

— Инспектор Пеллетер! — обрадованно воскликнул один из приезжих репортеров. — Вы готовы ответить на вопросы?

Остальные журналисты мгновенно притихли и, устремив на Пеллетера выжидающие взгляды, поспешили достать из карманов карандаши и блокноты.

— Это ж надо, какой дальний путь вы проделали! — на ходу бросил им Пеллетер, не замедляя шага.

— Что вы можете сказать о деле Ришар-Ленуаров?

Пеллетер остановился перед репортером, задавшим этот вопрос.

— О чем это вы?

— Как? Вы не слышали?!

— Ой, да вы просто отстали от жизни! — прибавил другой.

— Графиня Ришар-Ленуар застрелила трех своих детей, мужа и покончила с собой на своей яхте в Ницце. Вряд ли несколько здешних сгнивших трупов смогут соперничать с таким громким делом.

— Я держал все газеты в курсе относительно здешних событий, — пояснил Сервьер.

Кое-кто из репортеров не смог сдержать усмешки.

— Теперь, когда выяснилось, что тут замешан и начальник тюрьмы…

Пеллетер окинул всю компанию неприязненным взглядом и, повернувшись, собрался продолжить путь.

— Инспектор Пеллетер, подождите!..

— А какое отношение ко всему этому имеет Мауссье?

— Кто совершил эти убийства? Начальник тюрьмы?

Пеллетер резко развернулся, и репортеры, ринувшиеся было вслед за ним к выходу, остановились, натыкаясь друг на друга.

— Если вам нужен сюжет, то идите в город и разыщите пропавшего тюремного надзирателя. — С этими словами Пеллетер повернулся и вышел из вестибюля на улицу.

Утро было погожее, но ночной холод еще давал о себе знать. Городская площадь кипела привычной деловой жизнью, магазины открылись, женщины с корзинками шли за покупками. Несколько мужчин из поисковой партии курили у подножия памятника, прислонив ружья к постаменту. Вид у них был усталый и понурый, им явно уже было не до шуток и смеха.

Пеллетер первым делом направился к табачной лавке, зная, что не продержится весь день без курева.

Табачник не стал комментировать события вчерашнего дня, просто молча продал Пеллетеру сигары, и тот закурил одну сразу же, прямо в лавке.

Людей с ружьями у памятника прибавлялось. Прохожие с любопытством поглядывали на них. Почему они здесь собираются? Может, Летро объявил продолжение поисков?

Пеллетер вернулся к своим прежним мыслям. Мальчишки Перро заблудились в полях. То есть Пассемье мог прятаться где угодно, и, если его до сих пор не нашли, то теперь уже вряд ли найдут.

Попыхивая сигарой, Пеллетер наблюдал за жизнью площади, пока еще не готовый начать рабочий день.

В маленьком кафе Розенкранц пил за стойкой кофе. Пеллетера удивило, что американский писатель после нескольких дней разлуки с женой мог сейчас находиться не рядом с нею. Он только лишний раз убедился в том, как все-таки трудно иногда бывает постичь чужую душу.

К памятнику, вокруг которого собиралось все больше людей, шел через площадь Летро. Подтягивались туда и любопытые. Пеллетер узнал в толпе пекаря Бенуа в белом переднике и с волосами, припорошенными мукой. Не иначе как пришел послушать свежие новости.

Пассемье не шел у Пеллетера из головы. Ноздри его раздулись от злости, когда он в очередной раз подумал о том, что попросту упустил Пассемье.

Сердито выдувая табачный дым, он наблюдал издалека, как Летро раздает новые приказы.

А из головы все никак не шел Пассемье. Зачем он вообще следил за Пеллетером? Какой смысл был в этом? К тому же это было для него рискованно.

Взгляд Пеллетера снова вернулся к Розенкранцу. Тот теперь стоял на пороге кафе, и вокруг него вился один из репортеров. Посетители, все как один повернув к нему голову, слушали их разговор и ждали, когда можно будет вставить словечко.

Пеллетер направился к кафе.

Ему вспомнился вечер, когда он доставлял пьяного Розенкранца домой. Он привез американца на такси. Если Пассемье ходил по городу пешком, то как он мог проследить за ним?

Пеллетер ускорил шаг.

Он изначально исходил из того, что надзиратель следил за ним, но что, если Пассемье уже поджидал у Розенкранца дома?

Репортер перешагнул порог кафе и стоял теперь за стойкой рядом с Розенкранцем.

А тогда в больнице… С Пеллетером была мадам Розенкранц, когда Пассемье следил за ним, а потом убежал и напал на него в переулке.

Розенкранц теперь уже орал на репортера, угрожающе размахивая руками.

Если Пассемье был в один из вечеров у Розенкранца дома, а потом в больнице, где мадам Розенкранц провела несколько дней кряду, то…

Пеллетер уже не шел, а бежал — мимо кафе, по направлению к дому писателя.

Начальник тюрьмы и два его подельника рассчитывали, что убитых арестантов не будут разыскивать родные. Но когда Пассемье обнаружил, что дочь Меранже живет здесь же в городке, он, должно быть, решил сделать так, чтобы никаких вопросов о Меранже не могло возникнуть. А это означало, что Клотильда сейчас находилась в опасности.

Кто-то на площади заметил его, и теперь ему в спину неслись крики, но инспектор Пеллетер бежал не оборачиваясь.

И пока он бежал, мысли продолжали лихорадочно крутиться у него в голове. Все это время он считал, что Пассемье следил за ним. Но что, если это было не так? Что, если Пассемье следил не за ним, а за Клотильдой, а он просто оказался тогда в том же месте?

Он бежал, зажав в пальцах погасший окурок сигары.

Теперь он понял, что был не самонадеян, а просто слеп! И он надеялся, что еще не слишком поздно и он успеет. Потому что Клотильда сейчас одна дома. И у нее есть машина, в которой сейчас так нуждается Пассемье. И дом ее стоит на самой окраине города.

И пока муж ее в кафе препирается с каким-то заезжим репортером… она, бедняжка, дома совершенно одна!..

Глава 16

Клотильда-ма-Флёр

Клотильду-ма-Флёр беспокоил солнечный свет. В это утро он был особенно ярким и заливал весь дом.

От такого жизнерадостного солнца ликовала душа.

Когда позавчера вечером она вернулась домой, муж упал перед ней на колени. Он стоял, обхватив ее руками и уткнувшись лбом ей в живот, и по его судорожно переводимому дыханию она поняла, что он плачет. А потом он встал, подхватил ее на руки и отнес вверх по лестнице в их спальню. Она тогда даже испугалась, что он надорвется.

На следующее утро он то и дело улыбался ей за завтраком в залитой солнцем столовой и весь день осыпал ее нежностями и обожающими взглядами. А она от смущения все время отводила глаза. Поэтому сегодня утром спровадила его из дома, сказав, что собирается хорошенько прибраться после нескольких дней отсутствия, хотя на самом деле просто стремилась побыть одна и прийти в себя после всего случившегося.

Она действительно затеяла уборку. Сначала в кухне, где перемыла всю посуду, оттерла столики и раковину и вымыла пол, вспотев от усердия. Работа отвлекала ее, но мысль о том, что ее отец мертв, то и дело возвращалась к ней, и у нее опускались руки. Печаль окутывала ее нахлынувшей волной, потом она находила в себе силы снова взяться за работу, а затем все повторялось снова.

Клотильда уже перебралась в спальню и меняла там постельное белье, мыча себе под нос какой-то невнятный мотивчик.

Она застилала кровать чистой простыней, когда услышала внизу какой-то шум. Решив, что это хлопнула входная дверь, она хотела было крикнуть, что находится наверху, но в последний момент передумала, так как поняла, что не готова еще распрощаться со своим драгоценным одиночеством.

Она обошла постель, чтобы заправить простыню с другой стороны кровати. В этот момент раздался какой-то грохот — словно кто-то громко захлопнул выдвижной ящик комода или что-то уронил с высоты. Она настороженно посмотрела в сторону лестницы, прислушиваясь.

— Шем!.. — позвала она.

Ответа не последовало.

Она подошла к окошку в покатой стене второго этажа и выглянула на улицу. На дорожке перед домом стояла только машина мужа, так как он не взял ее сегодня утром. И больше никого и ничего.

Потом Клотильде показалось, что она снова услышала грохот задвигаемого ящика. Она подошла к краю лестницы, взялась рукой за перила и, спустившись на одну ступеньку, крикнула вниз:

— Шем!..

В ответ донесся только звук шагов, и ей стало интересно, почему он не откликается.

Тогда она спустилась еще на несколько ступенек и обмерла, прижав свободную руку к груди.

На полу возле приоткрытой входной двери стоял незнакомый ей чужой чемодан.

Затаив дыхание, она силилась вспомнить, не оставляла ли дверь приоткрытой, но это обстоятельство никак не воспроизводилось в ее памяти. А этот чемодан у входа? Что это?

Она спустилась еще ниже по лестнице и позвала:

— Шем! Ты где?

Старательно глядя себе под ноги, чтобы не упасть, она снова крикнула:

— Любовь моя!..

Спустившись по лестнице и собираясь заглянуть в кабинет мужа, она услышала за спиной шаги и, еще не успев повернуться, сказала:

— Ты так напугал меня…

Тут сильные руки схватили ее за плечи, и краем глаза она увидела мелькнувшее лезвие ножа. Голова ее пошла кругом, а в горле встал ком.

— Ну здравствуйте, мадам Розенкранц, — проговорил голос ей в самое ухо, обдав кожу жаром горячего дыхания. — Ну-ка скажите мне, где вы держите ключи от машины?

Первым, что заметил Пеллетер, был автомобиль Розенкранца, стоявший на дорожке перед домом. Сейчас Пеллетер пожалел, что не взял с собой Ламбера или даже Мартена, но бежать за ними теперь уже не было времени.

Запыхавшись, он остановился возле ограды, силясь рассмотреть что-нибудь в открытую входную дверь. Никого. И никаких звуков из дома. Проще всего было подойти прямо к двери — как ни в чем не бывало, будто он просто пришел с визитом. Но ему не хотелось предоставлять преимущество преступнику, если тот в доме, а Пеллетер был уверен, что он находился там сейчас. И как только он мог подумать, что Пассемье выберет для бегства окружной путь, пытаясь обойти стороной дорожные блокпосты? Ему следовало догадаться, что такой человек, как Пассемье, — человек, способный напасть на офицера полиции, — предпочтет захватить заложника и, прикрываясь им, пробиваться через заслоны. Так что теперь самой главной задачей было вызволить мадам Розенкранц из лап Пассемье невредимой.

Достав пистолет, Пеллетер стал красться вдоль забора к задней калитке, поглядывая на окна, но в них ему ничего не удалось разглядеть.

На задворках дома тоже было пустынно.

Участники поисковой группы видели, как он бежал сюда, поэтому Пеллетер надеялся на скорую подмогу. А пока его задачей было по возможности оценить ситуацию и постараться не дать Пассемье удрать.

Он подкрался к задней двери и встал, прислонившись спиной к стене дома. В верхней части двери имелось небольшое полукруглое окошко, Пеллетер осторожно заглянул в него.

Темный холл немного освещался за счет света из открытой противоположной двери. Пеллетер сумел только разглядеть, что холл пуст.

Взявшись за дверную ручку, он обнаружил, что дверь не заперта. И дверные петли, благо, не скрипели.

Держа наготове пистолет, он вошел в дом. После яркого уличного света глаза не сразу привыкли к сумраку.

Возле передней входной двери стоял чемодан, скорее всего, принадлежавший Пассемье. Вряд ли это был чемодан Розенкранцев, ведь они не собирались никуда уезжать. Месье Розенкранц вообще, похоже, не спешил домой, чудесно проводя время в кафе на площади. Замерев, Пеллетер напряг слух, но ему удалось уловить только тихие скрипы и шорохи старого дома.

Дверь в кабинет была закрыта. Он взялся за дверную ручку и повернул ее, продолжая держать под прицелом входную дверь. Пустой кабинет находился в том же беспорядке, что и два дня назад.

Оставив кабинет открытым, он подкрался к кухонной двери и прислушался.

Ничего. Никаких звуков. Тогда он прошел в кухню, где в нос ему сразу ударил сильный едкий запах хозяйственного мыла. В кухне тоже было пусто.

Вдруг наверху скрипнула половица. Пеллетер бросился к двери, ведущей из кухни в столовую, но не успел распахнуть ее, как услышал на лестнице беспорядочный топот ног, потом тихий вскрик и мужской голос.

Держа пистолет обеими руками, Пеллетер приготовился.

Вдруг раздался крик: «Клотильда!», и хлопнула входная дверь.

Пеллетер ворвался в столовую, пробежал несколько шагов и застыл на месте, когда перед глазами его, словно фотография в рамке, возникла сцена, происходившая за окном.

На лужайке спиной к Пеллетеру стоял Пассемье, в одной руке его был чемодан, а другой он держал за шею Клотильду. Розенкранц, обращаясь к Пассемье с какими-то словами, осторожно приближался к нему, почти уже поравнявшись с передней дверцей автомобиля. По его замедленным движениям Пеллетер понял, что Пассемье вооружен.

Пассемье начал двигаться к машине, толкая перед собой Клотильду.

Пеллетер быстро сообразил, что не может выскочить через переднюю дверь — ведь тогда или пострадает Клотильда, или им придется дать Пассемье уйти.

И Пеллетер бросился через кухню к заднему выходу. Его единственной надеждой было подкрасться к Пассемье сзади незамеченным. Пока обегал дом, он услышал гудок автомобильного клаксона. Один… два… три гудка. Молодчина Розенкранц!

Пеллетер старался ступать бесшумно, боясь выдать себя даже при этих звуках клаксона.

Пассемье орал Розенкранцу:

— А ну перестань сигналить! Перестань, иначе я убью ее!..

Крадясь сзади, Пеллетер уже мог разглядеть напряженные мышцы шеи Пассемье и нож, зажатый у него в руке.

Розенкранц перестал сигналить и, вскинув руки кверху, сказал:

— Хорошо, перестал.

— Я убью ее! — снова пригрозил Пассемье.

В этот момент Пеллетер ударил его сзади под колено и схватил за руку, в которой был зажат нож. Пассемье зашатался и выпустил из рук Клотильду. Он резко потянул к себе руку с ножом, потащив за собой Пеллетера, но тот не сопротивлялся, а наоборот, поддался и умудрился дать Пассемье коленом под дых, отчего тот согнулся и расслабил хватку.

Пеллетер ударил надзирателя рукояткой пистолета по запястью, и тот выронил нож, но при этом резко дернулся, отчего Пеллетер потерял равновесие и отлетел к автомобилю, упав спиной на капот.

Пассемье не растерялся и бросился бежать, Пеллетер последовал за ним, но чета Розенкранцев стала помехой на его пути. Розенкранц поспешил утащить Клотильду в сторону, и Пеллетер промчался мимо, не натолкнувшись на них.

Пассемье бежал в сторону города. Пеллетер еще не успел выскочить на дорогу, когда надзиратель понял свою ошибку, сообразил, что между редко стоящих домов ему негде спрятаться, и, резко развернувшись, побежал в обратную сторону.

— Стой! — крикнул ему Пеллетер.

Верзила-надзиратель, все еще шатаясь после удара, полученного под дых, продолжал бежать не оглядываясь. Он не мог не видеть впереди дорожного блокпоста, расположенного метрах в ста от него на самом краю города, за которым начинались поля. Понимая, что Пассемье может махануть через поле, Пеллетер выстрелил в воздух.

Пассемье оглянулся на звук и, потеряв равновесие, чуть не упал.

Полицейские на блокпосту услышали выстрел и побежали навстречу Пассемье и Пеллетеру.

Сообразив, что попал в окружение, Пассемье предпочел развернуться и пошел на Пеллетера.

Пеллетер остановился и прицелился. Но полицейские подбежали уже слишком близко, и он побоялся попасть в кого-нибудь из ребят Летро. Тогда, убрав пистолет в кобуру, он бросился под ноги подбежавшему Пассемье.

Полицейские были уже почти близко и кричали:

— Стой!.. Полиция!.. Стой!

Но Пассемье несся вперед прямо на Пеллетера. Пеллетер предпринял обманный прием, сделав резкий шаг в сторону, но Пассемье предугадал его ход и встретил Пеллетера мощным ударом в грудь, от которого у инспектора потемнело в глазах. Он с трудом устоял на ногах. А Пассемье побежал дальше в сторону города.

Мимо Пеллетера пронеслись и ребята Летро.

Пеллетер достал из кобуры пистолет и сделал предупредительный выстрел в воздух.

Полицейские обернулись, а Пеллетер уже целился. Полицейские, пригнувшись, упали на землю. Пеллетер выстрелил.

Пассемье зашатался и… продолжил бег. Но теперь это был уже не бег, а ковылянье вприпрыжку.

Один из полицейских вскочил первым и бросился на Пассемье, но тот встретил его мощным ударом.

Подбежавший к ним Пеллетер сразу увидел, что выстрел его попал в цель — штанина у Пассемье в области лодыжки пропиталась кровью. Пеллетер пнул Пассемье по раненой ноге, и тот упал.

Коленом придавив надзирателя к земле, Пеллетер приставил к его голове дуло пистолета.

— Твои дружки ждут тебя не дождутся, — сказал он.

Свободной рукой он достал из кармана наручники и сковал руки Пассемье за спиной.

Пассемье теперь даже и не думал сопротивляться, так как знал, что это только навредит ему.

Пеллетер поднял глаза — перед ним стоял Мартен.

— Отличная работа, парень, — сказал ему Пеллетер.

Мартен попытался сохранить суровое лицо, но, не сумев сдержать улыбки, сказал:

— Спасибо, шеф.

Вдалеке перед своим домом стояли, обнявшись, Розенкранцы. У месье Розенкранца был вид побежденного, а не победителя. Они с супругой надеялись найти в Вераржане спокойное местечко для жизни, но этот городок не оправдал их ожиданий.

Летро сиял от счастья.

— Ну наконец-то мы покончили с этим делом. И все благодаря тебе! Ты просто спас меня!

Пеллетер рассмеялся.

— Ничего, у тебя еще будет возможность отплатить мне тем же, когда приедешь ко мне в гости.

Ламбер картинно закатил глаза, но Пеллетер одернул его суровым взглядом.

Летро выдвинул верхний ящик своего стола и достал оттуда три сигары. У Пеллетера учащенно забилось сердце — ведь у него без курева уже голова начала болеть.

— Вот если бы еще кто-нибудь сказал мне, кто убил всех этих арестантов… — сказал Летро, продолжая улыбаться. — Но это, друзья мои, уже проблема тюрьмы… А мы свое дело сделали — выяснили, кто занимался незаконным захоронением останков. И вдобавок к этому еще раскрыли старое убийство.

Пеллетер жадно втягивал табачный дым. Сигара, конечно, была не так хороша, как те, к которым он привык, вкус ее был несколько вялым и блеклым, но сейчас он был рад и такой.

Летро выдул несколько ломаных табачных колец, поерзав, удобнее уселся на своем стуле и сказал:

— Нет, я, правда, даже и не знаю, как вас благодарить.

Пеллетер кивнул, а Летро продолжал:

— Вообще это дело… — Он покачал головой.

— Но мне все-таки понадобится еще разок съездить в тюрьму, хотя и ужасно не хочется, — сказал Пеллетер.

Летро небрежно махнул рукой.

— Над этим пусть Фурнье ломает голову. Это его проблема.

Пеллетер нахмурился, пытаясь убедить себя, что это действительно так. Ну а в самом деле, с какой стати это должно быть его проблемой?

— Только не удивляйтесь, если Фурнье в итоге ничего не расследует, — сказал он.

В этот момент в открытую дверь кабинета Летро постучали, и все трое обернулись на стук.

Офицер с порога доложил:

— Шеф, вам звонит начальник тюрьмы Фурнье.

— Начальник тюрьмы! — сказал Летро. — Быстро он продвигается по служебной лестнице!

— Прошу прощения, заместитель начальника тюрьмы, — поправился офицер.

Летро потянулся к аппарату на своем столе и сказал в трубку:

— Вы слышали наши хорошие новости? — Но тут брови его вскинулись, и он воскликнул: — Что-о?! Когда?

Ламбер посмотрел на Пеллетера, но тот, с наслаждением затягиваясь сигарой, только пожал плечами.

— Мы выезжаем! — сказал Летро и повесил трубку, после чего объяснил Пеллетеру и Ламберу: — У них еще одного человека зарезали. Мауссье.

Глава 17

Мауссье в лазарете

Лазарет наконец опустел после того, как целый день там, помимо врачей и медсестер, толклись всевозможные люди. Пеллетер попросил у Фурнье разрешения на посещение раненого арестанта, и Фурнье дал согласие, выставив перед дверью лазарета одного из надзирателей и Ламбера.

Арестант, получивший ножевые ранения четыре дня назад, пока еще находился в лазарете. Нормальный цвет лица уже вернулся к нему, и он уже сам сидел в постели. Его вообще должны были выписать в тот день и отправить обратно в камеру, но всем стало не до него из-за этого нового покушения.

Пеллетер подошел к Мауссье и присел на соседнюю койку.

— Как там поживает мадам Пеллетер? — сказал Мауссье.

Голос у него был слабый, но Пеллетер знал от доктора, что раны у Мауссье всего лишь поверхностные. То есть эта слабость была очередным его спектаклем.

Пеллетер никак не отреагировал на этот его коронный вопрос.

— Я слышал, наш начальник тюрьмы уже больше не начальник.

— А вы рады этому?

Мауссье пожал плечами.

— Мы не можем знать заранее, что преподнесет нам жизнь. Мы должны принимать жизнь такой, какая она есть.

Пеллетер, прищурившись, молчал, пытаясь найти какой-то способ приблизиться к интересующей его теме. С Мауссье всегда было так — из него никогда нельзя было выудить правду до тех пор, пока он не решал сам выложить ее вам.

— Ну теперь начальником тюрьмы, вне всякого сомнения, станет Фурнье, — наконец проговорил Пеллетер.

— Жаль, — сказал Мауссье с безразличным видом.

— А этот вот, судя по всему, будет жить, — сказал Пеллетер, кивком указав на другого обитателя лазарета.

— О нет, инспектор, этот умрет. Мы все умрем. Мы уже сейчас умираем, когда говорим.

Пеллетер помрачнел. Он уже выяснил многое из того, что намеревался. Но у него не было ни сил, ни терпения философствовать в компании этого закоренелого убийцы, поэтому он спросил напрямик:

— Это вы убили этих людей?

— Каких людей? — сказал Мауссье, удивленно изогнув брови.

— Этих арестантов.

Мауссье криво усмехнулся.

— Не в моем вкусе.

— Ну или сделали так, что они были убиты. Вашей целью был Фурнье, и вы решили, что многочисленные трупы, обнаружившиеся сразу вскоре после его появления здесь, испортят ему жизнь. Но вы не ожидали, что эти трупы будут найдены совсем не теми людьми и совсем по другой причине, и когда все пошло не так, как вам хотелось, вы вызвали меня, чтобы всколыхнуть это болото.

— Вы любите сочинять истории, я знаю, — сказал Мауссье. — Я слышал, вы много их сочинили за последние несколько дней.

На эту дешевую наживку Пеллетер не клюнул и, конечно, не стал спрашивать у Мауссье, откуда он опять так хорошо проинформирован, а продолжал:

— Это вы должны были выкрикнуть в строю «Здесь!», когда Меранже был уже мертв. И ваши камеры были рядом. Вы просто хотели еще больше замутить воду в болоте.

Мауссье зажмурился, словно от внезапного приступа боли, но по блеску в его глазах Пеллетер понял, что это очередной спектакль.

— Вы промазали мимо цели. Вы добились смещения начальника тюрьмы, но на его место получили ненавистного вам человека.

Мауссье пожал плечами.

— Ну это уж как получилось.

Пеллетер, не сдержавшись, порывисто подался вперед, намереваясь надавить на раны на животе Мауссье. Тот, видя это, даже не шелохнулся, и Пеллетер, хоть с трудом, но остановился.

— Вы порезали себя ножом, чтобы отвести от себя подозрение. Но что будет, если убийства теперь прекратятся? Фурнье же не станет от этого мягче. Даже когда я уеду.

— А кто сказал, что убийства прекратятся?

— Ну, я думаю, они прекратятся. Вы уже сделали достаточно.

— Возможно.

Пеллетер прищурился. Что это было? Признание? Нет, вряд ли. Он просто сказал, что убийства могли бы прекратиться. Стиснув зубы, Пеллетер процедил:

— Почему?

Мауссье злорадно улыбался.

— А почему бы и нет?

— Семь человек! — не сдержавшись, крикнул Пеллетер.

Он почувствовал, как побагровел от гнева, и заставил себя сделать глубокий вдох. Он не мог допустить, чтобы Мауссье вывел его из себя. И сам он ничего не мог сделать этому мерзавцу — тот и так уже был посажен за решетку до конца своих дней.

Никак не отреагировав на гневную вспышку Пеллетера, Мауссье сказал:

— Так как там поживает мадам Пеллетер? И действительно, какая жалость, что вы с ней так и не народили детишек!

Пеллетер поднялся.

— Даже не надейтесь, что я приеду в следующий раз, когда вы вздумаете вызвать меня.

С этими словами он повернулся и направился к двери, а Мауссье сказал ему вдогонку:

— К тому времени, инспектор, мы все уже можем быть мертвы.

В голосе убийцы звучало злорадство.

Пеллетер вышел в коридор и, ни словом не обмолвившись с Ламбером и Фурнье, направился к выходу. Семь человек убиты! И почему? Только из-за того, что «почему бы и нет»? Так все просто? И кто в действительности орудовал во всех этих случаях ножом, может так и остаться неизвестным.

Фурнье обогнал инспектора Пеллетера, чтобы отпереть перед ними железные двери и снова запереть их потом.

Пеллетер шагал по коридору и думал об американском писателе — придет ли ему в голову включить какие-то из этих событий в свою следующую книгу? Просто все случившееся казалось ему слишком уж невероятным.

У самого выхода он потянулся в карман за сигарой.

— Спасибо! — крикнул ему вдогонку Фурнье.

Но Пеллетер не стал ничего отвечать. Ему хотелось поскорее вырваться из Мальниво. Поскорее вырваться на свободу за эти железные решетки и двери.

Часть II. Падающая звезда

Глава 1

Студия «Мертон Стейн Продакшнз» представляла собой территорию из двенадцати нарезанных квадратами кварталов, обнесенных трехметровой каменной стеной с заостренными гранитными столбами через каждые три метра. Длиннющая вереница машин тянулась от центрального входа до боковой дорожки бульвара Кабарелло. Примерно каждые пять минут в конец этой очереди становилась новая подъехавшая машина. Если у вас было на студии срочное дело, то вам, разумеется, рекомендовали припарковаться где-нибудь у другого входа. Меня направили к центральному, из чего я заключил, что мое дело не было срочным.

Стоял погожий июльский полдень, который не назвал бы знойным тот, кому не противно, когда небо у него становится шершавым, как наждак. Я закурил сигарету и решил опустить откидной верх моего «паккарда», чтобы впустить в салон солнышко. Будет ли в машине менее душно с откинутым верхом, это еще, конечно, вопрос. Я так и не сумел ответить на него к тому времени, когда подошла моя очередь на въезд.

Худющий парень в синей униформе охранника шагнул к моему открытому окошку, не отрывая глаз от своего планшета. Вид у него был еще совсем подростковый, хотя он и нагонял на себя важности за счет этой униформы, но одежкой никого не проведешь, и он сам это, похоже, понимал.

— Имя, — сказал он.

— Денис Фостер, — сказал я. — Вам нужно, чтобы я это удостоверил?

Он наконец оторвался от своего планшета и вскинул на меня глаза.

— Вас нет в списке.

— Я приехал сюда встретиться с Элом Ноксом.

Он почему-то оглянулся, потом обвел глазами улицу и снова уставился в свой планшет.

— Вас нет в списке, — повторил он.

Пока он думал, что со мной делать, рядом раздался голос:

— А ну-ка отвали в сторонку…

Оттеснив парня, перед дверцей моей машины возник Эл Нокс — в такой же синей униформе, только на несколько размеров больше. На груди его красовалась металлическая звезда и нашивка с именем и должностью «начальника охраны». Он сунул в мое окошко руку, и я пожал ее, когда он сказал:

— Денис. Как поживаешь?

— Кручусь. А ты как? Как оно — работать в частной охранной структуре?

— Лучше, чем в государственной. Подожди секундочку, я с тобой!..

Он отошел от окошка, сказал тощему парню: «Открой ворота, Джерри, этот обаяшка со мной», и, обойдя машину спереди, открыл дверцу и плюхнулся на переднее пассажирское сиденье. Когда он захлопнул дверцу, по салону распространился кисловатый запах пота. Кивнув, он ткнул пальцем в лобовое стекло.

— Давай на Мэйн-стрит.

Джерри открыл шлагбаум, и я поехал по двухрядке, обставленной с обеих сторон двухэтажными розовыми домиками, соединенными наружной галереей вдоль всего второго этажа. По обе стороны дороги оживленно передвигались люди — мужчины в костюмах и смокингах, даже в каких-то гусарских мундирах, и женщины в узких, гладеньких юбочках, с яркой помадой на губах. Трое парней в рабочих комбинезонах разгружали фургон с костюмами. Вокруг интендантской конторы толпились работяги и грузчики. Нокс указал мне на третий перекресток, где красовался знак «Мэдисон-авеню». Нынешние молодые не узнали бы этого места. Мы свернули влево, проехали квартал, мимо здания, размерами напоминавшего самолетный ангар, потом еще раз свернули налево, на бульвар, утыканный посередине пальмами в кадках. Вдоль обочин высились уже четырехэтажные здания, совсем не похожие на районную среднюю школу. Я там заметил две вывески киностудий — «Олд Глори» и «Мертон Стейн». Мы проехали мимо овальной вывески «Олд Глори» и припарковались на стоянке «Мертон Стейн».

Мы оказались перед дверью, на которой красивыми черно-золотыми буквами было написано — «Служба охраны». Буквы эти явно выводили в былые времена какие-то деды, для нашей вящей убедительности привесившие над дверью еще и табличку с надписью: «Офис охраны». Нокс вышел из машины и направился к двери, когда где-то рядом женский голос проговорил что-то совершенно не женское. Мы посмотрели в ту сторону и успели только заметить, как белокурая женская прическа скрылась среди машин.

Нокс подтянул штаны и решительно направился в ту сторону. Согнувшись вдвое с распростертыми в стороны руками, блондинка изображала вопросительный знак, эффект этой позы подчеркивало ее черное платье без рукавов, оставлявшее за своими пределами грудь и ноги. На ней были черные туфли на каблуках с фальшиво-бриллиантовыми пряжками, бриллиантовые сережки и золотое колье с бриллиантами на белоснежной груди. Бриллианты в ушах и на шее сразу же внушили мне мысль, что пряжки на туфлях тоже бриллиантовые. Склонялась блондинка над открытой дверцей заднего сиденья «Кадиллака-41». На асфальт свешивались мужские ноги в помятых брюках. Блондинка то и дело произносила одно и то же неприличное слово, каждый раз взывая: «Томми!»

— Вам нужна помощь, мисс Мертон? — поинтересовался Нокс.

Дамочка распрямилась. На ее худом, остреньком личике не было ни малейшего следа смущения — только досада и расстройство. Откинув рукой волосы с лица, она сказала:

— Ой, Эл! Не поможешь мне запихнуть Томми обратно в машину? Он вырубился, а одной мне с ним не справиться — тяжелый такой.

Нокс направился к машине, и мисс Мертон посторонилась, чтобы пропустить его. Она посмотрела на меня и заговорщицки мне улыбнулась.

— Привет, — сказала она мне, но я ничего не ответил.

Она улыбнулась шире, и мне это не понравилось.

Пыхтя и бормоча что-то себе под нос, Нокс запихнул ноги Томми в машину и захлопнул дверцу.

— Ну вот, готово, мисс Мертон.

Она повернулась к нему и с недовольным видом проговорила:

— Неужели Томми думает, я буду вечно носиться с ним, подтирать за ним повсюду?

— Нет, ну что вы, мэм… — сказал Нокс.

Мисс Мертон снова посмотрела на меня, одарила новой улыбкой, потом открыла переднюю дверцу и уселась за руль. Нокс смотрел на меня и молчал, пока «кадиллак» заводился и трогался с места. Только когда машина исчезла из виду, он проговорил тихо-тихо, почти себе под нос:

— Вера Мертон. Дочка Дэниэла Мертона. Всегда первым делом едет сюда, когда влипает в какие-нибудь неприятности. А сынуля обычно даже до конца не дотягивает. Вот и вчера, видать, тоже где-то нарезался до бессознательного состояния. — И, картинно закатив глаза, прибавил, качая головой: — Начальство… Да?

— Да. Начальство, — сказал я.

Он весело хохотнул и похлопал меня по спине.

— Я тебе так скажу: это место просто кишит чокнутыми. Ну ладно, пошли ко мне в кабинет, я введу тебя в курс дела.

Глава 2

В обшитой деревянными панелями приемной службы охраны стоял металлический канцелярский стол с двумя телефонными аппаратами, настольной лампой с зеленым абажуром, настольными часами, чернильным прибором, перекидным календарем и отрывным блокнотом для записей. Перед столом вдоль стены выстроились три оранжевых кресла, по-видимому, когда-то служивших киносъемочным реквизитом. Сидевший за столом темноволосый мужчина с холеными усами только мельком глянул на нас и сразу снова уткнулся в свои бумаги, а Нокс направился дальше, к двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Дверь эта вела в коридор, в который выходили еще три помещения. Комната для инструктажа с четырьмя столами, двумя диванчиками и черной доской на стене. Второе помещение представляло собой что-то вроде кухни с огромным столом посередине и по меньшей мере тремя кофеварочными машинами. Нокс проследовал в третью комнату, отличавшуюся от первой только наличием фотографий Нокса на стене. На этих фото Нокс был заснят с разными кинозвездами, а также еще во времена, когда мы с ним оба служили в полиции, и во времена, когда Нокс работал в окружной прокуратуре и выглядел тогда более стройным и поджарым, чем сейчас.

— Закрой дверь, — сказал он, садясь за стол.

Я закрыл дверь и сел на стул перед ним.

— Ты уж извини за этого парнишку на проходной. У нас такая тут текучесть кадров, и работают либо копы на пенсии, либо такие вот мальчишки зеленые. Старичье духоты в будке не выдерживает, поэтому ставим туда молодых. Здесь большую часть работы мои ребята делают.

Я сказал, что на парнишку не обижаюсь, и Нокс, кивнув и попыхтев через верхнюю губу, сразу приступил к делу.

— Хочу сразу предупредить: работенка, которую я тебе предлагаю, вообще убогая. Убогая, зато платят хорошо, и никаких особых хлопот. И мне нужен именно такой человек, которому я могу доверять.

— Я возьму сколько обычно, не больше.

Он покачал головой:

— Нет, я положу тебе пятьдесят в день. Ну и компенсация затрат, конечно. Это кинобизнес, и здесь принято брать столько, сколько дают.

— Ну ладно, оставим эту тему, — сказал я. — А что за работа?

Снова попыхтев через верхнюю губу, он покачался на своем стуле, потирая пальцами раскрытый блокнот, словно ища на нем шероховатости. Ему не хотелось говорить. Говорить означало раскрыть подробности, еще не получив согласия. Наконец, шлепнув ладонью по столу, он сказал:

— Ну, ты уже видел, с какого рода вещами мне тут приходится иметь дело. Эти киношники живут совсем в другом мире, чем такие парни, как мы с тобой.

— А, то есть не так, как пишут о них в «Лайф»? Ты ж видел эти публикации? Богги собственными руками построил себе крыльцо, а Гарбо сама шьет себе наряды. — Эти мои слова вызвали у Нокса усмешку, и я прибавил: — Но они любят, ненавидят и умирают так же, как и все остальные. Разве нет?

— Это, конечно, так, только они делают это под звуки скрипочек и с дико помпезным видом. — Он снова шлепнул ладонью по столу. — Если у тебя после службы в полиции еще осталось какое-то чувство собственного достоинства, то здесь его выколотят из тебя в два счета. Тебе что-нибудь известно о Хлое Роуз?

— Видел ее картины, — сказал я.

— Так вот она умудряется в жизни изображать такую же капризную красавицу, как и в своих картинах. А теперь мы и вовсе стали думать, что она умом тронулась.

— А что она сделала?

— Да ничего особенно нового. Все те же слезные истерики и какие-то совершенно сумасшедшие требования, и отказ от работы — ну, в общем, все, что мы обычно получаем тут от женщин-кинозвезд, включая тех, кто приносит киностудии гораздо меньше денег, чем Хлоя Роуз. Но она теперь вообразила, что ее кто-то преследует. Все время нервничает из-за этого, так что это стало сказываться на съемочном процессе. У студии с ней контракт подписан на пять лет, и закончится он только через три года, так что люди тут обеспокоены не на шутку.

— Обеспокоены чем? Что ее на самом деле кто-то преследует или что она думает, что ее кто-то преследует?

— Думает. — Он побарабанил пальцами по столу. — Может, ее и правда кто-то преследует, я не знаю. Но я склонен в этом сомневаться. Они же тут все параноики. Это у них от самомнения. Но я все равно провел с ней беседу и умудрился как-то убедить ее, что все держу под контролем и что здесь нет посторонних людей. Хотя, по правде сказать, посторонних у нас тут пруд пруди. Только поспеваем выводить за проходную.

— Ну а я-то что должен буду делать?

— Просто последи за ней, когда она не на съемках. Подежурь ночью возле ее дома.

— Так тебе нужен телохранитель. Я не телохранитель.

— Нет, не телохранитель, это другая работа. Я же сказал, она просто думает, что ее кто-то преследует. Поэтому тебе надо просто сделать так, чтобы она успокоилась. Ради съемочного процесса.

— То есть я должен устроить за ней слежку, чтобы она успокоилась насчет того, что кто-то устраивает за ней слежку?

Откинувшись на спинку кресла, Нокс развел руками:

— Ну, брат, это шоу-бизнес.

— Ладно, давай вернемся к таинственному преследователю мисс Роуз. Это ведь мужчина, не так ли?

— Она утверждает, что мужчина.

— Ты сказал, будто тебе удалось убедить ее, что на территории киностудии не бывает посторонних. Но как знать? Может, ее преследователь как раз не из посторонних.

— Может быть. Но ей ты об этом не говори. Она, похоже, об этом еще не думала.

— А как он выглядит?

— Как всякий обычный человек, если верить ее описаниям. Среднего роста, темные волосы, среднее телосложение. Ну, это ты у нее сам спросишь, она тебя просветит.

— И она видела его на киностудии?

— На киностудии и за ее пределами. — Он подался вперед. — Но это если верить ей. Я же говорил тебе, здесь ее никто не преследует. У нее просто крыша поехала. Несколько раз закатывала такие истерики!.. А ее личная жизнь хуже, чем в дешевом бабском романе.

Я вопросительно изогнул брови.

Он набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Ее муж — Шем Розенкранц. — Лет десять-пятнадцать назад его книги пользовались в Нью-Йорке большой популярностью, но последние несколько лет он ошивается здесь, правда, без особого толка. Без особого толка — потому что он больше трется вокруг актрисулек и даже не удосуживается скрывать это от своей жены. Картина, над которой они работают сейчас, снимается по его сценарию, но только потому, что там снимается его жена. И при этом он все равно крутит роман с молоденькой актрисой Мэнди Эрхардт. А режиссер Стёрджен имеет виды на Роуз, ну, то есть на миссис Розенкранц. У них даже могло бы что-то выйти, если бы она тоже захотела, только…

— Ты уверен, что он непричастен к этому делу?

— Кто? Стёрджен? Да ну, нет. Стёрджен ведет себя безупречно. И у него для этого есть основания. У него последние три фильма развалились в процессе съемок, так что если он не докажет, что способен хоть что-нибудь в своей жизни довести до конца, то просто умоется и все.

Я молчал, переваривая полученную информацию, потом спросил:

— Это все?

— А этого недостаточно?

— Ну а какие-то бывшие ухажеры могут ходить за ней по пятам?

— Да никто не ходит за ней по пятам! — процедил сквозь зубы Нокс.

— Не, ну, я так просто спросил. Для создания общей картины.

Нокс расхохотался.

— А ты ни чуточки не изменился. По-прежнему относишься к каждой работе как к настоящему расследованию.

— Ну а как еще относиться, если мне сказали, что за работу заплатят?

— Это киностудия, парень. Нам всем здесь платят за создание видимости работы.

— Во, а я-то, дурак, пытаюсь делать все как положено.

— Ты так ничему и не научился, когда тебя выгнали из полиции?

— Ну почему, я, например, понял, что закон — это та штука, о которой пишут в книгах.

Он вскинул руки ладонями наружу.

— Ладно, ладно, я же не прошу тебя идти на сделку с совестью. Я только хочу, чтобы ты посидел, поговорил с нашей кинозвездой, выслушал ее версию, записал все обстоятельно, а потом объяснил, что ей не о чем беспокоиться. И ты свободен, гуляй на все четыре стороны. Это всего на несколько дней, пока не закончатся съемки.

— Ох, не нравится мне это. Не нравится, что тебе нужен телохранитель, а ты почему-то обратился ко мне. Мне не нравится работа, которую и работой-то нельзя считать, — выслеживать человека, которого, может, и не существует вовсе, только чтобы какая-то там актриса успокоилась. Отправь ее к доктору.

На лице его появились признаки надвигающейся бури.

— Нет, я уже выложил тебе тут все наше грязное белье! — сказал он, хлопнув руками по столу. — Рассказал больше, чем положено!

— Ты не рассказал мне ничего такого, чего я не нашел бы в гламурных журналах.

— Ну ладно тебе, Фостер, давай соглашайся! Что с тобой такое? Это же легкие деньги! Где еще ты найдешь такое место, где бы платили по пятьдесят долларов в день? С каких это пор ты стал отказываться от таких предложений?

— Я не сказал, что отказываюсь, я только сказал, что мне это не нравится.

Я заметил, как мускулы его лица расслабились. Он улыбнулся и кивнул. Бедный Нокс, ему приходилось постоянно быть настороже, в напряжении. А с такой жизнью в любой момент из-за какой-нибудь мелочи может хватить удар.

Он встал, и его стул на колесиках, освободившись от тяжести, немного откатился назад.

— Я раскрыл тебе несколько фактов, о которых не говорят в этих гламурных журналах. Остальное, я уверен, ты выяснишь сам. Если б я не знал, как ты всегда осмотрителен и осторожен…

Да, уж кто-кто, а Нокс действительно знал. В нашу с ним бытность полицейскими он далеко не раз мог лишиться работы, если б не моя осмотрительность и осторожность.

— Ну, тогда пошли, познакомишься со своей клиенткой, — сказал он.

Я тоже поднялся и пропустил его к двери первым, сказав:

— Эл, мой клиент — ты.

Он открыл дверь.

— Ну хотя бы сделай вид, изобрази восторг от того, что тебя знакомят с кинозвездой.

Глава 3

Первый раз я увидел ее «живьем» издалека, и она была верхом. Худенькая, насколько мне удалось разглядеть; такое впечатление, что весила меньше седла, на котором сидела. Одета в кожаную ковбойскую курточку с бахромой поверх клетчатого синего платья, чей подол никоим образом не скрывал черных туфель с перепонками, которые, как я подозреваю, киношники потом просто вырезали из кадра. Ее знаменитые роскошные темные волосы были большей частью скрыты под ковбойской шляпой. Она сидела в седле боком, но поводья держала как заправский наездник. Лица ее издали было почти не разглядеть, с таким же успехом на ее месте могла быть любая неизвестная актрисулька в том же костюме. Но, приблизившись, я понял, что она выглядит в точности так, как на всех своих плакатах, афишах и журнальных фотографиях. Не как женщина, а как звезда. Как Хлоя Роуз.

Припарковав гольф-карт на пригородной улочке, мы пошли пешком в сторону «Олд-Уэст». По обочинам грязной дороги отрезком длиной в футбольное поле тянулись декорации. Разношерстные деревянные фасады. Раскрашенные и нераскрашенные. С разнообразными вывесками — «Салун», «Аптека», «Тюрьма». Неплохие, в общем-то, фасады, если закрыть глаза и подключить воображение.

Около декораций нам встретилось порядка пятнадцати человек — тренер по верховой езде, режиссер, помощник режиссера, гример, электрик и какие-то люди, не пойми чем занятые. Еще одна девушка в ковбойском наряде и мужчина в мятом костюме орали друг на друга, стоя под козырьком бакалейной лавки. Рядом с отсутствующим видом топтался ребенок лет одиннадцати-двенадцати.

— Ты бы не забывалась! — кричал мужчина. — Вспомнила бы лучше, кто тебя сделал!

— Ой, это кто у нас тут говорит? Пьянь забулдыжная, живущая за счет жены!

— Да ты-то лучше, что ли? Сама живешь за счет моей жены! — Так я понял, что вижу перед собой того самого Шема Розенкранца. — Мы все тут живем за счет Клотильды, так что не надо. Я прошу тебя всего лишь об одном маленьком одолжении — чтобы ты приглядела за ребенком всего несколько часов. Потому что мне надо работать!

Девушка яростно сжала кулачки за спиной.

— Только и слышу каждый раз: Мэнди, сделай то, Мэнди, сделай это! Да я с тобой уже с лихвой расплатилась! Или тебя не удовлетворили мои услуги?

В этот момент подъехавшая Хлоя Роуз, чуть не сбив с ног режиссера, резко осадила лошадь и направила ее легким галопом в сторону ссорящейся парочки. Те притихли и уставились на нее. Мальчик отступил назад.

— Неужели ты не можешь хотя бы здесь не выставлять этого напоказ? — проговорила она с французским акцентом.

Розенкранц начал мямлить что-то в ответ, но Хлоя Роуз, развернув лошадь, пустила ее почти галопом, так и не сбавив скорости до самого конца декораций «Олд Уэст». Розенкранц побежал за ней в облаке пыли, вздымаемой лошадиными копытами. Когда он пробегал мимо Стёрджена, тот посмотрел на него с укоризной и досадой, чуть ли не со слезами в глазах. Розенкранц на бегу сделал ему успокаивающий жест.

Повернувшись ко мне, Нокс сказал:

— Подожди здесь. Возможно, сейчас не самый лучший момент.

— Думаешь? — спросил я.

Нокс направился к помощнику режиссера, который, энергично мотая головой, что-то втолковывал оператору.

Я остался стоять рядом с девушкой и мальчиком и от скуки принялся ее разглядывать. Ее рыжевато-каштановые волнистые волосы были слишком идеальными для натуральных. Худое угловатое лицо было миловидным только при взгляде анфас, но никак не в профиль. Когда она злилась, как это было в ту минуту, лицо ее как-то неприятно сморщивалось. Нокс заранее предупредил меня, чтобы я не задавал на съемочной площадке никаких вопросов, но мне не удалось справиться со старой привычкой, и я сказал ей:

— Мисс Эрхардт? Я — Денис Фостер. Меня интересуют любые свидетельства каких-либо необычных происшествий на территории киностудии. Вы не видели каких-нибудь посторонних людей? Кого-нибудь, кому не положено находиться здесь. Или, допустим, положено, но на киностудии, а не на самой съемочной площадке.

Пока я говорил все это, она даже не обернулась в мою сторону — так и продолжала стоять, сердито подбоченясь.

— Да здесь столько народу толчется, как тут узнаешь, кто из них кто? — ответила она.

— То есть вы не замечали ничего подозрительного?

— Послушайте, обратитесь к кому-нибудь другому. Я работаю!

— Я это вижу.

Только тут она удостоила меня взглядом.

— Это что, шутка была сейчас? Тогда сказали бы хоть, когда я должна рассмеяться.

— Ну вот сейчас можете рассмеяться.

Она презрительно фыркнула:

— Эй, поосторожнее, мистер, не то я позову охрану.

Я кивнул на Эла Нокса, разговаривавшего с помощником режиссера.

— Вот это начальник охраны. Я пришел вместе с ним. Или вы и этого не заметили?

— Да плевать мне, с кем вы пришли!

— То есть вы никого вообще не замечаете? Так?

— Почему, замечаю. Сегодня здесь был почтальон, молочник, мороженщик, священник, репортер из газеты и какая-то говорящая корова.

Последние ее слова вызвали у стоявшего рядом мальчика изумленный возглас.

Я посмотрел на него, потом снова на нее.

— Понятно, — сказал я. — То есть ничего особенного, о чем вы хотели бы поговорить. Ну, во всяком случае, поговорить со мной.

— Послушайте, вам что, платят за то, что вы вот так умничаете?

— Платят, но недостаточно.

— А кстати, зачем все это? Это из-за Хлои, что ли?

Я промолчал.

— Да эта Хлоя боится собственной тени. Вы только посмотрите, сколько времени мы здесь тратим впустую только из-за того, что нечто омрачает ее нежную натуру.

— Интересно, что бы это такое могло быть?

— А вы не знаете? Да идите вы на… вместе со своей Хлоей!

— Ой, ну что уж вы так-то, при детях, — сказал я.

Она скрестила руки на груди и демонстративно повернулась ко мне спиной. Я заметил, что мальчик смотрит на меня, и улыбнулся ему, но лицо его осталось бесстрастно-невыразительным.

— А ты не видел здесь каких-нибудь посторонних людей? — спросил я у него.

— Вот вас вижу, — сказал он.

Я кивнул, сообразив, что сам нарвался на такой ответ, и оглянулся, ища глазами Нокса.

Тот уже шел ко мне. Встретившись со мной взглядом, он поджал губы и безнадежно махнул рукой.

— Не выпала фишка. Они еще будут снимать сейчас. Стёрджен взял лошадь строго на время, еще два часа работы.

— Ну тогда я позже с ней встречусь.

— Просто я хотел представить вас друг другу, — сказал он. — Ну а раз так, давай тогда сам тут шуруй.

— Попробую, — согласился я. Мы к тому времени уже вернулись к гольф-карту.

— Только помни об осторожности. Мы эту историю не разглашаем, — предупредил он, забираясь на водительское сиденье.

— Ага, я заметил, как вы не разглашаете. Эта Мэнди, похоже, уже в курсе. Говорит, что у Хлои паранойя.

— Ты зачем разговаривал с Мэнди? Я же просил тебя воздержаться от вопросов.

Эту его реплику я проигнорировал и спросил:

— А ребенок что, так и ходит за Розенкранцем?

— Да. Он у него от первой жены, как я понял. Приехал с востока погостить к папе.

— И как к этому относится Хлоя?

Он собрался ответить, но в этот момент кто-то крикнул: «Тишина на площадке!», и он умолк, жестом призвав меня сделать то же самое. На съемочной площадке все заняли свои места, стараясь не шаркать ногами и даже не кашлянуть, режиссер встал позади оператора, и Хлоя Роуз снова красиво проскакала в седле на фоне декораций, после чего все снова ожили и зашевелились.

— У меня до сих пор не укладывается в голове, как эти маленькие декорации выглядят потом такими большими на экране, — сказал Нокс.

Тут мы увидели, что в нашу сторону несется как ужаленная Мэнди Эрхардт, а за ней по пятам мальчишка.

— Может, они уже закончили? — сказал Нокс и высунулся из гольф-карта. — Эй, Мэнди! Ну что они там, заканчивают?

— Нет, — бросила на бегу Мэнди. — Просто мне, видите ли, надо купить мальчику леденец, потому что, кроме меня, этим больше некому заняться!

— Можешь и мне тоже купить одну штучку! — крикнул ей вдогонку Нокс.

Она, не оборачиваясь, выставила вверх палец. Мальчишка старался не отставать от нее.

— Ну вот, убежала. А ведь мы могли подвезти ее, — сказал Нокс, заводя гольф-карт.

Развернувшись, мы покатили по Мэйн-стрит и ярдов через пятьдесят выехали на Чикаго-стрит, а потом на какую-то земляную дорогу, огибавшую «средневековый» замок.

— Послушай, Нокс, а что же здесь все-таки происходит на самом деле? Может, как-то прояснишь ситуацию?

На его лице сложилась оскорбленная гримаса.

— То есть почему бы мне не быть с тобою откровенным?

— Ну, не знаю. Просто интересно, зачем студии понадобилось нанимать частного «перца», когда у нее есть собственная служба безопасности?

— «Служба»? Ой, да не смеши! Я, два отставных копа и парочка парнишек, которые еще даже не бреются. Вот тебе и вся служба. И наша задача обеспечивать безопасность на территории студии, а не круглосуточную охрану отдельно взятой актрисы.

— Подожди, так мне предлагается обеспечивать ее охрану или только душевное спокойствие? Напомни, я что-то запутался.

— Ой, да ладно тебе. Деньги же получишь, радоваться надо.

— Нет, хорошо, если ты прав, и Роуз просто напугалась безо всякой причины. А вдруг ее правда преследуют и с ней что-то случится во время моей вахты?

Нокс только отмахнулся, давая понять, что ничего случиться не может.

Я сам не мог понять, почему так упираюсь, почему начал наседать на него с этими вопросами. Ведь нанимает не кто-нибудь, а киностудия. И другие клиенты мне тоже частенько врали и далеко не все выкладывали начистоту. Наверное, больше всего раздражало то, что меня пытается обманывать мой старый друг.

Мы ехали по территории киностудии, и шум сновавшего здесь всевозможного транспорта сливался с шумом бульвара за оградой.

Какое-то время мы молчали, потом Нокс, не отрывая глаз от дороги, сказал:

— Просто приди сегодня вечером домой к Розенкранцам. Я покажу тебе на карте, где это находится. Она будет ждать тебя.

Я молча кивнул.

Через некоторое время Нокс сам продолжил разговор.

— А эта Мэнди вроде злая была, да? — сказал он, пытливо глянув на меня и усмехнувшись. Он спешил дать мне понять, что мы снова друзья и что он не имел в виду «ничего личного». — Ругалась там с Розенкранцем прямо при его жене?

— Ну ты же знаешь, какие они, эти творческие люди. Они творческие во всем.

— А Стёрджен тоже дал волю своим шаловливым ручонкам, когда сажал Роуз на лошадь.

Мы подрулили к зданию офиса службы безопасности, и я сказал, вылезая из гольф-карта:

— Да ладно тебе, хватит сплетничать.

Гольф-карт слегка подпрыгнул, освободившись от тяжести, когда Нокс тоже выпрыгнул на асфальт. Он полез в карман и протянул мне пять двадцатидолларовых купюр — мою зарплату.

Я взял деньги, потом спросил:

— А кто у них там в главной мужской роли? Я что-то никого из актеров-мужчин не видел на съемочной площадке.

— Джон Старк. Он сегодня не участвует в сценах. Наверное, на яхте своей торчит. А почему ты спрашиваешь?

— Ну так, на всякий случай. Подумал, что и его не стоит упускать из поля зрения в связи с происходящим.

Складки на лбу Нокса снова угрожающе сдвинулись.

— Значит, так: никаких вопросов не задавать! Понял? Запомни: это не расследование, а спектакль. Просто старайся выглядеть мило перед камерой.

— Хорошо, — поспешил успокоить его я.

Но мои слова, кажется, не развеяли его тревог.

— Я ведь могу на тебя положиться, да, Фостер?

Я кивнул, улыбнулся и тоже соврал:

— Да. Конечно можешь.

Глава 4

В моем распоряжении было несколько свободных часов, поэтому я вернулся в свою машину и поехал на запад, в сторону Соммерсет. Я опустил стекла, и в лицо сразу ударил ветер, от которого рубашка на мне стала хлопать, а галстук приплясывать. Когда дома поредели и между ними потянулись поля, я свернул к югу, на Монтгомери, откуда начинался спуск в район Сан-Анджелинос, именуемый в просторечии Сосо, а у риелторов получивший название «Безнадега». Несмотря на противоречивость названия, это была вполне симпатичная местность с добротными большими домами в викторианском стиле, где любило селиться в начале своей карьеры предыдущее поколение голливудских кинозвезд. Удивляло только, что Хлоя Роуз со своим мужем-писателем так и не переехала никуда отсюда за все те годы уже после того, как шампанское перестало считаться у нее лучшим французским импортным товаром в Америке.

Я свернул на Хайлон-Драйв. Розенкранцы жили на углу Монтгомери и Хайлон в домике средней величины. Со стороны Монтгомери владение было огорожено живой изгородью высотою в два этажа, что создавало ощущение уединенности, хотя открытая лужайка перед домом просто выходила на улицу. Проехав мимо до конца квартала, я развернулся, проехал немного назад, припарковался в трех домах от Розенкранцев и, сунув руки в карманы, направился к их дому пешком.

Их построенный в викторианском стиле домик пурпурного цвета с обилием контрастно-белых витиеватых завитушек выглядел совсем не в духе Западного побережья. Широченные белые колонны главного входа выглядели внушительно и вполне могли бросить вызов самому Самсону. На открытой веранде — плетеная мебель с промокшими от дождя подушками, которой явно давно никто не пользовался. По-видимому, обитатели дома, если и принимали солнечные ванны, то на заднем крыльце, подальше от постороннего глаза.

Клумбы были такими же безвкусными, как и сам дом, хотя садовник, разбивший их, возможно, так не считал. Крокусы, лилии, нарциссы и еще какие-то цветы, чьих названий я не знал, росли на закругленных в форме почек клумбах по обе стороны дорожки. Стоявший в сторонке гараж был, судя по всему, более поздней пристройкой. Выкрашен он был также в пурпурный и белый цвета, но больше смахивал на сарай. Сквозь открытую дверь виднелась темно-бордовая «ла саль» и свободное место для второй машины.

С заднего двора дом выглядел почти так же, как с фасада, только клумбы здесь были выложены в форме крыльев бабочки. На лужайке работал вращающийся разбрызгиватель. Дождевика у меня с собой не было, поэтому я решил пока не соваться на задний двор, а осмотреть сначала гараж. Он был установлен на залитой цементом площадке, выглядевшей безукоризненно чистой — на пустовавшем месте для второй машины я не заметил ни одного масляного пятнышка. На стенных крючках висели всевозможные инструменты. На верстаке в дальнем углу стояли в рядок банки с гвоздями, шурупами, болтами, петлями и прочим скобяным товаром. Я подошел к машине и открыл дверцу. Машина была зарегистрирована на Клотильду-ма-Флёр Розенкранц, и я как раз задумался над тем, почему она предпочла воспользоваться своим сценическим именем, когда услышал сзади мужской голос:

— Может, хватит уже?

Я вылез из машины, оставив дверцу открытой. На пороге гаража стоял низенький коренастый мексиканец. Красная бархатная курточка была ему великовата в плечах, но штаны с отворотами внизу были впору. Волосы зачесаны назад и набриолинены. Он был молод, но достаточно взрослый — настолько, что вполне мог врезать вам хорошенько, однако не настолько, чтобы отделать вас в пух и прах. В общем, обычный мексиканец среднего возраста. «Люгер» в его правой руке также давал ему чуточку больше шансов.

Я сделал так, чтобы ему было видно мои руки, и сказал:

— А ты знаешь, что опасно направлять такую штуку на человека?

— Ты кто? — спросил он практически без акцента.

— Спокойно! Меня зовут Деннис Фостер, и я работаю на мисс Роуз.

— На Розенкранцев работаю только я, а тебя что-то не знаю.

— Меня только сегодня наняли, на студии, — объяснил я.

Продолжая наставлять на меня дуло пистолета, он сказал:

— Да? Попробуй соврать что-нибудь получше.

— Да мне незачем врать, это правда! А ты не мог бы отвести пистолет куда-нибудь в другую сторону? У меня в костюме есть все необходимые отверстия, и других, знаешь ли, не нужно.

— А ну отойди от машины! Захлопни дверцу и вали отсюда, пока я не вызвал полицию!

— Да понял я, понял! У тебя пистолет, и я буду делать, что ты скажешь. Но если ты в меня выстрелишь, как думаешь, на чьей стороне будет полиция?

Его смуглое лицо омрачилось.

— Послушай, мы с тобой работаем на одних и тех же людей, так зачем нам ссориться?

— Я действую по инструкции, — сказал он. — Мисс Роуз мне четко разъяснила: я должен следить за тем, чтобы сюда не проник никто посторонний. И вот я вижу тебя в ее машине. Как это, по-твоему, выглядит?

— Нормально выглядит. Меня на студии для того же наняли. Следить за тем, чтобы сюда не проник никто посторонний. Я частный детектив.

Эти мои слова его не убедили.

— Не знаю, мне никто не говорил, что сюда припрется какой-то хрен…

— Ну, может, ты просто не в курсе, может, тебя не во все посвящают? И вообще, может, это мне следует спросить, кто ты такой? Откуда я знаю, работаешь ты на Розенкранцев или нет?

Это ему не понравилось, и он воскликнул:

— А ну проваливай отсюда! — Увидев, что я не шелохнулся, он повторил, повысив голос: — Я сказал, вали отсюда!

— Ну да, конечно, если у них есть ты, то зачем им нанимать еще какого-то хрена? Ты же явно крут, независимо от того, с какой ноги встал.

— Хватит болтать! — Он помотал пистолетом в воздухе, напомнив мне о его существовании.

— Слушай, хочешь, я покажу тебе свою лицензию? Вот, смотри: я лезу за бумажником.

Когда я полез в карман, он напрягся еще больше, а я, достав лицензию, выставил ее фотографией вперед.

Он приблизился на несколько шагов и, держа пистолет подальше от меня, взял у меня лицензию. Потом вернулся на свое первоначальное место и уже там стал разглядывать мои документы.

— Это ничего не доказывает. Ты мог взять эту бляху где угодно, но даже если она твоя, в ней все равно не сказано, на кого ты работаешь.

В знак полного поражения я поднял руки.

— Ты прав. Откуда ж мне было знать, что вы, мексиканцы, бываете такими умными? Я думал, вы можете только песни петь да за стойкой бара работать.

— По-твоему, это смешно? — Теперь, когда он разозлился, появился и акцент.

— Да чего уж тут смешного! — сказал я. — Слушай, если ты уберешь свою пукалку и отдашь мне мои документы, я уберусь восвояси. Мы можем все уладить потом, когда твой хозяин будет дома.

Он немного отвел в сторону пистолет, но не опустил его.

— А мои документы?

Он швырнул мне мою лицензию, я поймал ее и убрал в карман.

— Убирайся, — приказал он.

С задранными над головой руками, оставив дверцу «ла саль» открытой, я протиснулся к выходу. Он наблюдал за мной, наведя на меня пистолет. То есть так и не расслабился.

Когда я снова оказался на ярком солнце, мексиканец словно растворился в сумраке гаража. Но я подозревал, что он все еще держит меня на прицеле. Я гадал, каковы могут быть его обязанности в доме. Не водитель отсутствующей машины и, судя по одежде, не садовник. А вот сторожевой пес из него получался отличный. Я даже удивился, зачем им понадобился еще и я.

Орошатель лужайки перестал работать, и теперь вокруг дома воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая обычными звуками улицы. Вообще это был милый район — спокойный и «ненавороченный». Я не спеша шагал по дорожке, предоставляя мексиканцу возможность перекинуть свой гнев на что-нибудь еще. Я слышал, как захлопнулась дверца машины и как потом закрылась дверь гаража. Когда я вышел на улицу, там не было ни души. Весь район казался застывшей декорацией. Я направился к своей машине, сел в нее и завел мотор.

Глава 5

На холмах к северу от Соммерсет жили те, кто побогаче. В каждом третьем дворе здесь работали бригады ландшафтных дизайнеров в парусиновых комбинезонах и банданах — и это только в тех дворах, что были видны с улицы. А так в половине здешних домов за высокими стенами или живой изгородью наверняка трудились садовники. Это были «зимние дворцы» голливудской элиты — громадные особняки в испанском стиле, чье время постройки восходило к эпохе тишины, и солидные дома в южном плантаторском стиле почти вперемешку с вычурными хоромами нуворишей. Наверное, здешние обитатели как-то соревновались между собой в роскоши, но стороннему глазу весь квартал представал как жилье тех, у кого есть деньги. Хотя самим богатеям их хоромы наверняка казались слишком тонкой гранью, отгораживающей их от простых народных масс.

Проехав в глубь квартала, я остановился на обочине в тени живой изгороди, не выключая мотора. Не прошло и пяти минут, как на дороге появился экскурсионный автобус с открытым верхом, экскурсовод в мегафон указывал туристам на дома кинозвезд. Я пристроился впереди автобуса, чтобы слышать бодрый голос экскурсовода, потчующего завороженных слушателей сплетнями месячной давности, обычно вызывающими оживленный интерес у приезжих. Автобус медленно катил по узкой извилистой улочке, намереваясь не упустить ни дюйма мостовой, освященной магией сказочного киномира. Когда экскурсовод наконец упомянул имя Джона Старка, я нажал на тормоз и пропустил автобус вперед. Я был рад избавиться от него — денек и без того выдался изматывающий.

Дом Старка был хорошо виден с улицы. Просторная зеленая лужайка тянулась к нему от улицы вверх по склону. Круговая подъездная дорожка с улицы была не видна, отчего создавалось впечатление, что лужайка подступает к самым дверям дома. По обе стороны от главного входа архитектор водрузил две белые колонны, по-видимому, сочтя, что они придадут фронтону античности, на самом же деле выглядело это как фон на пятидолларовой купюре. Сам дом из-за этих колонн казался каким-то совсем уж маленьким. Он был выкрашен в белый цвет, а декоративные крылатые наличники на окнах — в черный. Такому дому очень подошла бы горящая свечка в каждом окне на Рождество и огромный венок на входной двери. Это было скромное жилище — комнат на тридцать.

Я подъехал к самому входу. Единственная ступенька вела на крыльцо из монолитной плиты. Я позвонил в дверь и услы шал, как внутри звякнул колокольчик. Яркий свет фонаря над входной дверью лупил прямо в лицо, и мне пришлось отворачиваться, пока я ждал, когда ко мне кто-нибудь вый дет.

Я уже снова потянулся к кнопке звонка, когда дверь открылась. На пороге стоял красивый парень с роскошной шевелюрой и идеальным, прямо-таки бронзовым загаром. Взрослый подбородок, взрослые глаза, и все же в его облике было что-то мальчишеское. То ли слишком чистая свежая кожа и намек на юношеский пушок на щеках, то ли гибкое, тонкое тело. На нем были голубые костюмные брюки, но ни пиджака, ни галстука. И было трудно вообще понять, кто он — гость или кто-то из прислуги. На лице его отобразилось легкое раздражение, когда он сказал:

— Да? Я вас слушаю.

— Я — Деннис Фостер. — Я протянул ему свою визитную карточку, но он ее не взял. — Меня наняли на студии по вопросам безопасности, и я хотел бы задать мистеру Старку кое-какие вопросы.

Выражение лица его сменилось на скучающее, и он, не проронив ни слова, закрыл перед моим носом дверь.

Поначалу опешив, я стал раздумывать над тем, не позвонить ли снова. Парень ведь так и не сказал, дома Старк или нет. Потом я обернулся и посмотрел назад на лужайку. Там не было никогошеньки.

Пока я размышлял над тем, как мне поступить, дверь снова открылась. На пороге стоял все тот же парень, только теперь скуку выражало не только его лицо, но и все тело, поэтому я решил, что он не может быть кем-то из прислуги. Посторонившись, он поманил меня рукой и сказал:

— Давайте, проходите.

Я переступил через порог, и он закрыл за мной дверь. Потолок в холле высоким сводом уходил под самую крышу. Пол был выложен серым мрамором, от которого исходило ощущение прохлады. Холл был просторным — можно собаку выгулять, не выходя из дома. По бокам — два огромных арочных проема, и почти от самого входа — массивная мраморная лестница, после первого марша расходящаяся направо и налево. Аккуратно обойдя меня, он направился к дальнему из арочных проемов. Шаги его эхом отдавались под сводами.

— А вы тут, я смотрю, не больно-то озабочены безопасностью, — заметил я.

— Да кому надо сюда соваться?

— А прислуга что же? Проблемы с ней?

Проигнорировав этот вопрос, он повел меня через желто-белую гостиную, через музыкальный зал с деревянными жалюзи на двух стенах от пола до потолка и потом через небольшую дверку вывел меня на крохотную верандочку.

— Вот, к тебе пришли, Джонни. — Молодой человек небрежно махнул рукой в мою сторону. Он прислонился к одной из белых колонн и скрестил на груди руки. Нет, этот парень, определенно, не был здесь прислугой.

Джонни Старк, любимец миллионов, в бермудах и лимонно-желтой рубашке, отдыхал в белом плетеном кресле, положив ноги на такой же точно белый плетеный диванчик. Рядом на полу аккуратно стояли кожаные сандалии. Его темные волосы, мужественный подбородок и белоснежные зубы были так же идеальны, как на экране. Он даже не казался меньше, чем на экране. На коленях его лежала раскрытая рукопись сценария. В стакане на журнальном столике был то ли холодный чай с лимонным соком, то ли холодный чай с водкой — со своего места мне было трудно разглядеть. Одарив меня широкой улыбкой, он вопросительно вскинул брови.

— Ваш человек доложил вам, зачем я здесь? — спросил я.

Мои слова возмутили молодого человека, стоявшего возле колонны. Боевито подбоченившись, он выпалил:

— Это как вообще понимать?!

— Грег!.. — Старк жестом предложил ему успокоиться, и по этому жесту я все понял.

— Значит, вы все-таки работаете здесь? — спросил я.

Грег негодующе всплеснул руками.

— Джонни!..

— Тише! — одернул его Старк.

Грег снова скрестил руки на груди и постарался изобразить на лице недовольное выражение. А Старк снова одарил меня неотразимой улыбкой, сводящей с ума мужчин и женщин по всей планете.

— Да, мистер Фостер, Грег здесь работает. На кухне. Но вся прислуга сегодня отпущена после обеда. Может, хотите чего-нибудь выпить? У нас обычно не бывает незваных посетителей…

— Даже при отсутствии ворот на въезде?

— Мистер Фостер, ворота у нас есть, только они невидимы и находятся гораздо дальше пределов моей подъездной дорожки.

— Большое спасибо, но я обойдусь без выпивки.

Он безразлично пожал плечами.

— Видите ли, мистер Старк, меня наняли на студии понаблюдать за Хлоей Роуз. Судя по всему, ее кто-то преследует, и она опасается за свою безопасность. Вот я и пытаюсь выяснить, не видел ли кто-нибудь человека, который ее преследует. Вот вы, например, случайно не видели никого постороннего на студии?

— Ну, в киносъемочном процессе так много людей участвует…

— Я имею в виду того, кто работает на студии, но не участвует в съемках вашей картины, или кого-то из вашей съемочной группы, кто мог бы по какой-то причине заставить мисс Роуз нервничать.

Он улыбнулся и посмотрел на Грега, который уже перестал выражать негодование, но по-прежнему стоял, скрестив на груди руки.

— Я сказал что-то смешное?

— А вы с Хлоей уже встречались? — не отвечая на мой вопрос, спросил он.

— Эл Нокс пытался нас познакомить сегодня днем, но не получилось.

На этот раз он рассмеялся, продемонстрировав свои белые зубы.

— Простите, мистер Фостер, просто для того чтобы заставить мисс Роуз нервничать, много не нужно.

— У нее есть причины нервничать?

— Разумеется. Как и у всех нас. У всех у нас есть причины. И у вас, и у меня. Но это не означает, что я нервничаю. А вы?

— Мне бы хотелось, чтобы вы ответили на мой вопрос.

При этих моих словах Грег цокнул языком, дернулся и снова скрестил на груди руки.

Картинно закатив глаза, Старк сказал:

— Нет, я не замечал никого такого на съемочной площадке. Я знаю, что Хлоя считает, что кто-то такой есть, но она никого мне не называла конкретно.

— То есть вы считаете, она все это придумала?

— Она может ошибаться, — дипломатично ответил он, потом перевел дыхание и продолжил: — Вот мне точно угрожали, и меня преследовали. Это цена славы. Но это все-таки случается довольно редко и на самом деле не так страшно. Хлоя просто страдает от излишних страхов.

— Хотите сказать, от нездоровой мнительности?

— У актрис свои тараканы в голове, — сказал он. — А можно спросить, почему на студии решили нанять для защиты Хлои частного детектива, вместо того чтобы просто привлечь собственные силы службы безопасности?

— Это вы спросите на студии, и если получите ответ, то заодно и мне расскажите.

— Вот видишь, Грег, мы уже друзья, — усмехнулся он.

Грег попытался избавиться от мрачной мины на лице, но у него не получилось.

— Что-нибудь еще, мистер Фостер? Или вы только хотели узнать, не видел ли я каких-нибудь подозрительных личностей на съемочной площадке?

— Нет, только это.

— А почему вы не хотите наняться к самой Хлое и, как сделал бы каждый разумный человек, брать деньги с нее?

— Спасибо за совет. — Я наклонился и положил свою визитную карточку на столик рядом с его бокалом. — Уверен, мы еще увидимся. Выход я смогу найти сам.

Я не стал дожидаться, когда кто-либо из них двинется с места, и, выйдя с веранды, направился к выходу. Только слышал, как за спиной у меня Грег запричитал визгливым голоском. Конечно, мне хотелось по дороге быстренько обыскать дом, но в таких больших хоромах личных комнат бывает обычно две-три, не больше, и чтобы найти их, нужно много времени. Поэтому я просто пошел к своей машине и, не нажимая на газ, выкатился по дорожке на улицу.

Глава 6

К семи часам я вернулся к дому Розенкранцев. Вечером дом выглядел так же, как и днем, разве что освещения больше. Не только верхнее освещение, но и подсветка внизу — грибовидные фонарики вдоль дорожки и два мощных прожектора, направленные на лужайку перед домом. С крыши на подъездную дорожку светил еще один прожектор. То есть если бы вы собрались подкрасться к дому Розенкранцев незамеченными, то вам не стоило бы одеваться в черный наряд ночного грабителя.

На этот раз я направился в дом с переднего крыльца. На мне был темно-синий костюм, безукоризненно отглаженная белая рубашка, галстук в красно-голубую полоску, красный носовой платок в нагрудном кармашке и начищенные до блеска кожаные туфли-мокасины. Перед тем, как облачиться во все это, я принял душ и побрился. Было пять минут восьмого, когда дверь открылась передо мной сама — даже звонить не пришлось. На пороге стоял мой утренний знакомый, только на этот раз без пистолета.

— О-о, тебя тоже впустили? Подумать только, я и не знал, что в этом доме так заведено, — сказал я.

— Мистер Фостер, — учтиво отозвался он и посторонился, чтобы пропустить меня.

Я вошел и снял шляпу.

— А с черного хода, надеюсь, выставили артиллерию? Так-то оно надежнее.

Он закрыл за мной дверь.

— На этот раз мисс Роуз сообщила мне о вашем приходе. — Он замялся на минуту. — Прошу прощения за…

— Да ничего, все нормально. Я люблю, когда люди направляют на меня ствол, — это напоминает мне о том, что я пока еще жив.

Он ответил мне легким кивком и, не проронив ни слова, скрылся в левом арочном проеме.

Давно не чищенная бронзовая люстра освещала тусклым светом холл. По бокам от главного входа расходились в разные стороны две лестницы, по которым можно было подняться на узенькую галерею. В галерею выходили три двери и еще одна застекленная французская дверь, ведшая в верхний холл. Полы были устланы персидскими коврами с длинными залысинами протоптанных ногами дорожек. Кое-где из-под ковров виднелся темно-бордовый плиточный пол. Стенные выступы в глубине холла были уставлены книгами и фарфоровыми фигурками.

Из одной из верхних комнат доносился мужской гогот, свидетельствовавший о наличии за столом алкоголя.

Вернувшийся мексиканец доложил:

— Мисс Роуз… Сегодня не очень хорошо себя чувствует.

— Я сожалею по этому поводу.

— Она не сможет сегодня с вами встретиться. — Он улыбнулся. — Может быть, завтра.

— Конечно. Как ей будет угодно.

Я принялся снова надевать шляпу, когда параллельно в нескольких комнатах зазвонил телефон. Посмотрев на меня пристально, мексиканец извинился и снова скрылся в арочном проеме, из которого появился.

Трезвон прекратился, и появившийся на пороге одной из комнат Шем Розенкранц зычно крикнул:

— Клотильда!..

Он был в одной рубашке без пиджака и в мешковатых брюках на подтяжках. Красное от выпивки лицо, сизый пупырчатый нос пьяницы. Соломенные волосы расчесаны на прямой пробор. Одним словом, он выглядел как типичный знаменитый американский писатель, каковым он, собственно, и был.

— Клотильда!.. Тебе опять звонит этот человек насчет лошади! — Тут он увидел меня и удивленно застыл на месте. — А вы кто такой, черт побери?

Я поприветствовал его, приподняв шляпу.

— Меня наняли в помощь.

— А, ну тогда скажите моей жене, чтобы подошла к телефону. — И он удалился обратно в комнату.

Я несколько мгновений колебался, но распоряжение Розенкранца перевесило слова мексиканца о нездоровье Хлои Роуз. Направившись следом за ним, я оказался в столовой, откуда услышал его голос, крикнувший в какую-то дальнюю комнату:

— Вас к телефону, мисс!

Я остановился, прислушиваясь к ее голосу, но не смог разобрать, что она ответила. Оглядевшись, заметил на боковом столике телефонный аппарат, подошел к нему и снял трубку, прикрыв ее рукой.

— Я же сказала вам: Комфорт не продается! — говорил в трубке голос Хлои Роуз.

Я взял со столика карандаш и на лежавшем рядом блокноте торопливо записал: «Комфорт».

— Он даст вам взамен три лошади. Отличные лошади! И он сказал, что вы сможете еще поторговаться насчет условий контракта, — проговорили в трубке.

— Да мне безразлично, что он там сказал! Между прочим, мог бы и сам позвонить! И мой ответ — «нет»! Ты меня понял… — она секунду колебалась, потом прибавила: — засранец?

— Подождите, мисс Роуз, мы же все работаем на одного человека!

— Да, работаем, но не являемся его собственностью. Всего доброго.

И она положила трубку, но я свою не положил и все еще слышал в ней дыхание человека на другом конце провода. Может быть, и он слышал мое дыхание, не знаю. Потом я осторожно положил трубку на рычаг, вырвал из блокнота верхний листок с записью, убрал его в карман и с непринужденным видом вернулся в холл. Через минуту ко мне снова вышел мексиканец — не иначе, как он держал для недомогающей Хлои Роуз телефонную трубку, чтобы она не тратила силы.

— Симпатичная лепнина, — сказал я, держа руки в карманах и делая вид, что любуюсь украшениями на потолке, потом кивнул в сторону арки и прибавил: — И вон там еще тоже очень красиво. — Помявшись немного, я сообщил ему: — Я буду у себя в машине на улице. — И, не дожидаясь ответа, вышел.

По дорожке с грибовидными фонариками я вышел на проезжую часть, где на обочине стояла моя машина. Жара была такая же, как днем. Торчать всю ночь в машине в такую духотищу — это занятие для хладнокровных. Я сел на водительское сиденье и, опустив оба стекла, подумал, не нарушить ли мне первое правило наружного наблюдения и не закурить ли. Ну и что, если меня засекут, все равно уже работа моя с самого начала пошла наперекосяк. Для наружного наблюдения и слежки всегда требуются два человека, если вам надо, чтобы работа была сделана должным образом. А меня даже не допустили к моей клиентке, несмотря на все уверения Нокса. С учетом этого, напрашивался единственный вывод — не усадили ли меня здесь просто ради декорации? В моем деле уже имелся таинственный человек на съемочной площадке, таинственный человек в телефонной трубке, таинственный человек, для которого человек из телефонной трубки старался заключить сделку, и таинственный человек, который пил и гоготал сейчас наверху с Шемом Розенкранцем. Четыре таинственных человека — не многовато ли для одного меня? У меня было ощущение, будто я опоздал на званый ужин и меня посадили не за тот столик.

Я достал спичку, прикрыл ее рукой и, закурив, некоторое время разглядывал оранжевый огонек на конце сигареты. Я все думал о том телефонном разговоре и не знал, как к нему отнестись — и стоило ли вообще к нему как-то относиться. Обычный телефонный разговор. И тон для кинозвезды вполне обычный. Кинозвезды часто так разговаривают, они черпают силы в собственных капризах.

Попыхивая сигаретой, я наблюдал за тем, как один за другим гасли огни в окрестных домах. При свете уличных фонарей квартал стал выглядеть зловеще. В девять из дома вышел мексиканец и направился в сторону Монтгомери. Скорее всего, он шел к остановке третьего автобуса на Сомерсет. В одиннадцать тридцать проехала полицейская патрульная машина. Полицейские остановились, проверили у меня документы, поржали над моими грубоватыми шуточками и укатили. Я, должно быть, выкурил еще три сигареты, не знаю точно, не считал. Пересохший рот был словно набит ватой, и я бы не отказался хоть чем-нибудь промочить горло.

Наконец в окнах первого этажа погас свет. За ним погасла люстра в холле. Я ждал, наблюдая за окнами второго этажа. По идее, гостю пора было уходить, или же он остался с ночевкой. Если вообще гость имел место, и это не было просто включенное радио.

Потом я услышал, как за домом завелся двигатель. Сквозь заросли соседской живой изгороди я увидел фары выезжающей задним ходом машины. Это была не «ла саль», которую я видел раньше, а коричневый «бьюик»-седан. Он выкатился на улицу прямо навстречу мне, благодаря чему я смог хорошо разглядеть водителя. Это был Шем Розенкранц — судя по выражению лица, пьяный. Рядом на пассажирском сиденье был еще кто-то, и, когда их машина проехала под уличным фонарем, я разглядел лицо пассажира. Это был Хьюб Гилплейн, владелец ночного клуба, управляющий казино, издатель порнолитературы — той ее разновидности, где больше слов, чем картинок, если это как-то меняет суть. Я знал его в лицо только потому, что он часто помещал свое фото в газетах, когда совершал очередное благотворительное пожертвование. Он сидел напряженный и скованный, и на лице его был написан откровенный страх за свою жизнь, подвергавшуюся сейчас опасности с таким водителем, как Розенкранц.

Проревев мотором и осветив меня фарами, «бьюик» укатил. Обернувшись, я только успел увидеть, как он свернул налево на следующем перекрестке. Судя по всему, они намеревались выехать на одну из главных артерий — Вудшир или Сомерсет. Я посмотрел на дом — все его окна наверху теперь были темными. Хлоя Роуз была дома, а вот Шем Розенкранц уехал куда-то на ночь глядя с известным порнографом. И он был сейчас не в состоянии вести машину, так что остальным водителям на дороге следовало быть внимательнее. Я завел двигатель и, развернувшись, поехал следом за ними.

Глава 7

Я догнал их как раз, когда они свернули к востоку, на Вудшир. Даже в этот поздний час на бульваре было оживленное движение, позволявшее мне прятаться от них за другими машинами. С Вудшира, пролегавшего по тихим престижным кварталам Холмов, они выехали на шумную и оживленную Майл. Когда светофоры меняли цвет с красного на зеленый, Розенкранц дергался с места так, что даже самые невозмутимые регулировщики начинали дуть в свой свисток. Магазины были закрыты, и вместо тех, кто днем ходит за покупками, по тротуарам прогуливались женщины в блестящих платьях под ручку с мужчинами в костюмах и шляпах — парочки эти возвращались с боксерских боев или, наоборот, только спешили в клуб или в какое другое место развлечений. И всем этим пешеходам не было никакого дела до того, что вытворял на проезжей части Розенкранц, периодически вынуждавший меня вцепляться в руль так, что даже костяшки пальцев белели.

Мы как-то умудрились без аварий добраться до относительно спокойного участка дороги в Лос-Болканес, а потом долго тащились до выезда на Асеведа-рут, 6. Шестое шоссе вывело нас к северу, из Сан-Анжело в Сан-Габриэль-Маунтинс. К тому времени я уже понял, что мы направляемся в Аркуцию, но обгонов не предпринимал и продолжал следовать за их машиной. Хьюб Гилплэйн держал клуб в Голливуде — ради тамошней публики, щедрой на хорошие чаевые. Вдобавок к повышающим настроение «спайсам» там еще имелись швейцары в смокингах, фонтан посреди танцпола, отличное меню и чудесный джазовый оркестр. Сфоткаться на фоне такого интерьера считалось престижным. Но, если вы хотели провести время по-настоящему хорошо, то вы ехали в «Морковку» — казино в Аркуции, неподалеку от ипподрома в Санта-Тереза. Оба места одинаково хорошо подходили тем, кто может себе позволить прокутить немного денег.

Розенкранц все ехал и ехал, и я не отставал от него. В горах было заметно прохладнее. Дорога то ныряла, то выныривала, повторяя все изгибы ландшафта. Пригородные застройки сменялись домами солиднее, окруженными с обеих сторон дороги обширными земельными угодьями. Здесь даже встречались коровьи стада и сады, скорее всего яблоневые, так как почва была не для цитрусовых, и на лужайках за оградами паслись какие-то животные. Я старался держаться от машины Розенкранца на расстоянии полумили, хотя предпринимал это только для видимости, так как уже понял, что они засекли меня. Просто притворялся, что тоже еду по этой дороге и все.

После нескольких пустынных миль шоссейка обогнула скалистый выступ, за которым показались разбросанные внизу по долине огни. Это были дома респектабельных граждан Аркуции, поначалу выступавших против легализации лошадиных скачек, но потом поддержавших Гилплэйна, когда ипподром был уже построен. И то правда — если уж ты впустил немного греха в свою жизнь, то почему бы немножко не увеличить количество этого греха? Дорожные знаки на обочине стали предлагать нам снизить скорость, и вскоре вдоль дороги замелькали бунгало с усыпанными гравием дорожками и аккуратными лужайками. Быстро проскочив центр, мы устремлялись к богатым жилым окраинам. Дома здесь были солиднее, настоящие особняки, окруженные лесом. А потом «бьюик» нырнул на какую-то неприметную боковую дорожку, выезд на которую был почти неразличим в ночной лесной тьме и напоминал вход в черную пещеру из сказок братьев Гримм.

Я тоже нырнул в эту черную темень. Дорогу впереди освещал только свет моих фар, и я не отрывал глаз от красных подфарников Розенкранца. Клочья тумана окутывали дорогу, и казалось, будто лес наступает со всех сторон. Потом, ослепив меня фарами, мимо, не замедляя скорости, пронесся встречный автомобиль — ему-то, наверное, светили оставшиеся у меня за спиной огни города.

Замедлив скорость, «бьюик» свернул на другую проселочную дорогу. Здесь ощущение оторванности от мира хоть как-то скрадывали пробивавшиеся сквозь лес огни города. Здесь чувствовалась близость цивилизации. Конечно, для богатеньких клиентов в этой оторванности имелась своя прелесть, здесь они, наверное, должны были чувствовать себя какими-то особенными людьми. Даже вход, возможно, был по какому-то тайному паролю. И слова значили что-то другое, чем то, что обычно, — такие слова, как «чай» и «лошадь», например. И полицию это наверняка тоже устраивало. И у меня было предчувствие, что меня здесь встретят без особой любви.

Вскоре показалась усыпанная гравием площадка, на которой рядами было припарковано около тридцати машин. Я пристроился на первом же пустом месте, а «бьюик» подъехал к самому входу, и Розенкранц с Гилплэйном оставили свою машину швейцару, чтобы тот позаботился о ней. Я подождал, когда они скроются за дверью, и только тогда вышел из машины.

Клуб «Морковка» был изначально построен как гостевой загородный домик для нефтяного магната-нувориша, впоследствии потерявшего свое состояние и собственность. Гилплэйн купил домик по дешевке на аукционе. Это был двухэтажный дом с покатой крышей из некрашеной дранки и верандой во весь фасад, на которой стояли два кресла-качалки. Два окна по обе стороны двери, и еще три наверху, все наглухо зашторенные, отчего парковочная стоянка перед домом была погружена в кромешную тьму, если не считать узенькой полоски желтого света из открытой входной двери.

Парковщик, уже успевший пристроить «бьюик», снова стоял на своем месте у входа. А мне преградил путь темноволосый верзила в смокинге — постукав меня по кобуре, он сказал:

— Никакого оружия.

— Да это разве оружие? Я ношу его так, по привычке. Это все равно как бумажник.

Улыбнувшись, «смокинг» протянул мне руку.

— Давай его сюда, я за ним пригляжу.

— Ага, знаю я, как ты за ним приглядишь, — сказал я и отошел от двери.

Я пошел к своей машине, снял пиджак, отстегнул кобуру и засунул ее вместе с пистолетом под пассажирское сиденье. Когда я вернулся, ни швейцар, ни «смокинг» даже не глянули на меня, и я спокойно прошел внутрь.

Холл представлял собой просторное помещение размером с небольшой танцевальный зал, с открытыми поперечными балками на потолке и лестницей посередине, ведущей на второй этаж. Вдоль одной стены тянулась стойка бара красного дерева, ее зеркала отражали четыре ряда бутылок. Хоть продажа алкоголя и была теперь бизнесом вполне легальным, затертая и порядком обшарпанная стойка свидетельствовала о том, что она не скучала и во времена запрета. Медная окантовка стойки явно нуждалась в полировке. Правда, это никак не помешало примерно половине высоких табуретов разместить на себе мужчин в темных костюмах и женщин в коктейльных платьях, пытающихся услышать друг друга сквозь всеобщий шум.

На другой половине зала происходило само действо. Три картежных стола, два стола для игры в кости и рулетка. Крупье в красных жилетах с медными пуговицами и черных галстуках-бабочках. Вокруг игорных столов толпились шумные стайки зрителей-болельщиков. Звук шарика, крутящегося в рулетке, был слышен даже сквозь всеобщий возбужденный гомон. Оркестра не было вообще. Зная, что его вряд ли кто стал бы слушать, Гилплэйн, видимо, хоть на этом решил сэкономить.

Я сначала подошел к стойке бара. И тут же ко мне присоседился какой-то чемпион в тяжелом весе в плохо сидящем костюме. А что, место свободное, почему бы ему его и не занять?

Поймав взгляд бармена, я заказал себе скотч. Пока он наливал, я изучал зал. Ни Розенкранца, ни Гилплэйна я нигде не увидел. Я попробовал свой виски. Для меня явно дороговат, но студия оплачивает расходы. Расплатившись, я направился к ближайшему из картежных столов. Мой сосед по стойке громадной тенью двинулся за мной, со всей изящностью белого костюма на похоронах. Я понаблюдал несколько раздач, и он, насколько я понял, тоже. Тогда я решил наведаться к другим столам и посмотреть, последует ли за мной новый друг. За игрой в кости он стоял так близко, что я затылком чувствовал его дыхание. Резко развернувшись, я посмотрел на него в упор, но он только улыбнулся, не показывая зубов. Зато я показал ему свои во всей красе и снова отвернулся к игорному столу.

Когда все это окончательно мне надоело, я перешел на другую сторону стола, обогнул рулеточного крупье, протиснулся между парочкой, стоявшей у стены, и направился к лестнице на второй этаж. Уже на середине лестницы я обнаружил, что мой тяжеловес опять следует за мной, как нитка за иголкой. Опять резко развернувшись, я посмотрел на него в упор сверху вниз.

— Мне что, леденец на спину кто-то прилепил? — сказал я.

Он опять улыбнулся.

— Я думал, мама в детстве научила тебя золотому правилу.

— Я знаю несколько золотых правил. Ты о каком говоришь?

— Обращайся с людьми так, как тебе хотелось бы, чтобы обращались с тобой.

— Да, слышал о таком правиле, — сказал я. — Но только там ничего не говорилось о том, что такой, как ты, будет таскаться за мной по пятам.

На этот раз он предоставил мне возможность обнаружить, что во рту у него недостает нескольких зубов.

— Ну ладно, — сказал я. — Раз так, то давай поменяемся местами. Ты пойдешь впереди и покажешь мне, где находится кабинет Гилплэйна.

Тяжеловес обиженно вскинул подбородок.

— Сам найдешь. Это вторая дверь слева. А я пойду сзади — на случай, если ты в штаны наложишь от страха.

Я хотел было сказать в ответ что-нибудь сногсшибательно умное, но, вспомнив, что ума у меня кот наплакал, просто повернулся и пошел дальше по лестнице.

Глава 8

Кабинет Гилплэйна больше походил на кладовку со столом посередине. Вдоль трех стен громоздились картонные коробки с накарябанными от руки заголовками бульварных романов: «Любовь Лесли», «Я вышла за педика», «Всегда мало» и тому подобных. В комнате стоял затхлый дух лежалой дешевой бумаги — нечто среднее между запахом библиотеки и кладовки. Вдоль четвертой стены стояли диван, тоже наполовину заваленный коробками, и три высоких зеленых шкафа с выдвижными ящичками, занимавшие довольно много пространства. Розенкранц, одетый по-домашнему, уместился на свободном краешке дивана.

Гилплэйн сидел за своим рабочим столом на крутящемся стуле, натужно скрипевшем под его весом. У него была большая голова и резкие черты лица. Особенно резко выступал на лице нос — длинный крупный нос, не внушавший доверия к его честности. Темные глазки-буравчики могли впиваться взглядом только во что-нибудь одно. На нем был армейского зеленого цвета костюм-тройка с золотой цепочкой, тянувшейся от кармашка на жилете к часам, которые он держал в руке. Глянув на циферблат и запомнив время, он положил часы на стол перед собой и спросил:

— Что вам нужно?

— Подожди-ка, а я его знаю, — подал голос Розенкранц. Езда за рулем, должно быть, протрезвила его, потому что употребленный алкоголь больше не сказывался на его речи.

— Знаешь? — переспросил Гилплэйн, глядя мне прямо в глаза.

— Он приходил к нам домой.

— Ага. А потом поехал следом за нами.

— Нет, он прямо домой к нам заходил. Он тот самый детектив, которого наняли для Клотильды.

— Ах вот оно что. Мистер?..

Я протянул ему свою визитку, и он глянул на нее.

— Ну что ж, мистер Фостер, я вижу, вы не больно-то старательно выполняете свою работу по охране мисс Роуз.

— Из чего вы это заключили? — спросил я.

— Ну, из того, например, что сейчас вы находитесь не рядом с ней, а здесь с нами.

— Возможно, от вас я и должен ее охранять.

Он бросил взгляд на часы и снова уставился на меня.

— Хьюб, да вышвырни ты его отсюда и все, — предложил Розенкранц.

Гилплэйн скривил рот, словно попробовал какой-то кислятины.

— Мои люди сказали, что вы пытались пронести в клуб оружие.

— Думал, оно может мне пригодиться, — сказал я, пожав плечами.

— А сейчас вы что думаете по этому поводу?

— Думаю, что я был прав.

— А вы уверены, мистер Фостер, что хотите иметь такого врага, как я?

— Нет. Но вот в чем я уверен, так это в том, что вы нечестный человек. Нечестный, грязный человечек, который делает грязные деньги на грязных вещах, предназначенных для грязных людишек. И я уверен, что мисс Роуз нуждается в том, чтобы ее ограждали от таких людей.

Глаза Гилплэйна прищурились. Амбал у меня за спиной зашевелился, скрипя половицами.

— Ха! Я должен это записать, — Розенкранц похлопал себя по карманам в поисках чего-нибудь пригодного для записи.

Гилплэйн продолжал изучать меня пристальным взглядом мамаши, встретившей на пороге ребеночка, вернувшегося из школы в свой самый первый в жизни учебный день. Потом напряжение спало с его лица, и он быстро-быстро затараторил:

— С мистером Розенкранцем нас связывают деловые отношения. Мистер Розенкранц писатель, а я — издатель. Мы обсуждаем его будущую книгу, и наша встреча не имеет никакого отношения к его супруге. Такое объяснение вас удовлетворит?

Я пожал плечами.

— Вообще-то это не ваше дело, но я предпочитаю прояснить этот момент прямо сейчас, в надежде, что вы не станете досаждать мне своим присутствием впредь. — Гилплэйн снова глянул на часы и захлопнул крышечку. — Послушайте, мистер Фостер, я не люблю копов, которые считают себя умными, когда это совсем не так. И я не люблю копов, которые считают себя чистыми, когда это совсем не так. И я не люблю копов, которые лезут ко мне с разговорами.

— Ну уж коль у нас пошел такой честный разговор, то, может, поделитесь со мной какими-нибудь идеями относительно того, кто бы мог преследовать мисс Роуз? — сказал я.

Розенкранц тем временем уже нашел у себя в кармане блокнот и строчил что-то в нем химическим карандашом.

— Да откуда же у меня могут быть какие-то идеи по этому поводу? — сказал Гилплэйн. — Я далек от кинопроизводства, хотя иногда и имею дело с людьми, в нем участвующими. Откуда мне знать, кто может ее преследовать?

— Да никто ее не преследует, Хьюб! Клотильда все это нафантазировала, — вмешался в разговор Розенкранц, потом обратился ко мне: — Вы напрасно так суетитесь. Если уж так хочется, то садитесь в свою машину и наблюдайте за домом, а потом спокойно получите свои деньги.

— Да, мне другие тоже так говорят, — сказал я.

— Не знаю, у меня нет никакой информации по этому поводу. — Гилплэйн взял со стола свои часы и убрал их в карман. — И вы уже израсходовали то время, которое я вам любезно отвел.

С этими словами он развернул свой скрипучий стул к Розенкранцу.

— Так на чем мы остановились, Шем?

За спиной у меня опять скрипнула половица, и я, не дожидаясь, когда Хьюбов тяжеловес выпроводит меня, сказал:

— Не надо утруждаться, я сам выйду. Меня так мама научила.

Он усмехнулся, и эта кривая усмешка могла означать, что он нашел меня забавным, или просто что он неоднократно в своей жизни получал по башке, отчего у него теперь и дергался лицевой нерв. Он открыл передо мной дверь, и я вышел в коридор. Я понимал, что Гилплэйн был прав, когда сказал, что я трачу время впустую. Гилплэйн был издателем, а Розенкранц писателем, и их вполне могли связывать деловые отношения.

Выйдя на улицу, я направился к своей машине и сел за руль, не включая зажигания. В конце концов, меня наняли, чтобы сидеть в машине, как напомнил мне Розенкранц, и автостоянка перед клубом Гилплэйна была ничем не хуже других мест. К тому же нам с Розенкранцем все равно предстояло возвращаться в один конец. Клуб «Морковка» не имел точных часов работы, но когда-то же он должен был закрыться. Закурив сигарету, я стал слушать пение цикад. Слабый ветерок приносил отдохновение после зноя долины. Тягучий аромат деревьев был для меня с непривычки слишком удушливым, и хотелось поскорее попасть обратно в город.

Из клуба то и дело выходили группы и парочки, и я наблюдал за парковщиком, порхавшим от машины к машине. Машины то и дело отъезжали со стоянки, прорезая светом фар ночную мглу. Через час на стоянке осталась примерно половина машин. «Бьюик» пока стоял в нескольких автомобилях от меня. Ночной ветерок усилился, и я уже начал поеживаться от холода. И меня стали глодать мысли, а не происходит ли в доме, который я так поспешно оставил, нечто такое, что я мог пропустить. Я уже собрался завести двигатель, когда на пороге появился Розенкранц и вручил парковщику свою парковочную карточку. Розенкранц был один. Парковщик убежал за машиной, и Розенкранц от скуки беседовал со швейцаром. Было без десяти минут три.

Я завелся и вырулил на дорожку впереди «бьюика» — я надеялся, что если поеду впереди, то он не заметит слежки. Той же дорогой мы возвращались обратно — мимо высившегося стеной темного леса, мимо городка, через горы и по шестому шоссе, и в конце концов снова ехали по городу, по Вудшир. Я решил не светиться и не ехать прямиком к дому, поэтому проскочил мимо поворота на Монтгомери и свернул у следующего квартала. Но, сделав это, я заметил, что «бьюик» продолжает следовать за мной.

Обогнув квартал, я встал на светофоре. И «бьюик» тоже. Если Розенкранц и заметил слежку, то не подал виду и не предпринял никаких мер, чтобы избавиться от меня. После светофора он взял курс на Харбор-Сити — скромный район, где жили люди скромного достатка. Дома здесь были все погружены во тьму, за исключением нескольких одиноких окон, где какие-нибудь «совы» спешно делали надомную работу, которую надлежало закончить к утру. Розенкранц свернул на дорожку к небольшому двухэтажному домику. В таких типовых домиках я бывал, поэтому знал, что там есть четыре комнаты на первом этаже и одна маленькая комната наверху. Перед домом стоял старенький «форд». Все окна были темные. Я медленно проехал мимо и остановился у обочины почти в конце квартала.

В зеркало заднего вида я наблюдал за Розенкранцем, когда он вышел из машины, обошел ее сзади и направился по дорожке к дому. Он открыл сетку и… отпер дверь собственным ключом. Может, этот домик принадлежит ему или он снимает его, чтобы работать здесь по ночам в тишине и покое, будучи под крепким спиртным градусом? Так подумал я, решив, что дам ему еще несколько минут и потом все-таки отправлюсь к дому, за которым меня наняли приглядывать. А сюда я всегда могу вернуться и как следует изучить этот дом при свете дня.

Но не прошло и минуты, как Розенкранц буквально вылетел из дома и стремглав помчался к своей машине. Дверная сетка сама захлопнулась за ним. Я слышал, как он завел двигатель и, визжа шинами, рванул с места. Я выждал еще минуту, прислушиваясь, не заметил ли кто-нибудь шум, но соседние дома были погружены в безмолвие.

Тогда я вылез из машины и направился к дому, по дороге осветив карманным фонариком лобовое стекло «форда» в поисках водительской лицензии, но так и не увидел ее там. Поднявшись на крыльцо, я позвонил в дверь. Мне было слышно, как звонок жужжал внутри. Розенкранц оставил входную дверь распахнутой, и через закрытую сетку мне был смутно виден небольшой холл и лестница на второй этаж. Ко мне никто не выходил, тогда я открыл дверную сетку и зашел вовнутрь.

Прислушался — никаких звуков. Закрыв за собой дверь, я нащупал на стене выключатель и зажег свет. Первое, что бросилось в глаза, — старая, потертая, хотя и добротная, мебель. Я прошел в гостиную и включил там настольную лампу на боковом столике. Золотистая краска на абажуре лампы местами стерлась, и из-под нее выглядывала белая керамическая основа. В комнате стоял диван с рыжевато-коричневой обивкой и два стула разных оттенков синего. На полу — плюшевый ковер, по-видимому, призванный изображать предмет роскоши.

Из гостиной я прошел в задний холл, откуда открытая дверь вела в спальню. Запах ударил в нос прямо с порога. Выключателя на стене я не нащупал, поэтому снова достал фонарик и поводил лучом света по комнате. На постели лежала женщина — перерезанное горло и низ живота в крови. Я заставил себя подойти к ночному столику, включил лампу и сразу узнал это лицо, которое уже видел сегодня днем. Это была Мэнди Эрхардт. Тоненькое шерстяное одеялко было откинуто в ноги и свисало на пол. Убитая истекла кровью, которой пропиталась простыня. То есть убийство произошло ну никак не в последние пять минут, что освобождало от подозрений Розенкранца. В комнате был беспорядок — одежда на полу, целая гора туфель возле кровати, не задвинутые до конца ящички комода. Но это был беспорядок неряшливой хозяйки комнаты. Никаких следов борьбы. И никаких следов обыска.

Я заглянул в тумбочку возле кровати. Там лежали расческа и щетка для волос — обе с застрявшими в них волосами, зеленая шкатулочка с несколькими недорогими украшениями, пудреница и набор косметики для лица. Я осмотрел туалетный столик и платяной шкаф — ничего, кроме одежды. То есть мисс Эрхардт, хоть и снималась в картинах, но не вела жизнь кинозвезды. Осмотрев комнату, я оставил там все как было и погасил свет. Через гостиную, а потом через холл, я прошел в столовую. Там на столе я обнаружил целый ворох киношных журналов, использованных билетов в кинотеатры, грязных тарелок, стакан с темной помадой на ободке, платежные счета и всевозможные приглашения. Здесь же лежала ее дамская сумочка, но в ней, так же как и на тумбочке в спальне, не было ничего интересного. Примерно то же самое я обнаружил в кухне.

Я поднялся наверх. В комнате стоял затхлый дух. Кровать с пологом. Какие-то коробки, наставленные одна на другую так, что нижние прогибались под тяжестью верхних. Небольшой столик на колесиках и плетеное кресло. Свет здесь не включался. Я снова спустился вниз и погасил свет. Уже в прихожей я задумался над тем, какой причиной мог бы объяснить свое присутствие здесь. Причин таких не нашлось, кроме правды. Если я расскажу все как есть, то это будет для Розенкранца алиби и, возможно, это удастся как-то скрыть от его жены. Если же я сделаю анонимный звонок в полицию, то мое имя все равно, скорее всего, потом выплывет наружу, и полиция обязательно захочет узнать, почему я скрыл свое имя. Таких анонимных деятелей в полиции очень не любят. И Ноксу это тоже не понравится. В общем, я теперь проклинал себя за любопытство. Ведь я же мог спокойно дремать сейчас в своей машине. Вздохнув, я подошел к телефонному аппарату, снял трубку и набрал номер полиции.

Глава 9

На мой вызов приехал детектив из отдела расследования убийств Харбор-Сити по фамилии Сэмьюэлс. Я такого детектива не знал, но он поверил мне на слово, и я полюбил его за это. Это был рыжеволосый голубоглазый веснушчатый ирландец, пиджак висел на нем как на вешалке, но, когда он двигался, чувствовалось, что под пиджаком есть мышечная сила. Он курил дешевые сигары, обернутые поштучно в целлофан, который он срезал перочинным ножичком и убирал в карман. И за это тоже я проникся к нему симпатией. Мы с ним топтались в столовой, пока судмедэксперт и криминалисты-фотографы занимались телом. Говорил он тихо, но убедительно.

— Эти голливудские расследования — сплошной фарс. Студия замнет эту историю, как только она выйдет на поверхность завтра. То есть сегодня.

— Но до утра есть еще несколько часов, — заметил я. — И потом, это же убийство, его не так-то просто скрыть.

— Ну да, кого убили и кто убил, этого уж точно не скроешь.

— Неужели студия может диктовать вам, ребята, такие вещи? Я думал, закон в этом городе равен для всех.

— Ха-ха! Конечно, студии не могут приказывать нам прекратить расследование, но начальство умудряется отодвигать эти дела на второй план.

— Начальство?

— Да, начальство. — Он попыхивал сигарой, когда в холл со своим саквояжем вышел судмедэксперт — молодой человек со слишком серьезным для его возраста выражением лица. — У вас есть что-нибудь для меня, доктор? — спросил его Сэмьюэлс.

— Она мертва, — сказал судмед, берясь за задвижку дверной сетки.

— Это ваше профессиональное мнение?

Губы доктора вытянулись в строгую линию.

— Уже шесть-восемь часов как мертва. Очень глубокие и грубые порезы.

— То есть чувак пользовался ножом неумело? — заключил Сэмьюэл.

— Нет, больше похоже, что он не был уверен в своей силе. Полосовал, но как-то слишком уж осторожно.

Сэмьюэлс кивнул, выдув изо рта клуб табачного дыма.

— Остальное скажу после вскрытия, — сказал судмедэксперт и вышел на улицу.

Небо там заметно посветлело, или мне только так показалось.

— У нее родственники-то есть? — спросил я.

— Тетя и дядя в Вичите, — ответил Сэмьюэлс.

— Вечно эта Вичита, да?

— Ну да. — Он помолчал, потом спросил: — У вас какие-нибудь соображения имеются?

— Да, у меня есть соображение — принять душ и лечь в постель. Вот, может быть, только сначала хлопнуть где-нибудь рюмашечку — если удастся найти заведение, открытое в столь ранний час.

— О постели пока забудьте, лучше отвечайте на вопрос.

Я вздохнул и покачал головой.

— Да я в общем-то знаю об этом не больше вашего. Обнаружил случайно, в связи с моей работой.

— И в связи с работой вы следили за Розенкранцем?

— Да.

— И работа эта, должно быть, связана с разводом?

Я улыбнулся, но ничего не ответил.

— Вы уверены, что не хотите сказать?

— До тех пор, пока вы не объясните мне, какое отношение это имеет к данному убийству.

— Да как же я могу это объяснить, если не знаю, в чем заключается ваша работа?

— То есть не можете. Понятно.

Он скосил глаза на меня, потом на кончик своей сигары.

— Криминалисты уже взяли у вас отпечатки?

— У вас они есть в базе.

Он кивнул.

— Тогда можете идти. Только не покидайте город. Ну… в общем, сами понимаете…

— Я буду всегда доступен.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи.

— Скорее, доброе утро, детектив. — Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел на крыльцо, на утреннюю прохладу.

Небо уже багровело на востоке, и я мог бы полюбоваться восходом, если бы нашел для этого занятия какое-нибудь хорошее местечко.

В моей машине стоял кондовый запах невыветренного табака. Я опустил стекла, чтобы проветрить салон, пользуясь утренней свежестью, и завел двигатель. Это ж надо — меня наняли посторожить одержимую паранойей примадонну, а кончилось тем, что я нашел мертвую женщину, искромсанную чуть ли не на куски. По какой-то причине у меня возникло ощущение, что я выполнил свою работу из рук вон плохо.

Но я мог попробовать как-то исправить это положение. Съехав с обочины, я направился не в сторону Голливуда, а в сторону Монтгомери.

Глава 10

Со стороны дом Розенкранца выглядел безмятежным. Я припарковался на том же месте, где и прошлым вечером, и заглушил двигатель. Полицейские, по моим подсчетам, тоже должны были заглянуть сюда позже, чтобы взять показания у Розенкранца, но пока их здесь не было. Я вылез из машины и направился к дому. В конце дорожки в раскрытые двери гаража виднелись коричневатый «бьюик» и темно-бордовая «ла саль». Можно было, конечно, проверить дом на предмет незаконного вторжения, но я не видел такой необходимости. Это был просто спящий дом в спящем квартале. Я вернулся к своей машине и, прислонившись к капоту, закурил. Три раза чиркал спичкой, пока удалось закурить.

Около семи пешком пришел мексиканец в своем плохо сидящем «камзоле». Увидев меня, подошел.

— Ну, как прошла ночь? — поинтересовался он.

— Весело.

— Моя тоже.

Мы молчали какое-то время, потом он сказал:

— Меня, кстати, зовут Мигель. — И, кивнув на дом, добавил: — Я заступаю в дневную смену, так что ты можешь идти.

— Ладно, только докурю, — сказал я и затянулся.

Он перешел через улицу и направился к своему маленькому замку, где ему предстояло охранять свою принцессу и где на каждом углу его подкарауливали проблемы. Глядя ему вслед, я дождался, когда он скроется за домом, потом выждал еще минут десять — чтобы убедиться, что он не выбежит сообщить мне о какой-нибудь новой трагедии. Он не выбежал. Полиция пока тоже не появилась. Я докурил свою сигарету, сел в машину и уехал.

В Голливуде, в Олмстеде, я не стал загонять машину в гараж. Квартирка моя состояла всего из одной большой комнаты, раздельного санузла и крохотной кухоньки. Я постарался сделать так, чтобы каждый уголок моего пространства служил своим целям. Здесь был обеденный стол с двумя хромированными стульями — прямо на границе с кухонькой, и двуспальная кровать с торшером и тумбочкой — прямо на границе с ванной. Еще было здесь мое любимое старое доброе кресло-качалка с еще одним торшером и стопкой книг на полу — все это занимало третий угол комнаты. Единственное окно находилось в ванной, и сделано оно было из пузырчатого толстого стекла.

Перед тем как принять душ, я хлопнул три стопочки бурбона, и еще три после душа. Глянув на часы, я понял, что мне пора уже было проголодаться, поэтому снова вышел из дома и направился в свою любимую забегаловку, где заказал себе яичницу с беконом и румяным тостом и кофе. Но, поедая все это, я беспрерывно думал только о молодой женщине с перерезанным горлом и вспоротым животом. Съев только половину своего завтрака, я оставил на столе щедрые чаевые и вышел на улицу, где купил себе сразу несколько газет, но ни в одной из них ни словом не упоминалось об убийстве Эрхардт. Видимо, новость эта еще не просочилась в прессу.

В вестибюле Блэкстоун Билдинг было пустынно. На лифте я поднялся на третий этаж. Коридоры здесь тоже были пустынны, и я надеялся, что в моем незапертом офисе меня ждет такое же безлюдье. Но я ошибался — внутри оказалось полно народу.

Навстречу мне сразу же поднялся Бенни Стёрджен, словно щитом прикрывавший живот шляпой. Он был высок ростом, но не выше меня. Седые пряди в его волосах не старили его, а придавали ему «нестандартный» вид. Он был в очках в круглой оправе, каких я что-то не видел на нем на съемочной площадке. В рубашке без пиджака и в жилете. Глубокие складки на лбу и по углам рта.

Эл Нокс тоже был здесь — расхаживал из угла в угол с зажженной сигаретой. Тяжелые припухшие веки, ссутуленные плечи — словом, вид человека, которого спозаранок подняли из постели дурной новостью. Но в битком набитой пепельнице я заметил всего один свежий окурок — значит, Эл торчит здесь недавно.

— Итак, мистер Фостер… — начал было Стёрджен.

— Деннис, — бросился ко мне Нокс.

— Мистер Фостер, я настаиваю, чтобы со мной вы поговорили первым, — снова вставил Стёрджен. Говорил он с убедительностью человека, привыкшего отдавать распоряжения, которые всегда исполняются. Только шляпа, прижимаемая к животу, портила эффект. — Я пришел к вам по делу безотлагательной важности. Нам нужно срочно поговорить.

Я успокоил его имевшимся в моей обойме специальным для таких случаев взглядом и сказал:

— Сначала Эл, потом вы.

Я прошел к двери моего личного кабинета, отпер ее и впустил Эла. Я сел за свой рабочий стол, а Эл на один из стульев с прямыми спинками по другую сторону.

— Ты знаешь, что ты скотина? — сказал он, морща губу.

Я всплеснул руками.

— Эл, я действовал в рамках закона…

— Ага. А они теперь хотят повесить это на Роуз.

— Что-о?! — Я почувствовал себя так, словно кто-то перерезал кабель в лифте, в котором я ехал.

— Да. Они хотят повесить на Хлою Роуз убийство Мэнди Эрхардт.

— Кто хочет?

— Кто-кто… Полиция!

Я импульсивно подался вперед.

— Послушай, Эл, я видел место преступления, этого не могла совершить женщина! Во всяком случае, женщина с комплекцией Хлои Роуз. Может студия как-то заявить об этом официально?

Эл устало провел рукой по лицу.

— У нее был мотив. Эрхардт спала с ее мужем. А благодаря тебе, у нее нет алиби, зато у ее мужа есть. Мэру не нравится, когда пресса трезвонит, что полицейское управление склонно закрывать глаза, когда речь заходит о киношниках. В Харбор-Сити это тоже никому не нравится, поэтому они намерены выставить этот случай как пример. Когда бы они еще смогли выставить перед судом женщину с внешностью и известностью Роуз? Тем более что у нее даже нет гражданства. А теперь вот смогут, и пресса пройдется по ней со всей безжалостностью. И всем будет удобно.

— Ага, всем. Кроме Мэнди Эрхардт, чей настоящий убийца уйдет безнаказанным.

— Да, и кроме Хлои Роуз, чья карьера будет загублена. И кроме банковского счета студии.

Я откинулся на спинку стула и закурил.

— А как это у нее нет гражданства? Она же замужем за Розенкранцем, разве не так?

— Только вид на жительство. Они познакомились, когда он со своей первой женой жил во Франции. Ты в курсе, сколько лет ей тогда было?

— Сколько?

— По официальным данным, восемнадцать. А по неофициальным — даже меньше семнадцати, чуть ли не пятнадцать.

— Ну и что? Сейчас-то ей уже больше восемнадцати.

— А то, что все это теперь выплывет наружу — сколько ей было тогда лет или сколько не было… и вся эта ее история с каким-то там тюремным надзирателем…

— Каким еще тюремным надзирателем?

Нокс раздраженно отмахнулся.

— Да не знаю я, слухи это все, но слухи неприятные!.. А когда они смешаются с судебным разбирательством здесь, то представь себе, что получится. Говорю же тебе, газеты будут трезвонить без умолку неделями, а может, и месяцами.

Я покачал головой, пытаясь как-то соотнести эту хрупкую миловидную женщину, которую я видел вчера, с жестоким кровавым убийством.

— Но против нее же нет прямых улик, только косвенные.

— А им большего и не надо. Ее же не собираются за это повесить. Просто устроят шумиху с ее арестом, а то, что, может, и до приговора-то не дойдет, так кого это волнует? Волнует только нас. Вот нас это очень сильно волнует.

Я снова покачал головой.

— Я вижу, ты расстроился, — сказал Нокс.

— А ты пришел только для того, чтобы рассказать мне все это лично?

— Да, это и еще то, что ты уволен. — Он сунул руку в карман пиджака и, достав оттуда конверт, бросил его на стол. Но я даже не потянулся за ним.

Он печально покачал головой.

— Прости, Деннис, я знаю, что нехорошо так вот отматывать назад, но…

— Через старого друга иногда можно и перепрыгнуть. Я уже слышал это вчера. Мне это тогда не понравилось, а сейчас нравится еще меньше.

— Ну и отлично. Тогда просто возьми деньги и радуйся, что ты не вляпался глубже, чем уже вляпался. — Он затушил сигарету в моей пепельнице и встал. Потом, кивнув на дверь, сказал: — А если Стёрджен попытается втянуть тебя…

— Ой, не беспокойся. Я уже вне игры.

Потом, держась за дверную ручку, Нокс сказал мне:

— Мы же уже не на государственной службе, Фостер. Мы уже не народные слуги.

— Все мы кому-нибудь да служим, — сказал я.

— Вот хотелось бы мне знать, кому, по-твоему, ты служил сегодня ночью, — сказал он.

С этими словами он вышел, оставив мою дверь открытой и потом громко хлопнув дверью приемной.

Глава 11

Мне, конечно, хотелось как-то собраться с мыслями, прежде чем иметь дело со Стёрдженом, но он уже стоял на пороге. Шляпу он больше не прижимал к животу, а просто держал ее в опущенной руке. Выпятив грудь и вскинув подбородок, он изо всех сил старался изобразить нечто вроде гордого вызова, но получалось у него плохо, потому что он явно переигрывал. Тон его был сухим и строгим, когда он заговорил:

— Мистер Фостер, у меня есть для вас работа.

Я жестом предложил ему присесть, и он занял стул, соседний с тем, на котором только что сидел Нокс.

— Полагаю, мистер Нокс уже сообщил вам, что они подозревают Хлою в… — он перевел дыхание, — в том, что случилось с Мэнди.

Я затянулся своей наполовину недокуренной сигаретой.

— Да, сообщил. И это как-то сказалось на съемочном процессе? Вы сегодня не снимаете? — спросил я.

Он наблюдал за тем, как я курю, но по выражению его лица трудно было понять, что это было — отвращение к табачному дыму или желание тоже закурить. Я не стал предлагать ему сигарету.

— Из-за смерти Мэнди и из-за этих разбирательств полиции с Хлоей… мне пришлось утром отложить съемки. Но днем я должен буду отснять одну бобину пленки.

— То есть фильм не закроют, и съемки все-таки продолжатся?

— Эпизоды с Мэнди почти все уже отсняты. Мы просто попросим Шема переписать несколько финальных сцен, и все будет отлично.

— Вы имеете в виду мистера Розенкранца? Человека, чью любовницу убили сегодня ночью и чью жену подозревают в этом убийстве? Ой, ну я не сомневаюсь, что он охотно засядет за пишущую машинку.

На лице Стёрджена выразилось недовольство.

— Да, я имею в виду Шема Розенкранца. Но к чему сейчас подобные вопросы? Я пришел предложить вам работу. Не хотите узнать какую?

Не ответив, я продолжал:

— Для вас, наверное, было большим облегчением узнать, что съемки картины продолжатся? Вам ведь нужна эта картина, не так ли? От нее зависит ваша карьера. Или меня неверно проинформировали?

— Подождите, а что вы предлагаете?

— Я? Я не предлагаю ничего. Я только предполагаю, что у вас есть все основания не желать, чтобы на Хлою Роуз повесили убийство мисс Эрхардт. Тем более что с мисс Эрхардт вы уже распрощались навсегда.

Он встал.

— Ваши намеки возмутительны!

— Какие это мои намеки? Я, наверное, что-то пропустил? — сказал я и одарил его лучезарной улыбкой.

Он неохотно опять сел на стул.

— Но вы не намерены хотя бы выслушать мое предложение насчет работы?

— Вы хотите, чтобы я доказал, что Хлоя Роуз не убивала Мэнди Эрхардт.

— Совершенно верно, — ответил он с кратким кивком.

— Вы меня извините, но я не могу принять ваше предложение, — сказал я.

— Не можете? Но как же так, мистер Фостер?! Ведь эти неприятности возникли у нее отчасти и по вашей милости, так неужели вы не хотите помочь ей выпутаться из них?

— Я только что пообещал вашему начальнику безопасности держаться в стороне от этого дела. К тому же я и сам не хочу за него браться.

— Нокс взял с вас обещание не браться за мое дело?

— Нокс не брал с меня никаких обещаний, — произнес я, вставая. — Вся эта история была непривлекательной с самого начала. У вас, киношников, принято обращаться друг с другом как с декорациями, но я — не декорация. Я просто честный парень, пытающийся заработать на жизнь. Честно заработать. И такие истории мне не нужны. Так что в вашем сценарии нет для меня роли.

— Послушайте, но вы же не можете допустить, чтобы у Хлои разрушилась карьера, вся жизнь!..

— Ой, да бросьте вы! Вы прекрасно закончите свою картину, и она даже принесет вам больше денег, чем вы думали, потому что в ней снималась актриса, которую убили. Так что не надо лить тут крокодиловы слезы. Мой ответ — «нет». И позвольте закончить на этом разговор.

Он попытался опять выпятить грудь, но гордой позы не получилось, потому что я возвышался над ним. Тогда он тоже встал.

— Нет, я не готов закончить этот разговор. Я собирался заплатить вам хорошенькую сумму. — С этими словами он полез в карман, достал оттуда дорогой кожаный бумажник и вынул из него пачечку купюр.

Я жестом отмахнулся от предложенных денег и сказал ему:

— Если вы это не уберете сейчас, то я могу сделать что-нибудь такое, о чем мы оба пожалеем.

Он сначала стоял с деньгами в руке, видимо, чувствуя всю глупость своего положения, потом торопливо сунул их обратно в бумажник.

Взяв со стола конверт, оставленный Ноксом, я направился с ним к сейфу и по дороге, чтобы как-то разбавить неловкую тишину, спросил:

— А мисс Эрхардт вообще много снималась?

— Нет, это была ее первая картина, если не считать ролей, где она числилась дублером.

Я кивнул с таким видом, словно это что-то означало для меня, убрал конверт в сейф и запер его, после чего подошел к двери и жестом предложил моему гостю освободить помещение.

— Вот, пожалуйста, у нас там приемная, а мне нужно работать.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно из него выкачали весь воздух, потом осторожно обогнул меня, словно я был какой-то свежевыкрашенной поверхностью, о которую он боялся испачкать одежду, и вышел. Я закрыл за ним дверь и запер ее.

Я еще постоял возле двери, прислушиваясь к его шагам сначала в приемной, потом в коридоре, и к звуку лифта.

Потом я растерянно огляделся. Делать мне было абсолютно нечего. Если бы я посидел в своем кабинете подольше, то, может быть, дождался бы какого-нибудь клиента. Какую-нибудь богатую толстуху-вдовушку, у которой «похитили» собачку, или какую-нибудь юную бедняжку-сестру, разыскивающую своего пропавшего брата.

Что делать с чеком в сейфе, я тоже пока еще не решил. Деньги эти казались мне грязными. Все-таки студии обычно не нанимают частных сыщиков следить за своими звездами. Сами звезды да, могут нанять сыщика, но не студии. А если еще прибавить сюда это убийство, то вся история в целом казалась мне какой-то подставой. Но кому устроили эту подставу? Ответ вертелся где-то рядом, но я никак не мог ухватить его. Никто не мог знать, что я окажусь вчера ночью в Харбор-Сити. Что-то здесь было не то, но я при этом не собирался выяснять, что именно.

Так я вышагивал по кабинету от стола к сейфу и обратно. Вышагивал и твердил себе: «Это не твое дело, Фостер! Тебе заплатили, чтобы ты бросил это дело». Но все эти самоувещевания не помогали, костюмчик, так сказать, не подходил, воротник слишком уж туго сдавливал шею. К тому же я пока еще не обналичил чек, так что, считай, мне пока не заплатили.

«Дурак ты, Фостер, и больше никто!» — продолжал твердить я себе.

На это мне тоже ответить было нечего. В моей профессии вообще работают люди, которые способны признать, что они дураки, и люди, которые не способны этого признать. Я был способен это признать, но от этого ничего не менялось.

Я собрался отпереть дверь, но не успел, потому что на столе зазвонил телефон. Несколько мгновений я колебался, не зная, стоит ли прибавлять новую головную боль к той, что я уже получил за последние пять часов. Но телефон продолжал трезвонить, и его настойчивость трудно было игнорировать. Поэтому я все-таки снял трубку.

— Фостер.

— Мистер Фостер, здравствуйте. Мы встречались вчера. — Голос в трубке был низкий и приятный, и его обладатель умело им владел. — Вы знаете, кто я?

— Я со многими людьми вчера встречался, — сказал я. — Некоторых из них сегодня даже уже нет в живых.

— Ой, то, что случилось с Мэнди, это просто ужасно, — сказал голос, и я поймал себя на том, что он звучал вполне искренне. Но кто я, в конце концов, чтобы судить? Может быть, он действительно был потрясен случившимся. Может быть, он проплакал все утро.

— Да, и я сейчас занят отчасти по этой причине. Что вы хотели, мистер Старк?

— Вы меня узнали?! Хотя, что это я? Это же часть вашей работы — помнить людей. — Он сделал нарочитую паузу, давая мне возможность ответить, но я этого делать не стал — все-таки немногие способны забыть такую вещь, как личная встреча с Джоном Старком. Поэтому он продолжал: — Я звоню вам вот почему — Грег Тэйлор пропал! Грег Тэйлор, мой помощник по хозяйству. Он вчера вам дверь открывал.

— Да, я его тоже помню…

— Ну вот я и звоню, чтобы спросить — не могли бы вы разыскать его? Правда, вы говорите, что заняты…

— Как давно он пропал? Вчера днем он был на месте.

— Вскоре после того, как вы ушли. Вообще-то у нас с ним случилась драка. Ему не понравилось, как вы обращались с ним, и он считал, что я должен был вступиться за него. Или это был просто предлог для драки. Последний раз мы с ним ссорились больше двух месяцев назад. Так что это должно было случиться рано или поздно. В общем, в итоге он ушел и пропадал где-то всю ночь. Он так и раньше делал, но всегда возвращался утром. А после того, что случилось с Мэнди… ну, в общем, я очень беспокоюсь.

На этот раз его беспокойство звучало действительно искренним.

— Почему же вы не обращаетесь в полицию? Я уверен, на вас двадцатичетырехчасовой срок не распространится. У них же целые масштабные операции предусмотрены для таких случаев.

— Вы понимаете, Грег, когда вот так удирает из дома, совершает массу поступков, абсолютно незаконных… Если он и сейчас занимается чем-то таким, то я не хочу, чтобы полиция, найдя его, узнала об этом…

Я задумался. Нокс просил меня устраниться от дела Роуз Эрхардт, но это не означало, что я должен теперь сидеть без работы и лапу сосать. У меня и так дела давно шли неважно, и я не мог позволить себе отказаться от работы.

Не слыша от меня никакой реакции, Старк проговорил в пустоту:

— Вообще я бы не хотел вдаваться в дальнейшие подробности по телефону.

— А я вам этого и не предлагаю. Я так понимаю, вы не можете подъехать ко мне в офис?

— Я надеялся, что вы ко мне приедете.

— Хорошо.

— Вас встретят в дверях, — сказал он и повесил трубку.

В общем, все хотели привлечь меня к этому киношному делу. Все, кроме человека, который привлек меня к нему в самом начале. Отперев наконец дверь, я не стал ждать лифта и рванул вниз по лестнице.

Глава 12

На этот раз меня впустил в дом Старка самый настоящий дворецкий. Залысина в виде подковы, тоненькие усики-карандаш и фрак с белыми перчатками. Он провел меня через мраморный холл, через те же самые комнаты, по которым проходил накануне, на ту же самую веранду, где Старк сидел в той же самой позе. Он читал уже другой сценарий, потому что отогнутых страниц было всего несколько. А может быть, просто перечитывал строчки своей роли.

— Грег пока так и не вернулся, — сказал он и попробовал улыбнуться, но лицо его оставалось натянутым, а в глазах стоял страх. — Но вы ведь найдете его, правда же?

— Моя такса — двадцать пять долларов в день плюс все необходимые расходы, и сто долларов я беру авансом в залог.

С лица его теперь исчезли всякие следы притворства. Он был по-настоящему встревожен.

— Деньги не проблема, не в деньгах дело. И мне даже не обязательно, чтобы он сюда возвращался. Я просто хочу знать, что у него все в порядке.

— Вы говорите, что он и раньше так поступал. Куда он в тех случаях ходил?

— Он никогда не посвящал меня в детали. Это было частью нашего с ним негласного соглашения. Он предавался кутежам время от времени, но мы оба вели себя так, будто ничего не случилось. Я только знаю, что он доходил до самых крайностей.

— Вот как?.. До каких именно?

— Я думаю, морфин. Ну или героин. У него глаза всегда как стеклянные были. А иногда еще были синяки на локтевых сгибах. У него же очень тонкая кожа.

— А друзья, родственники, к которым он мог бы поехать, у него есть?

— Не знаю, не думаю. Родственников у него точно нет. Он же не из Сан-Анжело. Друзья? Может быть. Но я ни с кем из них не знаком. Я знаю, что он все время ходил в «Блэклайт», «Чойсес»… ну, в общем, во все эти роскошные клубы. А когда чувствовал, что ему повезет, то и в «Тип» ходил. Он знал людей оттуда.

— Кого именно?

— Ну меня, например.

Клуб «Тип» принадлежал Гилплэйну. И это уже было похоже на зацепку. Правда, других клубов я и не знал, так как вообще не силен в этой теме.

— Клубы сейчас закрыты. Ему же надо было куда-то пойти спать.

— Я же говорю вам: мы никогда не обсуждали подробности.

— У вас есть его фото?

— Нет.

В дверях раздался шорох, и, обернувшись, я увидел Веру Мертон — она стояла на пороге в алой блузке с восточным орнаментом и красной юбке, едва не прикрывавшей голенищ коричневых кожаных сапожек на высоких каблуках.

— Вот вышла на минуточку и все самое интересное пропустила.

Проходя мимо, она тронула меня за плечо, и я уловил мимолетный аромат корицы и гвоздики. Она обошла кресло Старка и села в соседнее, положив ноги в сапожках на плетеный диванчик.

— Это мистер Фостер, — сказал Старк. — Он здесь по поводу Грега.

— А мы, по-моему, виделись вчера, не так ли? — спросила она с улыбкой.

— Так, — ответил я.

Покусав нижнюю губу, она сказала:

— Ой, такой день ужасный выдался! — С такой интонацией она могла бы посетовать на очень дождливый день.

— Я понимаю, что предоставляю вам не так уж много информации, но это все, чем я располагаю. Я познакомился с Грегом, когда он буквально только сошел с междугородного автобуса, и с тех пор он живет у меня. Из дома он редко выбирался, — сказал Старк.

— И на публике вы вместе с ним никогда не появлялись, — сказал я.

Тут он как-то зажался и разъяснил:

— Не то чтобы никогда, но редко. Я уверен, вы поймете. И поймете, почему это дело должно быть сохранено в тайне. Если вас наняла студия, то я знаю, что вам можно доверять.

— А вот на студии сегодня утром было другое мнение. Ведь это я нашел Мэнди Эрхардт.

Тут мисс Мертон поморщилась — как если бы эта страшная сцена была увидена ею лично и теперь снова всплыла перед глазами.

— Да? А я этого не знал, — нахмурился Старк.

— Да это понятно, откуда же вы могли знать?

— Это было ужасно, да? — сказала мисс Мертон, и лицо ее теперь было бледным, а голос немного дрожал.

— Такие вещи всегда ужасны, — ответил я.

— Эй, Джонни! — вдруг окликнул голос откуда-то из глубин дома, и тут же на пороге возник мужчина. Высокий брюнет в рубашке, не заправленной сзади в брюки. Увидев меня, он немного опешил и провел рукой по волосам. Его я вчера тоже видел.

— Томми, это мистер Фостер, частный детектив. Папа нанял его последить за Хлоей, — сказала мисс Мертон.

— А-а… — протянул Томми.

— Но сейчас я работаю на мистера Старка, — сообщил я.

— На Джона, — поправил меня Старк почти рефлекторно. — Пожалуйста, зовите меня по имени.

— Великолепно, — сказал Томми, дыхнув на меня легким перегаром. — Надеюсь, из этого что-то выйдет. — Он стрельнул в каждого из нас взглядом. — Ну ладно, я пойду… мне нужно встретиться с одним мужиком, поговорить насчет лошади. — И, сопроводив свои слова легким кивком, он направился к двери, но на полпути обернулся и сказал Старку: — Джонни, ты только никуда не уходи. Нам надо поговорить. — И опять скрылся в глубине дома.

— Он по утрам всегда такой? — спросил я.

— Какой «такой»? — уточнила мисс Мертон.

— Вы знаете, о чем я.

— Извините, — вмешался в наш разговор Старк, и мы оба оглянулись на него. — Не могли бы мы вернуться к разговору о Греге? Я боюсь, он мог как-то навредить себе. Наркотиками или еще чем-то… — Он покачал головой, изобразив на лице горькую мину. — Я просто хочу убедиться, что у него все в порядке.

— И вернуть его домой.

— Если он захочет, — сказал Старк. — Но главное — это найти его. По крайней мере, вы хоть видели его лично, и от этого уже можно начинать плясать.

— По правде сказать, Джон, начинать плясать тут не от чего. С вашего позволения, я даже буду более откровенным и скажу, что пока мне известно, что он пристрастившийся к наркотикам чудак, и все. Это, конечно, немного сужает круг поисков, но не более того.

— Ну а зачем ехидничать? — произнес Старк с неподдельно обиженным видом.

— Да я не ехидничаю, просто хочу удостовериться, что правильно понял факты, которые только подразумевались, и я не хочу начинать работу, основываясь на неверно истолкованных намеках.

Старк понимающе кивнул.

— Вы поняли факты верно.

На это я промолчал, а мисс Мертон спросила:

— Итак, с чего же вы собираетесь начать? — Румянец снова вернулся к ней, и лицо ее больше не было бледным.

— Для начала я проверю криминальные сводки, чтобы убедиться, что он не попал в «обезьянник» или в вытрезвитель, ну словом, не влип в какую-нибудь историю, связанную с полицией.

— Как же я сразу об этом не подумал! — сказал Старк.

— А вас бы все равно не допустили к криминальным сводкам, да к тому же вы могли бы оказаться в компрометирующей ситуации. Я же могу позвонить своим знакомым полицейским и не разглашать вашего имени. Если же эти звонки не помогут, то я могу попробовать связаться с Хьюбом Гилплэйном. Мы с ним в последнее время стали друзьями.

Старк удовлетворенно кивнул.

— Мои секретари могут выдать вам чек на выходе.

— Об этом не беспокойтесь. Я знаю, что вы в этих вопросах щепетильны.

Возникла неловкая пауза, во время которой Старк разглядывал лужайку, мисс Мертон — свои сапоги, а я наблюдал за ними обоими.

— Вы уверены, что больше ничего не можете сообщить мне? — сказал я.

Он покачал головой.

— Я позвоню вам, когда у меня будут новости. Но, возможно, не сегодня.

Старк, потрясенный, буквально вскинулся.

— А если он где-то на улице?..

— Ну и что? Сейчас тепло, — сказал я. — Вы же должны понимать, что не дали мне практически ничего, от чего я могу отталкиваться?

Он опять уставился на лужайку, проронив:

— Конечно…

Тут снова заговорила мисс Мертон:

— Мы все просто потрясены смертью Мэнди Эрхардт!..

Может быть, она и была потрясена, а может быть, и нет — не знаю. А вот Старк и в самом деле был потрясен, возможно, даже проплакал все утро — но точно не над Мэнди Эрхардт.

Оставив их предаваться скорби, я вышел. Дворецкий поймал меня в музыкальном зале.

— Вам что-нибудь требуется? — спросил он.

Я не остановился и на ходу спросил:

— А мистер Старк с мисс Мертон и ее братом хорошие друзья?

От этого вопроса он растерялся, я прямо видел, как он лихорадочно соображал, что ответить. Мы в тот момент проходили по холлу, где солнце из окон играло ослепительными бликами на мраморных плитах пола. Повернувшись к нему, я сказал:

— Мистер Старк нанял меня для розысков Грега Тэйлора, и я думаю, он хотел бы, чтобы его персонал оказывал содействие моему расследованию.

Дворецкий по-прежнему колебался, но все же сказал:

— Да, мистер и мисс Мертон — постоянные гости в этом доме. И их отец тоже. А также еще очень многие люди со студии.

— И они все знали мистера Тэйлора?

— Да.

— А вы? Вы хорошо знали мистера Тэйлора?

На лице его появилось презрительное выражение, и он признался:

— Нас едва ли связывали братские чувства.

— Ну, это понятно, — сказал я и направился к выходу.

Глава 13

Я уже садился в машину, когда дверь снова распахнулась.

— Мистер Фостер! — Вера Мертон бежала на цыпочках как балерина, крича мне: — Подождите!

Я подождал, и она подбежала с другой стороны машины. Если она и была расстроена, то не подала виду.

— Мистер Фостер, — произнесла она и потом поняла, что ей не нравится, когда «паккард» разделяет нас. Тогда она перешла на мою сторону машины и встала так, чтобы мне были хорошо видны ее ноги. Ноги были что надо! Такие ножки только в кино снимать. За деньги показывать. Закусив губу и отведя взгляд в сторону, она стояла передо мной, но эта нарочитая нерешительность не шла ей и выглядела неестественной.

— Я должен отгадать, что вы хотите, или все-таки скажете?

— Я не могу перестать думать о Мэнди Эрхардт, — призналась она. — У вас есть какие-то соображения? Насчет того, кто это сделал.

— Ну, меня вообще-то не просили иметь какие-то соображения. Даже, я бы сказал, наоборот.

— Как получилось, что вы… нашли ее? — Она стрельнула на меня глазами и снова отвела взгляд.

— Примерно так же, как я встретился вчера с вами и вашим братом. Просто оказался там в неподходящий момент.

На этот раз она уставилась на меня в упор. Нервозность попыталась прикрыть улыбкой.

— То есть вы не должны были… ну, я не знаю… следить за Мэнди или что-то в этом роде?

— Разве вы только что не слышали, как мистер Старк говорил о том, сколь уважительно я отношусь к частной жизни людей?

— Да, но папа хотел бы, чтобы вы сказали мне. Так что все нормально.

— Если он так хочет, то пусть скажет мне сам.

— Ну хорошо, а что вы делали вчера на студии? — попыталась она продолжить расспросы.

— Вчера я это знал, а сейчас нет.

Она надула губы.

— Как с вами трудно говорить!

Я понимающе усмехнулся.

— Ну извините.

— Я знаю, что папа нанял вас вчера и что вы нашли тело Мэнди. Я просто пытаюсь понять. — Она секунду помолчала и решила, что срочно должна что-то прибавить. — Ой, все это так ужасно!..

— Послушайте, мисс Мертон, меня нанял начальник службы безопасности студии Эл Нокс. Если хотите, можете обсудить с ним это, а мне надо работать. — Для вящей убедительности мне, конечно, следовало бы тут же сесть в машину, но я этого не сделал.

Приблизившись ко мне, она принялась игриво теребить мой галстук.

— Я вам не нравлюсь — в этом все дело?

Мы оба смотрели на ее руку, игравшую с моим галстуком.

— Моих близких вы считаете ужасными людьми.

— Мисс Мертон, я о вашей семье вообще не думаю.

— Даже сейчас? — Она сократила расстояние между нами еще на несколько дюймов. Ее духи отдавали дешевой кухмистерской.

— Я каждую минуту предпринимаю все большие и большие усилия, чтобы забыть о вашей семье.

— Просто я волнуюсь за Томми. И за папу. Им нужна рядом женщина, но у них есть только я, а этого недостаточно.

— Ну почему же, вы настоящая женщина.

Она бодро вскинула голову:

— Я знала, что вы способны сказать приятные слова.

— Я многое способен сказать — не только приятное.

— Зачем папа нанял вас? Это из-за Томми? Вы можете смело сказать мне все.

— Я уже сказал вам, что меня нанял не ваш отец, а Эл Нокс. Если вы считаете, что за этим стоял ваш отец, то и спрашивайте у него. Меня совершенно не касается то, чем занимаетесь вы и ваш брат. Хотя, судя по тому, что я видел, ваш брат явно склонен к перебору.

Она резко отступила, и все ее очарование как рукой сняло.

— Как получилось, что вы обнаружили Мэнди?

— Случайно получилось и никак и ни с чем не связано.

— Это все, что вы можете сказать?

— Я могу сказать больше, но вам это, скорее всего, не понравится.

Вера Мертон хотела сказать что-то еще, но передумала и пошла обратно к дому. Эта девушка слишком уж привыкла получать все, что хотела. Нокс накануне предупреждал меня относительно нее и ее брата, но только сейчас я смог наконец оценить его слова. Бедный папочка! Быть владельцем киностудии — это, конечно, здорово. Ты командуешь людьми, отдаешь распоряжения, но это не означает, что твои дети не будут влипать в разные истории по всему городу. На самом деле, даже наоборот, именно это они и будут делать.

Сев в машину, я поехал прочь. Эта новая работа по поискам пропавшего, в сущности, мало чем отличалась от заказа по наблюдению за Хлоей Роуз. Она могла бы послужить мне рекламой — заплатите мне денежки, но результата я вам не гарантирую.

Глава 14

Дом Розенкранца находился у меня по пути, так что удержаться от визита было трудно. Рассуждал я так, что Хлоя Роуз должна была пожаловать мне свою аудиенцию, в которой мне было отказано вчера. Нокс, вероятно, и считал, что может просто взять и отстранить меня от этого дела, но полиция-то вряд ли отпустит меня так легко. Мое имя уже было замешано в этой истории, поэтому встретиться и поговорить с еще одним ее участником было в моих же интересах. В любом случае, Хлоя Роуз и Старк снимались в одном фильме, так что, возможно, она тоже знала Тэйлора.

На лужайке перед домом Розенкранца вздымалось целое сонмище гейзеров, фонтанов и струй — это разбрызгиватели орошали газоны и клумбы. Изо всех сил стараясь не намокнуть под этим переливающимся радугой душем, я кое-как пробрался к двери.

Оглянувшись, я заметил припаркованную перед домом машину. Без опознавательных знаков, но явно полицейская. А чья же еще?

Как и в прошлый раз, дверь открылась, прежде чем я успел нажать на кнопку звонка. Только на этот раз меня впустил детектив Сэмьюэлс и какой-то еще полицейский в штатском. За их спиной маячил Мигель, нервно теребивший руки, словно старая дева.

— Фостер, вы вообще когда-нибудь спите? — спросил Сэмьюэлс.

— Нет. Я же вампир, разве не говорил вам?

— Вампиры днем не функционируют, — заметил другой коп.

— Ну, я вижу, в этом вы разбираетесь, — съязвил я.

Коп смущенно отвернулся.

— Я так понимаю, вы здесь не по поводу убийства, так? — поинтересовался Сэмьюэлс.

— Вы знаете, я слышал забавную историю, — сообщил я. — О том, что Хлоя Роуз, оказывается, проходит у вас как подозреваемая по этому делу. Скажу вам честно, история эта меня порядком повеселила. — И я картинно рассмеялся, чтобы показать, как она меня повеселила.

Но мои слова не произвели на него никакого впечатления.

— Полиция ведет расследование, — сказал он. — Сегодня ут ром вы вели со мной честную игру, и я признателен вам за это. Но я не хочу, чтобы какие-то частные сыщики ходили за мной по пятам.

— А я сделаю все необходимое, чтобы защитить мою клиентку, — заявил я, как будто она и в самом деле была моей клиенткой.

— Да, только вот вы не сможете обеспечить ей алиби. Вы по-прежнему утверждаете, что были наняты не в связи с разводом?

— Я разводами не занимаюсь.

Сэмьюэлс посмотрел на напарника.

— Пошли, Мак Ивой, нам надо работать.

Они дождались, когда вращающийся разбрызгиватель сместит струю в сторону, и заспешили по мокрой дорожке к своей машине.

Мигель поспешил мне навстречу, словно к родственнику, — разве что не кинулся обниматься.

— Это была полиция, — сказал он.

— Да что ты, а я и не знал. В доме еще есть полицейские?

Он покачал головой.

— Нет, только эти двое были.

— Когда они пришли?

— Ну, примерно час назад, может, чуть больше. Беседовали и с мистером Розенкранцем, и с мисс Роуз.

— О чем?

Мигель отвел взгляд.

— Не знаю. Они наедине разговаривали.

— Ой, оставь это, не трать время. Что они сказали?

Он вскинул голову, чтобы показать, с какой неохотой готов пойти на это, но потом затараторил так, словно только и ждал возможности с кем-нибудь поделиться.

— Они говорили об убийстве. О том, что убили какую-то актрису, снимавшуюся с мисс Роуз в одном фильме. Расспрашивали мистера Розенкранца о его отношениях с этой актрисой, интересовались, когда он виделся с ней последний раз, имела ли она врагов и боялась ли чего-нибудь.

— Ну понятно, это стандартная процедура. А мисс Роуз что?

Мигель покачал головой.

— Они постоянно спрашивали ее, где она была вчера ночью. Потом говорили о разных других вещах и опять принимались расспрашивать про это — дескать, точно ли она была всю ночь здесь, не звонила ли кому-нибудь, и точно ли, что ее никто не видел. Она очень расстроилась. Даже вынуждена была пойти прилечь. А как насчет вас, мистер Фостер? Где вы были прошлой ночью?

— В казино. Где я могу найти мисс Роуз?

Мигель не ответил и ждал. Я собрался обойти его, он хотел остановить меня, но передумал и пошел вперед, показывая мне дорогу. Через прямоугольный арочный проем мы прошли в столовую, обставленную громоздкой обеденной мебелью в стиле барокко, миновав противоположную дверь, вышли в тускло освещенную переднюю, где на стене висел дагерротип с изображением кошки, и оттуда прошли в библиотеку, которая была устроена скорее как гостиная со стульчиками в стиле Людовика XV, расставленными вокруг изящного стола в стиле чиппендейл. Огромный камин, несомненно, был украшением комнаты, но не выглядел так, будто им когда-то пользовались. Встроенные в стену стеллажи пестрели корешками дорогостоящих изданий. Вообще в комнате витал какой-то музейный дух.

Хлоя Роуз сидела на стульчике лицом к входу. Она принадлежала к совершенно иному женскому типу, нежели Вера Мертон. Ее красота вызывала в душе какой-то нервный трепет, от которого хотелось избавиться. На лице ее совсем не было макияжа, и глаза были красные от слез. Одета она была в синюю юбку длиной по щиколотку и в белую блузку с белой вышивкой.

Я снял шляпу и немного подождал, давая ей возможность прийти в себя.

— Ваши коллеги только что были здесь, — сказала она, и ее легкий акцент от меня не скрылся.

— Мисс Роуз, я не полицейский. Я частный детектив, которого вчера наняли защищать вас.

Я достал и протянул ей свою визитную карточку, но она даже не шевельнулась, чтобы взять ее, и я положил карточку на край стола.

— Значит, вы все знаете, — сказала она.

— Да. Это я нашел труп.

На глаза ее опять навернулись слезы, но она сумела сдержать их.

— Они сказали, что вы вроде бы должны были находиться здесь прошлой ночью. Похоже, тот факт, что вас здесь не было, теперь говорит не в мою пользу.

— Да, не в вашу, — согласился я.

— Шем спал с Мэнди. Это ни для кого не было секретом.

— И вас это обстоятельство ничуть не беспокоило?

Она посмотрела на меня, и глаза ее вдруг наполнились негодованием.

— Конечно беспокоило. Оно убивало меня! Но что я могла поделать?

— Вы могли уйти от него.

— О, как это легко со стороны говорить: «Уйди от него!»

— Я не сказал, что вам следовало уйти, я сказал, что вы могли бы уйти от него. И я не говорил, что это легко сделать.

Она снова сникла.

— А какое это имеет значение? Мэнди убита. И зачем сейчас говорить обо всех этих вещах?

— Надеюсь, полиции вы такого не говорили?

Она покачала головой, и в голосе ее снова появились звенящие нотки.

— Нет. Они просто расспрашивали меня, где я была. Снова и снова задавали один и тот же вопрос. Я сказала, что была здесь, но я не могу этого доказать. Поэтому меня теперь подозревают в убийстве. Боже! А я-то думала, что покончила с полицией!.. С полицией, со всеми этими тюрьмами… Я думала, что у меня теперь будет новая жизнь в этом благословенном городе.

Судя по голосу, она была на грани истерики. Мне тотчас же вспомнилась характеристика, которую дал ей Эл Нокс, теперь я и сам заметил в ней эту склонность к панике и слезливой меланхолии. Я сделал шаг в ее сторону, но удержался от того, чтобы положить руку ей на плечо.

— Вас никто не будет арестовывать. Мы просто хотим разобраться в том, что произошло. И как только разберемся, с вас снимут все подозрения.

Она посмотрела на меня так, словно только сейчас увидела меня.

— Мистер Фостер, что вы хотите? Для чего вы пришли?

— Для того чтобы защитить не только вас, но и себя. На студии меня сегодня утром уволили. Я не знаю, кого из нас двоих подозревают, может быть, даже обоих, но я хотел поговорить с вами, перед тем как решить, что делать дальше.

Вид у нее теперь был совсем испуганный.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Да вы не волнуйтесь. Это же моя работа, вам ничего делать не нужно. Не могли бы вы только рассказать мне, что такое вы говорили о полиции и тюрьмах? Это связано с чем-то, что произошло с вами во Франции?

Я думал, она сейчас опять примется пускать слезу, но ее как подменили. Она вдруг сделалась холодно-спокойной, и французский акцент стал резче, чем когда она пыталась контролировать его.

— Мой отец был взломщиком. — Тыльной стороной руки она вытерла сначала левый, потом правый глаз и продолжала: — Его убили в тюрьме много лет назад.

— Полиция расспрашивала вас о его смерти?

Она подняла на меня глаза.

— Это было очень давно.

Я сразу же представил себе, как сказалось бы это косвенное обстоятельство на деле, расследуемом Сэмьюэлсом, если бы ему довелось поинтересоваться у нее относительно этого другого убийства, но вслух я, конечно, ничего такого не сказал и просто спросил:

— У вас есть какие-нибудь документальные подтверждения тому, где вы были прошлой ночью?

— Я спала в своей постели, — сказала она.

— А сын вашего мужа? Он ведь живет в этом доме, не так ли?

— Шем отправил его обратно домой вчера, еще до того, как это все случилось.

— Ну тогда соседи? Может, они подтвердят, что вы не выходили из дома?

— Они смогут подтвердить только то, что моя машина была здесь, но вчера на улице было оживленное движение, и никто не поручится, что я просто не взяла попутку. В любом случае, наши ближайшие соседи вчера были на ночном гала-представлении и не могут подтвердить ничего.

Но все это опять-таки были косвенные обстоятельства. Следствие не располагало ни орудием убийства, ни отпечатками пальцев Хлои Роуз в доме Эрхардт, ни показаниями свидетелей. И все же люди часто попадали за решетку по обвинению, основанному всего лишь на косвенных уликах.

У меня возникла другая идея.

— А давайте-ка вернемся к разговору о человеке, который, по вашим ощущениям, вас преследовал. Мисс Эрхардт тоже присутствовала там всякий раз, когда вы видели его? Вы же сказали Элу, что это всегда случалось на съемочной площадке. Так ведь?

Она снова выглядела испуганной, и голос ее зазвенел.

— Ну какое это имеет значение?

— А такое, что человек, преследовавший вас, мог преследовать и ее.

Она задумчиво нахмурилась, передернув плечами.

— Не знаю, я не могу сказать этого со всей уверенностью. Возможно, да… Возможно, она была там, но… — Она опять передернула плечами несколько раз подряд. — Я про первый случай ничего не помню точно, и, по-моему, меня пару раз кто-то преследовал, когда я ехала на своей машине. Я тогда была одна. — Воспоминания, похоже, еще больше разволновали ее, глаза теперь были расширены от испуга, и она часто-часто качала головой.

— Мисс Роуз! — позвал я.

Она села на своем стульчике ровно.

— Нет, вряд ли он преследовал Мэнди. Он преследует меня.

— Вы только не волнуйтесь так сильно.

— Нет, нет, нет… не может этого быть…

Я протянул к ней руку, чтобы как-то успокоить ее, но в этот момент вошел Мигель с каким-то напитком на подносе.

— Попробуйте выпить вот это, мисс Роуз. Попробуйте выпить.

Он сунул ей в руку стакан, и она поднесла его ко рту, не переставая трясти головой. Она выпила жидкость, содрогнулась и обессиленно откинулась на спинку стула. Мигель поспешил забрать у нее из руки стакан, пока не расплескались остатки. Укоризненно посмотрев на меня, он вышел из комнаты с подносом под мышкой и со стаканом в руке.

— Вы ничего больше не можете прибавить к описанию этого человека? — спросил я, ведя себя словно боксер, добивающий противника, уже находящегося в нокдауне.

Она ничего не ответила.

— Ну хорошо, тогда я удаляюсь, — сказал я.

Это тоже не вызвало у нее никакой реакции. Она сидела без движения, откинувшись на спинку стула, и на ее прекрасном лице было такое страдальческое выражение, какого публика никогда не видела на экране. Застать ее в таком виде было неприятно — это было все равно что видеть череп через кожу.

Я проделал обратный путь до холла, где меня ждал Мигель.

— Теперь вы видите, какое хрупкое создание мисс Роуз?

— Да, вижу. А с полицией она себя так же вела?

— Почти так же.

— Нет, Сэмьюэлса такое не устроит. Если, конечно, он не попытается выставить ее сумасшедшей. — Теперь настала моя очередь исступленно качать головой в недоумении. — Послушай, Мигель, мне так и не представилась возможность задать мисс Роуз один вопрос. У нее с Джоном Старком близкие отношения? Она знает его друзей?

— Нет, не думаю. Мисс Роуз держится обособленно.

Я кивнул.

— Спасибо. — Надев шляпу и направляясь к двери, я прибавил на прощание: — Позови меня, если случится что-то экстренное. А в остальных случаях мое присутствие здесь нежелательно.

— Вообще-то мистер Розенкранц хотел бы с вами поговорить.

Я остановился и пошел обратно.

— А откуда мистер Розенкранц знает, что я здесь?

— Он видел, как вы пришли. — И, указав на лестницу, добавил: — Если позволите, я провожу вас.

Мне, конечно, сразу подумалось, что это вообще-то не мое дело и что слишком скудной информацией я располагаю, чтобы продолжать начатое. Кстати, и студия, и полиция убедительно просили меня держаться от этого дела подальше.

— Да, проводи, — сказал я.

Глава 15

Комната, судя по всему, предназначалась под кабинет, но оформлением ее, похоже, занимался тот же декоратор, что и в офисе Хьюба Гилплэйна. Все обозримые поверхности, кроме узкой дорожки от двери к письменному столу, были завалены книгами и бумагами. Вдоль одной стены громоздился ряд не привинченных еще до конца полок, прогибающихся под тяжестью нагруженных на них книг. Одна полка сорвалась с крепления и упала на нижнюю, та же держалась и не обрушивалась только за счет того, что ее подпирали снизу высоченные стопы книг на полу. Повсюду неряшливыми кипами валялись бумаги с загнутыми помятыми краями. В углу стояло креслице с обивкой из зеленого кожзаменителя, но пробраться к нему через все эти залежи не представлялось возможным. По сравнению с остальной комнатой поверхность стола с возвышающейся на нем пишущей машинкой «Ундервуд» была относительно аккуратной. На столе стояла початая бутылка водки, часть содержимого которой уже познакомилась со стаканом, и уже пустая бутылка стояла на полу возле стула. В комнате присутствовал стойкий запах алкоголя и лежалой бумаги.

Розенкранц повернулся ко мне, когда я вошел. Лицо его было бледно, глаза расширены, но на стуле он сидел ровно. Речь его, когда он заговорил, тоже оказалась на удивление чистой и членораздельной — признак опытного пьяницы.

— Вы следили за мной на обратном пути из «Морковки», — сказал он.

Поскольку ответа не требовалось, я и не стал его давать.

— Вы видели, что они сотворили?..

— Кто и что сотворил? — спросил я.

— Кто, кто… Эта чертова жизнь, этот чертов город, эти чертовы люди…

Для знаменитого писателя он был слишком однообразен в своей зацикленности на одном-единственном слове.

— У нее были враги? — спросил я.

Он посмотрел на меня в упор.

— Вы что, полицейский? Они уже были здесь сегодня.

— Хорошо. Тогда зачем вы хотели видеть меня?

— Они говорят, что это сделала Клотильда.

— Знаю.

Розенкранц удовлетворенно кивнул. То есть мы с ним были железно уверены в том, кто этого не делал. Покачав головой, он взял со стола бутылку и поднес ее к пустому стакану.

— У Мэнди не было врагов. Она ни с кем не воевала, никого не боялась, ни с кем ничего не делила.

— А друзья?

— Я знаю, что она дружила с несколькими девушками из клуба, где раньше работала официанткой. Ну как дружила?.. Ходили вместе куда-нибудь развеяться, повеселиться. Возможно, с какими-то кавалерами. Она же в Сан-Анжело недавно.

— А название клуба?

Розенкранц наклонил голову и посмотрел на меня исподлобья.

— «Морковка»? — предположил я.

— Нет, но очень близко. «Тип». Там я с ней познакомился.

— И вы сказали ей, что можете устроить ее сниматься в кино.

Он пожал плечами и поднял стакан, как бы чокаясь со мной.

— Да, так я и сказал. — И он выпил водку в два глотка.

— Я так понимаю, это и положило начало вашей дружбе, — предположил я.

Он поднял пустой стакан.

— Правильно понимаете.

— А что, очень хороший способ времяпровождения. Правда, на алкоголь все равно приходится раскошеливаться.

— Она была отличной девчонкой, Фостер. Я не любил ее. На самом деле, мы ругались столько же, сколько смеялись. Она могла вклеить тебе по первое число, а потом всегда сама мирилась. Отличная была девчонка.

— Понимаю. Золотое сердце, мухи не обидит — это все про нее.

— Да ну вас, идите к черту, — сказал он, насупившись, и снова взялся за бутылку.

— Может, сказать Мигелю, чтобы принес еще одну бутылку?

— Вы лучше скажите, почему вас не было вчера здесь? Почему вы не выполняли свою работу?

— Нет, я понимаю, что мне лучше не возражать, — сказал я. — Ведь я вряд ли должен спросить у вас, почему вас самого не было рядом с женой или почему вас не оказалось в нужный момент рядом с мисс Эрхардт? Потому что, если мы будем задавать друг другу подобные вопросы, то очень скоро сами и окажемся виновными в случившемся.

— Да, особенно, если это так и есть.

Я кивнул:

— Ну да.

Усмехнувшись, Розенкранц покачал головой.

— Господи, да люди в этом городишке перережут вам горло и скажут, что это они вас брили. Это же не люди вообще! Это ходячие деньги без глаз, без сердца… или же ходячая похоть, прячущаяся за пуленепробиваемым стеклом. Вы можете видеть их, но не можете до них дотронуться. Вы или вписываетесь в эту систему и тоже становитесь ходячими деньгами, или же обнаруживаете, что ваше пуленепробиваемое стекло оказалось не таким уж пуленепробиваемым, как было указано в рекламе. Если в какой-то момент вдруг вспомните, что вы личность, то вам лучше насторожиться и приготовиться, ведь это значит, что вы уже на полпути к автовокзалу, откуда вам дорога обратно в вашу глухомань.

— Знаете, мне неприятно перебивать великого американского писателя в момент проникновенного осмысления действительности, но вам придется меня извинить.

— Вы сейчас поедете поговорить с Хьюбом. Так ведь?

— Я больше не работаю над этим делом.

— Ага, и поэтому вы пришли сюда. Потому что больше не работаете над этим делом.

— Нет, просто хотел увязать кое-какие вопросы.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Когда поедете к Хьюбу, спросите у него про Дженис Стоунмэн. — Он подождал, думая, что я захочу записать имя, но я не стал этого делать. Тогда, снова налив в стакан водки, он одним махом опустошил его и задумчиво уставился на пустой стакан. Потом, оторвав наконец от него взгляд, он заговорил: — В моих книгах персонажи всегда имеют момент реализации — какой-то объект или событие, которое выкристаллизовывает их сущность. Только я имею в виду не эту муть, которую строчу для Гилплэйна, а мои настоящие книги. Но разве в реальности кто-то способен уловить тот момент, когда его жизнь меняется? Я имею в виду, вовремя уловить. Позже — да, но не вовремя. — Он покачал головой и вздохнул. — Я был не прав в том, что говорил вам минуту назад. Если бы вам перерезали горло те самые голливудские сволочи — да, это было бы плохо, но проблема в том, что мы режем себе горло сами. Пока оно не перерезано, оно не перерезано, но как только это сделано… — Он раскрыл ладонь, словно выпуская с нее на волю светлячка или божью коровку.

— Передайте Хьюбу, что я больше не хочу с ним видеться. Никогда! — Он снова взялся за бутылку, но я не стал ждать, когда он нальет, и смотреть, как он выпьет.

Мигеля я внизу не встретил. Должно быть, мисс Роуз снова понадобилась его помощь. Будь я умным человеком, я бы только обрадовался, что моя помощь здесь больше не требуется. Но как сказал один умный человек: ты никогда не узнаешь, что у тебя в руке лезвие, пока не будет уже слишком поздно.

Глава 16

Было чуть позже полудня. В «Тип» подавали ланч, но Гилплэйн скорее всего подруливал туда ближе к концу дня, так как находиться на виду у ночной публики было для него важнее. Поэтому я завернул в буфет отеля напротив Блэкстоун и заказал там себе сэндвич с плавленым сыром и беконом. Кофе у них был из плохо промолотых зерен, но я все равно выпил его. В дневной газете я нашел на последней странице крохотную заметочку об официантке, убитой в Харбор-Сити. Сразу почему-то подумалось: интересно, как отнесется к этому Розенкранц? Ведь они перерезают тебе горло, даже когда оно уже перерезано.

У себя в кабинете первым делом, даже еще не успев сесть за стол, я схватился за телефонную трубку. У меня было полно знакомых полицейских, которые могли бы ознакомить меня с утренними сводками, но, если я собирался снова наведаться в Харбор-Сити, то лучше было не терять добрых отношений со следственной группой. Сэмьюэлс снял трубку после третьего гудка.

— А вы разве не на выезде? — спросил я.

— Кто это?

— Фостер. Хотел спросить, не поделитесь ли вы со мной кое-какой информацией.

— Свяжитесь с оператором. Я занят.

— Вы утренние сводки видели? Они ведь уже вышли, не так ли?

— Вы считаете, у меня есть время на такую ерунду? Я расследую убийство! А вы что делаете? Я же советовал вам умерить свой пыл.

— А я расследую новое дело. Пропажу человека. И хотел избавить вас от беспокойства по поводу моих намерений относительно расследуемого вами убийства.

— Отлично, шутник. У вас есть пять минут. Кого вы ищете?

— Имя Грег Тэйлор. Пол мужской, блондин, гладко выбрит, возраст около двадцати пяти лет, последний раз его видели одетым в голубые брюки и белую рубашку, без пиджака и галстука. Внешность смазливая.

Шурша в трубке бумажками, он полистал криминальные сводки за ночь и через минуту сказал:

— Нет. Ничего. Что-нибудь еще для вас, ваше величество?

— Нет, спасибо. Примерно такого результата я и ожидал. Благодарю вас, Сэмьюэлс, звоните мне, если понадоблюсь.

Он ничего не ответил и повесил трубку. Его наверняка радовала мысль, что я у него теперь в долгу. И мне это было на руку, так как он должен был более охотно делиться со мной информацией. Я глянул на часы — час с маленькими минутками. Для встречи с Гилплэйном в «Тип» еще рановато. Чтобы не изнывать от безделья, я нашел в одном из шкафов тряпку, вытер повсюду пыль и убрал тряпку на место. Поскольку в голову все равно ничего не лезло, я запер свой кабинет и отправился в «Тип». Если Гилплэйна еще нет там, то смогу хотя бы понаблюдать незаметно за его работниками. Может, получу хоть какую-то зацепку.

Ланч в «Тип» как раз подошел к концу. Но все присутствующие повернули ко мне голову, когда я вошел, — чтобы удостовериться, не важная ли это персона. Моя персона не была важной.

Зал оказался меньше, чем выглядел на фото в газетах. Он вмещал около двадцати круглых столиков, сгруппированных вокруг фонтана в центре. Столики были на двоих и на четверых, на каждом по две скатерти — белая до пола, и сверху коротенькая черная, свисавшая треугольниками. Столики стояли довольно тесно, давая мало места для прохода официантов в смокингах. Вдоль двух стен размещались круглые кабинки, а лесенка сразу за распахнутой дверью вела на балкон, где располагались еще три кабинки, откуда просматривался основной зал. В центре зала красовался фонтан — имитация древнеримской мраморной скульптуры Купидона, сидящего у ног Афродиты и пускающего струю воды из своего лука со стрелами в чашу, расположенную ниже. А может быть, это была и не имитация, трудно сказать — я же не знаток древнеримской скульптуры.

Все столики были заняты, и в зале было шумно. Кухня находилась в глубине помещений, и там же сбоку я заметил еще одну дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

Метрдотелем был худой дядька лет шестидесяти. Реденькие волосенки он зачесывал набок, чтобы прикрыть лысину. Еще одной глупостью были гитлеровские усики, как и жиденькие волосенки, выкрашенные в радикальный черный цвет. Бережно положив на стол журнал заказов в дорогой кожаной обложке, он смерил меня высокомерным взглядом, источающим чувство превосходства.

— У вас зарезервирован столик, сэр?

— Я здесь не ради обеда.

В глазах его блеснула искорка понимания.

— А, тогда вы, значит, из полиции?

— Частный детектив. Вы давно здесь работаете?

— Всего полгода, сэр. А раньше работал в «Хэвиленд» на Седьмой. Могу я спросить, что вас интересует?

— Вы знаете Мэнди Эрхардт?

— А что, разве должен?

— Послушайте, оставьте это обращение «сэр» и перестаньте отвечать на мои вопросы вопросами. Она работала здесь.

Он сделал вид, что задумался, потом сказал:

— Нет, что-то не припоминаю никого с таким именем. А теперь скажите мне, зачем все эти расспросы, иначе я буду вынужден попросить вас уйти. Это все-таки частное заведение.

— Да, частное, где все могут видеть всех, — сказал я и протянул ему свою визитку. — Я хочу видеть Гилплэйна.

Поджав губы, метрдотель взял мою карточку за края.

— Мистера Гилплэйна нет здесь в данный момент.

Я ожидал, что Гилплэйна здесь не будет, но вдруг понял, что фраза «его нет здесь в данный момент» означала, что его нет «для меня». Тогда я сказал:

— А вы покажите ему мою визитку, и пусть уж он сам решит, здесь он или нет.

Он явно колебался, по-видимому, решая, будет ли ему что-нибудь, если он просто выставит меня отсюда.

— И передайте ему, чтобы вернул мне эту карточку. У него уже есть моя визитка, они все-таки стоят денег.

— Хорошо, сэр, — сказал он.

Повернувшись, метрдотель пересек зал, прошел мимо ряда кабинок и скрылся за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Я ждал, наблюдая, как снуют с кухни и обратно официанты с подносами. Среди общего гула голосов в зале невозможно было разобрать слова и фразы. Фонтанчик-купидон журчал струей.

Минуты через две метрдотель вернулся и с гордым, довольным видом занял свое место за стойкой.

— Мистер Гилплэйн ждет вас в своем кабинете. Пройдите вон в ту дверь рядом с кухней, и вы найдете его кабинет в конце коридора.

— Ой, как хорошо, что мистер Гилплэйн так вовремя появился. Мне просто повезло, — съязвил я.

Не привлекая к себе ничьего внимания, я прошел через указанную дверь в коридор, где по левую сторону находились две двери и впереди в торце еще одна. Эта дверь была открыта. Гилплэйн сидел за столом — точно таким же, как в его кабинете в клубе «Морковка» — но столы-близнецы были единственным, что роднило эти помещения. В этом кабинете все было аккуратно, никаких коробок на полу, и никакого лишнего хлама на столе — только бронзовая сувенирная пепельница из Тихуаны, два черных телефонных аппарата и маленькие настольные часики, развернутые циферблатом к хозяину. В углу стоял еще один стол — поменьше размером и металлический, с пишущей машинкой и двумя аккуратными стопками писчей бумаги на нем. На стенах красовались фотографии Гилплэйна в рамочках, на которых он был запечатлен с кинозвездами. На каждом фото имелись автографы знаменитостей. И еще тут стоял, прислонившись к одной из стен, уже знакомый амбал, улыбавшийся мне как старому другу.

Войдя, я закрыл за собой дверь.

— У вас есть одна минута, чтобы сообщить мне что-то интересное, — сказал Гилплэйн.

— Интересное для кого?

Вместо ответа он развернул настольные часики так, чтобы нам обоим была видна бегущая по кругу тоненькая красная секундная стрелка.

— Я разыскиваю Грега Тэйлора, — сказал я, но реакции на мои слова не последовало. — Мне сказали, он иногда бывает здесь… И я подумал, может быть, вы или кто-то из вашего персонала…

— Я не намерен допускать, чтобы какой-то частный детективишко докучал мне и моему персоналу.

— По-вашему, это называется «докучать»?

— Ваша минута на исходе, Фостер.

— Парню лет двадцать пять, светлые волосы, смазливый. Обыкновенный красавчик, который иногда слетает с тормозов. Любит тусоваться в компании киношников.

Гилплэйн откинулся на спинку стула.

— Какую бы игру вы ни затеяли, вам лучше прекратить ее.

— Это вовсе не игра, я вообще-то называю это работой.

— И какое же отношение это имеет к Хлое Роуз?

— А я не говорил, что это имеет отношение к Хлое Роуз.

— Значит, вы пришли не для того, чтобы расспрашивать меня о смерти Мэнди Эрхардт?

— Я больше не занимаюсь делом Роуз, а Мэнди Эрхардт это вообще нечто другое.

— А, то есть вы просто нашли тело.

На это я ничего не ответил — ведь я же не спрашивал у него, откуда он это узнал. Такие люди, как Гилплэйн, имели много возможностей для получения информации. Дружба с полицейскими, домашние чаепития с ними.

— Эдвардс сказал, вы расспрашивали его о Мэнди, — пояснил он.

— Да, а еще он сказал, что вас здесь нет сейчас. Так что я не верил бы ему на слово. Вы лучше мне верьте.

Он развернул часы обратно циферблатом к себе.

— Ваше время истекло, друг мой.

— Я бы хотел спросить у вашего бармена, был ли Тэйлор здесь вчера вечером или нет.

— Полиция уже отняла у него час рабочего времени. Это то же самое, что отнять час времени у меня.

— Вот как? Здесь была полиция? Вы что же, забыли внести своевременно плату, или их крышевание не распространяется на убийства, совершенные на территории Харбор-Сити?

Он прищелкнул пальцами и сказал:

— Митч!

Амбал оторвался от стены и шагнул ко мне.

Я предусмотрительно отступил назад.

— Хорошо, хорошо, ухожу!

Гилплэйн наблюдал, как я пятился к выходу, уже взявшись рукой за дверную ручку. Выражением лица он сейчас напоминал тигра в зоопарке, испытывающего тоскливое разочарование оттого, что клетка не позволяет ему разорвать вас на мелкие кусочки.

Стоило чуть глубже копнуть с вопросами, и он не дал мне ничего, поэтому возвращаться к тому, с чего я начал, уже стоя одной ногой на пороге, не имело смысла. И я, просто на всякий случай, сказал:

— Просто так, из любопытства — что вы можете сказать мне по поводу Дженис Стоунмэн?

Он прищурился и выставил вперед нижнюю челюсть. То есть моя уловка сработала — я ведь тоже, знаете ли, люблю подкидывать арахисовые орешки в клетку этим тиграм.

— По поводу кого? — спросил он.

— Я подумал, может быть, она тоже работала у вас, как и Мэнди. Я еще пока не расспрашивал у вашего персонала, но если она работала здесь, то люди, я уверен, охотно…

На лице его было теперь задумчивое выражение.

— Как вы сказали? Дженис? — Он подарил мне очаровательную улыбку. — Да, у нас тут работала одна Дженис некоторое время назад. Но я не видел ее уже несколько месяцев, по меньшей мере с декабря. Ей срочно пришлось уехать домой к семье куда-то в Канзас или Оклахому… или куда-то там еще, откуда обычно приезжают все эти девушки. Мы остались ей должны. Хотели как-то передать ей эти деньги, но безуспешно. А это имеет какое-то отношение к вашим поискам Тэйлора? Я бы вообще-то обрадовался возможности передать Дженис ее деньги.

Я не ожидал, что такая моя стрельба наугад в потемках попадет в цель и сделает его таким разговорчивым. И я продолжал ориентироваться на слух:

— Когда, вы говорите, видели ее в последний раз? Дело в том, что с датой ее отъезда возникла некоторая путаница. Одни говорят, что это было в начале декабря, другие — что в начале января. Полиция тоже ничего не знает.

— А с кем в полиции вы разговаривали? — поинтересовался он, улыбаясь, но уже не так широко.

— Вы, конечно же, понимаете, что я не могу вам этого сказать?

— По-моему, это было перед самым Рождеством, — сказал он. — Да, я, кажется, припоминаю, что она поехала домой на праздники. — Он пожал плечами и нахмурился. — И не вернулась.

Я многозначительно кивнул.

— А вы знаете, это выглядит забавно — две женщины работали у вас, и теперь одна из них мертва, а другая исчезла.

И без того натужная улыбка стерлась с его лица.

— А кто сказал, что она исчезла? С чего вы это взяли? Только потому, что я не смог найти ее?

— Я думаю, вы при желании могли бы найти кого угодно.

Он покачал головой.

— Эти крошки здесь долго не задерживаются. Работают несколько недель, месяц и все. Если парочка из них исчезнет, влипнет в какую-то нехорошую ситуацию, ну что ж, значит, так тому и быть. Это же Сан-Анжело.

— Да, это Сан-Анжело, — согласился я. Тема, похоже, была исчерпана, к тому же Митч явно был готов пройти все девять кругов ада. Я повернулся, чтобы уйти.

— А этот Тэйлор… — вдруг проговорил Гилплэйн, медленно, словно только-только вспоминая. — Это тот наркоман, который все время ошивается возле Джона Старка?

Я ничего не ответил.

Улыбка вернулась к нему — на этот раз это была утешительная улыбка Чеширского кота.

— Вы знаете, в моих клубах может происходить многое, но никак не те вещи, о которых вы подумали. Никак не то, что интересовало этого парнишку Тэйлора. Я советую вам проехаться на Маркет-стрит в Харбор-Сити. Может быть, там вам повезет что-нибудь нарыть.

— А я так понял, вы его не знаете.

Он неопределенно покачал головой, одновременно как бы соглашаясь и возражая.

— Я знаю очень многих людей, не всегда всех могу упомнить.

— Ну да, у вас память как у рыбки гуппи.

Я кивнул им обоим и вышел, закрыв за собой дверь.

У стойки метрдотеля я спросил у Эдвардса:

— Вы вчера вечером были здесь?

Он принялся переминаться с ноги на ногу.

— Да вы не волнуйтесь, говорите! Я же ведь могу узнать это и у других.

Он как-то воровато оглянулся, хотя не был ни вором, ни бандитом, а просто расфуфыренным официантом.

— Послушайте, я не шучу, я только что разговаривал с вашим боссом.

— Да, я был здесь вчера.

— А вы не видели здесь молодого человека, блондина, среднего роста, худощавого телосложения, возможно, в состоянии наркотического опьянения?

— Нет, не видел, — ответил он, явно сожалея о том, что говорит это, и не собираясь больше ничего добавить.

— Спасибо, — сказал я и вышел на улицу.

Я не сразу завел машину и какое-то время просто сидел за рулем, размышляя. Гилплэйн откровенно не хотел уделять мне время, когда думал, что я интересуюсь убийством Мэнди Эрхардт, а Тэйлор значил для него еще меньше, хотя он и знал, кто это такой. Но стоило мне упомянуть Дженис Стоунмэн, как он быстренько нашел для меня ответ, который, по его мнению, должен был удовлетворить и увлечь в другом направлении. Я сидел так минут пять или, может быть, десять. По поводу Тэйлора не стоило дергаться раньше того, как на Маркет-стрит начнется ночная жизнь. Придя к такому заключению, я завел двигатель. Отъезжая от обочины, заметил, как за мной пристроился песочного цвета двухместный автомобильчик, стоявший в боковом проулке за клубом. «Привет от Гилплэйна», — подумал я.

Глава 17

Городская публичная библиотека Сан-Анжело располагалась в красивом здании, выстроенном в стиле ар-деко, чей фасад явно претендовал на пышность, а внутреннее убранство походило скорее на складское помещение. Песочный автомобильчик-купе припарковался в половине квартала от меня, но я не слишком озаботился, что приставленный ко мне Гилплэйном чувак сунется в библиотеку.

Я сразу направился в отдел периодики и взял подшивку «Сан-Анжело таймс» за прошлый декабрь. Я вдоль и поперек проштудировал первые три выпуска начиная с 20 декабря, не пропуская даже рекламных объявлений и предложений работы, но не нашел ничего, что могло бы меня заинтересовать. Наконец в выпуске за 23-е число кое-что нашлось на третьей полосе, в самом низу. Они, видимо, не хотели портить людям праздничную рождественскую атмосферу, иначе поместили бы этот материал на первой полосе. В заметке рассказывалось о трупе неизвестной женщины, найденном на пляже в Харбор-Сити. У женщины было перерезано горло и распорот низ живота. Я внимательно изучил выпуски за следующие дни и обнаружил заметку об этом же происшествии на шестой полосе за 24-е число, но после этого о найденном трупе женщины больше не упоминалось нигде. На момент наступления сочельника тело женщины так и не было опознано. И Гилплэйн, конечно же, имел в виду, что это и была Дженис Стоунмэн.

Придерживая рукой раскрытую подшивку, я огляделся, убедился, что все малочисленные посетители читального зала погружены в чтение и, громко покашляв для прикрытия, вырвал из газеты страницу с интересующей меня заметкой. Вернув подшивку библиотекарю, я направился к выходу, но в последний момент передумал, решив воспользоваться удобным случаем и попытаться еще кое-что выяснить.

Я направился к справочному столу, где меня встретила приветливой улыбкой пухленькая библиотекарша в юбке с узором из лилий и розовой шелковой блузке. Ее преждевременно тронутые сединой волосы были заплетены в косу, уложенную вокруг головы наподобие короны, крепящейся при помощи, наверное, целой коробки шпилек. На шее у нее висели очки на шнурке, но она не воспользовалась ими, выискивая что-то в раскрытом толстом издании, выглядевшем как словарь.

— Могу я помочь вам? — спросила она.

— Да, — сказал я. — Я бы хотел найти какую-нибудь информацию о лошади по кличке… — Я достал из кармана листок, вырванный мною из блокнота в доме Розенкранца, и прочел: — Комфорт.

Библиотекарша нахмурилась.

— Я не одобряю лошадиные бега и на этих выборах голосовала против.

— Я тоже. Лошадиные бега это отвратительная вещь, прибежище для разного рода преступной, порочной публики. Но меня интересуют не сами бега. Просто один мой друг купил эту лошадь, а теперь вот опасается, что его обманули. Он просто хочет выяснить, кто до него был ее владельцем, и убедиться, что сделал правильную покупку.

— Не знаю, мы не держим подобную информацию. Может быть, вам спросить в мэрии? Может, они хранят такие сведения?

— Понятия не имею. Я поэтому и спросил у вас.

— Извините, но я ничего не могу сказать вам по этому поводу. — Она вытянула губы, отчего у нее вокруг рта сразу же образовались мелкие морщинки, тоже преждевременные.

Я разочарованно побарабанил пальцами по стойке.

— Ничего страшного, не огорчайтесь. В любом случае, спасибо вам за помощь.

То есть выведать здесь что-либо о Комфорте мне не удалось.

Я вышел на улицу и направился к ряду телефонных будок, выстроившихся вдоль стены противоположного здания. Возле самой первой будки топтался широкоплечий мужчина в темно-синем костюме, начищенных до блеска ботинках и без шляпы. Но он был здесь явно не по мою душу. В руках он держал сложенную вдвое программку лошадиных бегов — видимо, для того, чтобы не смутить ничью душу своей причастностью к столь непопулярному занятию. Он внимательно оглядел меня, когда я спускался по ступенькам библиотеки, и, поняв, что я не его клиент, снова уткнулся взглядом в свою программку. Я зашел в самую дальнюю от него будку и закрыл за собой дверь. В будке сразу включился свет, и натруженный вентилятор на потолке начал вращаться. Правда, от вентилятора не было никакого толку — в будке по-прежнему стояла духотища.

Я бросил в прорезь монетку и набрал номер. Трубку сняли после первого же гудка.

— «Кроникл».

— Поли Фишера, пожалуйста.

В коммутаторе раздалось гудение, потом щелчок и потом теплый голос Поли в трубке:

— Фишер слушает.

— Это Деннис Фостер.

— Фостер, у тебя есть для меня что-то?

Я приоткрыл дверь будки, чтобы пропустить в щель хоть немного свежего воздуха.

— Может, есть, а может, нет, не знаю пока. Ты помнишь убийство в Харбор-Сити прямо перед Рождеством? Неопознанная женщина с перерезанным горлом и внизу все распорото.

— Ну, может, помню, не знаю. А что?

— Подожди, тебя интересует только то, что пишут в газетах, или реальный материал? — Я вытер вспотевший затылок носовым платком.

— Что? Ты имеешь в виду эту старлетку, которую зарезали вчера?

— Ну, похоже, что их обеих зарезали одинаковым способом.

— Ну а по мне, это похоже на совпадение.

— Ага, а в следующие разы ты тоже будешь утверждать, что это совпадение?

— Да ладно, не может быть. Ты мне голову морочишь?

— Что?

— Ты знаешь, через что мне придется пройти, чтобы это выяснить? Я надеюсь, тебе это нужно хотя бы не на этой неделе?

Я попытался подкинуть ему соблазнительную приманку:

— Мне кажется, я знаю имя той неопознанной женщины.

— Ее никто не искал, так что это не будет интересной новостью.

— А тебе вообще не кажется это странным? Ты же вроде согласился, что перерезанное горло и вспоротый живот представляют собою интересную для читателей газеты новость? Особенно когда жертвой является симпатичная молодая женщина.

— Ну да, согласился.

— Тогда почему же эта новость была зарыта на какой-то там третьей полосе? А история с убийством двухдневной давности? С ней поступили точно так же. — В трубке я слышал сейчас только электрический шорох и тишину. То есть мне удалось привлечь его интерес. И я решил этот интерес углубить: — А что, если это не просто совпадение? Что, если были и другие женщины?

— Ты опять начитался про Джека Потрошителя?

Я молча ждал.

Он вздохнул.

— Хорошо. Но это займет у меня какое-то время.

— Тогда позвони мне в офис. Если меня там не будет, то звони мне домой. И да, Поли, еще одна вещь — тебе что-нибудь известно о лошадке по кличке Комфорт?

— Слушай, я про лошадей знаю столько же, сколько про Эйнштейна.

— Ну ладно, спасибо.

Я повесил трубку и вышел из телефонной будки. И все же на свете точно был один человек, знавший про лошадей больше, чем про Эйнштейна. Этот человек находился там же, где я видел его в последний раз, — топтался на том же месте, сжимая в руках сложенную вчетверо программку скачек. Вдоль ряда телефонных будок я направился к нему.

Завидев мое приближение, он сунул программку под мышку и вытянул ко мне пустые руки ладонями кверху.

— Я просто жду здесь звонка от тетушки, которая расскажет мне, как чувствует себя мой дядя, находящийся в данный момент в больнице.

— А с чем он лежит?

— С аппендицитом, — сказал он, нервозно переминаясь с ноги на ногу.

— В следующий раз говори, что он попал в автомобильную аварию. Звучит более впечатляюще.

Склонив голову, он смотрел на меня с недоверчивым любопытством.

— Успокойся, я не коп, — сказал я и показал ему пятидолларовую бумажку. — Лучше скажи мне, что ты знаешь о лошадке по кличке Комфорт?

— А ты точно не коп?

Я смял бумажку в кулаке.

— Нет. Я частный детектив.

Он потер лицо, точно пытался оценить, не стоит ли ему побриться. Побриться стоило. Возможно, ему имело смысл бриться раза по три на дню.

— Комфорт больше не участвует в заездах. Он выиграл пару призов в прошлом году, а сейчас отправлен на выпас.

— Тебе известно, кто его владелец?

— Он принадлежал конюшням Дэниела Мертона, когда участвовал в заездах, а сейчас — не знаю. А зачем тебе это? Хочешь приобрести лошадку?

— Нет. Твоя лошадка может оказаться аппендицитной.

Я протянул ему купюру, и он торопливо выхватил ее у меня из рук, словно боялся, что передумаю. Убрав купюру в карман, он с важным видом отошел в сторонку, опять прислонился к телефонной будке, но больше не изучал глазами программку, видимо, ожидая, когда я уйду.

Плюхнувшись за руль своего «паккарда», я задумался. Дэниел Мертон был одним из основателей и владельцев студии «Мертон Стейн Продакшнз», а также ее нынешним президентом. Если он владел лошадью до Хлои Роуз, то вполне мог подарить ее ей. Но он также был человеком, на которого она работала, так что вполне могло быть и такое, что таинственный человек в телефонной трубке Хлои мог говорить с ней от его имени. Но зачем бы Мертону выкупать обратно подаренную Хлое лошадь?

Я завел двигатель. Все это в общем-то меня не касалось. У меня был клиент, и этот клиент, наверное, ждал, что я буду отрабатывать свои деньги.

Я глянул на часы — почти пять. Ехать на Маркет-стрит в Харбор-Сити рановато — нужные люди туда еще не подтянулись, а возвращаться в офис и сидеть там — уже поздновато. Поэтому я решил поехать домой и ждать звонка Поли Фишера. Песочного цвета автомобильчик-купе решил составить мне компанию.

Глава 18

Входную дверь квартиры я запирать не стал. Если люди Хьюба захотят войти, то они войдут, другой вопрос — когда я потом смогу найти время починить сломанную дверь?

Заняв такую позицию, чтобы оказаться за дверью, когда она откроется, я стал ждать. Я стоял там, но ничего не происходило, и я чувствовал себя полным дураком. Но за последние тридцать шесть часов со мной уже много чего приключилось: на меня наставляли пистолет, мне пришлось выслушать угрозы как от бандитов, так и от полиции, и меня угораздило найти изуродованное мертвое тело. Так что я ждал.

Вскоре в дверь постучали — три раза, сильно, кулаком. Я замер, прислушиваясь. Потом раздались новые удары, более настойчивые, и голос из-за двери:

— Эй, Фостер, мы знаем, что ты там! Мы просто хотим поговорить. — Это был голос Митча.

Я слышал, как повернулась дверная ручка, а потом дверь распахнулась в мою сторону, правда, стремительней и сильнее, чем я ожидал. Она больно треснула меня по бедру. Я наверное вскрикнул от боли, потому что Митч навалился на дверь всем своим мощным весом, придавив меня дверью к стене. Это была ловушка, я не мог развернуть плечи и вырваться оттуда.

Митч заглянул за дверь, продолжая давить на нее всем телом. Увидев меня, он оторвался от двери, но тут же снова резко навалился на нее, и жуткая боль пронзила мне лопатки.

Рядом с Митчем возник еще один мужик — долговязый и тощий как жердь, в сером костюме и черном жилете. Он ощупал меня на предмет оружия, но оружия у меня не было. Вытащив у меня из кармана сворованную из библиотеки газетную статью, он кивнул Митчу. Тот отпустил наконец дверь, и я вывалился оттуда, шатаясь.

— Что вам надо от меня? — спросил я.

Долговязый развернул газетную статью, пробежал ее глазами и посмотрел на меня.

— Надо же, какие интересные у вас литературные предпочтения! А еще говорите, что не работаете над убийством.

— Да я просто вырвал эту страницу ради кроссворда на обороте.

Он заглянул на обратную сторону листка и не обнаружил там никакого кроссворда.

— Нам было велено пока что проявить благоразумие и дать вам шанс.

— Да я же сказал Гилплэйну открыто и прямо, что занимаюсь сейчас совсем другой работой.

— Тогда как вы объясните это?

Объяснить я не мог. Я не мог даже сказать, почему счел это важным. Я знал только одно — что был полнейшим дураком, когда ввязался в это дело.

— Мистер Гилплэйн находит ваше объяснение неубедительным, — сказал Долговязый и повернулся к Митчу, который притопывал, словно разминаясь перед боем. — Только лицо ему не порть. Так просили.

Я не успел даже дернуться, как Митч снова припер меня к двери и со всей силы врезал мне по почкам. Мне и одного удара было достаточно, но он повторил это еще дважды, так что ноги у меня сделались ватными, а из глаз брызнули слезы. Под ложечкой горело. Убедившись, что теперь я никуда не денусь, он отпустил меня, но напоследок еще разок прижал к двери и вкатил хороший удар под дых. Я согнулся вдвое и наткнулся на Митчев приготовленный кулак. От невыносимой боли я сполз спиной по двери, пытаясь перевести дыхание и не потерять сознания.

Митч отошел от меня на пару шагов.

— А че-то он вроде не очень хорошо выглядит, да?

Долговязый не ответил — видимо, заскучал.

Митч продолжал разговаривать сам с собою:

— Может, вырубить его вообще? — Он принял боевую стойку, приготовил кулак и, поскольку я не двигался, опять запустил этот кулак в мою почку. Я рухнул на колени.

— Он дверь заблокировал.

— Че ты тут разлегся? — сказал Митч, ткнув в меня мыском ботинка. Но я не сопротивлялся, поскольку не имел на это сил.

— Да мы ж вроде нормально ему все объяснили, — ухмыльнулся Долговязый.

Митч еще раз пнул меня ногой в живот, присел на корточки и, дыша мне прямо в самое ухо, сказал:

— Слышь, ты, убогий, мне говорили не портить тебе лицо, но про все остальное мне не говорили!

Я не знаю, как там еще он меня обзывал, потому что я просто не владел собой. Меня больше волновали черные точки, кружившие перед моими глазами, перемежающиеся с белыми вспышками и перешедшие в некое белое полотно, ставшее вдруг черным, после чего я почувствовал, как поплыл над полом, вознесся к самому потолку, а потом куда-то исчез.

Перед глазами у меня то и дело вспыхивало изображение черно-белого киноэкрана, словно какой-то тест на сознание с обратным отсчетом — пять, четыре, три, два, один… На этом экране появилась в каком-то ослепительном сиянии Хлоя Роуз. Потом ее образ сменялся калейдоскопом других изображений — кровавые раны, нож, пистолет и мертвое тело, плавающее в бассейне, наполненном кровью. Потом Хлоя Роуз возвратилась, и она надрывно кричала. И была, как никогда, прекрасна. Потом за спиной у нее возникла какая-то мужская фигура — то ли Джон Старк, то ли Хьюб Гилплэйн. Мужчина этот подошел к зеркалу, и я увидел в его отражении себя. Но при этом я вроде бы сидел в зрительном зале. Но как же я мог быть одновременно и там, на экране? Потом это видение исчезло, и я увидел долговязого брюнета, запихивающего мертвое тело в машину. И видел другое мертвое тело, тоже плавающее в бассейне, полном крови, только здесь кровь была покрыта какой-то белой пеной. А потом был уже не бассейн, а морской берег, и прибой набегал то черной кровавой волной, то белой, то черной, то белой, и эта череда сменилась в конце кровавым перерезанным горлом. Потом раздался выстрел, и все исчезло. Затем были лошади на беговой дорожке, зрительские трибуны и опять Хлоя Роуз. Вновь трибуны, Митч, Долговязый и я пробираемся на них, держа в руках билетики. Лошади бегут по кругу. На трибунах стоят Джон Старк с Грегом Тэйлором и держатся за руки. И тут фотовспышка! Она совсем ослепила меня. Следом завершающий забег и финальный гудок, громкий трезвон в ушах…

Звук оказался телефонным звонком.

Какой-то голос сказал:

— Выключи свет!

Я попробовал глубоко вдохнуть и тут же закашлялся. Эти содрогания отозвались во всем теле жуткой пронзительной болью.

— Очень яркий свет. Выключи его и принеси мне выпить, — сказал голос.

Голосу никто не ответил, и это было хорошо — значит, я был один.

Я повернул голову, на звук телефона, но он уже перестал звонить. Если вообще звонил и если все это мне не померещилось.

Я пощупал рукой стену — стена на месте, это уже хорошо. Чего нельзя было сказать о моем дыхании, вот с ним у меня были проблемы. С огромным трудом я втянул в себя воздух, и выдох вызвал у меня жуткую нестерпимую боль под ребрами.

Держась за стену, я встал на колени и прислонился к ней спиной. Я же говорю, хорошая стена — благодаря ей я даже смог кое-как дотянуться до выключателя.

Погасив свет, я оказался в темноте. Оконце в ванной комнате было темным, и это означало, что я провалялся без сознания по меньшей мере пару часов.

Ну ладно, Фостер, давай как-то передвигайся теперь! Потихоньку, на четвереньках… А может, попробуешь встать на ноги?

Держась за дверную ручку, я кое-как умудрился встать на ноги, шатаясь, доплелся до кресла и плюхнулся на него. На постели валялась вырванная из газеты страница со статьей. Как это было мило с их стороны, что они оставили ее мне. Ну конечно, такие серьезные люди — разве они станут тырить газетный листок у потерявшего сознание человека? Да им просто надо устроиться работать в библиотеку — у таких библиотекарей не будет в читальном зале воровства.

Какое-то время я сидел в кресле, набираясь сил и учась заново дышать. Постепенно у меня это стало получаться. Даже с закрытыми глазами. Отрегулировав дыхание, я понял, что теперь надо выпить. Я встал с кресла, и на этот раз мне не казалось, что я еду на велосипеде, у которого колесо восьмеркой. Я налил себе неразбавленного вискаря и выпил его одним глотком, сразу же почувствовав внутри приятное жжение. Я наливал себе вторую порцию, когда снова зазвонил телефон. А может быть, он только сейчас зазвонил, а в первый раз мне просто показалось. Я посмотрел на телефон, стоявший на тумбочке возле кровати. Скорее всего, это звонил Поли Фишер, но у меня сейчас не было сил выслушивать то, что у него имелось для меня. Ничего, перезвонит завтра утром мне в офис, подумал я.

Со стаканом в руке направился к выключателю, а телефон продолжал названивать. От яркого света я даже зажмурился и выставил вперед руку со стаканом, словно инстинктивно отгораживаясь от удара.

Когда я осушил вторую порцию вискаря, у меня наладилось и зрение. Будильник на тумбочке показывал почти половину девятого. Из библиотеки я вышел около пяти — то есть я провалялся в отключке часа три, если, конечно, это не были уже следующие сутки.

Телефон буквально разрывался. Поли Фишер не мог быть таким настойчивым, но выяснять, кто это, я не хотел. Для Маркет-стрит было еще по-прежнему рановато, но ехать туда все равно надо. Потому что это моя работа, а вот все, что тут происходило, — просто что-то вроде хобби.

Я еще раз пробежал статью, вырванную из газеты. Гилплэйн все-таки сделал мне какое-то странное для него одолжение. Дал понять, что погибшая женщина была важнее, чем я мог подумать. Выглядело это ошибкой, какой человек вроде Гилплэйна никогда не допустил бы. Ну что ж, может быть, когда-нибудь я и узнаю, почему он сделал это.

Я подумал было о третьей порции виски, но оставил пустой стакан на столе и пошел посмотреть, что там с дверью. Дверь все это время простояла открытой, но без проблем для меня. Снаружи никого не было — абсолютно пустынная лестничная площадка. Они добились своего — хотели, чтобы я получил послание, и я его получил. Только совсем не то послание, какое они хотели.

Я запер за собой дверь и прислонился к стене, чтобы перевести дух. Телефон у меня в квартире опять буквально разрывался. Уж больно долго он звонил — не иначе как что-то сверхважное.

Но мне нужно было ехать, и я решил, что, если кому-то так надо, то он и потом перезвонит.

Я спустился на лифте и направился к своей машине как человек, у которого все органы целехоньки и абсолютно здоровы.

Глава 19

Маркет-стрит в Харбор-Сити обозначала отрезок Маркет-стрит между Пятой и Шестой улицами — захудалый квартальчик обшарпанных баров, некогда славившихся своей привлекательностью; правда, никто уже не мог вспомнить, когда это было. Среди «голубых» квартальчик этот назывался просто Маркет. Смазливые парнишки, вышедшие на вечернюю охоту, наведывались сюда в первую очередь. Во времена своего былого процветания Маркет пестрел неоновыми вывесками и яркими огнями, вывески эти дожили и до наших дней и стали теперь символом злачности этого подпольного мира. Но здешние яркие огни только подчеркивали захудалость и обшарпанность соседних кварталов.

Я остановился в трех кварталах от Маркет, на Второй улице, где почти все витрины были завешаны пожелтевшими газетами или забиты фанерными листами. По мере продвижения в сторону Маркет я видел, что магазинчики и бары начинали приобретать более жилой и обитаемый вид. На пороге одного из заведений устроил себе спальню какой-то мужик в заляпанном краской комбинезоне и без рубашки. Расстелив прямо на крыльце сплющенные картонные коробки из-под фруктов, он дрых без задних ног.

«Блэклайт» находился на углу Маркет и Пятой. В пику соседям-конкурентам, фасад его не был освещен вообще. Ни неоновыми, ни простыми огнями. Окна были замалеваны черной краской. Только над самой дверью горела одна-единственная голая лампочка. Такой непримечательный фасад, вкупе с местоположением на задворках, делал «Блэклайт» привлекательным для городских королев, желавших оторваться по полной, но при этом максимально избежать огласки.

Внутри освещение было не лучше. Сразу от порога вдоль стены тянулась стойка бара, выкрашенная красной краской, в некоторых местах обтершейся до белизны. Стойка была окантована черным кожаным подлокотником со стороны сидений для посетителей. На половине бармена имелась дверка со светящимся окошечком-ромбиком, по-видимому, ведущая на кухню. Рядом с неработающим настенным телефоном еще одна дверь — в туалет. Мужской и женский. Напротив барной стойки вдоль стены располагались в рядок кабинки для посетителей с черными кожаными сиденьями, одни из которых были совершенно как новенькие, другие уже имели заплатки, а из третьих торчал желтый поролон. Между баром и кабинками тянулся узкий ряд столиков. Человек десять-двенадцать посетителей находилось в этот момент во всем зале. Я присел на самый ближний к выходу табурет у стойки.

Ко мне вышел бармен в переднике со скрещенными на груди руками. Эти огромные, мощные, покрытые татуировками ручищи вполне соотносились по пропорциям с остальным его обликом. Он был похож на боксера, который уже не выходит на ринг, но находится в форме по той причине, что только этим и умеет заниматься. А может быть, это было только мое впечатление и он просто работал здесь и все. Работал, допустим, с очень давних времен, когда это заведение еще не имело такой репутации. Может, он ненавидел свою работу, но другой найти не мог. Сейчас лоб его пересекала суровая складка — он явно кого-то ненавидел в данный момент.

Я выложил на стойку пятидолларовую бумажку и заказал себе джин с тоником. Он почему-то помрачнел еще больше, но приготовил мне напиток и с хмурым видом поставил его передо мной на бумажной салфетке. До пятидолларовой купюры он даже не дотронулся и, понаблюдав некоторое время за тем, как я цежу мелкими глоточками свой напиток, сказал:

— Нам за этот месяц уже уплачено.

— Я не коп, — сказал я.

— А похож на копа, поэтому на всякий случай предупреждаю: нам уже уплатили.

— Да говорю ж тебе, я не коп. — Я сделал маленький глоточек своего джина с тоником. Маленький-премаленький глоточек — потому что не мог знать, сколько еще алкоголя и в скольких барах мне придется заказать себе, пока я смогу выяснить что-то меня интересующее. — Я ищу Грега Тэйлора. Он появляется здесь?

— Откуда мне знать? — сказал бармен, снова скрестив на груди руки. Я почувствовал за спиной напряженную тишину, но не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, наблюдают ли за мной остальные посетители.

— А вы разве не знаете по именам завсегдатаев?

— Нет. У меня плохая память на имена.

Я нагнулся над стойкой, не обращая внимания на боль в ребрах.

— Послушай, я не коп, я частный детектив. Парень пропал, его семья беспокоится. А я просто пытаюсь выяснить, где он и все ли с ним в порядке.

— Я не знаю никакого Грега Тэйлора.

— Ты же сказал, что у тебя плохо с именами, а это имя, я смотрю, прекрасно запомнил.

Он не нашел, что ответить, и просто молча стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Послушай, я не хочу устраивать никакого шума. И мой клиент тоже не хочет. Ты можешь мне просто кивком ответить — «да» или «нет», бывает он здесь или нет? Он такой симпатичный парень, примерно моего роста, смуглый, светловолосый, черты лица тонкие, немного женские, весит килограммов шестьдесят, может, меньше.

Лицо его приобрело еще более отстраненное выражение.

— Не знаю, — проговорил он с подчеркнутой многозначительностью.

Тогда я все-таки обернулся посмотреть на остальных посетителей в зале. Грега Тэйлора среди них не было. И никто из них, как мне показалось, не наблюдал за нашей беседой. Просто люди, проводящие время за кружкой пива. На вид — обычная пьянь. Я снова повернулся к бармену и сказал, на этот раз заметно громче:

— Если что-нибудь узнаешь о Греге Тэйлоре, дай мне знать.

Я оставил недопитый джин с тоником на стойке и положил свою визитную карточку поверх пятидолларовой купюры. Конечно, за деньги откровенности не купить, но ведь никогда не знаешь, в какой момент тебе отольется добром твоя пятерочка. Я обернулся на остальных посетителей, но никто из них, похоже, не отреагировал на мое объявление.

— Да ты не переживай сильно-то, — сказал я бармену.

— А ты лучше не возвращайся, — парировал он.

— Ох, я вижу, ты здоров нарываться, — сказал я, но он ничего не ответил.

Я вышел на улицу. На противоположной стороне в уголочке топтались мужики-проститутки. Завидев меня, они начали приставать со своими предложениями, но потом, разглядев меня получше, отвернулись и сделали вид, что ждут автобуса. Все они выглядели молодо — лет по двадцать пять и даже меньше. Один был разряжен в женское платье — длинное облегающее кимоно и шлепанцы, предназначенные исключительно для дома. Его макияж делал почти непосильной задачу разгадать, кто он — мужчина или женщина. Но повторяю — почти! Другие двое были в брюках, но слишком обтягивающих их тощие ляжки, в белых рубашках с тремя расстегнутыми верхними пуговицами и в давно не чищенных ботинках. Один из них — с впалыми бледными щеками, почему-то поблескивающими в свете уличного фонаря, — показался мне откровенным наркоманом. Ни на одном из них не было шляпы.

— Могу кого-нибудь угостить выпивкой. Хотите? — спросил я.

Все трое сразу же отвернулись, старательно пряча лица в тень.

— У меня просто есть несколько вопросов, а люди в этом квартале что-то не больно приветливы.

— Нам нечего тебе сказать, полицай, — сказал мужик, переодетый бабой, не поворачивая ко мне головы.

— Я не полицейский, — сказал я, подумав, что ответил бы так же, даже будь на самом деле копом. — Я просто разыскиваю одного парня, который, говорят, бывает здесь и за которого сейчас волнуется его семья.

Баба-мужик повернулся ко мне.

— Вынюхиваешь, значит? — сказал он. В голосе его слышался звенящий накал. — Нам не о чем говорить с такими ищейками. Вот если б ты хотел душевно время провести, тогда другое дело.

Молча достав бумажник, я вынул еще одну пятерку и выставил руку вперед на свет.

— Я ищу место, где может находиться этот человек. Вот денежки!

Я подождал немного, но никто из них не протянулся за деньгами. Двое в мужской одежде вообще отвернулись. Они не могли говорить со мной. Большинство их клиентов были семейными людьми и вели в городе добропорядочную жизнь, поэтому этим парням-проституткам с Маркет платили в том числе и за конфиденциальность. Убрав деньги в бумажник, я сказал:

— Ладно, все. — И повернулся, чтобы уйти, но тут один из них заговорил:

— А имя его как? — Голос был какой-то дрожащий, нетрезвый, он явно принадлежал наркоману. Приятели окинули его подозрительным, откровенно презрительным взглядом.

Я повернулся к ним и сказал:

— Грег Тэйлор.

Судя по их реакции, имя это им ни о чем не говорило. Они молчали и нервозно топтались на месте. Мое присутствие заставляло их нервничать.

— Ладно, все, — проговорил я опять и, перейдя на противоположную сторону улицы, направился к соседнему с «Блэклайт» бару под названием «Джиллианз».

Старк упоминал только «Блэклайт» и «Чойсес» — но, скорее всего, лишь потому, что человек его калибра знал только их. Но у меня было ощущение, что Тэйлора могли знать в любом из здешних заведений.

«Джиллианз» ничем не отличался от «Блэклайт». Такая же барная стойка, такие же столики, только освещение здесь было поярче, и еще в углу имелось возвышение для живого оркестра. В остальном — точная копия «Блэклайт». И здесь такие же глаза сверлили меня подозрительными взглядами и так же посетители отворачивались в сторону. Бармен вел себя примерно так же. А когда я огляделся, все сделали вид, что не видят меня в упор. Пока я озирался, из подсобки на сцену вышли три негра и уселись за инструменты. Трубач стал отбивать ритм ногой, и они заиграли, причем так громко, что посетителям пришлось перейти на крик, чтобы продолжать разговор. Оркестр не нуждался в слушателях, он просто наяривал свою музыку. Я распрощался там еще с одной пятеркой. О Греге Тэйлоре ничего не узнал. Вообще ничего не добился, даже не притронулся к своему джину.

Я вышел на улицу. Было уже поздно, и на улицах стало более людно. Изо всех заведений, бухая ударными, неслась музыка. Слабый ночной ветерок отдавал солоноватым привкусом океана, находившегося всего в квартале отсюда, но не приносил прохлады. Люди проходили мимо, не обращая на меня никакого внимания. Им не нравилась моя наружность, а мне не нравились они. На углу теперь топтались только двое пареньков-шлюшек. Я чувствовал, что трачу время понапрасну, но других идей, кроме как пойти домой и зализывать там раны, жалея себя, у меня не рождалось, а жалеть себя я не любил.

В третьем баре, после уже знакомой процедуры общения со светловолосым барменом в слишком уж обтягивающей рубашке, я заметил среди посетителей знакомое лицо. Нарика, топтавшегося некоторое время назад с приятелями на углу. Он то и дело переглядывался с какими-то мужиками с других столиков, но при этом не сводил глаз с двери в туалет. Случайно увидев меня, он сразу отвел глаза, а потом вскочил и быстро направился в туалет. Я сидел и ждал, зажав в ладонях стакан с джином. Бармен, закончив со мной, ушел в другой конец стойки. Прошло минут десять, но нарик так и не вышел из туалета. Тогда я встал и направился к выходу. Если нарик и хотел со мной поговорить, то ему сначала нужно было набраться смелости. Как я понимал, в данный момент он как раз этим и занимался, «двигаясь» в сортире.

Соседним с «Джиллианз» заведением был круглосуточный винный магазин, в котором не было ни одного покупателя. Я увидел это с порога и не стал даже заходить туда, потому что Грег Тэйлор не был похож на человека, покупающего спиртное самому себе. Вряд ли кто-то пойдет на любовное свидание в злачном квартале с бутылкой, купленной в винном магазине.

Следующим баром был «Чойсес». Этот больше походил на танцевальный зал, чем другие. В углу под пальмой в кадке оркестрик из пяти музыкантов выдавал какую-то бравурную мелодию. Танцпол в середине зала освещали потолочные прожекторы. Танцевали несколько пар, и мне оставалось только недоумевать, гадая, как они разбираются, кому вести в танце. Все столики перед танцполом были заняты, зато дальние пустовали. Бар выглядел классически: зеркала в золоченой окантовке на заднем плане, подсвеченные стеклянные полки с бутылками, переливающимися всеми цветами радуги. Я решил не приставать к бармену, пока играет оркестр, и стал наблюдать за танцующими. Танцевали они, кстати, неплохо.

Прошла пара минут, и в бар с улицы вошел мой знакомый нарик-шлюшка. Он заметил меня и сразу же отвернулся. Какой-то мужик из-за соседнего столика позвал его, он подошел, и они взялись за руки, кокетливо пряча друг от друга глаза. Я некоторое время наблюдал за тем, как они милуются — вернее, миловался только мужик за столом, а нарик стоял над ним, не отнимая руки, но с совершенно равнодушным выражением лица. Смотреть на это я уже больше не мог, да и не было никакой необходимости. Поэтому я отвернулся и залпом выпил свой джин с тоником. Алкоголь теплой волной разлился по телу, напомнив мне о том, что жизнь — это просто жизнь, не плохая и не хорошая. Я опять повернулся к ним, и нарик уже сидел за столиком. Я надеялся, что он недолго будет там торчать: мне очень хотелось на свежий воздух. Уж очень душно было в этом заведении.

На улице я жадно выкурил сигарету и сразу же зажег новую. Вдалеке, в конце квартала, под фонарем теперь топтался только один «ночной мотылек» в облегающих брючках и расстегнутой до пупка рубашке. Возможно, его сотоварищ поступил мудрее, нарядившись в кимоно. Я дымил уже третьей сигаретой, когда нарик вывалился из клуба. Увидев меня снова, он застыл на месте.

— Ты, конечно можешь ходить за мной по пятам всю ночь, но так ничего и не добьешься, или мы можем поговорить прямо сейчас, — сказал я.

Он оглянулся на своего приятеля, топтавшегося под фонарем, и я поспешил предложить:

— Хочешь, отойдем куда-нибудь в сторонку.

— Встретимся на набережной, на Шестой, — сказал он, не глядя в мою сторону.

— У тебя есть что мне сообщить?

Он не ответил и удалился по направлению к перекрестку.

Я повернул в противоположную сторону, быстро дошел до конца квартала и свернул направо, на Шестую улицу, к набережной.

Глава 20

Он шел к набережной мимо погруженных в темноту закрытых магазинов. Шел с опущенной головой, время от времени резко оборачиваясь, словно боясь преследования. За три шага до меня он остановился и опять посмотрел назад. Он был моложе, чем мне показалось сначала, — возможно, лет восемнадцати, не больше. Вид у него был болезненный, каждые полминуты его передергивало от озноба, словно на улице стояла не тридцатиградусная жарища, а лютая зима. И он жутко нервничал. Я даже удивлялся, как он вообще мог что-то соображать.

— У тебя есть что мне сообщить? — сказал я, стараясь поймать его взгляд.

— Деньги где?

Я достал бумажник и вынул из него пятидолларовую купюру — ту самую, что показывал им на углу, ну или ее родную сестру. Не торопясь протягивать ему деньги, сказал:

— Но это не просто так. Сначала я должен знать, есть ли у тебя что мне рассказать.

— Я могу рассказать. Давай деньги!

— Как тебя зовут?

Лицо его сделалось подозрительным.

— А тебе зачем?

— Но я же должен как-то к тебе обращаться, так и назови имя. Ну, хотя бы свою уличную кликуху.

— Расти, — проговорил он словно деревенеющим языком.

— Отлично, Расти. — Я протянул ему купюру, и он схватил ее с прытью, какой я от него совсем не ожидал. Купюра просто исчезла у меня на глазах. — И давно ты научился брать деньги вперед? — усмехнулся я.

Он скосил на меня глаза, не поворачивая головы. Я ему явно не нравился. Даже дав деньги. Он снова отвел взгляд.

— Я знаю Грега, — тихо произнес он.

Я ждал, что он прибавит к этому что-нибудь еще, но он молчал, и я спросил:

— И что же?

— Мы у одного и того же барыги паслись. У парня по имени Ренальдо, он работает на мостках. Могу отвести тебя к нему.

— Когда ты последний раз видел его? Я имею в виду Тэйлора.

Он пожал плечами:

— Месяцев шесть назад. Ну может, восемь…

— И ты можешь отвести меня к парню, у которого он брал наркоту восемь месяцев назад?

Нарик энергично закивал.

— Да.

— Да уж, но для меня это уже не пятеркой попахивает.

Он опять стрельнул в меня глазами.

— Послушай, мужик, если кто и имеет информацию о Греге, то это Ренальдо. Только он может тебе что-то рассказать.

Я хорошо знал наркоманов — они вотрут тебе все что угодно, лишь бы выудить из тебя лишний бакс, — но других зацепок у меня не было, поэтому я сказал:

— Хорошо. Пошли к твоему Ренальдо.

Он закивал, качаясь при этом, потом шагнул с тротуара на проезжую часть. Сначала шагнул, и только потом посмотрел по сторонам. Но машин, слава богу, в этот поздний час не было.

Мы прошли с полквартала и уперлись в деревянный настил, кончавшийся тупиком. За ограждавшими настил деревянными перилами чернела пустота. С улицы к настилу вели лесенки. Здесь уже был хорошо слышен шум океанского прибоя, и солоноватый морской дух бил в ноздри. Мы спустились по одной из лесенок на дощатый настил, где нас встретил порывистый прохладный ветерок. На мостках не были ни огней, ни магазинов, ни ларьков или каких других торговых точек. Это был просто деревянный настил с перилами и лесенками, ведущими на песчаный пляж. Здесь были только скамейки, стоявшие через равные интервалы. Почти на всех скамейках видны были силуэты людей, выделявшиеся на фоне темного неба и темного океана.

Расти повернул в северную сторону, я шел рядом, мы оба молчали. При ходьбе он казался не таким нервным и дерганым. Встречный ветер подхватывал мой галстук и отбрасывал его за плечо. Пиджак трепетал на ветру, а шляпу приходилось придерживать рукой. На скамейках тихо шушукались парочки, а с темного пляжа иногда доносились громкие голоса. Издалека ночные огни Харбор-Сити казались миражем, манящим запоздалого путника, пробирающегося в кромешной тьме.

Мы прошли кварталов пять, когда Расти свернул к лесенке. А в общей сложности мы миновали уже кварталов десять — хорошее расстояние, но вполне преодолимое. В общем, далековато забрался Ренальдо, но в клиентах, похоже, не знал недостатка. Мы спустились по деревянным ступенькам, припорошенным скрипевшим под ногами песком. В темном углу под лестницей стоял человек в ярко-голубом костюме, фиолетовой рубашке и фиолетовом галстуке. Несмотря на свое имя, он оказался вовсе не мексиканцем. Бледное одутловатое лицо, глубоко посаженные глаза и застывшая, словно маска, нахальная улыбочка. Дорогая одежда была слишком яркой и выглядела здесь не совсем уместной, но, возможно, как и броское имя, способствовала бизнесу — как то шлюхино кимоно.

— Привет, Ренальдо, — сказал ему Расти.

Не обращая на него внимания, Ренальдо изучающе уставился на меня.

— Могу я чем-то помочь? — спросил он. В голосе его звучала уверенность вооруженного человека — не исключено, что под мышкой у него было припрятано что-нибудь для самозащиты.

— Да. Вот пять долларов, — сказал Расти, голосом выдавая свое нетерпение, и в руке его магическим образом материализовалась моя купюра.

— Я могу вам чем-то помочь? — повторил вопрос Ренальдо, глядя мне прямо в глаза.

— Да, — сказал Расти, наполовину развернувшись ко мне. — Этот чувак типа сыщик. Разыскивает Грега.

— А ко мне чего пришел?

— Да я не знаю, — пожал плечами Расти. — Просто он дал мне пять долларов. Это же хорошие бабки.

Я все-таки решил заговорить сам:

— Меня наняла семья Грега Тэйлора. Они просто хотят знать, все ли с ним в порядке. Ему даже не обязательно возвращаться домой, мне просто нужно поговорить с ним.

— Нет, а ко мне-то чего пришли?

— Ну… потому что он торчок, — сказал я.

Он грубовато рассмеялся. Мои слова его позабавили, и я ему теперь понравился.

— Ладно, ищейка, от меня-то ты чего хочешь?

— Меня совершенно не интересует, чем ты тут занимаешься, я просто хочу, чтоб ты вывел меня на мистера Тэйлора.

— У тебя есть что-то при себе? — Его глаза словно горели в темноте.

Я выставил перед ним руки, показывая, что в них нет оружия.

Он подумал немного, потом подернул плечом.

— Грег был здесь вчера ночью. С каким-то парнем. Высокий красивый парень, не знаю, кто такой.

— По имени он его не называл, не помнишь?

— То ли Джон, то ли Тим, то ли Том. Что-то такое простое.

Я поспешил кивнуть и спросил:

— А в котором часу это было?

— Поздно. Может, часа в три ночи. Они купили дури и поднялись на мостки.

— Они не говорили, куда направляются?

— А чего говорить-то, я и так все слышал из-под моста. Собирались забиться в какую-нибудь дыру и ширнуться. Ну, в общем того…

— Того — это чего?

Он хитро усмехнулся.

— Чего, чего — того! — Расти тем временем уже приплясывал от нетерпения, и Ренальдо закончил: — Это все, что я знаю.

— Они потом здесь, на набережной, остались?

— Не знаю, не видел. Но это ни о чем не говорит. Они могли уйти с набережной в любом другом месте.

Я кивнул.

— А на кого ты, сказал, работаешь-то? У Грега вообще-то нет семьи.

— Мой клиент предпочел бы остаться анонимным.

Это опять повеселило его. Я казался ему забавным.

— А ты мне нравишься, сыскарь.

— Ренальдо! Ну давай же!.. — заныл Расти.

Ренальдо, по-прежнему не видя его в упор, продолжал:

— Надеюсь, ты понимаешь, что все это было не бесплатно?

— Ну да. Ты же сейчас получишь мою пятерку.

— Это его пятерка. И пятерка это вообще-то не ахти какие деньги.

— А с чего ты взял, что эти сведения стоят больше?

— У тебя не было ничего, а теперь есть что-то. И ты дал этому торчку пять баксов только за то, чтобы он привел тебя ко мне.

В его словах был резон. К тому же платил все равно Джон Старк. Я достал бумажник и вынул из него десятку. Он взял ее у меня и повернулся к Расти, чтобы закончить с ним делишки. Со мной он уже закончил. А я еще даже не начинал. У меня по-прежнему не имелось ни одной зацепки. И я не знал, куда мне теперь направить свои стопы. По моей милости невинную женщину теперь подозревали в убийстве, и сейчас еще оказалось, что я подвожу своего последнего и единственного клиента. Нет, такого сыщика я бы лично сам ни за что не нанял. Я поднялся по лестнице на набережную и, пройдя немного вперед, спустился на пляж по другой лестнице. Почему я так сделал, не знаю, но меня туда словно потянуло.

Глава 21

С пляжа карнавальные огни злачного квартала казались безнадежно далекими и какими-то ничтожными на фоне бескрайних темных океанских вод, набегающих на берег кипучей шелестящей волной. Только прибой и был различим с берега, а линия, где сливались океан и небо, терялась в ночной мгле.

Песок проваливался у меня под ногами и забивался в ботинки. Береговой ветер казался прохладным.

Со стороны пляжа под настилом набережной не было никаких оград и перил. Я достал фонарик и осветил пространство между двумя столбами настила. Слабенький лучик пробивал темноту всего дюймов на шесть. Под настилом песок был более ровным и утоптанным, и стоять там можно было, не пригибаясь. Я потихоньку пошел вперед, светя фонариком себе под ноги и иногда обводя лучом балки, чтобы не треснуться о них головой. Не знаю, что я ожидал там найти. Песок был замусорен пустыми жестянками, скомканными газетами, конфетными фантиками, ну и, конечно же, здесь были камешки, ракушки и низенькая редкая растительность. Валялись здесь также пустые бумажные кулечки, использованные шприцы и великое множество окурков, свидетельствовавшие о том, что это место популярно среди клиентов Ренальдо, спешивших сразу после покупки дозы «задвинуться».

Я дошел до решетки, отгораживавшей место под настилом от улицы. На противоположной стороне, привалившись боком к лестнице, стоял Ренальдо, попыхивая папироской. Ее пахучий, тягучий дымок подсказывал мне, что Ренальдо курил не табак, а что-то другое. Я посветил фонариком в другую сторону, но там не было ничего интересного. Вообще эти поиски я затеял только для того, чтобы делать хоть что-нибудь, попробовать убедить самого себя в том, что я еще не окончательно бесполезен. Хотя лучше бы я поехал домой спать. Моя голова не касалась подушки уже почти двое суток. Отключка, в которой я побывал благодаря Митчу, конечно же, не в счет.

Я двинулся обратно в сторону моря. Мусор хрустел под ногами, ботинки увязали в песке. Я, видимо, сильно взял вправо и теперь оказался почти под лестницей. Я собрался вернуться на старый маршрут, когда луч моего фонарика наткнулся на обшарпанную подошву мужского ботинка. Находка не удивила меня — обычный пляжный мусор. Но, посветив чуть дальше, я увидел уже не только ботинок, но и ногу. Ногу в знакомых светло-голубых брюках. Пригибаясь, я продвинулся дальше под лестницу и в свете фонарика разглядел темную неподвижную груду. Конечно, какой-нибудь бродяга вполне мог облюбовать себе такое местечко для ночевки, но он вряд ли стал бы спать, уткнувшись лицом в песок.

Я сразу понял, кто это, но решил удостовериться, поэтому взял его за волосы и повернул голову, чтобы рассмотреть лицо. Это смазливое лицо еще не совсем взрослого мужчины. Мистеру Грегу Тэйлору не суждено было больше подраться со Старком. Ему ни с кем было не суждено больше подраться.

Я разжал пальцы, и голова его снова уткнулась лицом в песок, а я стал с помощью фонарика осматривать тело. В карманах брюк у него не оказалось ничего, а других карманов просто не было. Конечно, его могли ограбить, но, скорее всего, у него в карманах изначально ничего не было. Безымянное тело могло проваляться тут сколько угодно, пока кто-нибудь не нашел бы его случайно и не сообщил в полицию. Потом полиция долго выясняла бы, кто он такой, и в распоряжении убийцы оказалось бы много времени, чтобы замести следы. Ну, это, конечно, в том случае, если вообще имело место убийство, а не обычная смерть наркомана от передозировки. Но даже и в этом случае его спутник — Джон, или Тим, или Том — захотел бы оказаться подальше от этого места на момент, когда это свершилось. Особенно, если этим «Джоном» был Джон Старк, а само это дело — просто тщательно подстроенной хитростью.

Выбравшись из-под настила, я потянулся всем телом, чтобы размять затекшую спину, поднялся по лестнице и спустился на улицу с другой стороны деревянных мостков. Внизу прислонился к ограде, вытряхнул из ботинок песок, прибавив свою порцию к горке, оставленной там другими людьми, после чего направился к Ренальдо. Расти уже давным-давно смылся.

— Ты помнишь еще что-нибудь, кроме шума, который слышал вчера ночью?

— Только шум. А ты чего хотел, сыскарь? — Ренальдо усмехнулся сквозь выдуваемый дым.

Я посмотрел по сторонам. Это был коммерческий район, где все торговые точки закрылись до утра.

— А телефон есть здесь где-нибудь поблизости? — спросил я.

— В конце квартала. А кому ты собрался звонить?

Я посмотрел на него многозначительно.

— Ну, скажем, тебе лучше было бы не ошиваться здесь, когда станет известно, кому я звонил.

Он настороженно распрямился.

— А зачем тебе вообще звонить?

— А ты сходи, глянь, что лежит с той стороны настила, и тогда поймешь.

Словечко, которое у него вырвалось, отражало всю гамму его эмоций на тот момент.

— Я не стану упоминать твоего имени, — сказал я, — но не могу обещать, что ты останешься в стороне. Полицейские все равно поймут, кого я имел в виду.

Он опять в сердцах выругался.

— Вот ненавижу наркош! — И к этому он прибавил крепкое словцо.

— Не беспокойся, полиция, и меня увидев тут, тоже не обрадуется.

Он сочувственно кивнул.

— А-а… у тебя, значит, та же история.

После этого мы развернулись и с полквартала молча прошли вместе. На углу Ренальдо показал мне на телефонную будку, а сам ускорил шаг и скрылся в северном направлении.

Деревянная будка без двери внутри была сплошь искарябана надписями — именами, инициалами, предложениями, жалобами и ругательствами. Сняв трубку с рычажков, я набрал номер. В трубке раздался голос, и я очень удивился тому, что он не был заспанным. Просто здесь на отшибе ночь воспринималась какой-то совсем уж глухой и непреложной.

— Мистера Старка, пожалуйста, — сказал я.

— Мистер Старк сегодня уже не подойдет к телефону, — ответил мне голос в трубке. Это был дворецкий, впустивший меня в дом прошлым утром — как сейчас казалось, целую вечность назад.

— Передайте ему, что звонит Деннис Фостер насчет Грега Тэйлора.

Последовала небольшая заминка, после чего я услышал:

— Пожалуйста, не кладите трубку.

Я, разумеется, не стал класть трубку и ждал. Через несколько минут раздался голос самого Старка:

— Вы нашли его? — По характерному щелчку я понял, что дворецкий повесил трубку на другом аппарате. — Я знал, что вы справитесь! У меня чутье на такие вещи!

— Вы измените свое мнение, когда дослушаете меня до конца.

В его бархатный баритон закрались встревоженные нотки:

— Я слушаю, продолжайте.

— Он мертв.

Старк шумно втянул воздух и еще какое-то время пытался совладать с собой, прежде чем продолжить. Когда он снова заговорил, в его голосе уже не было привычных командных интонаций, но при этом ничто не указывало на глубокое огорчение.

— А что произошло?

Я рассказал ему, не упомянув только о том, что Грега видели с другим мужчиной.

Последовала пауза, и наконец:

— Он мучился перед смертью?

— Не знаю, я же не врач, но вообще не похоже.

— Хорошо, — сказал он.

— Я сейчас нахожусь в Харбор-Сити и собираюсь вызвать полицию, поэтому мне нужно знать, что сказать относительно вас. Они же наверняка спросят, что я там делал.

— Я даже не знаю…

— Хорошо, где вы были прошлой ночью?

— Дома. А почему вы спрашиваете?

— Кто-то находился рядом с вами? Кто-нибудь еще вообще был у вас в доме прошлой ночью?

— Дворецкий. Я попросил его приготовить мне кофе… не знаю, часов в десять вечера, может быть, позже. И горничные тоже были здесь. Они смогут подтвердить, что я был дома. Но почему это так важно? Разве он умер не из-за наркотиков? Мы столько раз ругались и даже дрались с ним из-за этого! Грег неоднократно обещал бросить это дело. — Голос его стал сдавленным и поднялся на пол-октавы. — Черт возьми! Ведь это же была передозировка, разве нет?

— Не знаю.

— То есть вы считаете, что я могу оказаться подозреваемым?

— Я нет, но полиция, скорее всего, так и сочтет. Грег был знаком с Мэнди Эрхардт?

— Ну, они могли видеться пару раз. А к чему этот вопрос? Он имеет какое-то отношение к случившемуся?

— Не знаю, имеет или нет. Я просто ищу способы выгородить вас из этой истории и пока не нахожу.

— Хорошо. Тогда делайте, что положено. Полиция до сих пор была ко мне снисходительна.

— Но это полиция не Сан-Анжело, а Харбор-Сити. Они здесь ни к кому не питают добрых чувств. Вы говорили мне, что Грег находился у вас на содержании. Это правда или выдумка?

— Да, так и было. И он всегда утверждал, что ему жутко не нравится это чувство зависимости. Мне всегда казалось, что эти разговоры добром не кончатся.

— И правильно казалось, потому что теперь это обязательно выплывет наружу. Но хорошо хотя бы то, что люди узнают только официальную часть вашей истории. Правда, за «Парсонс» и «Хоппер» я не ручаюсь.

— На это мне наплевать, — сказал он, немного помедлил и прибавил: — Спасибо вам, что нашли его.

— Я позвоню завтра, если узнаю больше. Полиция скоро будет здесь. Запомните: этого телефонного звонка не было! Они меня и так уже недолюбливают, и я не хочу давать им нового повода. А ваш дворецкий…

— Насчет него не беспокойтесь, — сказал Старк со всей решительностью.

— Хорошо, я позвоню завтра. — Я повесил трубку, потом снова снял ее и набрал номер полиции.

Глава 22

Полицейская патрульная машина подъехала через пять минут. Поскольку я находился в таком злачном квартале, меня это не удивило. Я даже не успел докурить свою первую сигарету, поэтому заставил их подождать. Дверца со стороны переднего пассажирского сиденья распахнулась, и из машины вышел полицейский офицер в форме.

— Это вы вызывали полицию? — крикнул он мне прямо от машины.

— Да, я.

Он заглянул в машину, переговорил с кем-то и снова крикнул мне:

— А где тело?

— Внизу под мостками, — сказал я и пошел показывать им дорогу.

Они завели двигатель и поехали, обогнали меня и остановились в конце квартала, где еще минут десять назад стоял Ренальдо. Я надеялся, что запах его марихуаны уже выветрился на этом пятачке. Тот же коп, что вылезал из машины, подошел ко мне и сказал:

— Стойте здесь и никуда не отходите.

Я остался стоять там, где мне было велено. Его напарник вышел из машины и подошел к деревянной решетке в самом конце улицы. Свет включенных фар доходил туда, и он через дырки решетки стал высматривать, где лежит мертвое тело. Я докурил сигарету и выбросил окурок.

— Да, там действительно труп! — крикнул напарник.

— Не надо орать, приятель! Иди сюда и расскажи спокойно.

Я повернулся к полицейскому и сказал:

— Если не возражаете, я подожду ребят из отдела расследования убийств. Просто ненавижу по нескольку раз повторять одно и то же.

Коп был молодой, еще за тридцатку не перевалило, и его потуги придать себе чванливый важный вид вызывали смех. Он был по-военному коротко подстрижен, отчего фуражка ездила у него на голове. Руку он держал на кобуре, и было видно, что ему очень хочется достать оттуда пистолет.

Подошел его напарник. Этот был старше, плотнее сложен, носил круглые очки в металлической оправе и явно не испытывал потребности придавать себе более солидный вид.

— Как вы обнаружили тело?

— Он не хочет говорить. Сказал, будет ждать ребят из отдела расследования убийств, — объяснил ему младший.

— Да я просто не хочу тратить ни свое, ни ваше время, — пояснил я. — Вы же сами знаете, что через пять минут вас освободят от этого дела.

Полицейский в очках пожал плечами и ушел, направляясь к набережной. Второй остался приглядывать за мной, но отошел в сторонку, крикнув вслед напарнику:

— Картер, я пригляжу за этим парнем! Что он делает здесь среди ночи?

Картер, не оборачиваясь, бросил на ходу:

— Он частный детектив, дурень! Рыскал тут по своим делам.

Молодой коп принялся удивленно изучать меня, а я улыбнулся ему и потянулся за новой сигаретой. Он сразу дернулся за пистолетом, но увидел у меня в руке сигарету и спички.

— Так вы сыщик, что ли? — спросил он, горделиво вскинув подбородок.

— Тебе показать мою лицензию? — сказал я.

— Да, покажите, — кивнул он.

Я достал из кармана лицензию и протянул ему. Он приблизился, прочитал на расстоянии и отошел.

— И что же вы делали здесь?

Я не ответил. В этот момент к нам подкатила машина без каких-либо опознавательных знаков и остановилась рядом с Картером, который поспешно шагнул на тротуар. Низенький дядька в штатском вышел со стороны пассажирского сиденья и направился в нашу сторону, не дожидаясь напарника. На нем была коричневая фетровая шляпа с желтым пером. Лицо его походило на сжатый кулак. В руках он держал блокнот и что-то писал в нем на ходу. Сзади его уже вместе с Картером догонял его напарник, здоровенный широкоплечий детина в голубой рубашке, на которую явно ушло немало ткани, но при этом верхняя пуговичка на воротнике все равно не застегивалась. Галстук его был наполовину развязан и болтался где-то на середине груди. Втроем они прошли мимо нас, даже не глянув в мою сторону и на стоявшего рядом со мной молодого копа. Они направились к лестнице, поднялись на мостки и потом скрылись из виду. Через некоторое время в темноте под лестницей замелькал луч фонарика.

Я курил. Молодой коп наблюдал за мной.

Полицейские вернулись, и Картер сразу ушел в свою машину. Коротышка с напарником-верзилой подошли ко мне, и коротышка сказал сначала напарнику:

— Где Ренальдо? Проследи, чтоб его привели сюда. — И потом, когда тот кивнул, повернулся ко мне: — Я капитан Лэнгстафф, это — детектив Грэм. А вы у нас кто?

— Капитан, это частный детектив из Сан-Анжело, — объяснил молодой коп.

Капитан мельком глянул на него и что-то записал в свой блокнот.

— Грэм, проводи офицера Стивенса до патрульной машины. Может, они с Картером найдут Ренальдо.

Грэм повернулся, и молодой коп попятился, словно испугался, что его сейчас накажут. Потом он сторонкой обошел нас всех и направился к своей машине. Открывая дверцу со стороны пассажирского сиденья, он еще раз оглянулся на нас, словно боялся, что мы нападем на него все вместе. И наконец крикнул:

— Мы найдем Ренальдо! — и забрался в машину.

Грэм вернулся и встал у меня за спиной, чуть сбоку, так что я мог видеть его боковым зрением.

Капитан не отрывал глаз от своего блокнота.

— Частный детектив из Сан-Анжело.

— Совершенно верно. Деннис Фостер. Мне рассказать, что я знаю?

Лэнгстафф хмыкнул и приготовился слушать.

— Я выполняю заказ по розыску пропавшего человека. Он «голубой», поэтому я отправился поспрашивать о нем в Маркет. Разумеется, никто ничего не знал.

— Ну это понятно.

— Но потом какой-то нарик сказал мне, что знает, где интересующий меня парнишка обычно покупает себе дозу. И привел меня сюда.

Лэнгстафф кивнул, продолжая строчить в своем блокноте.

— Вы с Ренальдо говорили?

— Я говорил тут с кем-то, но не знаю, Ренальдо ли это был, я же его имени не спрашивал.

— Это не имеет значения. — Лэнгстафф оторвался от блокнота и посмотрел на меня. — А что тело? Это ваш человек?

Я кивнул.

— Да. Грег Тэйлор.

— На кого вы работаете?

— Я бы предпочел не называть имени.

Складки на его лбу сделались глубже.

— Но я не стану морочить вам голову. У вас всего десять минут займет это выяснить, поэтому называю имя — это Джон Старк.

— Киноактер, что ли?

Я снова кивнул.

Лэнгстафф пробормотал что-то себе под нос. Слов я не разобрал, но смысл был мне более или менее ясен. Потом он кивнул Грэму:

— Проверь у него лицензию и запиши показания. — Он посмотрел на меня в упор. — Вы ни о чем не умолчали?

— Ни о чем, что могло бы относиться к делу.

— Это не вам решать, мистер Фостер, что относится к делу, а что нет. Хотя, по правде сказать, если история со смертью педика от передоза будет благополучно похерена, я не расстроюсь.

Он снова направился в сторону пляжа и начал подниматься по лестнице.

— Вы у него теперь новый любимчик, — сказал Грэм у меня за спиной. — Давайте теперь разберемся с лицензией.

Я снова достал бумажник и протянул ему. Он достал свой блокнот и тщательно записал все мои данные, до последней буквы.

Я выбросил окурок и подождал, когда Грэм закончит. Я уже начал подмерзать — все-таки ночь и близость воды. Грудь у меня отдавалась болью при каждом вдохе, ну и накопленная за последние два дня усталость наконец дала о себе знать. Ноги уже почти подкашивались от упадка сил.

Грэхэм вернул мне бумажник и спросил:

— Вы на машине?

Он был вежливый малый, этот великан Грэм. Хороший, добрый малый. Так что не верьте тому, что обычно говорят о копах, они и в самом деле призваны защищать и служить нам.

— Да, — ответил я.

— Ладно, тогда поезжайте. Мы вас вызовем, если понадобитесь.

На месте патрульной машины теперь припарковалась труповозка. Из нее вышел сухонький морщинистый дядечка с огромным черным кожаным саквояжем и направился к лестнице, ведущей на мостки.

Я откланялся и уехал.

Глава 23

Было почти два часа ночи, когда я вышел из лифта на своем этаже. Побои, полученные от нашего задумчивого друга Митча, слились теперь в единую непрерывную ноющую боль во всем моем теле. Найдя на ходу на связке ключ от квартиры, я шагал к своей двери, и, уже на полпути услышав телефонный трезвон, понял, что это мой телефон. Он надрывался точно так же, как пять часов назад, когда я уходил, — такое впечатление, что этот трезвон не прерывался все это время.

Влетев в квартиру, я сразу, даже не включая света, бросился к аппарату.

— Фостер слушает.

— Я вам весь вечер названиваю! — Усилившийся акцент означал состояние паники.

— Ну вот, Мигель, я наконец подошел. Что случилось?

— Мисс Роуз… ей нехорошо.

— А ей когда-то было хорошо?

— Нет, вы не понимаете. Она хотела покончить с собой. Она вскрыла себе вены.

Я выдохнул с трудом, словно только что получил хороший удар под дых — знакомое, кстати, ощущение.

— Когда это произошло?

— Да я давно уже вам звоню… уже несколько часов. Где-то после ужина примерно.

— А почему ты не вызвал полицию?

— Она не хотела, чтоб я вызывал… — Он растерянно умолк.

Почему она не хотела, мне было понятно — полиция тут не помогла бы, зато сочла эти ее действия признанием вменяемой ей вины. Но кто-то же мог ей помочь! Причем гораздо лучше меня.

— Как она сейчас себя чувствует? — спросил я.

— Она спит. Я дал ей таблетки. Прятал их от нее уже несколько месяцев. Доктор считал, что ей опасно их доверять. Но я не знал, что делать, и дал… — Судя по голосу, он начал немного приходить в себя.

Я лихорадочно соображал, что предпринять. Мне было совершенно не понятно, что происходит и что за всем этим кроется.

— Ты присматривай за ней, я скоро подъеду.

— Спасибо. Я дверь не буду запирать, так что можете не звонить.

Да я вообще-то и не собирался звонить, но говорить ему этого не стал — просто повесил трубку и снова выскочил из квартиры.

На улицах было пустынно в этот поздний час. Неоновые огни светились, отражаясь в зеркально-темных витринах и настенных табличках, но окна во всех домах были темными, отчего казалось, что город покинут людьми, и светофоры на перекрестках мигают ни для кого. Я сделал разворот на Хайлон-Драйв и на этот раз припарковался на дорожке у дома. В отличие от соседних домов, в доме Розенкранца светились все окна.

Мигель открыл мне еще до того, как я успел взяться за дверную ручку.

— Она пока спит. У себя наверху, — первым делом доложил он.

— А где мистер Розенкранц?

Мигель покачал головой.

— Не знаю. Его нет дома с самого утра. К ужину мисс Роуз сильно разволновалась. Я пытался звонить вам. Где вы были?

— Отсутствовал. Рассказывай дальше.

— Она сначала кричала, потом заперлась у себя наверху. Через какое-то время притихла, и я тоже успокоился, но оттуда не доносилось вообще никаких звуков, и я заподозрил неладное… Открыл запасным ключом и вошел.

— Она знала, что у тебя есть ключ?

— Да.

— И что дальше?

— Она лежала на полу в ванной с перерезанными запястьями. Там была кровь, но не так чтобы много. Я перевязал ей руки и отнес в постель, дал таблетки, а потом не переставая названивал вам.

— Когда ты последний раз к ней заглядывал?

— Я проверяю ее каждые десять минут.

Выглядело это довольно правдоподобно. Например, так — капризной своевольной кинозвезде захотелось иметь в своей жизни такую же драму, как в ее фильмах. Нокс говорил мне, что она склонна к истерической перемене настроений, и я сам уже имел возможность в этом убедиться. Но про склонность к самоубийству мне никто не говорил.

— Проводи меня наверх, — сказал я.

Мы поднялись по лестнице, противоположной той, что вела в кабинет Розенкранца, и по тесному коридорчику мимо двух закрытых дверей прошли к приоткрытой двери. Но Мигель все равно постучал перед тем, как войти.

Единственным источником света здесь были два настенных бра, стилизованных под свечи в канделябрах. Они располагались по обе стороны огромной двуспальной кровати. Их свет оставлял желтые пятна на зеленых обоях. На потолке висела люстра, но она только создавала красоту. Открытая дверь сразу за постелью вела в ванную.

Мисс Роуз лежала на постели с ближней к нам стороны, окруженная со всех сторон разнокалиберными подушками, украшенными шнурочками и тесьмой, и только одна из этих подушек была обыкновенной, в наволочке, пригодной для спанья любого человека в любом состоянии. Из-под откинутого одеяла виднелась простыня. На ней безвольно покоилась правая рука мисс Роуз. Запястье было перевязано носовым платком, и я не сомневался, что такой же платок был и на второй руке. В общем, картина была словно скопирована со слезливой киношной мелодрамы.

Мигель приблизился к постели.

— Мисс Роуз… мисс Роуз! Здесь мистер Фостер, он пришел помочь.

Она не шевелилась, и он обратил ко мне полные тревоги и страха глаза. Мне было ясно, что он влюблен в нее. И кстати, зря.

Я тоже подошел, взял ее правую руку, перевернул и развязал платок. То ли она не имела серьезных намерений умереть, то ли просто не знала, как правильно это сделать. На ее запястье были два неровных поперечных, а не продольных пореза, и выглядело это так, словно она в первый раз была не уверена и сделала вторую попытку. Порезы были не так чтобы совсем уж поверхностные, но наложения швов не требовали. Кровь уже запеклась, и на платке оставалось всего лишь небольшое пятнышко. Я нагнулся и взял вторую ее руку — там была та же картина.

Я положил обратно на постель ее левую руку, и в этот момент веки ее дрогнули, и она проговорила что-то по-французски сонливым голосом человека, находящегося под наркотическим воздействием. Она еще что-то пробормотала, потом открыла глаза и, наверное увидев меня, перешла на английский:

— Я не умерла.

— А хотели? — спросил я.

Она закрыла глаза, облизнула губы и проговорила:

— Можно воды?

Мигель побежал в ванную и принес ей оттуда стакан воды. Он вложил его ей в руку, но она просто держала его, поставив на постель и не предпринимая попытки отпить глоточек.

— Если вы хотите вскрыть себе вены, то резать нужно не поперек, а вдоль руки, по направлению к локтевому сгибу, — сказал я. — Только так вы сможете истечь кровью, а порезами поперек запястья ничего не добьетесь.

— А я еще удивилась, почему так мало крови, — сказала она.

— И почему вы хотели покончить с собой? Потому что у вас муж алкоголик, а какие-то полицейские не слишком любезно с вами обошлись?

Мигель у меня за спиной зашевелился, ему явно не нравилась манера, в какой я завел разговор с мисс Роуз. Но он сам вызвал меня, так что ему предстояло вытерпеть от меня все.

Она медленно покачала головой, не поднимая ее с подушки.

— Вы хотите поехать в больницу? — спросил я. — Вы считаете, там вам удастся избавиться от всего этого?

— Я не хочу в больницу, — проговорила она голосом обиженного ребенка. — Я вообще ничего не хочу! Я жить не хочу!

— Вы можете перестать изображать мадам Бовари, — сказал я. — Никто не считает, что вы как-то связаны с этим убийством. Полиции просто нужны заголовки в газетах.

— Это не из-за полиции. — Голос ее немного набрал силу.

— Быть может, когда вы играете такую сцену на съемочной площадке, вас там считают настоящей звездой, но здесь такие фокусы ни к чему не приведут, — сказал я.

— Вы считаете, это была игра?

— Мистер Фостер! — попытался одернуть меня сзади Мигель.

— Да, я так считаю. Вы, видимо, решили, что старлетка, крутившая роман с вашим мужем, задвинула вас на второй план, и решили напомнить всем о своем присутствии в этом мире. Правда, эта ваша выходка привлекла пока только мексиканца и меня.

— Мистер Фостер! — опять возмутился Мигель, на этот раз беря меня за локоть.

— Нет! — воскликнула слабым голосом Хлоя Роуз и отбросила стакан в сторону. Сил у нее хватило отшвырнуть его от постели всего на полметра, не дальше. Расплескавшаяся вода забрызгала мне брюки. А Хлоя Роуз, мотая головой, повторяла: — Нет, нет, нет!.. У меня больше никого нет!.. Ни матери, ни отца… Теперь вот и мужа нет!.. Никого! Никого у меня нет! Никому я не нужна!..

Мигель вышел из комнаты — возможно, побежал к своей таблеточной заначке.

— Как это нет? А как же поклонники вашего таланта? Вот я, например, черт возьми, вы даже не представляете, с каким нетерпением я жду нового фильма с вашим участием!

Но она только продолжала мотать головой.

Вернулся Мигель с еще одним стаканом воды и горсткой таблеток на ладони, но я жестом запретил ему приближаться.

— Хватит с нее таблеток, — сказал я.

Она откинула одеяло и встала с постели, но ноги не держали ее, и она упала мне в объятья, сказав:

— Держите меня!

Я схватил ее за плечи. Наши лица были в дюймах друг от друга. В глазах ее плескалось отчаяние, это был крик о помощи. Но в чем должна была заключаться эта помощь? Может, она хотела, чтобы я поцеловал ее, пока муж отсутствовал, а обожатель-слуга наблюдал?

Отстранив ее от себя и держа за плечи, я сказал:

— Я знаю одно хорошее место. Частная клиника Энока. Я имел с ними дела около года назад, когда разыскивал одного пропавшего человека и потом оказалось, что он… нездоров. В этой клинике очень хорошие, профессиональные доктора, настоящие доктора.

— Вы считаете, мне нужно лечь в больницу?

— А вы считаете, здесь вам будет хорошо?

Она уронила голову мне на грудь.

— Мне нигде не будет хорошо.

— Я сейчас позвоню им. У них там и днем и ночью есть дежурный на телефоне. Ручаюсь, они будут здесь максимум через час.

Она оторвалась от моей груди и посмотрела на меня — в ее глазах был страх.

— Да все будет хорошо, — успокоил ее я, хотя сам был не очень-то в этом уверен.

— Но… то, что случилось с Мэнди…

— Полиция занимается этим. Эти парни могут иногда удивлять вас своими действиями, но они выполняют свою работу.

— Но вы же сказали, что полиции нужны только заголовки в газетах, а не убийцы.

Подумать только, она бросилась в меня моими же собственными словами! Я был, конечно, полным дураком, продолжая с ней этот разговор. Но она так приятно пахла, когда стояла передо мной, вот так совсем близко. На мужчин это всегда действует.

Она разгладила морщинку на моей рубашке, пристально разглядывая ее.

— Если бы этим занималась не полиция, а вы, я бы чувствовала себя гораздо лучше. Ведь все же заняты исключительно своими делами, а я совсем одна, я так напугана!..

— Меня от этого дела отстранили люди, которых я даже не хочу перечислять.

Хлоя Роуз посмотрела на меня. Глаза ее блестели — точно так же, как они всегда блестели в ее фильмах.

— Пожалуйста!.. — прошептала она, выдохнув это слово мне в самые губы.

Я наклонился и прижался губами к ее губам. Делать этого было нельзя, но я все равно сделал, и не могу сказать, что жалею об этом. Когда губы наши разомкнулись, я сказал:

— А зачем Дэниел Мертон хочет купить вашу лошадь?

Лобик ее наморщился, и она отступила на шаг, все еще держа руки на моей груди.

— А какое отношение это имеет?..

— Я не знаю, поэтому и спрашиваю.

Она покачала головой, явно смутившись, и я увидел, как к ней вернулось прежнее истеричное состояние.

Тут подал голос Мигель:

— Мистер Фостер, мне кажется, вы должны уйти.

Мы с Хлоей Роуз словно не слышали этого.

— Когда он подарил вам эту лошадь?

— Четыре месяца назад. Ну, может быть, пять…

— И часто он делает вам такие дорогие подарки?

— Иногда. Например, когда картина прошла успешно. Но он не только мне такие подарки делает, а всем актрисам, так что это ничего не значит.

— А раньше он когда-нибудь просил вас вернуть подарок?

Поджав губы, она покачала головой. На этот раз это могло означать — «нет».

— Я просто не понимаю, почему вы задаете мне такие вопросы?

— Мисс Роуз! — позвал Мигель.

— Да ладно, забудьте, — сказал я, наклонился к ней, и она снова приблизила ко мне губы. Я поцеловал ее, вдыхая исходивший от нее запах цветов и какой-то еще аромат, принадлежавший ей лично.

На этот раз, когда наши губы разомкнулись, заговорила она:

— Обещайте мне, что поможете Мэнди!

— Я постараюсь, — сказал я как последний дурак.

Она обмякла в моих объятиях, и я теперь с трудом удерживал ее. Осторожно усадив ее на постель, я повернулся к Мигелю и сделал ему знак подойти и принять участие. Мигель не заставил себя ждать. Он поддержал ее за руку, потом заботливо помог ей лечь. На тумбочке рядом с постелью стоял телефонный аппарат, и я, сняв трубку, начал звонить в клинику, где лечили не только алкоголиков и наркоманов, но и всевозможные психические расстройства. Я не знал, какие проблемы с психикой имеет Хлоя Роуз помимо артистических выкрутасов, но если она предприняла попытку самоубийства, то ей, на мой взгляд, нужен был не просто мексиканец с пузырьком таблеток и пачкой носовых платков для промокания ее крови. Дежурная сестра в трубке уверила меня, что помощь скоро прибудет.

Мигель, уже успев уложить Хлою Роуз в постель, снова подносил к ее губам очередной стакан с водой. Давал ли он ей опять таблетки, я не видел. Я вышел в прихожую, зная то, что я мог знать, и то, чего мне вроде бы знать совсем не полагалось, и, гадая, как меня угораздило опять вляпаться в эту историю, когда я вроде бы уже не должен был в нее вляпаться. Мигель вскоре догнал меня.

— Ты на меня не злись! — сказал я. — Я если что и говорил, то к тебе это не относится.

— Мы все делаем свою работу, — покорно произнес он.

Я к тому времени слишком утомился, чтобы спорить с ним.

— А вот эти доктора, которым вы звонили?.. Они обратятся в полицию?

— Нет. Они сделают все, чтобы оградить ее от полиции… и вообще оградить ото всех.

Он кивнул, явно удовлетворившись этим ответом. Мы спустились вниз и выкурили по сигаретке — просто молчали и ждали. Потом приехали люди в белых халатах — здравые, шустрые и профессиональные. И мы наблюдали, как Хлоя Роуз была препровождена в белый медицинский фургон с красной надписью «Частная клиника Энока». Фургон уехал и увез с собой мисс Роуз.

— Если Розенкранц вернется, скажи ему, куда ее отправили, — сказал я. — Если надо будет, пусть позвонит мне.

Мигель ничего не ответил, но я не обиделся. Быстро добежал до своей машины, забрался в нее, доехал до своего дома и рухнул в постель прямо в ботинках.

Глава 24

Я пропустил восход и то, что у людей принято называть «утром». Чтобы одеться, мне пришлось сначала раздеться, и ощущения, скажу я вам, были довольно болезненные. Примерно такие, как после того, как вас забодает бык. Я решил, что мне просто необходим полноценный завтрак. Достав почти все, что имелось у меня в холодильнике, я зажарил на масле, пока варился кофе, и сожрал всю эту «солянку» даже за более короткое время, чем то, что ушло на ее приготовление. Было одиннадцать часов утра. В голове моей смутно маячило воспоминание о том, что прошлой ночью я обещал Хлое Роуз обязательно найти убийцу Мэнди Эрхардт. Я также смутно помнил, что от участия в этом деле меня предостерегли, с разной степенью убедительности, по меньшей мере, трое. И я пока еще не знал, какое отношение ко всему этому имеет смерть Грега Тэйлора. Зато знал, что Хлоя Роуз и Старк снимались в одной картине, и душевного облегчения этот факт ну никак не прибавлял. Все эти соображения и воспоминания, вместе взятые, не навевали мне никаких других мыслей, кроме одной — пойти и посмотреть, не облезло ли еще сколько-нибудь краски со стен в моем офисе.

Еще с порога я обнаружил, что моя приемная пуста. В пепельнице — все то же количество окурков, включая Ноксов «бычок», оставленный им днем ранее. Слой пыли на мебели — абсолютно нетронутый. Типичная картина бездействующей конторы, для которой бездействие является нормой.

Закрыв за собой дверь, я слегка остолбенел — на меня смотрело дуло пистолета, и державший его в правой руке Бенни Стёрджен сказал:

— Это уже слишком!

— Мистер Стёрджен, когда прячетесь за дверью, не пользуйтесь перед этим лосьоном для бритья, — изрек я как истинный профи по прятанью за дверью.

Он шагнул мне навстречу, но я даже не шелохнулся, и снова отступил назад.

— Да я вообще-то поговорить пришел, — сообщил он, чем вызвал у меня смех, а мой смех, в свою очередь, вызвал у него на лице какое-то болезненное смятение.

— А пистолет на всякий случай прихватил, — добавил он.

— А, ну это вы собственных фильмов, видимо, насмотрелись. — Я повернулся к нему спиной, собираясь зайти в свой кабинет.

— Это уже слишком, — сказал он.

— Вы это уже говорили, — напомнил я, пока доставал ключ и вставлял в замочную скважину. — И еще знайте: когда собираетесь угрожать кому-то пистолетом, хотя бы снимайте его с предохранителя. Так вы произведете больший эффект.

Он пошевелился у меня за спиной, но меня это не тревожило. Это же Голливуд. Тут артисты-то чокнутые, а уж все остальные тем более. Открыв дверь в свой кабинет, я потянулся к выключателю.

У противоположной стены стоял, скрестив на груди руки, человек. Лицо его было мне знакомо, но я не мог вспомнить, кто это такой.

— Какого черта? Вы кто? — спросил я.

— Это мой напарник Мак Ивой. Вы встречались вчера, — раздался голос у меня за спиной.

— Здравствуйте, — кивнул Мак Ивой.

— Сэмьюэлс, а вы не могли подождать снаружи, как это обычно делают цивилизованные люди? — сказал я, повернувшись к нему. — Обязательно надо было вламываться ко мне в кабинет?

— Ничего подобного, мы закона не нарушали, — сказал детектив Сэмьюэлс. — Имели право сюда войти, потому что вы подозреваетесь в препятствии полицейскому расследованию. — Он оглянулся на вошедшего Стёрджена, все еще державшего в руке пистолет, и сказал ему: — Да уберите вы оружие, Стёрджен.

— Не обращайте внимания, — сказал я. — Это же просто реквизит. У него там и патроны холостые. Правда, Стёрджен?

Рука Стёрджена беспомощно опустилась, и он снова стал похож на того бестолкового человека, который пытался нанять меня на работу позавчера.

— Да, холостые.

— И с предохранителя пистолет не снят, — сказал Сэмьюэлс.

— Да, и с чертова предохранителя не снят! — подтвердил Стёрджен.

Кивнув Сэмьюэлсу, я спросил:

— Вы не возражаете, если я сяду? Что-то совсем забегался в последние дни. — И, сев за свой рабочий стол, я с самым непринужденным видом заложил руки за голову.

Сэмьюэлс, продолжая смотреть на режиссера, спросил у него:

— Что вы здесь делаете?

Стёрджен беспомощно смотрел на нас троих.

— Он приходил сюда вчера, — объяснил я. — Хотел нанять меня для расследования убийства Эрхардт. Ему в голову втемяшилось, что вы хотите повесить это убийство на Хлою Роуз. Тогда я объяснил ему, что меня настоятельно попросили не соваться в это дело, что у меня к тому же есть другая работа и что я не занимаюсь больше чем одним делом одновременно. И вот он, как я понимаю, пришел снова, чтобы заставить меня переменить мнение.

— Да? Я пока не вижу, чтобы он хотя бы рот открыл, — сказал Сэмьюэлс, вызвав сдавленный смешок своего напарника, и, обращаясь к Стёрджену, спросил: — Это так? Вы действительно думали, что, напугав сыщика, заставите его взяться за это дело?

Стёрджен кивнул.

— Да. Мистер Фостер, как всегда, прав.

— А что, полиции вы не доверяете? — поинтересовался Мак Ивой.

— Да, кстати! — поддакнул я.

— А вы, Фостер, пока помолчите, — одернул меня Сэмьюэлс. — Вчера вы мне вообще-то понравились, и я вам скажу, это большая редкость, потому что я недолюбливаю частных сыщиков.

— Вы не один такой.

Проигнорировав эти слова, он продолжал:

— Вы были со мной честны. Ничего от меня не утаили. — Он посмотрел на меня в упор. — Нет? Не утаили?

— Нет, не утаил, — подтвердил я, придвинувшись ближе к столу и положив на него руки.

— Вот, ты слышал? Он ничего не утаил, — сказал Сэмьюэлс Мак Ивою, как если бы они спорили здесь на эту тему, пока меня не было. Сэмьюэлс снова перевел взгляд на меня. — Тогда почему же я узнаю, что вы все-таки работаете над убийством Эрхардт, хотя я просил вас этого не делать?

— А кто говорит, что я работаю?

— Я говорю, — сказал Сэмьюэлс. — И некий информатор, имени которого я не буду упоминать по понятным причинам.

— Ну, вы нашли здесь что хотели, или заставите меня показать вам папки с документами?

— Нет, ты смотри, какой буйный выискался, — ухмыльнулся Мак Ивой.

— А вас вообще не спрашивают, — огрызнулся я.

— Ну хватит! Просто расскажите мне, Фостер, что вам удалось выяснить, и на этом ваше участие в деле будет закончено. Вы меня поняли?

Кивнув на Стёрджена, я спросил:

— Нам нужны сторонние слушатели?

— Стёрджен, подождите снаружи, — распорядился Сэмьюэлс.

Понуро ссутулив плечи, Стёрджен вышел в приемную. Сэмьюэлс закрыл за ним дверь. Я прислушался, но дверь из приемной в коридор не открылась — то есть Стёрджен остался ждать внутри.

— Значит, мой приятель из «Кроникл» все-таки заложил меня? — сказал я, беря сигарету из лежавшей на столе пачки.

— С чего вы взяли?

— А только он был в курсе.

— Ну, думайте что хотите, — пожал плечами Сэмьюэлс.

— Как я понимаю, вам уже известно все, что известно мне. Что в декабре перед самым Рождеством еще одна женщина была убита таким же способом, как Эрхардт. Ее так и не опознанный труп был найден в Харбор-Сити. Это, разумеется, натолкнуло меня на мысль о том, что обе женщины, возможно, были убиты одним и тем же человеком. Вы понимаете, почему мой ход мыслей был таков?

Поджав губы, Сэмьюэлс скосил взгляд в сторону. Все он прекрасно понимал, но, как мне показалось, слышал об этом впервые. Так что, может быть, даже и не Фишер заложил меня, а кто-то другой.

— Ну и кто была эта мертвая женщина? — спросил Сэмьюэлс.

— Ее так и не опознали, — повторил я, нарочно медленно выговаривая слова. — Вы можете найти все, что мне известно, в «Сан-Анжело таймс» за 23 декабря.

— Хорошо. А что там с этим трупом на набережной в Харбор-Сити прошлой ночью? Или вы думали, мне об этом неизвестно?

— Это другое дело, по которому я работаю.

— Но этот убитый связан с другим актером из картины, где снималась Эрхардт, и мне это не нравится.

— Хотите сказать, между их смертями есть связь?

— Я?!

— Только не заставляйте меня говорить вам это, — сказал я.

Сэмьюэлс шумно выдохнул. Лицо его обмякло.

— Послушайте, Фостер, я не хочу доставлять вам неприятностей, но вы же знаете, как оно бывает.

— Да, знаю, — сказал я, сдержав усмешку. Во всяком случае, мне показалось, что я сдержал ее.

— Ох уж эти мне частные сыщики, — сказал Сэмьюэлс и встал.

— Это точно, — поддержал его Мак Ивой, положив тяжелую руку мне на плечо.

— Хочу дать вам маленький совет, Фостер. Не находите больше тел в Харбор-Сити.

Я улыбнулся.

Сэмьюэлс уже открыл дверь в приемную, когда у меня зазвонил телефон. Они с Мак Ивоем обернулись и вопросительно на меня посмотрели. Телефон продолжал звонить.

— Ну, вы трубку-то брать будете? — невозмутимо спросил Сэмьюэлс.

Глава 25

Мы все трое смотрели на телефонный аппарат. Я пропустил еще один звонок и наконец снял трубку.

— Фостер слушает.

— Ну и сволочь же ты, Фостер, от тебя один геморрой, знаешь ты об этом? — Это был Поли Фишер из «Кроникл».

— Знаю, мне тут только что об этом напомнили.

— По этим убийствам у меня для тебя пока ничего нет, но я выяснил, кто зарыл поглубже историю об этой неопознанной мертвой женщине.

— Да, — последовал мой невнятный и уклончивый ответ. Я посмотрел на полицейских — они по-прежнему стояли у меня над душой, и за спиной у них теперь маячил Стёрджен. Небрежным жестом я попытался дать им понять, что это не важный для них разговор и что они могут идти, но реакция, как я и ожидал, получилась обратная. Тогда я отвернулся в сторону на своем стуле, чтобы хотя бы не видеть их лиц. — Продолжай.

— У тебя все в порядке, Фостер? — сказал в трубке голос Фишера. — Ты прямо на себя не похож.

— Да у меня все отлично, — сказал я.

— А-а, ты не один, да? — Фишер понизил голос, как будто люди в моем кабинете могли его услышать.

— Совершенно верно.

— Ладно, я тогда постараюсь покороче, — сказал он. — Эта статья, о которой ты упоминал, была написана Рональдом Дюпри. Я этого парня знаю тысячу лет, поэтому позвонил ему и спросил, почему эту историю замяли. Он сначала зажимался, но я надавил, и он рассказал мне, что замял историю не кто иной, как Дэниел Мертон.

Я отвернулся еще дальше к окну, натянув до последнего телефонный шнур.

— Фостер, ты слушаешь?

— Да. А этот твой друг в курсе, почему?

— Нет. И потом, уже после того, как мне это рассказал, он попытался выставить все так, будто это просто слухи, скорее всего весьма сомнительные. И поэтому я подозреваю, что это правда.

Кто-то у меня за спиной покашлял, и я сказал в трубку:

— Да. Слушай, спасибо, я понял.

— Да ни черта ты не понял, — отрезал Фишер. — Поговорим позже, когда ты сможешь говорить. — И он повесил трубку.

Вот уже второй раз имя Дэниела Мертона выплывало на поверхность — сначала в связи с той лошадью, а теперь вот и в связи с этим делом. Зачем владельцу киностудии, одному из богатейших людей Калифорнии могло понадобиться сохранить в секрете убийство неизвестной женщины в Харбор-Сити?

Я повернулся к своим гостям и положил трубку на рычажки.

— Это из химчистки звонили. Мой второй костюм готов.

— Послушайте, Фостер, кончайте ломать комедию.

— Ладно, хорошо, это был мой приятель из «Кроникл». Я просил его выяснить, не было ли еще подобных убийств, и вот он сейчас звонил, чтобы сказать, что не нашел таковых. — Я посмотрел на Сэмьюэлса в упор. — Я правду говорю. А теперь, ребята, если можно, оставьте меня, потому что мне действительно нужно работать. — И я с деловитым видом выдвинул один из ящиков стола.

— Если я узнаю, что вы усложняете мне работу, то наеду на вас по-настоящему и тогда уж предъявлю все, что у меня имеется, — пригрозил Сэмьюэлс.

— Да, похоже, не больно-то много у вас имеется, если вы тратите время на то, чтобы торчать в кабинете частного сыщика, слушая его телефонные разговоры, — парировал я.

Сэмьюэлс постучал указательным пальцем по моему столу.

— Если приятель что-то сообщит вам, то вы перезвоните мне и обо всем доложите. Иначе даже не смейте соваться в это дело, которое расследую я! — сказал он и вышел из кабинета, оставив дверь открытой.

Мак Ивой попрощался со мной, коснувшись пальцем полей шляпы, кивнул Стёрджену и тоже вышел, закрыв за собой дверь.

Как и Гилплэйн, они сказали мне больше, чем хотели. Они дали мне понять, что не хотят, чтобы это дело раскрыл я или кто-то другой. Они дали мне понять, что за этим делом что-то кроется. Нет, со мной-то не было никаких проблем, меня все эти тайны не интересовали, но оставалась еще сломленная духом кинозвезда и мое обещание ей.

Посмотрев на Стёрджена, я сказал:

— Вы, кстати, тоже шли бы.

Но он вздернул плечи и выкатил грудь колесом.

— Послушайте, Фостер, я готов заплатить вам огромные деньги…

— Ну вот, опять та же песня, — сказал я, вставая. — То нападаете на меня, то пытаетесь подкупить, вы хоть определитесь сначала. — Я взялся за ручку двери, желая выпроводить его. — И потом, вы же слышали, что сказал детектив, — мне не разрешено заниматься этим делом.

— Послушайте, но он же не имеет права…

— И вы тоже не имеете права, — сказал я и аккуратно подтолкнул его к выходу.

Когда он оказался за порогом, я поспешил захлопнуть дверь. Я еще немного постоял там, прислушиваясь, ожидая, когда он уйдет. Сначала никаких звуков не было — он стоял в приемной, по-видимому, пытаясь решить, что делать. Потом я услышал его шаги к двери, и она сначала открылась, потом закрылась. Но я на этом не успокоился и дождался, когда его шаги в коридоре стихнут совсем.

По идее, все должно было на этом закончиться. Вроде бы ничто больше не привязывало меня к этому делу. Вроде бы. И все же кое-что привязывало. Хоть я и твердил себе, что Хлоя Роуз была, мягко говоря, не в своем уме, когда я видел ее в последний раз, и сейчас, наверное, пребывала в тихом забытьи под присмотром добрых докторов, но эти самоувещевания никак не могли усыпить мою совесть. Мое слово было мне дороже всего.

Поэтому я подошел к сейфу, достал из него конверт с чеком, врученный мне Элом Ноксом двумя днями ранее, и положил его в карман, не распечатывая. Потом вышел в приемную и запер за собой дверь кабинета.

Выехав из гаража, я специально объехал вокруг квартала, посматривая в зеркало заднего вида, проверяя, не вздумали ли Сэмьюэлс или Стёрджен увязаться за мной. Никаких машин у меня на хвосте не было, поэтому, объехав круг, я вырулил на Голливудский бульвар и двинулся по направлению к студии Дэниела Мертона.

Глава 26

На проходной на этот раз стоял не Джерри, а другой парень, но вел он себя точно так же.

— Простите, сэр, но вашего имени нет в списке, — сказал он, показывая мне свою папочку. — Вам придется въехать, развернуться и сразу выехать, потому что за вами очередь.

Выбрав из своего арсенала самую очаровательную улыбочку, я сказал:

— Два дня назад меня нанял на работу Эл Нокс. Вы знаете Эла Нокса?

Парень кивнул.

— Да. Он мой начальник.

— Вот и отлично. Тогда, может, позвоните Элу и скажете ему, что я здесь? Деннис Фостер меня зовут. И он распорядится, чтобы вы пропустили меня.

Сзади кто-то нажал на гудок и не отпускал его. Я глянул в зеркальце заднего вида. Следом за мной в очереди стоял черный автомобиль-купе, а за ним грузовик. Сигналил водитель грузовика.

Противный долгий гудок подстегнул парнишку к действиям, и он бросился в свою будку к телефону и вскоре вышел.

— Простите, мистер Фостер, но мистера Нокса нет сейчас в офисе, — сказал он.

— А кого-нибудь другого вы не спросили, знают ли они меня? Я же был здесь буквально позавчера.

Водитель грузовика продолжал сигналить.

— Послушайте, позвоните еще раз в офис, скажите им, что я приехал, и откройте ворота, пока этот грузовик не испортил всю звукозапись, ведущуюся сейчас на студии.

— Я не могу этого сделать, сэр.

— Да можете. Просто вернитесь в будку и попробуйте снова.

Он растерянно заморгал, оглянулся на водителя грузовика и махнул ему рукой.

— Не могли бы вы перестать сигналить?

Но грузовик продолжал отчаянно гудеть, и парнишка, снова повернувшись ко мне и качая головой, сказал:

— Простите, сэр, но вам придется приехать в другой раз.

Он нажал кнопку подъема шлагбаума и встал у меня перед капотом, вынуждая меня развернуться или сбить его. С другой стороны будки он нажал подъем шлагбаума на выезд, и я выехал обратно на бульвар Кабарелло.

Ограда студии тянулась вдоль Кабарелло до следующего перекрестка, где потом уходила направо. Я проехал вдоль ограды до следующих ворот. Эти ворота были поменьше первых и рассчитаны в ширину на въезд всего одного транспортного средства. Через чугунную решетку, запиравшуюся на ночь, просматривалась территория. Сейчас ворота были открыты, но перетянуты цепью с табличкой посередине: «Частная территория. Посторонним въезд запрещен!» Охранником здесь был пожилой дядька с солидным брюшком — не иначе как один из отставных копов, нанятых на службу Ноксом. Я подъехал к воротам сразу за только что отъехавшей машиной.

— Есть у меня сегодня какой-то шанс попасть на территорию? — спросил я.

— Примерно такой же, как и в другие дни, — сказал он.

— Но вообще-то меня там ждут.

— Да знаем мы это «ждут». Сейчас скажете, что у вас назначены кинопробы у Де Милля или Хью или еще у какого режиссера, который работает не на этой студии, а у конкурентов. Или скажете, что вы большие друзья с Четом Гелдингом, или Джоном Старком, или даже с самой Лейлой Карлтон.

— Нет. Меня пару дней назад нанял Эл Нокс для частного расследования. Вот я и пытаюсь сейчас проехать на территорию, чтобы встретиться с ним, но парень у главного входа не пропустил меня и до Нокса не смог дозвониться.

— Господи, и где они только набирают этих несмышленышей!

— Но вы-то хоть можете позвонить Элу?

— Вы кто? Коп?

— Уже нет.

Он кивнул.

— Ваше имя?

— Фостер. И, если вы не дозвонитесь до Нокса, то на всякий случай говорю: я и вправду хожу в друзьях у Джона Старка.

— Это вы рассказывайте своей бабушке. Я дозвонюсь до Нокса. Главное только выяснить, где его сейчас можно застать. Ждите здесь.

Он подошел к небольшой панели сбоку ворот, взял с нее телефонную трубку, что-то сказал в нее, подождал, потом опять что-то сказал, затем положил трубку и закрыл панель. Потом он отстегнул цепь на воротах и освободил для меня въезд, махнув, чтобы я проезжал. Проезжая мимо него, я сказал ему спасибо.

— Да не за что благодарить, я ведь для того тут и стою, — улыбнулся он.

Я въехал на территорию. Все-таки служба безопасности здесь не была такой уж бестолковой, какой описывал ее Нокс. Посторонний, конечно, мог проникнуть на одну из съемочных площадок, но для этого ему все-таки пришлось бы постараться.

Проехав мимо двух павильонов звукозаписи и еще каких-то корпусов, я подрулил к четырехэтажному административному зданию и на стоянке перед ним нашел себе местечко между каким-то армейского вида грузовиком и «роллс-ройсом». Меня не очень беспокоило, найду ли я Нокса, потому что я приехал не к нему. Но здание было его, и я направился в другое его крыло к подъезду, возле которого были припаркованы три гольф-кара службы безопасности.

Дежурный на входе на этот раз оторвался от своего занятия и посмотрел на меня.

— Мистер Нокс только что вернулся в свой кабинет. А за Билли извините, он просто выполняет свою работу.

— Да, конечно, мы же все выполняем свою работу, — сказал я и проследовал к кабинету Нокса.

Нокс говорил по телефону.

— Да нет же, черт возьми! Это не имеет никакого отношения к моему отделу или вообще к кому-либо на студии! Это было просто неприятное, но не имеющее отношения к нам происшествие. — Сжав зубы, он кивнул мне. — Мы выпустим срочное распоряжение не впускать на студию ни одного представителя прессы. И вы больше не посмеете надоедать никому из наших актеров. И вы можете писать там все что угодно, но мы привлечем вас к суду за клевету, если у вас проскочит хотя бы одно словечко лжи. — И он со всей силы хлопнул телефонную трубку на рычажки.

— Деннис, вот чего ты приперся? — сразу набросился он на меня. Щеки его горели, лоб блестел испариной. Он достал носовой платок, вытер рот и убрал платок обратно в карман. — У меня нет времени, мне работать надо. А эта история с Эрхардт и Роуз того и гляди обрушится на наши головы, как ураган.

— Да со мной никаких проблем, — сказал я и, достав из кармана конверт, швырнул ему на стол так же, как он швырнул его мне на стол днем раньше.

Он посмотрел на конверт, взял его и вопросительно посмотрел на меня.

— Это что?

— Это то, что ты оставил в моем кабинете. Вот, возвращаю.

Усмехнувшись, он опять посмотрел на меня.

— А ты знаешь, что оказал Роуз медвежью услугу, отправив ее в «дурку»? Теперь все без исключения считают, что это именно она убила Мэнди.

— Да никто так не считает, — сказал я.

— Ага, не считает. — Он протянул мне конверт. — Вот это ты все же оставь себе. Мне так будет спокойнее.

— Ты мне лучше скажи: кто попросил тебя нанять меня на это дело?

— Никто не просил, я сам тебя нанял. Послушай, у меня нет сейчас времени…

— Если нет времени, то нечего повторять одно и то же. Говори: кто попросил тебя нанять меня? Это же была не твоя идея. И я видел Стёрджена, что называется, в действии, так что это и не его идея. Я хочу знать только одно — кому понадобилось, чтобы я, или какой другой олух типа меня, следил за Хлоей Роуз?

— Послушай, Деннис…

— Меня никто пока не увольнял, мне, наоборот, заплатили, чтобы я работал. Но мне интересно знать, кто мне платит и за что. Меня наняли, чтобы я выполнил работу. Я ее не выполнил. Поэтому и платить мне не за что.

На лице Нокса появилась кислая мина.

— Черт возьми, Фостер, я же просто оказал тебе услугу! Бросил тебе сахарную косточку. Ну вот какого черта ты не мог просто схватить ее и вгрызться в нее зубами?

— Потому что я не карманная шавка, Нокс, понимаешь! Я не приношу палочку, не отзываюсь на команды «сидеть!», «лежать!».

Мы уставились друг на друга как два недвижимых чучела. Нокс только постукивал конвертом по столу. Кто-то в другом помещении офиса что-то громко крикнул, но я не смог разобрать слов. За окном на студии жизнь шла своим чередом — суета, беготня, хлопушки, прожекторы, звукозапись, кинопробы, съемки, контракты, сделки, и все это ежедневно, в бешеном незамедляющемся ритме, и все это для того, чтобы насытить американского зрителя чем-то еще, помимо скучных документальных кинохроник.

Нокс наконец положил конверт.

— Мистер Мертон лично отдал мне это распоряжение. Он велел мне нанять кого-нибудь для этой очень простой работы, и я выбрал тебя. Ну что, теперь ты рад, скотина?

Я кивнул.

— Да, рад.

— И ты нисколько не удивлен?

— Нет, нисколько.

Он смотрел на меня, в это время где-то в конце коридора опять раздался крик. Какой-то радостный вопль.

— Вот, блин, с детьми приходится здесь работать, — посетовал Нокс.

— Ну ладно, я пойду.

Я направился к двери. За спиной услышал звук скрипнувшего кресла и пыхтение Нокса, поднимающегося из-за стола.

— Погоди ты, Фостер! У тебя есть что рассказать мне по этому делу?

— Я же сказал — нет. Ты же сам меня уволил, и я даже успел поработать над другим делом. Опознал один трупик на Западном побережье.

— Фостер, ну вот только не надо так со мной!.. Мы все повели себя в данном случае как дураки. И знаешь, я специально перешел на эту работу, чтобы не видеть больше этих вещей. Знаешь, как я устал от крови!

После этих его слов я, конечно, смягчился и вернулся с порога обратно.

— Полиция тоже просила меня отстраниться от этого дела. Никто не хочет, чтобы я им занимался. Да я сам не хочу им заниматься.

Он подождал и, не дождавшись от меня ничего больше, спросил:

— Тогда зачем ты пришел сюда?

— Встретиться с мистером Мертоном, — сказал я и готов был снова направиться к двери, но он остановил меня за плечо.

— Ты просто так не попадешь на прием к мистеру Мертону. К нему только по предварительной записи.

— А, то есть ты считаешь, что у меня нет шанса?

На этот раз он не стал останавливать меня, когда я направился к двери.

Мертону понадобилось, чтобы кто-то последил за Хлоей Роуз. Мертону понадобилась лошадь Хлои Роуз, ранее принадлежавшая ему. И еще ему зачем-то понадобилось замять историю неопознанной мертвой женщины. А возможно, и историю с убийством Мэнди Эрхардт. И мистер Мертон был человеком, привыкшим получать желаемое. Конечно, мне было интересно узнать, что еще хотел мистер Мертон. И об этом я собирался его расспросить.

На первом этаже я сначала долго шел по просторному коридору, приведшему меня к стеклянным дверям, после которых я очутился в большой приемной. Здесь на обшитой деревянными панелями стене красовался герб студии «Мертон Стейн», и перед ним тянулась конторка, за которой сидели две секретарши такого сурового вида, какого я еще никогда в жизни не встречал. Но я прошел мимо них со свойским видом, кивнув обеим, и направился прямиком к лестнице. Возможно, они и окликнули меня, но я не останавливался, чтобы выслушать их.

На втором этаже я сразу оказался в другой приемной, выглядевшей почти так же, как первая. Здесь мне уже не удалось обойти стороной секретаршу — тетку средних лет с морщинистым лицом гориллы и волосами, затянутыми в тугой пучок.

— Могу я вам чем-то помочь? — поинтересовалась она. Сухой сиплый голос выдавал в ней курильщицу со стажем.

— Мне нужно встретиться с мистером Мертоном, — сказал я и протянул ей заранее приготовленную визитную карточку, но она только взглянула на нее, даже не шевельнувшись, чтобы ее взять. Выражение ее лица при этом ничуть не изменилось.

— Чтобы встретиться с мистером Мертоном, вы должны быть заранее записаны на прием.

— Ну, если вы справитесь у него, то выяснится, что я записан.

— Записи посещений мистера Мертона веду я, — отрезала она. Было совершенно ясно, что я ее раздражал, но все же не настолько, чтобы утруждать движением лицевые мышцы.

— Дело в том, что мистер Мертон нанял меня позавчера на работу. А вчера вечером…

— Я знаю, кто вы такой, — перебила меня секретарша.

— И я знаю, — раздался вдруг другой голос, гораздо более дружелюбный, хотя и не менее суровый.

Я повернулся на голос. Она стояла на пороге массивной двустворчатой двери чуть левее стола секретарши. На ней была голубая блузка с повязанной вокруг воротничка красной ленточкой, и брючки цвета хаки, длиною до середины икр. Открытые мысы коричневых туфель на высоких каблуках позволяли увидеть, что ноготки на пальцах ног выкрашены лаком в тон помаде на ее губах — цвета красной розы. Последний раз, когда я видел ее, она предлагала мне эти губы для поцелуя, а в предыдущий раз заталкивала пьяного мужика на заднее сиденье автомобиля. Да, эта девушка умела сделать чью-то жизнь очень приятной или очень тяжелой, а иногда — и той и другой одновременно.

При ее появлении раздражительность секретарши мгновенно возросла.

— Мисс Мертон, я же просила вас возвратиться домой и ждать вашего отца там. — И, снова переведя взгляд на меня, она проинформировала: — Мистера Мертона сейчас нет здесь. Как вам хорошо известно, мистер Фостер, он сегодня очень занят в связи со сложившейся ситуацией.

— Нет, как это мощно сказано, а, мистер Фостер? — проговорила со своего места мисс Мертон и передразнила: — «Сложившаяся ситуация»!

Секретарша побелела.

А мисс Мертон, кивком приглашая меня зайти, сказала:

— Проходите, мистер Фостер. Мы можем вместе подождать папу.

И она вошла в кабинет, не оглядываясь, чтобы удостовериться, последовал ли я за ней. Насколько я понял, обычно все следовали за ней без возражений. Я одарил секретаршу своей самой обворожительной улыбкой, но она произвела на нее тот же эффект, что и на парня в униформе с главной проходной. Я обошел ее стол и ступил за порог кабинета Дэниела Мертона.

Глава 27

Свет был погашен, шторы задернуты, отчего комната оставляла гнетущее ощущение, будто здесь содержится тяжелобольной. Стол мистера Мертона стоял у окна и занимал примерно столько же места, сколько стол Эла Нокса в его офисе внизу. Рядом с этим огромным столом располагался еще один маленький столик, где стенографистка записывала за мистером Мертоном, когда в этом возникала необходимость. Сбоку к столу мистера Мертона был приставлен длинный стол для заседаний с множеством кожаных офисных кресел с высокими спинками. А в другой стороне на коврике из шкуры зебры стоял стеклянный чайный столик, окруженный аккуратными пухлыми банкеточками цвета бордо.

Вера Мертон присела на одну из них спиной ко мне, так что мне пришлось обойти столик и усесться напротив, чтобы начать разговор. Ноги ее со скрещенными лодыжками были изящно вытянуты под столик, откуда были хорошо видны мне сквозь стекло столешницы. Она привыкла получать все, что хотела, и даже не подозревала о том, что думают по этому поводу люди. Если Хлоя Роуз вызывала у вас желание защитить ее, то эта птичка вызывала у вас надежду, что ее защитит кто-нибудь другой.

— Если хотите выпить, то вон там, в стене, встроенный бар. — Сама она не пила, и вообще непонятно было, что тут делала все это время одна в темноте. — Я узнала, что папа нанял вас, — сказала она, когда я присел на краешек банкетки напротив.

— Да, только я не нанялся, — ответил я, устраиваясь поудобнее и держа в руках шляпу. — А что, ваш папа не оплачивает счета за электричество?

— Нет, просто иногда я люблю посидеть в темноте. Это помогает мне думать, — сказала она.

— И о чем же вы думаете?

Она склонила голову набок.

— Если я не ошибаюсь, это личный вопрос. Да?

— Не знаю. Я во время работы иногда перехожу на личные темы, хотя вроде как мне и не положено. А вы всех, кто здесь бывает, приглашаете поболтать в кабинете вашего отца?

— Только тех, кто работает на моего отца, — сказала она.

— То есть получается, что всех, — заключил я.

— Если вы собрались мне дерзить, то я могу решить, что вы мне не нравитесь.

— Вчера я вам вполне даже понравился.

— Ну, это было вчера.

— Ну тогда вы пока не спешите с выводами, я же не требую ответа прямо сегодня.

Она рассмеялась, но смех этот, по своей искренности, скорее напоминал упражнение по актерскому мастерству.

— Ну вы ведете себя прямо как актер, пришедший на прослушку.

Я улыбнулся, но промолчал.

Она выключила смех, но улыбку оставила. Это была идеальная, безукоризненная улыбка на идеальном, безукоризненном лице — лице юной прелестницы лет девятнадцати-двадцати.

— У вас, похоже, хорошо получается находить трупы, — заметила она.

— Ну, вы же присутствовали, когда Старк обратился ко мне с просьбой разыскать мистера Тэйлора. Я не обещал найти его живым.

Улыбка исчезла с ее лица.

— А вы помните вопрос, который я вам задала? И вы тогда еще посоветовали мне пойти спросить у папы. Вот поэтому я сейчас здесь. Но папы нет, а есть только вы.

— Это просто совпадение. А что за вопрос-то был?

— Вы опять переходите на личные темы.

— Простите. Я постараюсь впредь обходить их. Так какой был вопрос?

— Для чего мой отец нанял вас?

— А если это личное?

— Если это личное, то вы мне все равно скажете.

— Я?!

— Вчера вы бы этого не сделали, а сегодня сделаете. Он нанял вас из-за моего брата, так?

— Не знаю.

— О, я не сомневаюсь, что он велел вам быть осторожным, возможно, даже придумал какую-нибудь историю для прикрытия. Например, что якобы какой-то чудик утверждает, будто мы украли у него сценарий и сделали по нему свой последний фильм, и теперь он угрожает Томми расправой.

Наблюдать за ней было забавно. При всей своей молодости она не была глупа, даже когда в чем-то ошибалась. Мне даже показалось, что она способна нащупать нужное направление.

— Нет, это было совсем не так, — ответил я.

— Нет, это точно из-за моего брата. Только этим можно объяснить, почему папа предпочел сам взяться за такую черную работу, как найм частного детектива. И только так можно объяснить, почему он предпочел нанять кого-то со стороны, а не воспользоваться уже имеющимися кадрами.

— Вы слишком умны для меня, — сказал я. — Вы уже давно все это знали. Знали это даже еще до того, как я был нанят. — И, вопросительно кивнув, я поинтересовался: — А что такое с вашим братом, что ему требуется детектив?

Она заметно сникла, поняв, что, должно быть, сболтнула лишнее. Отвела взгляд в сторону занавешенного окна, потом сказала:

— Да ничего. Он игрок. — И она снова посмотрела мне прямо в глаза, чтобы доказать, что не боится встретиться со мной взглядом. — Азартные игры, женщины, слишком много поводов для шантажа. — Последние слова она произнесла так, словно не ожидала, что я поверю.

Мне стало жаль ее, и я сказал:

— Меня наняли исключительно по делу, касающемуся студии. И нанял вообще-то Эл Нокс, глава службы безопасности. Но он сделал это по распоряжению вашего отца.

Но это объяснение не вызвало у нее облегчения или успокоения, поэтому я поспешил прибавить:

— Это все, что я могу вам рассказать.

— Ну да, я понимаю, — сказала она, вскинув голову и распрямив плечи. — Я стараюсь не вникать в дела моего отца. Знаете, когда ваш отец создает сказку, то вся сказка уходит из жизни, потому что вы видели все трюки, при помощи которых она делается.

— Если только он не изобретет новые.

Она улыбнулась, и на этот раз это была победоносная улыбка.

— Ну да, у него еще есть порох в пороховницах. Так-то, мистер Фостер. Ой, я забыла: или вы говорили, что я могу называть вас просто Деннис?

— Что-то не припомню.

Она небрежно отмахнулась, а я сказал:

— Вам прекрасно известно, зачем меня наняли. А насчет брата вы все выдумали, потому что в вас говорит потребность как-то оградить его от неприятностей.

— Давайте забудем об этом разговоре, пусть он останется в прошлом, — тихо проговорила она.

— Хорошо, мы забудем об этом разговоре, но это не будет означать, что его не было, — сказал я.

Глаза наши встретились, и мы стали мериться, кто дольше выдержит. Кто-то из нас должен был первым отвести взгляд, и в конце концов это сделал я. Мне вообще не хотелось там больше оставаться.

— Желаю приятно посидеть в темноте, — пожелал я, вставая.

И тут она, не поднимая глаз и глядя в одну точку перед собой, проговорила:

— Мой отец сейчас, скорее всего, на ипподроме. Он там почти каждый день торчит с тех пор, как закон прошел. Он же вложил деньги в строительство еще до того, как оно было объявлено законным.

— Вы имеете в виду «Санта-Терезу» или «Голливуд-Парк»?

— «Голливуд-Парк», конечно.

— А кто же тогда руководит делами на студии? — поинтересовался я.

— Его подчиненные, — сказала она и снова отвела взгляд в сторону.

Я надел шляпу и поспешил выйти, пока она не успела пожалеть об этом разговоре.

Глава 28

Секретарша в приемной продолжала строчить на своей пишущей машинке, даже когда я, встав у нее над душой, поинтересовался:

— У вас тут телефон-автомат где-нибудь есть?

— А почему вы не хотите воспользоваться моим? — проговорила она чуть ли не с возмущением.

— Нет, боюсь, это очень личный звонок.

— Тогда внизу, справа от входа.

— Благодарю вас, — сказал я и коснулся полей шляпы в знак прощания, но она даже не оторвалась от своей пишущей машинки.

Я спустился вниз и направился в другой конец вестибюля, где на стене висел телефон. Когда оператор соединил меня с «Кроникл», я попросил подозвать Поли Фишера. Я ждал довольно долго, разглядывая в окно флаги на флагштоках, потом наконец услышал голос Фишера.

— У меня есть для тебя новости, — сказал он.

— Выкладывай.

— Я разговаривал с одним своим другом из полиции Харбор-Сити, это настоящий опытный профессионал. Ну, ты же сам разговаривал с ними там.

— Да, но у меня не сложилось впечатление, что мы теперь друзья.

Фишер усмехнулся:

— Ну так вот, несколько лет назад было еще одно такое дело. То же самое — перерезанное горло, искромсанный низ живота.

У меня зачастил пульс.

— Имя!

— Друсайла Картер. Она на временной основе работала приемщицей в химчистке. Биография неизвестна, семья где-то на Среднем Западе. У них даже ни одного подозреваемого не нашлось.

— А еще что-нибудь есть?

— Ну, этот мой друг из полиции вроде бы припомнил, что дело тогда постарались замять. А ты-то вообще куда гнешь, Деннис? Мне что, теперь еще проверять и другие части города?

— Нет, — сказал я. — Просто хочу знать о том, чего якобы нет.

— Да черта с два нет, ты видишь, что творится?

— Спасибо тебе, Фишер, — сказал я, интонациями давая понять, что склонен закончить разговор, но, пока он не успел повесить трубку, спросил: — Слушай, а тебе известно что-нибудь о детях Мертона?

Я постарался задать этот вопрос как можно более небрежно, но эта моя попытка не ускользнула от него.

— Так это все как-то с ними связано? С детьми Мертона?

— Не знаю. Возможно, — уклончиво ответил я.

— Ну, не могу похвастать, что знаю о них много. Только то, что пишут в колонках светской хроники. Девчонка сногсшибательная красотка, к тому же с мозгами, получила прекрасное образование на Восточном побережье, но у нее есть склонность к уединению, и она любит фотографироваться. Двадцатка? Ну что-то вроде того. Парень на несколько лет старше, но с ним что-то не так, потому что он то по нескольку месяцев торчит у всех на виду, то вдруг на несколько месяцев куда-то пропадает. Я думаю, он нарик. Все эти богатенькие детишки — нарики.

— Ладно, спасибо, — сказал я. — И позвони, если еще что-нибудь узнаешь.

— Ой, ну я чую, это будет отличный материал, — оживился Фишер. — Ты только не делись информацией ни с кем, кроме меня.

Я неопределенно крякнул, и он, судя по всему, истолковал этот звук как позитивный факт, после чего я повесил трубку.

Я направился к выходу, и там у меня произошла неожиданная встреча. Он заходил в здание, открывая наружную дверь, а я выходил, открывая внутреннюю. Ускорив шаг, я подскочил к нему и закатал ему в челюсть со всей мощью своих девяноста килограммов. Это было все равно что бить по мешку с неразведенным цементом. Митч зашатался, держась за дверную ручку, но устоял на ногах, хотя я тут же поправил это положение и добил его ударом в грудь, после чего он все-таки рухнул на пол, а я выскочил на улицу.

На круговой дорожке перед зданием стоял песочного цвета автомобиль-купе с Долговязым на водительском сиденье. Завидев меня, Долговязый газанул, а я побежал вдоль здания обратно к офису службы безопасности, где стояла моя машина. «Паккард» мой завелся мгновенно, и я сумел немного оторваться и только на первом перекрестке увидел в зеркальце заднего вида маячащий сзади купе.

Чтобы не связываться с цепью на воротах на малой проходной, я решил свернуть налево к главному въезду, где мог в случае чего просто протаранить деревянный шлагбаум. Распугивая людей и редкие машины, я мчался по дорожкам студии, а купе преследовал меня, сокращая расстояние между нами.

У шлагбаума я пристроился за синим «линкольном» и успел проскочить под черно-белой перекладиной, когда она уже опускалась. Правда, она успела треснуть меня сзади по багажнику. Выехав за территорию студии, я сразу свернул направо, на Кабарелло.

Пару светофоров я проехал без преследования, но потом купе опять замаячил у меня на хвосте. Почему они так не торопились, я не знаю — то ли не очень-то боялись выпустить меня из поля зрения, то ли были уверены, что догонят позже. Множество машин на дороге, с одной стороны, служило мне неким барьером от моих преследователей, но, с другой стороны, не давало от них оторваться. Я шнырял между машинами, то и дело меняя ряды, и в итоге на Андерхилл резко свернул налево, даже не посигналив другим водителям и вызвав тем самым целый хор возмущенных клаксонов.

Я изо всех сил жал на газ, переключил скорость сначала на третью, потом вообще на четвертую, и гнал слишком уж быстро для такой населенной местности. Купе следовал за мной, не отставая и даже, наоборот, сокращая расстояние. Тогда я нажал на ручной тормоз, резко вывернул руль и неожиданно махнул на жилую улицу, где отпустил тормоз и поддал газу, промчавшись до следующего квартала. На перекрестке я повторил тот же самый маневр, треснувшись задним бампером о телефонный столб и чуть не потеряв управление, но все-таки умудрился опять выровнять машину. Я ехал в южном направлении, параллельно Андерхилл, в сторону ипподрома «Гол ливуд-Парк».

Больше не замечая в зеркальце заднего вида хвоста, я сбросил скорость до двадцати пяти миль в час, но при этом все равно поглядывал в зеркальце чаще, чем на дорогу. Потом, уже свернув на Калифорния-авеню, поехал на той же скорости, что и остальные водители. Только через четыре квартала я опять заметил сзади вдалеке, в двух кварталах от меня, песочного цвета купе. Тогда я снова газанул и свернул на Эмити, которая потом должна была спуститься в Долину и после скалистого отрезка привести к «Голливуд-Парк». Петляющий спуск был, слава богу, свободен от машин, и я продолжал все время наращивать скорость.

Песочного цвета купе снова возник у меня на хвосте, точно так же, как и я, петляя по извилистой дороге, причем расстояние между нами все время сокращалось. Мы проскочили знаменитую Цветочную хижину на обочине, а на следующем после нее повороте слева появилось больше строений. Потом скалистая стена справа кончилась, и мы въехали в населенную местность. Здесь я рассчитывал все-таки оторваться от своих преследователей.

Но из-за резкого надтреснутого хлопка я дернул руль и вывернул на встречную полосу и, глянув назад, увидел догоняющий меня купе уже менее чем в тридцати ярдах. За первым последовал второй хлопок. Митч, высунувшись из окошка со стороны пассажирского сиденья и стараясь выровнять руку, целился в меня из пистолета. Поскольку в стеклах у меня пробоин не было, я понял, что он, скорее всего, целится по шинам. Я резко взял к правой обочине, и мимо меня, отчаянно и возмущенно сигналя, пронеслась встречная машина. Когда она промчалась и мимо купе, Долговязый резко вырулил на встречную полосу и поддал скорости, так что в два счета оказался всего в каких-нибудь нескольких футах от моего заднего бампера. Митч опять выстрелил. Пуля угодила в мою машину и отскочила. А между тем скалистая отвесная стена справа уже совсем кончилась, и впереди показалось жилье. Правое переднее колесо купе поравнялось с левым задним колесом моей машины. Тогда я снял ногу с педали газа и резко вывернул руль влево. От резкого толчка меня подбросило и ударило о руль, боль в моих и без того настрадавшихся ребрах штопором взлетела до самого горла, и я почувствовал во рту привкус блевотины.

Купе снесло влево, и Долговязый изо всех сил старался не потерять управление. Впереди из жилого квартала выруливал на трассу какой-то красный автомобиль — то ли «крайслер», то ли «понтиак». Купе на полной скорости врезался в него, красный автомобиль развернулся от полученного удара на девяносто градусов, а купе, пролетев еще футов сорок вперед и оставив за собой на асфальте длиннющий след жженой резины, остановился. Я же, как-то умудрившись не потерять управление, продолжал гнать свой «паккард» вперед и на протяжении еще двух кварталов поглядывал в зеркальце заднего вида, опасаясь, как бы купе не возобновил погоню. Но мои преследователи остались стоять на месте аварии.

Поначалу я гадал, кто позвонил им и настучал на меня — секретарша Нокса или секретарша Мертона — или я сам не заметил сегодня с самого утра слежки за собой, но в конечном счете решил, что это не важно.

Сзади уже доносились звуки полицейской сирены, и я, от греха подальше, всей мощью своего веса надавил на педаль газа.

До ипподрома оставалось еще минут десять езды.

Глава 29

Ипподром «Голливуд-Парк» располагался на огромном куске земли к югу от Голливуда, где еще пять лет назад были поля. Автомобильная парковка представляла собой земляную площадку перед крытым, выкрашенным в белый цвет трехэтажным зданием ипподрома. Оно белело на калифорнийском солнце и загораживало собой вид со стоянки на сами беговые дорожки. Люди, выступавшие против легализации лошадиных скачек в штате, боялись, что это вызовет рост организованной преступности, а также алкоголизма и зависимости от азартных игр. И эти люди оказались правы — рост этих злокачественных явлений случился. Но главные инвесторы, вложившие капитал в строительство ипподрома, вовсе не были каким-то там бандитами — просто голливудские богатеи. Владельцы почти всех киностудий вложили деньги в ипподром и теперь приезжали сюда посмотреть скачки.

Трибуны ипподрома были забиты людьми, которые не нашли куда еще податься в середине обычного рабочего дня. Они стояли в очередях по десять человек во все двенадцать касс, где кассир брал у них деньги и выдавал взамен бумажку. Использованные бумажки эти, скомканные и смятые, валялись под ногами повсюду. Из огромных окон вестибюля открывался вид на конюшни, где содержались лошади, участницы забегов. Справа от касс висело гигантское табло, наподобие тех, что используются на крупных вокзалах. Оно то и дело шелестело меняющимися кличками лошадей, а также информацией о завершенных забегах и выигранных местах. Взглянув на табло, я узнал, что на сегодня почти все забеги уже закончились. Другое табло рядом предоставляло информацию о предстоящих забегах и ставках. В кассовом зале была выставлена также меловая доска, и какой-то человечек в сером костюме то и дело обновлял на ней записи. Вращающиеся на потолке вентиляторы изо всех сил старались разогнать духоту.

Я сунулся было к кассам, но меня там окатили недовольными взглядами минимум трое завсегдатаев, не готовых допустить, чтобы кто-то оттянул момент их расставания с собственными деньгами. Тогда я повернулся и направился в другую сторону — к огромной арке, ведущей на сами трибуны. Овальное зеленое поле окаймляли утоптанные земляные беговые дорожки. За стартовыми воротами топтались, готовясь к забегу, лошади с седоками в броского цвета одежках. Голос комментатора объявлял в рупор клички лошадей и имена жокеев, подстегивая зрителей на трибунах делать ставки. Трибуны были заполнены примерно наполовину — густо в первых рядах, ближе к беговым дорожкам, и гораздо реже по мере подъема. На самом верху располагалась застекленная трибуна для особо важных гостей. Окинув все это взглядом, я вернулся в вестибюль.

Седой негр-смотритель в синей униформе собирал специальными грабельками бумажки с пола. За собой он катил мусорную корзину на колесиках. Толчея и гвалт ничуть не мешали ему заниматься своим делом, и он не выказал ни малейшего недовольства, когда кто-то прошелся по старательно собранной им кучке бумажек. Достав пятерку, я подошел к негру, но тут какой-то мужик случайно пнул ногой его собранные в кучу бумажки, и я поменял пятерку на десятку. Я показал ему десятку, держа ее на уровне его рук, энергично орудовавших граблями. Он прервал работу и поднял на меня удивленные глаза, отчего на лбу его сразу же образовалось несколько складок.

— Вы же знаете, офицер, что я ставки не принимаю, тогда что вам нужно?

Я решил зайти издалека:

— Скажи мне, где тут у вас ВИП-зона… Ну где сидят хозяева ипподрома, владельцы киностудий… Это же где-то наверху, правильно?

Он скосил глаз на купюру в моей руке, но не взял ее, а только кивнул и сказал:

— Лестница вон там. Но это же не стоит десятки? — И он вопросительно посмотрел на меня, ожидая, что я попрошу еще.

— Мне необходимо попасть туда. Мне сказали, что Дэниел Мертон сейчас там, и мне нужно с ним встретиться. Этой суммы достаточно?

Кивнув, он взял у меня деньги и сказал:

— Вам придется отдать еще столько же парню наверху.

Я понимающе кивнул, и он пошел показывать мне дорогу. Новый забег начался, и толпа возле касс рассосалась. Дверь на лестницу находилась прямо под большим табло. Лестница была узенькая, деревянная, крашенная зеленой краской. Жарища скапливалась здесь и поднималась вверх, и я порядком взмок, не поднявшись еще и до половины.

— А ты выигрышный билетик никогда не находил тут среди этих бумажек? — спросил я у своего провожатого.

— Нет, никогда, — ответил он не оборачиваясь.

Наверху была еще одна дверь с торчащей над ней голой электрической лампочкой. Старик прошел вперед и придержал ее для меня. Мы оказались в неком подобии вестибюля с открытым обзором в обе стороны. По звукам громкоговорителя я понял, что забег уже кончился. Мой старик подошел к молодому негру в такой же точно униформе, стоявшему в качестве охранника у двери в ВИП-зону. Они о чем-то поговорили, потом молодой посмотрел на меня и покачал головой. Старик сказал ему еще что-то, но тот снова покачал головой. Я подошел к ним и спросил:

— В чем проблема?

— Да этот дурачок, видать, не знает, где у него рот, если не хочет подзаработать на жратву, — сказал старик.

Парень повернулся ко мне.

— Я могу пропускать в эту дверь только владельцев. А посторонние — только через мой труп. Я же потеряю работу. Ну и какой мне смысл, а, старик?

Тогда я достал из кармана еще одну десятку, визитную карточку и карандаш. На обороте карточки я записал три имени и протянул ее вместе с десяткой молодому негру.

— Передай это Дэниелу Мертону. Скажи ему, что я жду его здесь снаружи, чтобы поговорить. И вот увидишь, он прикажет тебе пропустить меня.

Парень посмотрел на десятку, потом опять на старика и наконец взял деньги вместе с карточкой.

— Никого не пропускайте, — сказал он и исчез за дверью.

— Ох уж эта нынешняя молодежь! — сказал старик и направился обратно к лестнице.

Громкоговоритель продолжал истошно вещать, поднимая накал страстей на трибунах, хотя близились сумерки, и ипподром скоро должен был закрыться. Тогда и проигравшие, и выигравшие должны были, по идее, ринуться опустошать близлежащие бары — кто залить горе, а кто отпраздновать победу.

Наконец дверь открылась, и молодой негр жестом пригласил меня войти.

— Только чур это было в последний раз, — сказал он, посторонившись и пропуская меня, и закрыл за мной дверь.

Я очутился в длинном узком коридоре с множеством выкрашенных зеленой краской дверей, снабженных пронумерованными медными табличками. Трудно было сказать, сколько за этими закрытыми дверями сидело людей, но я предположил, что эти ложи, как и трибуны внизу, были заполнены примерно наполовину. Где-то в середине коридора мне попалась одна некрашеная дверь без номера и таблички — скорее всего, чулан уборщика. Последняя дверь — под номером пятнадцать — была открыта.

Ложа была маленькая — всего на четыре кресла. И из нее хорошо просматривалась вся арена. По обе стороны кресел здесь были два телефона — для сообщения ставок. Мертон сидел в ложе один. Он расположился в самом крайнем кресле слева и даже не обернулся, когда я вошел.

Когда я подошел к нему с правой стороны, он, по-прежнему не глядя на меня, сказал:

— Присаживайтесь.

Я сел через одно кресло от него. В профиль он походил на императора с древнеримской монеты. На нем были темный костюм-тройка и белая накрахмаленная рубашка. Я не мог разглядеть его лучше, потому что в ложе было темновато. Видимо, любовь к сидению в потемках была их семейной чертой.

Он пока не произнес ни слова. Я тоже молчал. Голос комментатора в громкоговорителе объявил о начале последнего забега. Потом прогремел выстрел стартового пистолета, и голос комментатора возвестил о том, что забег начался. Комментатор затарахтел, как машинка дантиста, рассказывая нам то, что мы видели и сами. Мертон, не отрываясь, наблюдал за забегом, но лицо его выражало безразличие, и по нему трудно было сказать, делал он ставки или нет. Лошади унеслись в дальний конец дорожки, превратившись в крохотные фигурки, обогнули круг и снова начали приближаться, звук их копыт был едва различим в общем шуме. Красный и зеленый жокеи заметно выбились вперед, оставив позади остальных участников забега, шедших примерно вровень друг с другом. В последние секунды красный жокей чуть обогнал зеленого, и в таком порядке они пришли к финишу. Третья лошадь отстала от них всего на полкорпуса. Толпа хлынула с трибун к выходу. Выдохшийся комментатор продолжал что-то тараторить.

Наконец Мертон заговорил. Это был ровный и спокойный голос могущественного человека, еще не решившего, стоит ли ему употребить свое могущество.

— Что вы хотите?

— Ваши парни преследовали меня от самой студии, но работу свою они не сделали, не так ли?

— Это парни Хьюба, не мои. А Хьюб у нас иногда страдает повышенной возбудимостью.

— Я уж заметил. Особенно в том случае, когда кто-то проявляет интерес к его делам.

Оставив мое замечание без внимания, он снова спросил:

— Что вы хотите?

— Прежде всего, чтобы меня не держали за дурака.

— Вы не дурак. Тут Эл Нокс ошибся.

— А он считал меня дураком?

— Нет. Насколько мне известно, он вокруг себя дураков не держит.

— О, это вы просто плохо знаете обычных людей. Вам надо попробовать посидеть не в ложе, а на трибунах.

Мертон поднял руку и растопырил пальцы, давая мне знак замолчать.

— Что вы хотите?

— Ну, поскольку я нашел вас там, где мне посоветовала вас искать ваша дочь… — Я сделал паузу и, не добившись результата, продолжал: — …то я думаю, что хотел бы поговорить с вашим сыном.

— Это невозможно.

— А скажите, на кого я работаю — на вас или на студию?

— Это одно и то же.

— Нет, это не одно и то же. Это будет совсем не одно и то же, если я пойду в полицию со всем, что у меня имеется. Кое-что я до сих пор утаивал, но я не смогу делать это до бесконечности, и мне нужно знать, о каких вещах в каком ключе говорить.

— Я вот тут недавно прочел в газете одну историю, — сказал Мертон. — И поначалу загорелся идеей поставить по ней фильм, нечто очень таинственное и захватывающее. — Он мечтательно обвел руками круг в воздухе. — «Великое Неизвестное» — так бы он назывался. — Он помедлил немного и опустил руки. — Но потом я понял, что этот проект будет непривлекательным в коммерческом смысле. Но сюжет запал мне в душу и до сих пор не отпускает меня.

— Знаете, я думаю, было бы лучше, если бы я побеседовал с вашим сыном до того, как стану беседовать с полицией или прессой…

Пропустив мимо ушей мои слова, он продолжал:

— А вы знаете, что в джунглях Южной Америки есть люди, никогда не видевшие белого человека? Они живут в первобытном доисторическом обществе, охотятся, добывают себе пищу. Они почти не имеют одежды. Они живут как наши предки за далекие тысячелетия до нас. И не знают о нашем существовании.

— Откуда же тогда нам известно об их существовании? — спросил я.

— По рассказам других племен. По трудам антропологов, — пояснил Мертон. — Но они существуют, я в этом не сомневаюсь. — Впервые за все время он посмотрел на меня, но мое лицо, по-видимому, тоже было скрыто тенью. — Эти люди никогда не видели кино. Они даже не знают о его существовании. Они не знают о существовании камер и пленки. О существовании искусственного освещения. Они даже вообразить себе не могут всего этого, потому что вообще не знакомы с чем-либо подобным. Ни с оружием, ни с самолетами, ни с машинами. Мы знаем, что эти люди существуют, но для них мы — не существуем! — Он помолчал, впечатленный собственным открытием, а когда потом опять заговорил, то в голосе его прозвучала неподдельная пытливость: — Должны ли мы вступить в контакт с этими людьми? Не лучше ли для них было бы остаться в своем первозданном неведенье и жить, не зная наших войн, наших болезней и наших порочных развлечений?

— Не знаю, как насчет этих людей, но сам я иногда жалею, что этот город существует.

— Если никто не знает о чем-то, то, значит, оно не существует, — сказал он.

Только теперь я понял, куда он гнул.

— Но я-то знаю! Я знаю, что вы хотели повесить на кого-нибудь вину за убийство Хлои Роуз. Только вот убили-то не ее, а Мэнди Эрхардт. Но и за нее я тоже не собираюсь принимать на себя этот удар. Даже ради вашего сына, который и убил ее, а также еще, по меньшей мере, двух девушек, чьи смерти вам удалось скрыть. А теперь, мистер Мертон, я бы все-таки хотел поговорить с вашим сыном.

Голос его был ровным, спокойным, бесстрастным.

— Мы на самом деле не думали, что вам придется принять удар на себя, если Хлоя будет убита. Черт, да мы вообще не хотели, чтобы Хлоя была убита, потому что она приносит студии большой доход. Но если бы это случилось — если бы ваше присутствие не смогло бы предотвратить убийства — тогда вы послужили бы прикрытием. Хотя бы на время.

— Это вы сейчас так говорите. Но если б у вас была более удачная возможность повесить все на меня, вы бы это сделали. На косвенные улики в этом городе смотрят сквозь пальцы, когда нужно отмазать от уголовной ответственности больших людей.

Он изобразил рукой какой-то уклончивый жест.

— Я думаю поехать сейчас в полицию, — сказал я, вставая.

Он заговорил, не сводя глаз с опустевших беговых дорожек:

— Харбор-Сити, Уэст-Маркет-Плэйс, 1313. Слишком много людей было уволено за это, слишком много людей, желающих обезопасить себя. Вы были нужны только для подстраховки.

Я кивнул, хотя в потемках он не мог этого увидеть.

— Отлично. Просто я тоже хочу обезопасить себя. — Я открыл дверь и обернулся на пороге. — А зачем вам понадобилось выкупать обратно лошадь?

— Я люблю эту лошадку, — проговорил он лишенным каких либо эмоций голосом. — Я просто не мог допустить, чтобы она досталась этому идиоту Розенкранцу в случае смерти Хлои.

На это мне нечего было ответить.

— Мой сын не будет с вами разговаривать, — предупредил Мертон.

Я вышел из ложи.

Глава 30

Я остановился у телефонных автоматов и позвонил Сэмьюэлсу в полицейский участок в Харбор-Сити. Я засек время — на часах было шесть тридцать.

Офицер, снявший трубку, держал ее где-то в стороне так долго, что мне пришлось бросить в автомат еще одну монету. Потом он наконец сообщил мне:

— Детектива нет на месте.

— А тогда скажите: он в вечер сегодня заступает или, наоборот, уже ушел? — спросил я.

Он ответил мне со вздохом:

— Я не знаю, кто тут когда заступает. Я даже не знаю, когда сам куда заступаю. Я просто отвечаю на телефонные звонки.

— Вы можете оставить ему сообщение, или этим у вас занимается кто-то другой?

— Вы знаете, сколько лет я учился отвечать на эти звонки? Два года! И это не считая детского сада. А вы знаете, сколько лет мне приходилось отвечать на эти звонки? Пять лет! И это только четверть моего пути до пенсии. Так что или вы скажете мне, что вы там хотели кому передать, или я подожду, когда сюда позвонит другой олух.

— А сколько лет вы учились разговаривать в таком тоне?

— Эй, да пошел ты!..

— Какой у Сэмьюэлса домашний номер? Может быть, я смогу застать его там.

— Я сейчас повешу трубку!

— Нет, подождите, не вешайте! Вот сообщение. Передайте Сэмьюэлсу, что звонил Деннис Фостер. Передайте ему, чтобы он встретился со мной через час на Уэст-Маркет, 1313. — Я еще раз глянул на часы. — Нет, через полтора часа. И скажите ему, что это очень важно. Записали?

— Записал. Через полтора часа на Уэст-Маркет, 1313. Офигеть, какая красотища! Просто поэма какая-то!

— Это не поэма, а важное сообщение, которое надо срочно передать.

— Понял, понял — срочное сообщение. Может быть, когда-нибудь и мне тоже кто-нибудь передаст сообщение.

— Мечтать не вредно, — сказал я.

Он повесил трубку.

Я вернулся в свою машину и уже через минуту снова был в пути. Обратно дорога почти все время шла под гору, и я вынужден был постоянно напоминать себе о необходимости немножко сбавлять газ. Хватало мне этого примерно на минуту, а потом я снова забывался и опять спохватывался. Чем ближе я подъезжал к Уэст-Маркет, тем больше меня беспокоило смутное ощущение, что здесь было что-то не так. Мертон не выглядел как человек, потерпевший поражение, когда называл мне адрес. Значит, я что-то упустил. Выйдя из задумчивости, я опять глянул на спидометр и сбавил скорость.

Жилье вдоль дороги не просилось на журнальные обложки. Убогие домишки, каждый размером чуть больше караульной будки, жались один к другому. Многие были даже не покрашены и поэтому почти неразличимы в темноте. Перед некоторыми имелись палисаднички, обнесенные оградой из цепей. Я старательно вглядывался в нашлепанные трафаретом номера на обочине, выискивая среди них 1313-й. Этот был хотя бы выкрашен. Белой краской. Поэтому выделялся светлым пятном в темноте. Но все окна были темные. Я проехал вперед с полквартала, припарковался на обочине и вернулся к дому пешком. Люди целыми семействами сидели на крылечках, облегченно ловя вечернюю прохладу после дневного зноя. Откуда-то из глубины дворов доносились смех и крики резвящихся детишек. Но я не обводил взглядом окрестности и смотрел только под ноги.

Зато мне сразу бросилась в глаза ветхая крыша домишки номер 1313. Дранка местами осыпалась и кое-где была заменена на новую, но тоже некрашеную. Трава на лужайке была скошена, но неаккуратно, торчала какими-то клочьями. Коса стояла, прислоненная к крыльцу. Я поднялся на три ступеньки и постучал по раме дверной сетки. Никакого ответа. Никаких огней или звуков. Я постучал снова. Дверная сетка задребезжала, и задвижка внутри открылась. Я немного подождал и, не получив ответа, открыл сетку и подергал дверную ручку. Дверь открылась внутрь.

В нос мне сразу шибанул крепкий запах алкоголя. Я закрыл за собой дверь и прислушался. По-прежнему ни звука. Я нащупал на стене у двери выключатель и щелкнул им. Дом представлял собой одну большую комнату с дверью в противоположном конце, ведущей в кухню. Голый пол без ковра, гарнитур из дивана и двух кресел с персикового цвета кожаной обивкой. Мебель явно была дорогая, когда ее покупали, но теперь износилась и потемнела от грязи в самых просиженных местах, а на спинке одного из кресел даже зияла прореха. Другой мебели в комнате не было, и я догадался, что диван, видимо, был раскладной и использовался для спанья. Пол был закидан предметами одежды и всяческим мусором — верный знак того, что хозяин был на редкость неряшливым холостяком.

Сам хозяин сидел в другом кресле лицом к двери. Одет он был отнюдь не неряшливо — в дорогой синий костюм, какие носят только очень состоятельные особы. Правда, пиджак висел на спинке кресла, так что сам мужчина был только в белой рубашке с монограммой и с закатанными по локоть рукавами. Я прочел монограмму: ТОМ. У него были густые темные волосы, зачесанные назад, и, наверное, симпатичное лицо, которого сейчас нельзя было разглядеть, потому что голова его была опущена под каким-то странным, не совсем естественным углом. Его можно было принять за спящего или подумать, что он потерял сознание, например, от слишком большой дозы наркотика, если бы не кровь. Вены у него на запястьях были вскрыты продольными разрезами, и из них, перепачкав подлокотники, длинными тягучими каплями вытекала кровь. Ножа у него в руке не было, зато под ногами валялась пара пустых бутылок. Судя по запаху, большая часть алкоголя вылилась на пол, а не в глотку Томаса Оливера Мертона.

Ни к чему не прикасаясь, я подошел к дивану и заглянул под него и под кресла, в поисках ножа. Ножа не было, зато я нашел два стакана — один закатился за ножку дивана, а другой валялся прямо у ног Мертона. В стакане, что валялся рядом с диванной ножкой, оставалось еще примерно на пару пальцев жидкости, по запаху напоминавшей бурбон. В другом стакане вместо жидкости был шприц. А ножа я так и не нашел.

Неудобная поза на корточках не мешала мне лихорадочно соображать. Полиция, конечно, не поверит в самоубийство, когда рядом не найдено орудие. И правильно — кто же поверит в то, что человек встал и выбросил куда-то орудие самоубийства, а потом принял прежнюю позу и умер? Нет, эту смерть могут счесть как убийством, так и самоубийством — в зависимости от того, какие факты и улики полиция предпочтет проигнорировать. Шприц тоже можно было истолковать по-разному — или он понадобился ему для того, чтобы набраться храбрости для совершения самоубийства, или же им воспользовался кто-то другой, чтобы вырубить Мертона инъекцией, а потом перерезать ему вены. Мертон-старший, разговаривая со мной на ипподроме, судя по всему, знал о том, что его сын мертв, и хотел, чтобы это выглядело как убийство, так как, конечно же, хотел избежать скандала, неизбежного в случаях самоубийства в знаменитой семье. Он опять выставил меня полным идиотом, дав мне этот адрес. То есть опять подставил. Полиция могла нагрянуть сюда в любой момент, в этом я не сомневался. Но вот чего не рассчитал Мертон, так это того, что я сам вызову полицию. В этом случае его затея рушилась, и копам пришлось бы искать другого подозреваемого. И тогда опять самоубийство было лучшим вариантом для всех.

Поднявшись с корточек, я сходил к двери и выключил свет. Огни соседних домов проникали сюда через окно слабым оранжеватым свечением. Когда глаза немного привыкли к такому освещению, я пробрался обратно к дивану, достал из кармана носовой платок и им осторожно взял оба стакана. Пусть полиция думает, что Томми был здесь один, а два стакана все-таки предполагают, что в комнате находился кто-то еще. Я прошел на кухню, выплеснул их содержимое в раковину и оставил их там же, среди остальной немытой посуды. Еще одна пара стаканов никого не должна была удивить — ведь Томми Мертон явно не был чистюлей.

Достав из кармана фонарик, я принялся обследовать содержимое ближнего к двери кухонного шкафчика. Его верхний выдвижной ящик был забит всякой всячиной, мелким барахлом, которое обычно не выбрасывается. Здесь были пуговицы, сломанные пружинки, отвертка с молотком, спичечные коробки и какие-то веревочки. Три нижних ящика были совершенно пусты. То есть этот дом служил Томми временным прибежищем на те случаи, когда он не мог поехать домой или к отцу в офис, или когда его, возможно, туда попросту не пускали. Не исключено, что из столового серебра у него было только то, что лежало сейчас в раковине.

Я перешел к шкафчику с другой стороны раковины — между плитой и холодильником. В верхнем ящике лежали ложки, вилки и столовые ножи, но самым острым из них был ножик для сливочного масла. В ящике пониже лежали разделочные ножи. Я взял в руки один — не очень длинный, но достаточно острый, чтобы порезать человека. Да, он мог быть тем самым ножом. Причин утверждать обратное не имелось. Впрочем, это мог определить только судмедэксперт, но я подозревал, что в данном случае судмедэксперт не проявит должного усердия. Полиция вообще любит «чистенькие» самоубийства, потому что они улучшают отчетность по раскрываемости, а на этот раз наверняка уж найдется кто-нибудь, кто надавит на следствие и заставит копов вспомнить, что дареному коню в зубы смотреть негоже. Я взял нож, обернув его своим носовым платком, и закрыл ящик.

Я не успел ступить оттуда и шагу, как услышал звук входной двери — она сначала открылась и потом с тихим щелчком захлопнулась. Потом я услышал, как включили свет, и его широкий луч высветил квадрат на полу кухни.

Глава 31

Застыв на месте, я стоял и прислушивался. Никакой реакции на труп в комнате я пока не услышал. Полицейские сначала постучали бы, и вообще их должно быть минимум двое, а тут — никакого разговора. Потом я услышал шаги. Они простучали по комнате и стихли где-то рядом с трупом Мертона. Это был звук высоких каблуков.

Я вышел на порог кухни. Вера Мертон стояла перед телом брата. Она была в той же одежде, в которой я уже видел ее сегодня. Наклонив голову, так что волосы скрывали ее лицо, она сунула руку в свою крохотную сумочку и извлекла из нее серебристый пистолет 22-го калибра.

— Вам это не потребуется. Он уже мертв, — сказал я, заходя в комнату.

Вера резко вскинула голову. Глаза у нее были покрасневшие от слез, и этого не мог скрыть даже умелый макияж. Рука с пистолетом тоже дернулась вверх, нацелив дуло мне прямо в грудь.

— Вы тогда хоть бы свет, что ли, погасили. Вас же могут увидеть с улицы в окно.

Она не оглянулась посмотреть, какое именно окно я имел в виду, и, продолжая направлять на меня пистолет, спросила:

— А что это за нож у вас?

Я переложил нож в руке так, чтобы он не выглядел угрожающе.

— Тут рядом с телом не хватает ножа, ну вот я и хотел приложить его для полноты картины. Так все будет выглядеть более правдоподобно. Так что пистолет вам точно не нужен.

Но она не опустила пистолет и снова спросила:

— Что вы здесь делаете?

— Ваш отец меня сюда направил. Полагаю, он хотел, чтобы это повесили на меня.

Лицо ее скривилось в болезненной гримасе, которой не мог скрыть никакой макияж.

— Он позвонил мне и сказал, что собирается вызвать полицию. Я просто хотела увидеть своими глазами… Я знала, что Томми…

— Я позабочусь обо всем, сейчас этим и занимаюсь. Уберите пистолет и погасите свет. У нас мало времени.

Вера опустила пистолет, но так и не двинулась с места. Она снова смотрела на мертвого брата, голова и плечи ее стали содрогаться — она, кажется, плакала.

Тогда я пошел и сам выключил свет.

— Откуда ваш отец узнал о том, что здесь произошло?

— Он заезжал сюда сегодня днем.

— Что-то многовато посетителей у вашего брата после смерти.

Я подошел, тщательно вытер платком нож, вложил его в руку мертвого Мертона, чтобы остались отпечатки пальцев, и потом положил на пол прямо под его свисающей рукой.

— Отец хотел обсудить варианты выбора, которые были у Томми. Как будто у Томми были какие-то варианты, — сказала у меня за спиной Вера.

Я глянул в окно — полиции пока вроде бы не было. Но даже при погашенном свете нас могли увидеть снаружи, поэтому я взял ее за руку и сказал:

— Нам надо уходить. Где вы оставили машину?

Но Вера даже не пошелохнулась.

— У нас будут неприятности, да?

— Ничего такого, чего нельзя было бы поправить небольшими усилиями.

Она посмотрела на меня, но я не мог разглядеть выражения ее глаз в темноте.

— Небольшими усилиями! — В голосе ее звучали истеричные нотки. — Вы знаете, что вытворял Томми? Что мы позволяли ему вытворять снова и снова!

Взяв у нее из рук сумочку и пистолет, я убрал оружие в сумочку.

— Да. Я видел его работу вчера и должен вам сказать, это выглядело гораздо хуже, чем вот эта картина.

Она снова посмотрела на брата.

— У него не было больше выбора.

— Может, не было, а может, был. Следовало вынудить его пойти в полицию и сдаться или оказать ему какую-то помощь. Как-то заставить завязать с этим. Но теперь уже не важно — теперь у него уж точно нет выбора.

— У меня больше нет выбора. И теперь…

— Не говорите сейчас ничего! Ничего больше не говорите! Ваш отец нанял меня, и поэтому я помогаю вам выпутаться из этой истории, но если услышу сейчас некоторые факты, то нам с вами придется впутать сюда представителей закона. Вы это понимаете?

Она кивнула.

Я снова глянул в окно и увидел паркующуюся на противоположной стороне улицы патрульную машину. Снова схватив ее за руку, я сказал:

— Пойдемте! У нас больше нет времени!

Теперь, когда мы услышали, как на улице хлопнули дверцы машины, Вера стала податливей и последовала за мной в кухню, стуча каблуками по деревянному полу. Войдя, полиция должна была найти в доме несчастного неряху, добровольно распрощавшегося с жизнью. Все остальное Мертон мог уладить сам. Все можно было поправить. Кроме смерти Мэнди Эрхардт. Поэтому он счел, что лучше будет, если Томми получит свое.

Мы выскользнули через кухню на задний двор, и я закрыл за нами дверь. Залитый цементом двор был буквально завален пустыми пивными банками. Ограда из цепочки имела проем для выхода в переулок. Один из копов должен был вскоре заглянуть сюда, и я хотел, чтобы мы с Верой убрались до этого.

Увлекая ее за собой за руку по переулку, я опять задал тот же вопрос:

— Где вы оставили свою машину?

— На улице. В квартале отсюда. — В голосе ее больше не звучало плаксивых ноток, и к ней даже частично вернулось самообладание.

Тогда я отпустил ее руку, так как был уверен, что сюрпризов не будет.

— Хорошо. Идите к своей машине и уезжайте отсюда поскорее.

— А вы что будете делать?

— Вам это важно знать?

Она не ответила. Мы были уже в конце переулка, выходившего на соседнюю улицу. Она забрала у меня свою сумочку и ушла, не произнеся больше ни слова. А я направился в противоположную сторону, чтобы сделать круг и вернуться на Уэст-Маркет. Там я перешел на другую сторону к своей машине, чтобы создать видимость, будто только что приехал.

Глава 32

Двое полицейских в форме пока еще топтались на крыльце. А может быть, они уже успели заглянуть на задний двор и вернулись. Они снова постучали в дверь — довольно громко, потому что я слышал их даже с полдороги. Все остальные звуки в квартале почему-то сразу стихли при появлении патрульной машины.

Я хотел дождаться, когда они зайдут в дом, и тогда уже уехать. Но не успел я сесть в свой «паккард», как рядом с патрульной машиной остановилась еще одна — без каких-либо опознавательных знаков. Я помедлил немного и направился к ней. Из машины вышел Сэмьюэлс. Один. Когда я подошел, он спросил:

— Кто вызвал полицию? Вы?

— Нет. Я только вас вызывал.

— А что здесь происходит?

— Думаю, этот парень — ваш клиент. А больше ничего не знаю.

Сэмьюэлс направился к дому. Мы с ним снова были друзьями.

— Офицеры, — обратился он к топтавшимся на крыльце копам. — Я — детектив Сэмьюэлс из отдела расследования убийств и грабежей. В чем здесь дело?

— Да вот, поступил звонок о возможном проникновении. Дома никого нет, никто не отзывается.

Этот «звонок о возможном проникновении» мне особенно понравился.

— А ну-ка посторонитесь, — распорядился Сэмьюэлс и, подойдя к двери, постучал в нее кулаком. Потом, повернувшись ко мне, спросил: — А вы уверены, что это наш клиент?

— Уверен, — кивнул я.

— Ордер мы получим позже, — сказал Сэмьюэлс и, открыв дверную сетку, подергал ручку, отчего дверь точно так же открылась, как и у меня некоторое время назад.

Он зашел вовнутрь, включил свет, патрульные прошли за ним, и я следом за ними. Представшая моим глазам картина поразила меня не меньше, чем в первый раз.

— Вот черт! — выругался Сэмьюэлс и, повернувшись ко мне, сказал: — А ну, сыскарь, подожди-ка минутку. — И он повернулся к офицерам. — Это был ваш вызов. Вы приехали — молодцы. А теперь подождите снаружи, когда приедут криминалисты.

Когда патрульные — один с землистого цвета лицом, а другой рыжий — ушли, Сэмьюэлс снова повернулся ко мне.

— Это сынок Дэниела Мертона. У вас теперь есть что мне рассказать?

— Помните еще один случай, прямо перед самым Рождеством? Мертон тогда замял эту историю. Был и еще один случай — пару лет назад. То убийство, скорее всего, тоже дело рук Мертона-младшего, потому что его тоже замяли. Но стоило мне копнуть и добраться до него, как парочка головорезов Хьюба Гилплэйна сразу же попыталась сделать из меня боксерскую грушу. И сегодня днем они пытались помешать мне встретиться с Мертоном-старшим. Я подозреваю, что Гилплэйн шантажировал старика, но этот шантаж терял всякий смысл, если об этом стало бы известно другим. Я все-таки умудрился встретиться со стариком, и он дал мне этот адрес. Я позвонил вам, остальное вы знаете.

Он посмотрел на меня, прищурившись.

— Не нравится мне все это.

Я только пожал плечами, но промолчал.

— Вы утверждаете, что Томас Мертон убил, по меньшей мере, трех девушек, и что отец покрывал эти его деяния? Вы вообще знаете, кто такой Дэниел Мертон?

— Конечно, — сказал я.

Он снова посмотрел на мертвеца.

— Ох, не нравится мне все это. Но заниматься этим делом придется. А что сказал вам Мертон-старший, когда вы с ним разговаривали?

— Он сказал, что когда его сын убил пару девушек и этого никто не заметил, то с этим еще можно было как-то мириться. Но убийство киноактрисы, как я понял, он считает, не прошло бы незамеченным. Ну и поэтому мы имеем сейчас вот эту картину.

— Он прямо так и сказал вам?

— Ну, не совсем так, немножко другими словами.

— Ладно, не распространяйтесь об этой истории, держите рот на замке, а мы что-нибудь придумаем.

— Не сомневаюсь. Это же ваша работа, детектив.

Он смерил меня подозрительным взглядом, но оставил мою реплику без ответа.

— Есть еще кое-что, — сказал я.

Он покачал головой, глядя перед собой.

— Сейчас вы скажете мне, что тот труп под сходнями на набережной тоже дело рук Мертона-младшего.

— Вы поразительно догадливы.

— О да, я догадлив. Например, догадываюсь, что мог бы сейчас треснуть вас рукояткой пистолета по голове. Вам показать, как я это делаю?

— Вы же сказали, что вам нравится, когда все по-честному.

— Нравится? Да мне все это вообще не нравится! — Он устало вздохнул. — Давайте-ка расскажите мне вкратце, а потом поедем в участок, и там можете распинаться сколько угодно долго.

— Томми и Грег Тэйлор были друзьями. Они шлялись по городу, ища местечко, где можно задвинуться. Думаю, Эрхардт Томми убил по дороге, а когда понял, что Тэйлор мог все видеть, позаботился и о нем тоже.

Он посмотрел на меня и проговорил задумчиво:

— Как изменился мир! Он не был таким, когда мы родились. Раньше человек, если убивал кого, то делал это, глядя ему в глаза, и делал это, только если имел на это основания. Поэтому по ночам все спали спокойно.

— И вы прямо вот верите в это?

— Да ни на секунду, — сказал он и вышел на улицу.

Я вышел следом за ним, оставив дверь открытой.

Глава 33

В полицейском участке я дал показания, но, по совету детектива Сэмьюэлса, о Дэниеле Мертоне упоминать не стал. Потом я поехал домой, позвонил Фишеру и рассказал ему все, что знал, не утаив ничего. А потом рухнул в постель и вырубился. Когда я проснулся, солнце светило вовсю, и я в той же помятой одежде, в которой спал, помчался на улицу за газетой.

На первой полосе о Мертоне не было ни слова — ни об отце, ни о сыне. Я принес газету домой и изучил ее вдоль и поперек, но не обнаружил там ни одной статьи или заметки о Мертонах или об убийстве Эрхардт. Тогда я снова побежал в киоск на углу и притащил домой еще три газеты и в них тоже просмотрел внимательно каждую статью. Ничего. Это, конечно, сильно усложняло дело — получалось, что мне как бы нечем теперь заняться.

Пока решал, стоит ли мне переодеться, я думал над тем, к кому мне наведаться. В итоге вышел из дома, так и не переодевшись. На студии мое имя числилось в списке на проходной. В приемной секретарша, только завидев меня, схватилась за телефонную трубку, но уже успела положить ее на рычажки к тому времени, когда я подошел к ее столу.

— Можете заходить, — сказала она без малейшего намека на какое бы то ни было выражение на лице.

Я прошел в кабинет. Сегодня шторы были раздвинуты, отчего помещение сразу стало просторным и светлым. Мертон сидел за своим рабочим столом над раскрытой папкой, еще три папки лежали чуть в сторонке. И теперь на столе стояло еще два телефонных аппарата. Возможно, он запирал их на ночь куда-нибудь в шкаф.

Мертон оторвался от своей папки и посмотрел на меня. Лицо его было суровым.

— Вы не в трауре? — спросил я.

— Хочешь не хочешь, а жизнь идет своим чередом, — ответил он.

Мы смотрели друг другу в глаза, наверное, с полминуты, потом я счел это занятие бесполезным и отвел взгляд.

— Надеюсь вы понимаете, что у меня не было намерения повесить на вас срок? — сказал он.

— Конечно. Ведь вполне достаточно и самоубийства. И в этом случае даже легче удержать историю в стороне от газет.

— Я могу удержать в стороне от газет все, что пожелаю.

— Это я уже заметил.

Он откинулся на спинку стула, и от бравады не осталось и следа. На меня смотрел усталый старик.

— Это необходимо было пресечь. Он зашел слишком далеко и уже не поддавался контролю.

— У меня нет проблем по поводу того, что вы сделали.

— Это не я.

И тут до меня дошло! Вот почему она сидела тогда в темноте.

— Ну, у вас еще остались близкие, — сказал я.

— По этой истории получился бы отличный фильм. Очень жаль, что не могу поставить. — И он снова склонился над своей раскрытой папкой. — У моего секретаря есть для вас чек. Я вписал туда сумму, но, если она покажется вам неправильной, секретарь может выписать вам другой чек. — И он перевернул страницу в папке, давая мне понять, что наш разговор закончен.

Секретарша молча вручила мне чек на… две с половиной тысячи долларов. Первым моим желанием было разорвать его и просто уйти, но потом я решил, что от этого никому легче не станет. Поэтому спустился вниз и сел в свою машину, чтобы нанести еще один, последний, визит.

Частная клиника Энока размещалась в двух прилегающих друг к другу особняках и еще пяти корпусах, выстроенных неким нефтяным магнатом во времена, когда кинематограф еще не поселился в Южной Калифорнии. Знаки вдоль дорожки, пролегавшей среди лужаек и рощиц, указывали путь на стоянку, расположенную перед восточным главным корпусом. На двери висела табличка с надписью «ПРИЕМНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».

В вестибюле — высоченные потолки и ряд сводчатых окон с видом на территорию. Это был умиротворяющий пейзаж, навевавший мысли о том, что город находился где-то далеко, или, возможно, что города не существовало вовсе. Такой пейзаж можно было даже любить — до тех пор, пока он не заставил бы вас почувствовать себя чудовищно одиноким и вы не начали бы задыхаться от этого чувства. Стол администратора приемного отделения находился справа, если стоять спиною к окнам. Меня заставили записать свое имя в журнале посещений и попросили подождать в кресле для посетителей. Оно здесь было почему-то одно-единственное. В здании царила давящая тишина — буйных здесь, видимо, держали за семью дверями, чтобы они своими криками не портили бизнес.

Потом за мной пришла медсестра и повела меня по обшитому деревянными панелями коридору, где в промежутках между дверьми висели портреты в золоченых рамах, изображавшие людей в белых халатах. Из этого коридора мы свернули в следующий — точно такой же. Там, прислонившись спиной к дверному косяку и присосавшись ртом к фляге, стоял Шем Розенкранц.

— Вас убить мало, — сказал он.

Испуганная медсестра поспешила удалиться, не произнеся ни слова и даже не подсказав мне, в какой палате искать Хлою Роуз. Мне кажется, я понял почему.

— Врачи говорят, что Клотильда больна. Они не хотят выпустить ее. Утверждают, что у нее нервная конституция. Что она, возможно, никогда отсюда не выйдет. Они говорят, что она сама для себя представляет опасность. Они, видите ли, знают ее лучше, чем я! Лучше, чем она сама себя знает!

— Ну, это частная клиника. Вы можете забрать ее отсюда в любое время.

Он снова поднес ко рту флягу, но промазал. Лицо его скривилось в болезненной гримасе, и у него вырвался сдавленный стон.

— Она хотела умереть! Она хотела оставить меня одного! — проговорил он рыдающим голосом.

— А вы, конечно же, не давали ей никакого повода для этого.

Тут гнев в нем снова взял верх.

— Я был для нее всем, и она всем была для меня!

— Но вы нашли своеобразный способ показать это.

— А вы, я вижу, не унимаетесь. Я до сих пор не вмазал вам только потому, что вы правы. — Он отпил из своей фляги. — Сволочь, вот вы кто! — Глаза его покраснели, и он сказал: — Идите уже.

Я аккуратно обошел его и открыл дверь в палату. Хлоя Роуз сидела в плетеном кресле-качалке возле окна, из которого открывался все тот же прекрасный вид, что и из вестибюля. Когда я вошел, она не обернулась, а продолжала смотреть в окно, ногой, обутой в тапочек, слегка раскачивая кресло.

Я обошел кровать и встал перед ней, но она не повернулась ко мне. Взгляд у нее был абсолютно остекленевший. Я понял, что ее хорошо накачали лекарствами. Еще недавно это была красивая девушка-француженка, которая снималась в кино и жила в мечтах каждого из нас. Теперь же она была оторвана от мира и жила в своих собственных мечтах. А в промежутке между этими мечтами были измены, ложь, душевная боль и смерть. И выход был для жертвы тот же, что и для преступника, только установка обратная — сначала порежь себе вены, а потом унесешься в мир иллюзий.

Не произнеся ни слова, я вышел из палаты. Розенкранц плакал в коридоре, присосавшись к своей фляге. У стола дежурной сестры в вестибюле я попросил ручку, потом достал чек, выданный мне Мертоном, и переписал его на Хлою Роуз. Конечно, у нее наверняка были деньги в банке, но деньги имеют обыкновение заканчиваться. Я вручил чек сестре и попросил ее перевести эти деньги на счет Хлои Роуз и проследить за тем, чтобы ее не выписали из клиники, прежде чем деньги кончатся.

На улице, на ярком солнышке садовник возился с клумбами, срезая засохшие стебли и сорняки. Я немного понаблюдал за его работой, потом пошел к своей потрепанной машине и, сев в нее, все думал о том, что мы, неся в жизни потери, зачастую не можем ощутить всей их полноты. Вот поэтому в таком явлении, как кино, и нет никакого смысла. Просто экран не настолько велик, чтобы вместить в себя нас всех.

Часть III. Полиция на похоронах

Глава 1

Я сидел на кровати в номере отеля и упорно пытался внушить себе, что мне не хочется выпить. Последний раз я выпивал целых три месяца назад (да и то позволил себе всего одну порцию «Джин Рики»), и почти семь месяцев прошло с тех пор, как я последний раз капитально нарезался, но этот аргумент почему-то не имел для меня сейчас убедительной силы. Я пробовал ухватиться и за другой аргумент — что увижу Джо впервые за четыре года. И не только Джо, а еще и адвоката Фрэнка Палмера-старшего, а возможно, еще и тетю Элис, и что на этой встрече я должен быть трезвым. Но выпить-то мне хотелось как раз по этой причине.

Предвкушая свою встречу с сыном, я разглядывал себя в зеркале на двери ванной комнаты и ужасался своему потрепанному виду. Жалкие седоватые волосенки, жеваное помятое лицо, морщинки вокруг глаз, обвисшие щеки и синюшные сосуды по краям носа. Я выглядел сейчас хуже, чем мой отец перед смертью, а ведь он был тогда на десять лет старше меня сегодняшнего.

— Мне не хочется выпить! — объявил я своему отражению в зеркале, потом увидел, как оно тяжко вздохнуло, шумно выпустив воздух через нос, и все мое тело как-то устало обмякло.

Ну вот какого черта я приперся обратно в Мэриленд, обратно в этот Калверт-Сити? — спросил я себя.

Спросить-то спросил, но ответ знал и так. Просто пора было опять платить за частную клинику Клотильды. А я задолжал Хэнку Огеру. И Максу Пирсону. И Хьюбу Гилплэйну. Причем задолжал не какую-то ерунду, а большие суммы, тысячи долларов. И помимо них у меня имелась еще целая компания кредиторов, которые не обрадовались бы, узнав, что я теперь нахожусь за три тысячи миль от Сан-Анжело. А в завещании Куинн я, видимо, был как-то упомянут, иначе Палмер не вызвал бы меня.

В прихожей вдруг хлопнула входная дверь, и в зеркале появилось отражение Ви, окаймленное арочным проемом, разделявшим прихожую и комнату.

— Смотри, нравится? — спросила она.

На ней была соболья шубка длиною до колен с огромным воротником, скрывавшим шею. Все остальное, помимо шубки, тоже выглядело вполне впечатляюще — ярко-рыжие волосы, гладкая белая кожа и ножки. В шубке и на высоченных каблуках она выглядела роскошно.

— Что-то не по погоде одежка, — сказал я.

Она выступила вперед, красуясь.

— Да он давно купил, а подарил только сейчас.

— Надеюсь, одной только шубкой не ограничится?

— Он платит за номер.

Она игриво распахнула шубку, и я заметил, что под ней больше ничего не было надето. Она скользнула на постель позади меня и обняла за плечи. В зеркале я видел ее нежное тело, прятавшееся под мехом шубки.

— А он не поинтересовался, почему ты не осталась с ним?

Она в притворном смущении прикрыла рот рукой.

— Ты что, я же не из таких! — Она похабно расхохоталась и откинулась спиной на постель, протягивая ко мне руки и приглашая меня накрыть собой ее теперь полностью обнажившееся из-под шубки тело.

— Ну, ты же была с ним…

— Да. Но это было нужно для дела. А теперь я хочу тебя.

Так и не повернувшись к ней, но видя ее в зеркале, я покачал головой.

Она уронила руки на постель.

— Что с тобой?

— Выпить хочется, — сказал я.

— Ну так выпей.

— Не могу.

— Да забудь ты, что тебе сказали доктора. — Она начала терять терпение. — Давно бы уж взял и выпил, вместо того чтобы ныть. Давай-ка лучше иди сюда! Я требую ласки!

Я повернулся к ней. Она могла бы быть соблазнительной, если бы не была так вульгарна.

— Мне надо идти, — сказал я и поднялся.

— Черта с два тебе надо идти! — сказала она, садясь на постели. — Неужели ты вот так бросишь меня, скотина?!

— Завещание начнут зачитывать ровно в полдень. Я и так уже опаздываю. А мы ведь сюда приехали именно ради этого, если помнишь.

— Сводник ты и больше никто! Я тебе нужна здесь, только чтобы платить за тебя. Надо было мне остаться с ним наверху. Он хотя бы мужик, а ты — жалкий сводник!

— Если я сводник, то ты тогда кто? Изображаешь хрен знает кого!

Конечно, я мог напомнить ей, что раньше, когда только познакомилась со мной, она думала обо мне иначе, но какой смысл был говорить все это? Поэтому я просто направился к двери.

Она крикнула мне вслед:

— Тебе очень повезет, если я буду здесь, когда ты вернешься!

Выйдя в коридор, я пожалел, что не сделал этого раньше. Вот зачем мне сейчас эти сцены? Я что, не насмотрелся на них? Она такая ненасытная, ей всегда мало. Разве может пожилой мужик удовлетворить такую женщину? Правда, когда познакомился с ней, я не чувствовал себя таким стариком. Наоборот, она тогда как-то оживила меня, заставила почувствовать себя молодым, и уж только потом я понял, что это за штучка. И не был я никаким сводником, просто мне хотелось секса, и из нас двоих пахала всегда она.

Спустившись на лифте, я не вышел на улицу, а направился в бар. Там царил приятный полумрак, и, когда глаза мои к нему немного привыкли, я заметил, что кроме меня там был еще только бармен — облокотившись на стойку, он уныло смотрел на пустые табуреты. Подойдя к стойке, я сказал:

— «Джин Рики».

Бармен оживился и бросился готовить мне напиток, потом поставил его передо мной на специальную салфеточку и, приняв прежнюю позу, стал наблюдать за мной.

Я выпил всю порцию одним глотком, и голова сразу пошла кругом, но это было приятное чувство — былого напряжения как не бывало. Прищелкнув пальцами, я сказал:

— Повторить!

Бармен посмотрел на меня вопросительно.

— 514-й номер, — сказал я, рассудив так — если «милый друг» Ви платит за номер в отеле, то небольшенький счетец в баре его тоже не разорит.

Бармен налил мне вторую порцию.

— Что, не больно-то народ подваливает с утра? — сказал я, беря в руки стакан.

— Да, плохая смена, — вздохнул он.

— И дай-ка угадаю: в ночную смену ты тоже работал?

— До двух ночи.

Я чокнулся с ним в воздухе и выпил. Он смотрел на меня так, словно мы были в пустыне и я только что прикончил наш неприкосновенный запас. Я поставил пустой стакан обратно на салфеточку и спросил:

— Вот скажи, если бы на тебя случайно свалились большие деньги — нет, я имею в виду, по-настоящему большие деньги — то что бы ты с ними сделал?

Он задумчиво потер подбородок, помолчал, потом сказал:

— Я бы купил себе бар.

— Ну нет, это были бы такие большие деньги, что тебе не пришлось бы больше работать. Ты мог бы, например, осесть где-то или, наоборот, не осесть, а путешествовать.

— Ну а ради чего я мог бы покинуть Калверт?

— Ну, например, чтобы начать где-то новую жизнь. Ты же сам сказал, что тебя твоя жизнь не устраивает.

— Я этого не говорил. Я сказал, что у меня плохая смена.

— А что, только эта плохая? Разве не все они плохие?

Он положил руки на стойку и навалился на них всем своим весом.

— Нет, не все. Вы допили? Может, еще?

Я жестом отмахнулся и продолжал:

— Вот в детстве ты наверняка мечтал стать звездой футбола или военным летчиком, почему же сейчас ты не мечтаешь осуществить свои былые мечты?

— Почему, мечтаю. Я хочу стать владельцем бара.

— А, ну тогда хорошо.

Я допил остатки джина, и на меня снизошло некое умиротворение, которого мне должно было хватить для предстоящей встречи с адвокатом, а главное, с Джо.

— Да какие в детском возрасте мечты? Разве дети что-то смыслят? — сказал бармен. — Вот, вы, например, чем занимаетесь?

— Теперь уже ничем. А раньше был писателем.

— Да-а? И я мог слышать о ваших книжках?

— Не знаю. Мог и не слышать, — сказал я.

— Может, еще стаканчик?

Я мотнул головой. В голове у меня слегка жужжало, и мне это нравилось. Такой результат меня устраивал.

— Чаевые запиши на счет, — сказал я. — На свое усмотрение.

— Спасибо, мистер.

Я пожал плечами.

— Да ладно, просто на меня свалились деньги.

— Ну, спасибо, спасибо…

Отмахнувшись от этих его тошнотворных изъявлений благодарности, я вышел из бара, а потом из вестибюля отеля на Чейз-стрит. Добравшись до Джордж и свернув на юг в сторону центра, я уже весь взмок от этой жуткой августовской духотищи. Калверт совсем почти не изменился с тех времен, когда мы с Куинн жили здесь. В каком году это было? В двадцатом? Или в двадцать первом? Высотки «Калверт Сити Бэнк» на Брайт-стрит, подпиравшей сейчас небо, тогда еще не было, и вместо автобусов ходили в основном трамваи, но приземистые низенькие здания в деловом районе остались нетронутыми. А я помню, как они тогда казались высоченными — тогда только-только вышел в свет мой «Энколпий», и я сразу разбогател и смог жениться на Куинн. Теперь Куинн умерла, а «Энколпий» и другие мои книги больше не издаются, и даже из Голливуда меня поперли, и моя жизнь больше никогда не будет такой же радужной, какой была тогда, в Калверте тридцатилетней давности.

А вообще-то я был тогда дураком. Если бы я только знал, что наша супружеская жизнь превратится в сплошную ругань и в нескончаемые попытки превзойти друг друга в связях на стороне, всевозможных излишествах и пьянстве, то с самого начала отказался бы от этой затеи. Ну… надеюсь, что отказался бы. Куинн, зараза, умела на ровном месте довести меня до ревности, ну и я, естественно, начал погуливать в ответ. А потом, после двух выкидышей, Куинн стала притаскивать в постель бутылку и бухала до утра, и я, конечно же, тоже пристрастился. Дошло до того, что я погряз в пьянстве и совсем не мог без спиртного. Мы пробовали лечить меня — в Нью-Мехико и в Нью-Йорке, — но этого лечения хватало ненадолго, а когда переехали в Париж, то там вовсю уже шла война, и нам стало не до моего пьянства.

А потом я встретил Клотильду. Она была полной противоположностью Куинн. И, когда я ради нее начал вести трезвый образ жизни, Куинн ушла от меня. Только уже после развода она сообщила мне, что у меня есть ребенок. Потом мы с Клотильдой поженились и были счастливы какое-то время — по крайней мере, до переезда в Голливуд, хотя, может быть, все это началось еще во Франции… В итоге она стала знаменитой, тысячи мужчин мечтали о ней, а обо мне публика напрочь забыла, и кто отважится упрекнуть меня в том, что я стал искать утешения на стороне? Никто. Но Клотильда в конечном счете попала в психушку, а я совсем раскис и сломался и назанимал денег у всех, у кого только можно было, и вот теперь все, что у меня есть, это Ви.

В таких раздумьях я шагал по улице, и от чувства жалости к самому себе настроение у меня все больше портилось, и даже принятый алкоголь уже не бодрил меня. И с чего я вообще взял, что Куинн после всего этого могла оставить мне какие-то деньги? Может быть, это просто Джо попросил, чтобы я присутствовал на чтении завещания, а связаться со мною лично не отважился. Сразу за зданием железнодорожной компании «C&O» находился офисный центр, туда-то мне и надо было. Подобострастный швейцар бросился вызывать для меня лифт и не забыл при этом поинтересоваться:

— Доброе утро, сэр! Позвольте узнать, куда вы направляетесь?

— «Палмер, Палмер и Крик». Мне нужно встретиться с мистером Фрэнком Палмером-старшим, — сказал я.

— А могу я узнать ваше имя, сэр? — сказал он, нажав на кнопку несколько раз подряд.

— Шем Розенкранц. Неужели я нуждаюсь в представлении?

Взгляд его вдруг метнулся в сторону, он заулыбался и махнул кому-то у меня за спиной.

— Доброе утро, мистер Фелпс!

Мистер Фелпс направлялся к двери, по-видимому, ведущей на лестницу.

— Привет, Сэм! — коротко кивнув, небрежно бросил он на ходу и скрылся за дверью.

Просияв, Сэм продолжал подобострастно улыбаться в сторону уже закрывшейся двери. Немного же надо для счастья человеку, чья работа заключается в том, чтобы нажимать кнопку лифта и лизоблюдствовать. И что самое интересное — такие люди находят в этом удовольствие. Наконец он очнулся и вспомнил обо мне.

— Мистер…

— Шем Розенкранц, — сказал я, изнывая от духоты и с нетерпением ожидая, когда же наконец приедет лифт.

А швейцар тем временем ответил на мой предыдущий вопрос.

— Нет, представляться вам не нужно, просто мне положено знать, кто проходит в здание. Это необходимо для безопасности.

Двери лифта, звякнув, открылись, и из них вышли мужчина и женщина — их Сэм тоже встретил заранее заготовленной лакированной улыбкой.

— Здравствуйте, мистер Китинг. Здравствуйте, Сэлли.

Кивнув, они улыбнулись ему в ответ и поспешили к выходу. Я попытался протиснуться мимо Сэма в лифт. Он суетливо посторонился, пропустил меня, а потом нажал на кнопку восьмого (последнего) этажа. На прощанье он осчастливил меня еще одной улыбкой, за которую мне нестерпимо захотелось двинуть ему в зубы, но я сдержался.

— Восьмой этаж, — сказал он, и двери лифта закрылись.

Глава 2

Выйдя из лифта на восьмом этаже, я сразу очутился в приемной «Палмер, Палмер и Крик». Интерьер изменился с тех пор, как я последний раз был здесь, — панели из темной древесины на стенах, ковер, мягкая мебель с бордовой кожаной обивкой. За высокой стойкой — две секретарши в наушниках. Та, что сидела слева, говорила по связи, а девушка справа встретила меня дежурной улыбкой.

— Могу я вам помочь?

Я подошел к ней ближе, но улыбаться в ответ не стал — это было как-то неуместно, учитывая причину моего визита, да и вообще стоило ли тратить улыбку на офисных девиц, которые, скорее всего, флиртуют с уборщиками?

— Меня зовут Шем Розенкранц. Я пришел на чтение завещания Куинн Розенкранц.

— Да, мистер Розенкранц, мистер Палмер находится сейчас в конференц-зале. Вам нужно пройти вон в ту дверь справа.

Я побарабанил пальцами по ее столу, кивнул и двинулся в указанном направлении. Последний раз я был здесь лет двадцать назад — когда разводился. Сын Палмера тогда еще учился на юридическом, а сейчас он был партнером. А у Крика тогда было в подчинении четверо стряпчих и только половина этого восьмого этажа. В общем, как я посмотрю, одни из нас поднимаются в этой жизни, а другие, наоборот, скатываются вниз.

В конференц-зале было темновато из-за скудного освещения. Стены здесь тоже были обшиты деревянными панелями, на одной из стен — портреты маслом в золоченых рамах с изображениями старших партнеров фирмы, и над каждым портретом своя маленькая лампочка. Вдоль других стен выстроились застекленные книжные шкафы, набитые многотомниками законодательства. Мне, как всегда это бывает, когда я попадаю в библиотеку, захотелось разглядеть корешки, полистать книги, поискать среди них свои. Но я знал, что это всего лишь бездушные книги по юриспруденции, интересные только юристам, впрочем, для кого-то, возможно, более интересные, чем мои.

— Ой, Шем! Рад тебя видеть! — Палмер-старший, теперь почти семидесятипятилетний, но все такой же стройный и бодрый, подошел ко мне и тепло пожал руку. — Жаль, что довелось встретиться при таких обстоятельствах, — сказал он, продолжая жать мне руку и стараясь не принюхиваться к исходящему от меня запаху перегара. А если б принюхался?

— Здравствуйте, мистер Палмер.

Еще раз крепко пожав мою руку, он наконец отпустил ее.

— Фрэнк. Пожалуйста, называй меня просто Фрэнком. А ты отлично выглядишь, — сказал он, откровенно соврав, и указал на стол для заседаний.

Я подошел к столу и взялся за спинку одного из огромных кожаных кресел. В дальнем конце стола сидели рядышком мой Джозеф и какая-то молодая женщина — как я понял, его невеста. Они о чем-то шептались, и Джозеф намеренно игнорировал меня, что меня больно ранило.

Последний раз я разговаривал с ним три года назад, а наша последняя встреча произошла четыре года назад — на его школьном выпускном вечере. Он повзрослел, тощие руки и ноги обросли мясцом, лицо стало шире, и на нем уже был заметен намек на бородку. Если бы я не знал, кто он такой, то мог бы принять его за одного из типичных сердитых юнцов, которые мечтают о недостижимом, но, зная это, дуются потом на весь мир. Они вечно вьются вокруг сытой публики, главным образом у парадных подъездов, или в бильярдных, или в гаражах, но, в отличие от Джо, им не светит два миллиона долларов.

Невеста Джо (я запамятовал в тот момент ее имя, забыл, как она представилась, когда звонила мне две недели назад, чтобы сообщить о предсмертном состоянии Куинн) была аккуратненькой нежной блондиночкой, с какими обычно ведут состоятельную супружескую жизнь. Она отважилась украдкой глянуть на меня, и, когда глаза наши встретились, улыбнулась мне, чем возместила пренебрежение со стороны Джо.

В дальнем углу зала, даже не за столом, а в сторонке, на стульчике сидела Конни, прислуга тети Элис — дородная женщина лет пятидесяти, а то и больше, с громоздким трапециевидной формы ридикюлем на коленях. Поймав мой взгляд, она приветствовала меня учтивым кивком.

Усевшись во главе стола, Палмер обратился к нам с такой речью:

— Я собрал вас всех здесь потому, что вы или те, кого вы представляете, тем или иным образом упомянуты в завещании миссис Розенкранц. — Он достал из серебряного портсигара сигариллу и прикурил ее бумажной спичкой. Задув спичку, бросил ее в медную пепельницу и придвинул к себе лежавшую на столе папку. Когда он открыл папку и собрался зачитывать завещание, я сел.

— Я сейчас зачту вам завещание, но со всеми вопросами прошу подождать до конца чтения. Потом мы сможем еще раз перечесть его, строчку за строчкой — или все вместе, или индивидуально. Я прошу вас всех, независимо от событий, произошедших в прошлом, не впадать в возбуждение и не озвучивать никаких решений. Все это вы можете сделать позже, а сейчас лишь отнимете у нас время. — Он произнес эти слова, глядя на нас исподлобья, как судья, выносящий приговор. — Впрочем, я не думаю, что здесь могут возникнуть какие-то неприятные моменты. Это простое завещание, и, к моей безграничной печали, представителей фамилии Хэдли, как мы с вами видим, осталось совсем мало. — Он взял со стола бумаги и постучал ими о стол, чтобы выровнять стопку.

Джозеф сидел, напряженно ссутулившись на своем стуле, ноздри его раздувались, отчего верхняя губа некрасиво подтянулась к носу, а на щеках обозначились две ямочки. Невеста не сводила с него глаз, придерживала за локоть.

Палмер начал зачитывать завещание:

— «Я, Куинн Розенкранц, урожденная Хэдли, находясь в здравом уме и твердой памяти, торжественно заявляю, что настоящая бумага является моим последним завещанием, подписанным мною в этот четверг, 12 июня 1941 года и содержащим распоряжения относительно распределения моего движимого и недвижимого имущества. Это завещание отменяет юридическую силу всех предыдущих завещаний…»

Палмер зачитал несколько страниц такого монотонно-унылого текста, часть которого была посвящена вопросам опеки над Джозефом в случае смерти Куинн, если бы таковая случилась на момент, когда он был еще несовершеннолетним подростком. Я был упомянут в списке четвертым — после бабушки Куинн Сэлли Хэдли, которая умерла позже, в 45-м году, после тети Элис и после Конни Уилсон, которая заерзала на своем стуле, когда прозвучали касающиеся ее слова завещания, призванные, как, должно быть, ей казалось, явиться для меня болезненным уколом.

Вся наличность, все акции, облигации и страховые полисы и прочие ценные бумаги общей стоимостью примерно в два миллиона долларов — все это отходило Джозефу в случае, если он на момент принятия наследства будет совершеннолетним, а в случае, если еще не будет, — в трастовый фонд под попечительством Палмера и старших дам Хэдли. Дом тоже переходил во владение Джозефа, а вот его содержимое доставалось Джозефу только после того, как тетя Элис заберет оттуда интересующие ее вещи.

Как и сказал Палмер, завещание было очень простым. Если не считать одного пункта. В случае если смерть Джозефа опередила бы смерть Куинн, имущество распределилось бы между наследниками в том же порядке, в каком это было указано, только на месте Джозефа был бы я.

— «…согласно законодательству штата Мэриленд и законодательству Соединенных Штатов Америки. Подписано Куинн Розенкранц в четверг, 12 июня 1941 года, засвидетельствовано Фрэнком Палмером-ст. и Фрэнком Палмером-мл. в четверг, 12 июня 1941 года».

Палмер прочистил горло и вытер рукой рот, потом затянулся своей сигаретой и собрал бумаги в стопку. В комнате повисла неловкая навязчивая тишина. Я был потрясен. Сам факт, что Куинн вообще включила меня в завещание, явился для меня шоком, но то, что я числился там четвертым в очереди на все ее имущество, просто опустошило мой мозг. Впрочем, у Куинн были все основания полагать, что Джозеф все-таки переживет ее, так что назначение меня в наследники второй очереди, скорее всего, было не более чем просто доброжелательным жестом в мой адрес. И ради этого Палмер заставил меня тащиться в такую даль с Западного побережья. Не надо было ему этого делать.

Тягостная тишина продолжалась, все понимали, что первым нарушить ее полагается Джозефу — ведь это он только что получил в наследство громадные деньжищи. Но он сидел все с той же натужной гримасой на лице, вперив застывший отсутствующий взгляд куда-то перед собой, по-видимому, с негодованием переваривая то, что касалось моего места в завещании. Его невеста, я и Конни нетерпеливо ерзали на своих стульях, тогда Палмер снова шумно прочистил горло и встал, держа в одной руке папку, в другой — сигарету. Я тоже встал, так что замороженный взгляд Джозефа теперь приходился куда-то в область моего ремня.

— Мой секретарь уже сегодня сможет выдать вам копии завещания, — сказал Палмер и, подойдя к Джозефу, положил руку ему на плечо, но это не вызвало никакой реакции. Тогда он наклонился, и я расслышал, как он спросил: — Джо, ты в порядке?

Джо ничего не ответил. Ну да, конечно, он же теперь был таким крутым парнем.

— Джо, мы с тобой можем индивидуально обсудить завещание в любое время.

По-прежнему никакой реакции. Палмер перевел вопросительный взгляд на невесту, но та строго покачала головой. Тогда Палмер сказал:

— Если хочешь, Джо, мы можем сделать это прямо сейчас, или назначь время нашей встречи через моего секретаря, но очень важно, чтобы у тебя была копия завещания.

Потом Палмер посмотрел через весь длинный стол на меня, и я, словно очнувшись, направился к выходу. Уже в дверях я услышал, как Джозеф сказал:

— Нет, не сейчас. Наверное, после того, как мы поженимся.

То есть мой собственный сын даже не хотел говорить что-либо в моем присутствии. Не важно, что он думал обо мне и о моих поступках (если уж на то пошло, я сам готов признаться, что они не всегда были хорошими), но не желать даже разговаривать в моем присутствии — это был уже перебор!

— Джо, завещание…

— Когда мы поженимся, — повторил он, а что он сказал дальше, я не знаю, потому что вышел.

Следом за мной вышел и Палмер.

— Шем! — окликнул меня он и, когда я обернулся, сказал: — Я очень сожалею.

— Сожалеете о чем?

— О смерти Куинн. Это не я должен вас хоронить, а вы меня.

— Я позабочусь, чтобы на моих похоронах кто-нибудь напомнил вам об этом.

— Пункт, касавшийся опеки над Джозефом, был недоброжелательным по отношению к тебе. Я советовал ей не делать этого.

— Теперь это спорный пункт.

— Я все-таки хотел, чтобы ты знал мое отношение. Но ведь ты же вряд ли рассчитывал, что это завещание так или иначе поправит твое финансовое положение?

— Не так или иначе, а я вообще на него не рассчитывал.

— До такой степени, чтобы даже не присутствовать на похоронах?

Я улыбнулся, но ничего не сказал, только подумал: «Ага! Так вот ради чего ты заставил меня притащиться в такую даль?»

Он взял меня за руку чуть выше локтя. От меня разило спиртным, и он наверняка унюхал. Ну и что? Может же человек немного выпить?

— А знаешь, она все-таки любила тебя.

— Спасибо, что так думаете.

Он оглянулся на конференц-зал, потом сказал:

— Я буду у себя в кабинете еще час. Подожду, когда подготовят копии завещания. — И, попыхивая сигареткой, удалился.

Потоптавшись на месте, я наконец пришел к решению, что мне обязательно надо сегодня получить свою копию завещания, чтобы Ви не попрекала меня деньгами и не ела меня поедом. В конференц-зале невеста что-то шептала на ухо Джо. Эта картина вызвала у меня легкое чувство зависти — не эта конкретная девушка, а тот факт, что девушка может так вот доверительно и серьезно шептать тебе что-то на ухо. Вот Ви, например, могла бы сделать такое только для того, чтобы, немного пошептав, вдруг резко заорать тебе в самое ухо, надругавшись над твоими барабанными перепонками. Такие своеобразные представления были у нее о шутке.

Конни вышла из конференц-зала и подошла ко мне, все так же прижимая к себе свой ридикюль.

— Здравствуйте, мистер Розенкранц, — учтиво кивнув, сказала она.

Я тут же привел в действие свою коронную обаятельную улыбку — мастерство, которому научился в разгульные времена нашей с Куинн юности, когда обаяние значило больше, чем все остальное.

— Конни, сколько лет, сколько зим! — сказал я и тут же сам за нее ответил: — Ой, Шем, я вас умоляю!..

Ссутулив плечи, она отошла от меня под сень полутораметрового фикуса в кадке.

— Мистер Розенкранц, мисс Хэдли надеется повидаться с вами в этот ваш приезд. Вы нанесете ей визит?

Конечно, меньше всего на свете мне хотелось увидеться с тетей Элис, имевшей привычку тюкать и клевать меня по поводу и без повода.

— Ну, Конни, я не знаю… Если смогу выкроить время, то с удовольствием, — произнес я все с той же обаятельной улыбкой.

— Чай у нас обычно накрывают к двум тридцати.

Я глянул на свои часы — они показывали пока что только час.

— Не знаю, получится ли сегодня.

Конни сразу как-то сникла, как если бы пришла сюда только для того, чтобы пригласить меня на чай, ну а заодно уж послушать завещание.

— Но ты обязательно передай тете Элис привет от меня, — прибавил я.

Она отодвинулась от меня еще дальше и сказала:

— Я сожалею о вашей утрате.

Изобразив скорбный вид, я шумно выдохнул через нос.

— Благодарю, Конни.

Она молчала, не зная, что еще сказать, но в этот момент ко мне подошла невеста Джо — лобик ее был озабоченно наморщен, а губки слегка выпячены. Поблагодарив меня, Конни заторопилась к лифту, нажала на кнопку вызова и стала сосредоточенно наблюдать за меняющимися цифрами этажей на табло.

Я повернулся к невесте, которая выглядела немного растерянной, и поспешил обновить свою обаятельную улыбку.

— Простите, но я не помню вашего имени, — сказал я.

Она еще больше растерялась, словно не ожидала, что я вообще заговорю с ней.

— Мэри О’Брайен. — Она протянула мне руку, и я горячо пожал ее.

— Как Джозефу повезло.

Она посмотрела на свою руку, все еще зажатую в моих ладонях, похоже, не зная, как ее оттуда вызволить.

— О да…

— Я вот думаю, Куинн всегда хотела иметь дочь.

— Она была очень добра ко мне, даже когда уже болела.

Мне было трудно соотнести эти слова «очень добра» с образом Куинн, но я кивнул, словно понимая, что она имела в виду, и сказал:

— Возможно, мы как-то сможем это поправить. Я бы тоже очень хотел иметь дочь.

— Вы знаете, мне кажется, Джо сейчас требуется какое-то время, чтобы побыть наедине с самим собой, — проговорила она. У нее были идеально очерченные скулы и ясные глаза, а эта ее смущенность и наморщенный лобик только прибавляли ей очарования.

— Конечно. Я понимаю.

— Он ужасно переживает. Просто сам не свой.

Я все еще продолжал держать ее руку и чувствовал, как она уже согрелась в моих ладонях.

— Ну конечно, я понимаю.

— А знаете, я читала ваши книги, — поспешила сообщить она.

Я почувствовал, как обаятельная улыбка покинула меня, и ее место заняла кислая мина.

— Спасибо.

— Джо был против, не хотел, чтобы я читала. А мне очень хотелось, и я читала. Ну, вы же понимаете, почему?

Я напряженно пытался понять, что побудило ее на чтение.

— Вы ведь будете моим тестем, хоть даже и… Ну… в общем вы понимаете…

Тут к нам подошел Джо, по-прежнему такой же мрачный и, взяв под локоть будущую супругу, сказал ей:

— Пошли, Мэри.

Словно обжегшись, она отдернула руку, но он все же повел ее к лифту, как бы подталкивая. Движение это было мне хорошо знакомо, я сам пользовался им не раз с его матерью — но никогда с Клотильдой — и знал, что Мэри ждет разговор по дороге домой.

— Джозеф, да я не сказал ничего такого! Просто сказал, что тебе повезло, — принялся оправдываться я, идя за ними по пятам. — И я хочу, чтобы ты дал мне шанс как-то уладить наши отношения.

Он стоял спиной ко мне, уткнувшись глазами в мелькающие цифирки на табло над дверью лифта, даже не допуская возможности, чтобы я попал в поле его зрения. И это мой родной сын! Я чувствовал, как на лице моем появилось жалобное выражение, и даже разозлился на самого себя за это.

Приехал лифт, и я наблюдал, как они вошли в кабину. Перед тем как двери закрылись, они повернулись ко мне лицом, и Джо посмотрел на меня с такой испепеляющей ненавистью, что у меня внутри все похолодело, а ноги словно окаменели.

Глава 3

Получив свою копию завещания, я вернулся в отель. Ви в пеньюаре сидела за туалетным столиком, делая макияж. Когда я вошел, она обернулась. У нее готов был пока только один глаз, поэтому ее правый глаз сейчас смотрел открыто и невинно, а левый — жестко и злобно.

— Ну что там? — сказала она.

Я бросил завещание на туалетный столик перед ней и сел на постель, приняв примерно ту же позу, что и утром.

— Я думал, тебя здесь не будет, когда вернусь.

Она схватила завещание, полистала его, потом сказала:

— Ой, ладно, лучше скажи мне так, а то я не понимаю ничего в этом крючкотворстве. Сколько?

— Нисколько.

— Нисколько?! Что значит, нисколько?

— Ну то и значит — нисколько. Я не получил ничего. Все отошло к моему сыну.

Она швырнула в меня завещанием, оно ударилось о мою руку, отлетело на кровать, а оттуда свалилось на пол.

— Какого черта тогда мы приехали сюда? — Она опять повернулась к зеркалу и продолжила подрисовывать глаз.

— Но я упомянут в завещании. Если бы Джо умер раньше Куинн, то все перешло бы ко мне.

— Да? А толку-то? Кому от этого легче?

Я хотел сказать ей, что от ее злости нам обоим тоже не станет легче, но какой толк был в этих препирательствах?

— Ты лучше приготовься торчать здесь долго, — сказала она, подкрашивая глаз точными уверенными движениями кисточки. — Не думаешь же ты, что я сдеру с Карлтона деньги на твой обратный билет в Сан-Анжело? Вот ты как был неудачником там, в Голливуде, так и здесь им остаешься. И когда только я к этому привыкну?

«Когда мы оба к этому привыкнем?» — подумал я и сказал:

— Ага, но ты так не считала, когда познакомилась со мной. Сама набросилась на меня. Обожала мои книги. Была моей поклонницей. Тебе это льстило.

— А ты все никак не успокоишься. Ну да, я читала кое-какие из твоих книг. Успешный был писатель. Но я же не знала, что ты сломаешься. — Она принялась собирать свои кисточки, карандашики, тюбики и пудренички в косметичку. — А тебя только одно и заботит — чтобы кто-то читал твои книги. Но нет, никто их не читает.

Ви сказала это нарочно, чтобы уколоть меня побольнее. Она часто так делала, и это срабатывало, каждый раз эти обидные слова сдавливали меня, словно клещами, все больнее и больнее.

— Это куда же ты клонишь?

— Карлтон сегодня утром посадил жену на самолет до Палм-Бич. Так что мы с ним несколько дней можем побыть вдвоем. — Она усмехнулась. — Нет, если с тобой, то втроем. — Она встала, прошла в другой конец комнаты и, открыв шкаф, достала черное обегающее платье. Держа плечики перед собой, она придирчиво разглядывала платье.

— Ты на ночь-то вернешься сегодня? — спросил я.

— А тебе прямо неймется это знать? — усмехнулась она, натягивая на себя платье.

В груди у меня все сжалось, и моя злость переросла в тревогу. Только что я ненавидел ее, а уже в следующий момент понял, что не смогу прожить без нее ни дня.

— Ви, пожалуйста, возвращайся обязательно! Я не вынесу тут один!

— А ты и не выноси. — Она облачилась в платье, и оно красиво легло по ее фигуре. — Пойди, прогуляйся. Найди себе какую-нибудь шлюху или бросься с моста, я не знаю, мне все равно. — Она разгладила на себе платье и повернулась ко мне спиной, чтобы я застегнул молнию сзади.

Я встал, подошел к ней и стал осторожно застегивать молнию.

— Я серьезно, Ви. То, что происходиту нас с Джозефом… — В глазах у меня защипало, в горле встал тугой ком. — У меня больше нет никого и ничего, а мой родной сын… даже не хочет со мной разговаривать. Ты просто не знаешь, каково это.

— Да я даже не знаю, где мой ребенок сейчас находится, — парировала Ви, поторапливая меня жестом.

— Ну, это совсем другое. Ты же сама отказалась от него. А Джозеф… Он даже не захотел посмотреть в мою сторону, — посетовал я, закончив с молнией.

— Знаешь что, если ты так переживаешь, то я скажу тебе, что делать. — Она повернулась ко мне. — Убей его. Убьешь, и наследство достанется тебе. Все эти деньжищи будут твоими.

Ее слова меня так поразили, что до меня даже не сразу дошел их смысл.

— Деньжищи?

— Ну да. Те, что заявлены в завещании, — сказала она, теперь уже полностью одетая. — Ну? Как я выгляжу?

— Ты о чем говоришь вообще? Как можно такое даже произносить?!

Ви картинно закатила глаза и покачала головой, потом достала из шкафа маленький ридикюль, расшитый черными блестками, подошла к постели, где лежала красная сумочка, и начала перекладывать из нее в ридикюль разные вещицы, среди которых были бумажник и флакон духов. — Ну ты хоть теперь снова пьешь. Слава богу, хоть что-то изменилось к лучшему. — Она достала из сумочки свой миниатюрный пистолетик с перламутровой рукояткой, подаренный ей Карлтоном.

— А это тебе зачем?

— Карлтон не любит, когда я без него хожу. А где мои ключи?

— Послушай, Ви, Джозеф…

— Да ладно тебе, расслабься, я же пошутила! — Она бросила выпотрошенную сумочку обратно на постель. — Черт, ну где же мои ключи? — Она поискала на туалетном столике, потом покачала головой и захлопнула ридикюль. — Ну и ладно, какая разница, где они. Все равно они мне больше не понадобятся.

Ви продолжала собираться, а у меня все больше и больше сжималось горло. От предложения убить Джозефа мне стало дурно, а при мысли о ее уходе я совсем ослабел и начал придумывать, чего бы такого мне заказать себе в баре внизу, когда она уйдет.

Когда она ураганом пронеслась мимо меня к наружной двери, я крикнул ей вслед:

— Я люблю тебя!

Не оборачиваясь, она бросила на ходу:

— Я тебе уже говорила насчет этих слов. — Я услышал, как дверь открылась. — В них нет правды. — Дверь за ней закрылась, и я остался один, не представляя, что делать дальше, куда пойти и как вообще подняться с постели.

Пойти мне хотелось только в одно место — в бар. Я понимал, что это плохая идея, но мне все равно хотелось лишь одного — «Джин Рики». Я изо всех сил старался не поддаться этой соблазнительной идее, всячески внушал себе, что утром было просто исключение и что мне ни в коем случае нельзя позволить себе сорваться.

Потом я подумал, что мог бы вновь попытаться встретиться с Джозефом. Вдруг он на этот раз захочет поговорить со мной? Эта его девушка Мэри, похоже, умела улаживать отношения между людьми, и она к тому же любила мои книги. Вот мне и пришло в голову: а что, если в присутствии своей дамы он станет снисходительней ко мне? Хотя, конечно, и знал, что этого не случится, не был настолько наивен, чтобы обманывать себя. Джо просто подумал бы, что я пытаюсь примазаться к деньгам Куинн, и, возможно даже, он был бы прав.

Кстати, о деньгах. О деньгах тоже надо было подумать. Мы же все-таки рассчитывали на это наследство. Если Ви бросит меня здесь одного (а она вроде как уже бросила), то мне надо позаботиться о том, на какие деньги жить дальше. Вот помню, раньше мне достаточно было только прийти в какой-нибудь журнал и сказать, что у меня есть готовый роман (не иметь готовый роман, а только сказать, что он есть), и журнал сразу давал мне тысячу долларов аванса, и это во времена Великой депрессии. Но сейчас никто не дал бы мне денег. Потому что все знали: за последние годы я не написал ни строчки. Вот если бы я написал…

Если бы… Ха!

Но если бы я написал… то кто-нибудь из них сейчас дал бы мне денег. Огер или Пирсон, ну… кто-нибудь. Может, попробовать начать? А что, можно. Тогда я бы под это дело получил деньги и дописал бы, и вышел бы у меня новый роман. А потом можно было бы написать следующий и вообще снова взяться за романы. А что, почему бы и нет? Ведь любой издатель обрадуется возможности заполучить нового Шема Розенкранца. Так сказать, его триумфальному возвращению.

Я поискал глазами блокнот, какие всегда имеются в хороших отелях, и нашел его на телефонной тумбочке в гостиной. Я взял его и обнаружил под ним ключ с пластмассовым кружочком, где значилось «номер 12-2». Это был ключ Ви, который она только что пыталась найти. Машинально сунув его в карман, я начал искать карандаш. На телефонной тумбочке карандаша не было, тогда я принялся шарить в ящиках письменного стола и в тумбочках у кровати. Но нигде не было никакого пишущего предмета. Я даже заглядывал в ванную.

Я стоял посреди гостиной, раздраженно притопывая ногой и озираясь. Нет, я, конечно, мог спуститься и попросить карандаш у дежурного портье, но это требовало излишних усилий. И чем дольше я так стоял, тем больше сама эта идея с писаниной меня раздражала. Тем больше я понимал, что все равно не знаю, о чем писать, да в общем-то даже и не хочу вовсе.

Тогда я подошел к телефону, снял трубку и заказал себе междугородный разговор с Калифорнией. Примерно через минуту меня связали с клиникой «Энок Уайт». Связь была отвратительная.

— Алло, это Шем Розенкранц. Я хочу поговорить со своей женой. — В Калифорнии утро было в самом разгаре, и Клотильда могла быть сейчас на прогулке, если погода хорошая. Но уже через пару минут я услышал в трубке ее голос, и даже помехи на линии куда-то пропали.

— Шем, это ты? — спросила она.

Голос ее вызвал у меня тоскливое чувство.

— Клотильда…

— Ты что, пил?

Вот так — всего одно слово произнес, и она сразу меня вычислила.

— От Куинн нам ничего не досталось. У нас нет ничего, — сообщил я.

Пауза. Когда она снова заговорила, ее французский акцент зазвучал явственнее.

— Директор Филипс был к нам очень добр. Я уверена, он и на этот раз войдет в наше положение.

— Не знаю, не уверен, — сказал я, памятуя о своем последнем визите в клинику на прошлой неделе, когда директор высказался предельно ясно на этот счет. У нас оставалось время до конца месяца, а потом они должны были или выписать Клотильду домой, или перевести ее в государственную клинику.

— Но я же Хлоя Роуз! Я… Разве мое имя не делает им рекламы?

— Не знаю, не уверен, что это кого-то теперь интересует.

Голос ее стал напряженным, и я поспешил взять себя в руки, чтобы не казаться пьяным. Я не мог рассчитывать на то, что она когда-либо будет ухаживать за мной, зато я точно знал, что мне за ней точно придется ухаживать.

— Я не могу уехать отсюда, — сказала она и тут же перешла на французский: — Je n’ai pas…

— По-английски, Клотильда! Пожалуйста, говори по-английски! Я французский уже основательно забыл.

— Шем, если я уеду отсюда, это будет небезопасно для меня. Просто небезопасно!..

Я так и не понял в тот момент, что это было — угроза наложить на себя руки в случае, если ее выставят оттуда, или старая паранойя, эта давно уже парализующая ее боязнь, что кто-то нападет на нее.

— Это небезопасно, Шем.

— Знаю, дорогая.

— Может, тебе поговорить с директором Филипсом?

— Хорошо, я поговорю, — вздохнул я.

— Шем, пойми, я не могу отсюда уехать!

— Ой, а в Калверте так мило, — сказал я, стараясь отвлечь ее внимание. — Помнишь, как мы с тобой останавливались там то ли в 36-м, то ли в 37-м, ну, в общем, еще до войны? Тогда еще Джо с собой взяли. Помнишь?

— Шем, не позволяй им увезти меня отсюда!

Я выдавил из себя улыбку, чтобы мои слова звучали убедительнее.

— Не волнуйся, милая. Все будет хорошо.

— Так ты поговоришь с директором Филипсом?

— Да. Давай. Пусть соединят. — Я услышал, как она положила трубку рядом с аппаратом. Теперь ей надо было пойти разыскать медсестру, которая переключила бы звонок на секретаря, а та потом переключила бы меня на кабинет директора. Сама Хлоя не знала, как переключить меня на секретаря. Пока я ждал, слушая тихое шуршание в трубке, размышлял над имевшимися у меня вариантами. Я мог попросить у Джо взаймы. Теперь это уже было ему по карману. Или Ви могла вытянуть из своего богатея Карлтона какую-нибудь нормальную сумму. Но в груди у меня все больно сжималось, когда я перебирал эти варианты, все они неосуществимы, я понимал это.

Потом в трубке послышался голос директора Филипса, как всегда, очень деловитый.

— Я вас слушаю, мистер Розенкранц.

— Директор Филипс, я просто хотел сообщить вам, что я в Калверте, дела здесь потихоньку налаживаются, но нужно еще немного времени, и тогда я смогу оплатить все наши задолженности.

— Это очень хорошая новость. Спасибо, что сообщили.

— Я только хотел убедиться, что вы не предпринимаете никаких приготовлений для выписки или перевода миссис Розенкранц. Мысли об этом расстраивают ее.

— Мистер Розенкранц, мы знаем, как обращаться с нашими пациентами. Поэтому наши услуги и ценятся так высоко. Вы просто переведите деньги на наш счет, как только сможете, и никаких проблем не будет.

— Конечно, я переведу, как только смогу.

— Хорошо. Тогда всего доброго.

— Да. Всего доброго. До свидания.

Я повесил трубку, но еще продолжал держаться за нее. Звонок этот не принес мне облегчения, настроение еще больше испортилось. Теперь мне просто необходимо было выпить. Но сначала стоило попробовать позвонить Огеру или Пирсону. Если я скажу им, что Клотильду грозят вышвырнуть из клиники… Но я уже столько раз звонил им, что секретарши просто узнают меня по голосу и не соединят с начальством. Может быть, послать телеграмму? Ведь я не клянчил у них денег… ну, уже наверное месяца три. Да нет, даже наверное больше. Если я скажу им, что снова взялся за перо, то, может быть, это даже подстегнет меня к тому, чтобы и впрямь снова начать писать? Да, пожалуй, так и надо сделать.

Бросив блокнот на диван, я вышел в коридор и направился к лифту.

Внизу я не успел сделать и двух шагов, как меня кто-то окликнул:

— Мистер Розенкранц!

Я обернулся и увидел молодого человека лет двадцати пяти, может быть, даже немного моложе, примерно возраста Джозефа. Вытянутое худое лицо, на голове фетровая шляпа с красным пером. Очки в тонкой металлической оправе. Приподняв шляпу в знак приветствия, он гарцевал на месте, готовый броситься ко мне в любой момент.

— Я… — Он начал взволнованно похлопывать себя по пиджаку. — Я… Если у вас только найдется минутка… — Хлоп-хлоп-хлоп по пиджаку… — То вот… — Он достал из внутреннего кармана плаща блокнот. — Если бы я мог…

Тут я все понял и поспешил покачать головой. Репортер.

— Меня это не интересует. Никаких комментариев! — решительно заявил я и направился к столу дежурного портье.

Как я и ожидал, он бросился следом за мной.

— Мистер Розенкранц! Сэр… Пожалуйста… Будьте любезны… Я — репортер. Я работаю в «Сан», разделе городских новостей. Но… я сейчас по другому вопросу. Я просто хотел… Ну, в общем, я поклонник вашего таланта… И я тоже пишу!..

Это было еще хуже. Я резко повернулся, намереваясь устроить ему хорошую взбучку. Желание это было просто непреодолимо. Но искреннее выражение на его лице — такого выражения я уже давно не видел — меня обезоружило, и после паузы я спросил:

— А что вы пишете?

— Ну, я пишу для газеты…

Я жестом подстегнул его, чтобы излагал быстрее.

— Мою пьесу поставили в прошлом году в «Эвримэн». «Призрак». Моя первая пьеса. Получила хорошие отзывы.

— И… как же вы нашли меня?

Он смущенно потупился, словно стесняясь того, что проявил репортерскую нахрапистость.

— Я узнал, что будут зачитывать завещание вашей супруги. Ой, простите, вашей бывшей супруги. Я ждал снаружи на улице и, когда вы вышли, узнав вас по фотографиям из газет, пошел за вами, но у меня тогда не хватило духу подойти и обратиться к вам. Да я и сейчас-то едва набрался смелости.

— Так, значит, вы мой поклонник?

— Да, сэр.

— Как ваше имя?

— Тэйлор Монтгомери, сэр.

Я протянул ему руку.

— Приятно познакомиться.

Он пожал мою руку с нескрываемым восхищением. Как это, собственно, и должно было быть. Как это, собственно, и было когда-то. Вот если бы Джо так же встретил меня!.. Мне как отцу был бы приятен такой же точно взгляд, такое же выражение на его лице. А если бы Джо еще и обнял меня по-сыновнему, то я бы вообще оказался на седьмом небе от счастья.

— Может, зайдем выпьем? — предложил я.

— Ой, ну что вы, я и не…

После этих слов парень немного разонравился мне. Меня напрягало в нем отсутствие раскованности. Но это только в первое мгновение, а потом мне все представилось в более радужных тонах. Конечно, Огер вышлет мне денег. Как он может не выслать? Я же его клиент. В свое время он неплохо заработал на моих книгах. Поэтому да, он вышлет мне деньги. Мы с Ви вернемся на запад, и все будет хорошо. Если я хорошенько попрошу, то смогу получать по 400 долларов в неделю.

— Послушайте, — сказал я. — Вы сейчас идите в бар и закажите себе чего-нибудь выпить. А я схожу и отправлю одну телеграмму и подойду туда к вам. Если вас там не будет, я пойму и не обижусь.

— Нет, я буду, буду там! — обрадованно пообещал он. — Благодарю вас, мистер Розенкранц. Ну конечно, я буду ждать вас там! — Он неловко попятился, чуть не сбив кого-то, извинился, улыбнулся с виноватым видом и помчался в сторону бара.

Эх, вот если бы Джозеф оказал мне такой же прием! А ведь, по-хорошему, так оно и должно было бы быть. Я вот, например, своего отца боготворил. Я никогда не поворачивался к нему спиной — даже когда он высказал мне все, что думал по поводу моего новоявленного писательства. И он, кстати, забрал свои слова обратно, когда моя первая книга была успешно распродана. Но Джозеф ведет себя со мной по-другому, мечет в меня острые кинжалы, а этот паренек Монтгомери, кстати, молодец, — проявил такое почтение.

Я направился к конторке дежурного портье. Высокий малый в костюме-тройке сказал мне:

— Могу я вам чем-то помочь, мистер Розенкранц? — Не, ну не прелесть, а? В отелях всегда так. В отелях тебе всегда дают почувствовать себя кем-то важным.

— Мне нужно отправить телеграмму.

— Хорошо. — Он тотчас же выложил передо мной бланк телеграммы. — Вам ручка нужна?

Я жестом поторопил его, и он протянул мне ручку. Я вписал в пробелы наверху имя и адрес Огера и принялся за сам текст:

«НАХОЖУСЬ КАЛВЕРТЕ тчк НУЖДАЮСЬ ДЕНЬГАХ тчк ПОЖАЛУЙСТА ВЫШЛИ 200 ДОЛЛАРОВ ИЛИ СКОЛЬКО СМОЖЕШЬ ОТЕЛЬ СОМЕРСЕТ НОМЕР 514 тчк»

И, помедлив, я еще прибавил:

«Я СНОВА ПИШУ тчк МНЕ КАЖЕТСЯ МЕНЯ УЖЕ ЕСТЬ КОЕ-ЧТО тчк»

Потом я зачеркнул эту последнюю фразу, перечитал все и зачеркнул еще и предыдущую — насчет того, что снова пишу. Я протянул заполненный бланк служащему отеля, деликатно отвернувшемуся, чтобы не мешать мне сосредоточиться, и тот, ожив, взял у меня телеграмму и ручку.

— Сэр, ответ потом принести в номер?

Я улыбнулся:

— Да, пусть принесут в номер.

И тут же поймал себя на мысли, что если Карлтон платит за все это, то надо было тогда послать телеграмму еще и Пирсону. Неужели у издательства не найдется небольшой свободной суммы?

— А знаете что? Дайте-ка мне еще один бланк.

Я переписал тот же текст на другой бланк, только с другим адресом, и вручил обе телеграммы портье, после чего направился прямиком в бар. Для меня это было большое событие, и его следовало отметить. Я был пока еще на коне. Если сегодня утром и тяпнул маленько исключительно для храбрости, то сейчас никто не мог помешать мне выпить за удачу.

Глава 4

Но я шел по вестибюлю, когда во мне снова зашевелилась тревога. Вспомнил, что Пирсон просил меня не слать ему больше телеграмм с просьбой о деньгах. И никогда больше не собирался меня издавать, даже если я напишу что-то новое. А еще вспомнил, что Огер всегда относился ко мне хорошо, но это когда было-то? И Ви шлялась сейчас где-то с другим мужиком, а Куинн просто подразнила меня этим своим завещанием, явно для того, чтобы связать по рукам и ногам, Джозеф же даже не захотел посмотреть мне в глаза.

Я зашел в бар. Монтгомери сидел там — на самом ближнем к входу табурете — и перед ним стояла непочатая пинта пива. Он нервозно постукивал ногой по нижней перекладине табурета. Вот, пожалуйста вам, молодой человек, который прочел все мои книги! Я даже подумал в тот момент, что, может быть, не так все плохо и напрасно я развел панику. Я подошел к нему, правой рукой дружески похлопал его по спине, а левой оперся о стойку бара. Бармен был тот же, что и утром. Поймав мой взгляд, он кивнул и выставил для меня порцию «Джин Рики».

— Значит, вы мой поклонник? — сказал я, основательно приложившись к своему стакану.

Монтгомери робко пожал плечами, но, когда заговорил, в словах его было столько же страсти, сколько когда-то в моих — когда писательство еще было для меня развлечением.

— Я прочел «Жаркая как лето» в четырнадцать. Мне дядя дал, он живет в Западной Вирджинии. Я как только дочитал до конца, сразу начал заново и прочел еще раз.

— Ну роман-то вам понравился? Он не очень хорошо продавался, хотя и получил хорошие отзывы.

— Да, понравился, но моя любимая ваша вещь это «Только до семи». Хотя так, наверное, все считают. Я вообще прочел все ваши книги, и большинство из них — не по одному разу.

Он заметно разошелся, потом, поняв это, смущенно потупился, но мне нравились его речи, и я даже не думал его останавливать. Свой «Джин Рики» я уже успел прикончить, и бармен выставил передо мной новую порцию.

— Так что это за пьеса у вас была? Как, вы говорите, она называется?

— «Призрак».

Изогнув брови, я жестом побудил его продолжать.

— Это история бывшего раба, который живет на Западе в доме, где обитает привидение белого рабовладельца. И они все время беседуют о разных вещах — о рабстве, о свободе, обо всем, обо всем… О том, что такое вообще — быть человеком.

— И все?

— Да, все. — Он посмотрел на свое пиво, к которому до сих пор так и не притронулся. — Но ее надо смотреть, тогда будет понятнее, о чем она.

Наполовину опустошив свой стакан, я снова похлопал его по спине.

— Да вы пейте, пейте. — Он взял свой бокал и сделал робкий пробный глоточек, а я тем временем продолжал: — Значит вы работаете в газете? Надо же, а я вот никогда не мог пойти на такое. Когда-то очень давно поработал с годик в одной крохотной провинциальной газетенке, и мне этого хватило.

— Ну, жить-то чем-то надо.

Понимающе кивнув, я допил свой «Джин Рики».

— Театральными пьесами тоже не заработаешь, если, конечно, их не начнут ставить в Нью-Йорке, но даже и тогда… — вздохнул он.

— Вот как?

— Нет, в Нью-Йорке в театре можно очень даже хорошо заработать. Но только если повезет. Или если ты знаком с нужными людьми.

Я махнул бармену.

— Ну это как сказать. Я, например, знаком с нужными людьми, а вот с везением дело у меня обстоит хуже. — Бармен поставил передо мной третью порцию, и одна моя половина настойчиво мне подсказывала пить медленно и долго, в то время как другой половине было абсолютно чуждо благоразумие. — А знаете, я тоже когда-то написал пьесу.

— «Отдать должное».

Нахмурившись, я кивнул, потрясенный его осведомленностью.

— Да вы и впрямь мой поклонник. Я, признаться, не думал, что меня еще кто-то читает.

— Читают, еще как читают!

— Да? И кто же?

Тут он растерянно умолк.

Улыбнувшись, я покачал головой и дружески обнял его за плечи.

— Да это и не важно. Мне достаточно, что вы меня читаете. Что вы знаете пьесу «Отдать должное».

Мне действительно было очень приятно осознавать, что меня воспринимают так серьезно. Я ведь уже почти забыл, что такое почет и слава. И сейчас мне даже стало немного легче. Хотя, возможно, просто сказывался выпитый алкоголь. Но, в любом случае, я почувствовал себя веселее и, подняв стакан, сказал:

— Даже моя жена, скорее всего, не знает пьесу «Отдать должное».

Он снова посмотрел на свое пиво, вспомнил, что ему вроде бы тоже полагается пить, поэтому взял стакан в руки так, словно это была кружка с горячим какао, и сделал маленький глоточек. Он знал о моих книгах, поэтому наверняка знал и о Клотильде. О Клотильде знали все. Я даже пожалел, что привез ее сюда в свое время.

Я потеребил его за плечо и похлопал по спине.

— Но вы продолжайте. Расскажите мне о своих планах. Новую пьесу собираетесь написать?

Он сразу оживился.

— Да, я работаю сейчас над одной вещью. На самом деле, это пока всего лишь задумка.

— А вот вы сказали, что знаете мою пьесу «Отдать должное». Ну и что вы о ней думаете? Понравилась она вам?

— Конечно. Это великолепная пьеса, я прочел ее с огромным удовольствием. — Он внимательно заглянул мне в глаза, видимо, желая убедиться, не обидел ли меня, и поспешил прибавить: — Ну я не видел ее на сцене, только читал, однако уверен, что на сцене она тоже прекрасна. Я это хотел сказать.

— А ваша новая пьеса, о чем она будет?

Бармен поставил передо мной еще один стаканчик, рядом с недопитым. Как я понял, он принял меня за гуляку и транжиру. Ну и пусть, почему бы и нет? Спасибо Карлтону. Ну, или Ви — уж ей-то точно спасибо. Кивнув на Монтгомери, я сказал бармену:

— Его пиво тоже запиши на мой счет.

— Ой, мистер Розенкранц, благодарю, но разве я могу…

— Можете, можете. Мы же с вами отмечаем знакомство. Мое знакомство с моим единственным поклонником. — Я поднял свой стакан, а он свой. Мы чокнулись и выпили.

— Мистер Розенкранц, а можно мне взять у вас интервью?

— Давай как-нибудь в другой раз, приятель. Главный редактор твоей газеты все равно не согласится его опубликовать. К тому же ты вроде бы сказал, что освещаешь только городские новости.

Он пожал плечами.

— Так о чем будет твоя новая пьеса?

Он взял себе еще пива. Сейчас он держался уже гораздо более раскованно, потому что наконец-то захмелел. И вовремя, кстати, потому что меня, похоже, уже порядком развезло.

— Я назвал ее «Фурии мщения». Это история о фермерской семье. О матери троих детей, от которой сбежал муж, и вот однажды ее маленького сына переехал трактор, раздробив ему ногу. Мать повезла его в больницу, но там принимали других пациентов и не оказали помощи ее сыну. Она отвезла ребенка обратно домой, но рана на ноге у него загнила, и мальчик умер. Тогда женщина с двумя другими детьми вернулась в больницу и перерезала им горло прямо в приемном отделении. При этом она все время повторяла, что это ничем не отличается от того, как они поступили с ее первым ребенком.

— А такое на самом деле было?

— Ну, почти такое. До момента, где она убивает двух других своих детей. Тут я немного присочинил. Но один ребенок на самом деле умер.

Я покачал головой.

— Не-ет… Ты не можешь убить прямо на сцене двоих ребятишек. Никто не станет ходить на такую пьесу. И никто не захочет играть в такой пьесе. А что, если тебе сделать по-другому? Допустим, она не убивает детей, а только собирается, на этом театральное действие останавливается, и под конец на сцену выходят фурии из древнегреческой мифологии. И они…

— И что они делают?

— Ну, не знаю… Допустим, окружают ее и показывают ей, что так поступать нельзя, что это неправильно.

— Это как «Рождественская Кэрол»?

— Не знаю, это же твоя пьеса. Ты автор, и ты не должен прислушиваться к советам никому не нужного старого неудачника.

— Нет, почему, мне понравилось. Фурии выбегают на сцену, окружают героиню и…

— Исаак на горе, — сказал я, прикончив содержимое очередного стакана и уже обливаясь противным липким потом.

Монтгомери смотрел на меня с еще большим обожанием, чем в первый момент нашей встречи.

— А вы не могли бы… ну, если, конечно, задержитесь еще здесь, в городе… Не могли бы вы сесть вместе со мной за написание этой пьесы?

— Нет, сынок, нет. Тебе на самом деле этого не надо.

— Надо! — с жаром возразил он.

Я смотрел на него в раздумье. Молодой, энергичный, жаждущий творить соавтор, возможно, был как раз тем, чего мне сейчас так не хватало, для того чтобы снова взяться за перо. Быть может, рядом с ним я бы возродился как писатель, и тогда мне бы больше не пришлось строчить унизительные телеграммы с просьбой о деньгах. Это и времени отняло бы немного — скорее всего, не больше недели. Да за неделю я сумел бы даже десять пьес насочинять, будь в хорошей рабочей форме.

Я похлопал его по спине, придвинулся поближе и разве что только не взъерошил его волосы — все-таки это было бы чересчур для взрослого парня. Держась за него, чтобы не свалиться с табурета, я сказал:

— А может, нам действительно попробовать? Чем черт не шутит, а? Если не добьемся ничего, то хотя бы посмеемся от души.

Он достал из кармана блокнот и ручку и принялся записывать.

— Итак, они идут на гору к Исааку… — Он остановился и посмотрел на меня вопросительно. — Подождите-ка, а как языческие фурии попали у нас в Ветхий Завет?

— Когда фурии появятся на сцене, публика либо воспримет это, либо нет, поэтому мы вполне можем себе позволить намешать всякой всячины.

Он понял, что я прав, кивнул и снова стал писать. А я продолжал вещать. Причем это получалось у меня так легко — совсем без натуги. Уж не знаю почему, но я воодушевленно сочинял на ходу, и мы то и дело обменивались идеями, отказывались от них, потом возвращались к ним снова, а бармен выставлял нам новую выпивку, и Монтгомери теперь пил наравне со мной. И он тоже перешел на крепкий напиток — на ром с колой — и, насколько я заметил, пить он, оказывается, очень даже умел. Я же порядком уже воспрял духом и достиг уже своего любимого состояния, когда у меня наступал творческий прилив. В этом состоянии полной умственной сосредоточенности мне всегда легко работалось. Все мои лучшие произведения были написаны в этом состоянии. В состоянии алкогольного опьянения. Звучит-то как прекрасно — алкогольное опьянение!

И я работал не один. Монтгомери тоже вовсю творил. Он, вне всякого сомнения, умел работать в паре, умел слышать не только себя. Мне достаточно было предложить сцену, как он тут же развивал ее и направлял движения действующих лиц так, что они выглядели живыми и убедительными. Время от времени я подумывал о том, чтобы остановиться и перестать пить. Мне необходимо было пойти и лечь в постель. Нужно было придумать какой-то способ выбраться отсюда завтра. Но идти в пустой гостиничный номер было выше моих сил, и я знал только одно — что мне никак нельзя было оставаться в одиночестве. Переживания из-за моих проблем с Джозефом просто сожрали, поглотили бы меня, останься я один. Поэтому я не уходил и продолжал общаться с новым знакомым. Ну, и, понятное дело, опрокидывал стаканчики один за другим. В конце-то концов, я же в баре находился, а не где-то еще, так чего же можно было от меня ожидать?

Через некоторое время я заметил, что Монтгомери раскис, как-то побледнел и осунулся и все чаще клонился головой к стойке бара. И то и дело стрелял глазами в сторону часов, висевших на стене за стойкой. Часы спешили на десять минут, но это не сильно меняло положение дел — было уже почти восемь вечера, и проторчали мы с ним там уже почти шесть часов к ряду.

— Сынок, — сказал я, похлопав его по спине. — По-моему, нам пора прерваться. Завтра можем продолжить.

Он попытался замотать головой, но даже это у него не получилось.

— Н-нет!..

— Тебе утром на работу надо?

— На работу? — проговорил он с таким удивлением, словно само понятие работы с утра было для него откровением. Словно он до сих пор и слыхом не слыхивал о том, что такое работа с утра. Словно вообще вся жизнь оказалась предана забвению и осталась за пределами этого бара.

— Давай-ка поднимайся! — Я поставил его на ноги. Сам стоял на ногах твердо, потому что, как уже сказал, находился в неком своем любимом окрыленном состоянии, в котором у меня все получалось легко. Не только работа, а буквально все дела, даже если это было мытье посуды. И такое состояние я не считал вредным для себя, я не считал, что еще один стаканчик может меня убить. В конце концов, я был взрослым человеком, мужчиной, и сам прекрасно знал, что мне вредно, а что полезно.

В общем, как уже сказал, я поставил его на ноги и вывел его на улицу, причем он все время буквально висел на мне, и я чувствовал себя немножко виноватым в том, что довел его до такого состояния. Но только немножко — ведь мы же отлично провели время.

Швейцар подозвал такси и открыл для нас заднюю дверцу. Я затолкал Монтгомери на заднее сиденье и спросил:

— Ты где живешь?

— Где моя записная книжка?

— Я положил ее тебе в карман. Скажи водителю, куда тебя везти. — И я крикнул швейцару: — Такси можно отнести на расходы моего номера?

— Конечно, сэр. Я об этом позабочусь. — Он подошел к окошку водителя, и тот опустил его.

Монтгомери промычал какой-то адрес, вроде бы Тюдор-стрит, и я успокоился, почувствовав, что он доедет нормально, но водителю на всякий случай сказал:

— Если он так и не сможет толком назвать вам адрес, то привезите его обратно.

Таксист кивнул и снова повернулся к швейцару, а я захлопнул дверцу машины и вернулся в отель.

Но от перспективы оказаться в пустом номере мне снова сделалось не по себе. Я даже почувствовал легкий приступ паники (легкий — благодаря алкоголю) из-за этих отправленных телеграмм и из-за бросившей меня Ви. Я твердил себе, что паниковать глупо. Я известный писатель, обожаемый и почитаемый многими. И если даже этот молодой репортер признал во мне знаменитость, то почему бы моему Джозефу не сделать того же? И ответ сразу напрашивался — он сможет! Ему просто требовалось время, чтобы успокоиться. Вот и все. И у него было это время. Весь сегодняшний день — с утра и до вечера. И сейчас было еще не поздно, только восемь, просто детское время.

С такими мыслями я развернулся и снова вышел на улицу.

— Такси, — сказал я швейцару, и тот свистнул, чтобы подогнать машину к подъезду.

Он открыл для меня дверцу и закрыл ее, когда я сел. Таксист, ждал от меня указаний. Я назвал ему адрес Куинн — теперь уже адрес Джозефа, — и мы поехали.

Глава 5

Старинный особняк Хэдли располагался в северной части города, сразу за университетом, в Андервуде. Здешняя земля еще лет шестьдесят-семьдесят назад принадлежала одной семье, которая потом распродала ее по кускам, и семейство Хэдли рискнуло купить себе участок на покатом склоне холма и отстроило на нем четырехэтажный кирпичный домище. Натяжные тенты над окнами первого этажа делали дом похожим на отель. Прямо с земли к главному входу поднималась крутая лестница, а гараж и вход для прислуги находились на задней стороне дома.

Когда мы подъехали, в половине окон дома горел свет. Вый дя из машины, я помедлил перед открытой дверцей, намереваясь попросить водителя подождать, но потом передумал, захлопнул дверцу, и такси укатило. Я стал подниматься по крутой лестнице, и это оказалось гораздо труднее, чем мне казалось. Все-таки я слишком много выпил.

Держась за перила и беспрестанно останавливаясь перевести дух, я уже почти добрался до верха, когда дверь открылась и из дома вышла Мэри О’Брайен, а следом за ней Конни — опустив голову, обе старательно смотрели себе под ноги, собираясь спускаться. Мне захотелось поспешить к ним навстречу, но я уже так устал и запыхался, что решил подождать их на своей ступеньке. Мэри увидела меня первой, сначала опешила, потом произнесла:

— Ой!

Конни тоже подняла голову, но ее темнокожее лицо сливалось с сумерками наступившего вечера, и я не смог разглядеть его выражения.

Мэри стала спускаться мне навстречу.

— Мистер Розенкранц, вы меня так напугали! Что вы здесь делаете в такой поздний час?

Я мог задать ей тот же вопрос, но она была его невестой, и ее сопровождала Конни, по-видимому, в качестве компаньонки, к тому же для нас всех этот день был не простой и волнительный. Ведь сегодня Джо стал миллионером, и ему наверняка было нелегко свыкнуться с этой новой ролью, поэтому, должно быть, было важно, чтобы кто-то находился сейчас с ним рядом.

— Да я думал повидаться с Джо, только вот как-то не заметил, что уже поздновато.

Личико Мэри болезненно наморщилось — должно быть, я дыхнул на нее алкоголем, хотя, говорю вам, я абсолютно нормально держался, только вот она вряд ли знала об этой моей способности.

— Я рада вашему приходу, — сказала она. — Я даже очень надеялась, что у нас будет возможность поговорить.

— Ну вот, я пришел, — сказал я и поздоровался с Конни, попросив ее называть меня просто Шемом.

— Джо сегодня был так расстроен, — сказала Мэри. — Он не хотел… ну… вы наверное понимаете, что я пытаюсь сказать?

— Понимаю… конечно. И так мило с вашей стороны, что вы говорите эти слова, даже если это не совсем правда.

— Ой, ну что вы, это правда! Ну вот спросите хотя бы у Конни. Мы с ней и задержались здесь именно по этой причине. На Джо свалились такие переживания, и я… вернее, мы нужны были ему, чтобы просто побыть рядом, поддержать. Мне даже сейчас не хочется оставлять его наедине с его горем, ведь у него из близких была только мисс Куинн… — И, поняв, что сказала немного не то, она поспешила поправиться: — Нет… конечно, и вы тоже.

— А еще вы, и тетя Элис, и вот Конни… Правда же, Конни? И еще множество людей, но, конечно, я понимаю, о чем вы говорите. Куинн была его матерью, и он сильно переживает. Поэтому я и пришел — чтобы позаботиться о вас, ребятки. Теперь наступила моя очередь о вас заботиться. — И я изобразил на лице бодренькую улыбочку, но, по-моему, спьяну у меня это плохо получилось.

— Ой, ну я не думаю, что сейчас подходящее для этого время. То есть я хочу сказать…

Я не выдержал:

— Мэри! Можно я буду называть вас просто Мэри? Мэри, да бросьте вы все эти ваши «ой, ну я не думаю… то есть я хочу сказать», бросьте и расслабьтесь. Если Джо, по какой-либо причине, не готов принять меня сегодня, то ничего страшного. То есть я, конечно, разочарован, но пойму. Хорошо?

Она с облегчением выдохнула, и на лице ее больше не было того натужного выражения неловкости.

— Джо сказал, что вам всегда недоставало благоразумия, но в сущности… — Тут она повернулась к Конни. — Конни, не могла бы ты спуститься и подождать меня внизу?

— Да, мэм, — ответила Конни и, робко подняв на меня глаза, сказала: — Мисс Элис была очень расстроена, что вы так и не пришли на чаепитие.

— Ну что ж, выходит, список моих провинностей перед тетей Элис пополнился.

Конни болезненно поморщилась, я даже пожалел, что так резко ей ответил. Ведь она всего лишь выполняла свою работу. Просто иногда об этом трудно было помнить, потому что, даже будучи негритянкой, она больше воспринималась как член семьи. И я могу себе представить, как, наверное, трудно ей было уживаться сразу в двух этих образах.

— Послушай, Конни, извини, но ты же знаешь… — начал было я, но тут свет в окне над крыльцом вдруг погас, и вокруг стало еще темнее. Я задрал голову и посмотрел на окна, подумав, не стоит ли где-нибудь у окна Джозеф и не наблюдает ли за нами. Не могу сказать со всей уверенностью, но мне показалось, что он там был.

Мы подождали, когда наши глаза привыкнут к темноте, потом Конни сказала:

— Я обязательно передам ей привет от вас, мистер Розенкранц. — И она стала спускаться по лестнице, с еще большим трудом, чем я только что поднимался, осторожно нащупывая ногами ступеньки впереди.

Мы с Мэри смотрели ей вслед, и, когда она уже достаточно удалилась, Мэри повернулась ко мне.

— Мистер Розенкранц… — Тут мне отчаянно захотелось предложить ей: «Зовите меня папой», но она и так испытывала затруднения в общении со мной, и я не хотел их усугублять. — Я знаю, что у вас с Джозефом в прошлом были определенные нелады.

— «Определенные нелады» — это еще мягко сказано. Во время нашей последней встречи он ударил меня, и это на своем-то выпускном вечере!

— Ой… Да-а?.. — По ее реакции я понял, что Джо не рассказывал ей об этом случае.

— Послушайте, Мэри, я понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Я глупо поступил, что пришел сейчас сюда. Знаете, я вообще-то не пил уже много месяцев. До сегодняшнего дня.

На это она отреагировала удивленной гримаской.

— То, что случилось с Куинн, для всех нас, и для меня… — Я готов был расплакаться в тот момент от чувств, которые мог бы испытывать.

Она уже хотела протянуть ко мне руку, чтобы утешить, но передумала.

— Может быть, нам встретиться завтра? — предложила она. — Я сегодня хотела позвонить вам в отель, но день пролетел как-то незаметно. Я вообще никогда не задерживаюсь здесь до такого позднего часа, и, если бы не Конни, мои родители, наверное, уже подняли бы на ноги полицию. А может быть, уже и подняли. Ну… вы… все мы сделали все, что могли. Могу я позвонить вам завтра?

— Конечно!

— Я просто считаю, что нам лучше поговорить завтра, потому что разговор будет непростой.

— Конечно, конечно, я понимаю. Вы такая очаровательная девушка! Звоните мне в любое время.

Она потупилась, и я понял, что все испортил, назвав ее «очаровательной девушкой». Ведь она, судя по всему, слышала от Джо еще не все истории о моих амурных похождениях на стороне (о них и Куинн-то не всегда знала), а сейчас это прозвучало так, будто я попытался клеиться к ней.

— Ну, скажем, после завтрака в первой половине дня. В отеле. Мы могли бы выпить кофе, — предложил я.

Я к тому времени уже совсем взмок от пота. Духотища и алкоголь проняли меня окончательно, и я был близок к обморочному состоянию. Жаль, если Джо действительно наблюдал сейчас за нами в окно.

— Да, мне это вполне подходит, — сказала Мэри, бросила на меня робкий взгляд, а потом с облегчением вздохнула и даже улыбнулась. Она вообще казалась мне очень обаятельной, и я считал, что Джозефу несказанно повезло.

— Пожалуйста, после вас… — сказал я, учтиво пропуская ее вперед.

Она начала спускаться, а я оглянулся, на ближайшие фасадные окна, но по-прежнему было трудно определить, стоит ли возле одного из них Джо. В остальных окнах дома свет по-прежнему горел.

Добравшись до нижних ступенек, я уже так запыхался и пропотел, что поспешил распрощаться с дамами и сразу свернул в южном направлении, пока они не успели предложить подвезти меня или не принялись расспрашивать о моем самочувствии.

Я дошел до конца квартала, потом свернул в сторонку, и там меня вырвало прямо у ствола какого-то дерева. Меня выворачивало так, что ныли бока. Из зажмуренных глаз сочились слезы. Держась руками за дерево, я прижался лбом к его коре, но она очень скоро стала больно врезаться мне в кожу. Потом меня еще раз вырвало — в носу остался противный едкий привкус блевотины и алкоголя — и, несмотря на льющийся градом пот, стало жутко знобить. Я блевал и блевал, удивляясь нескончаемости содержимого моего желудка и задыхаясь от мерзкой вони. Потом опять прислонился лбом к дереву, только на этот раз подставил руку. Рукав очень быстро промок от пота. Голова у меня кружилась, тело сотрясалось в ознобе. Но рвотные позывы все-таки прекратились, остался только мерзкий привкус во рту.

Я вытер рот платком и оглядел плоды своих «трудов». Ничего так себе плоды. Вот что бы, интересно, сказал сейчас Монтгомери, увидев меня в таком состоянии? Мало того, что я задолжал страшное количество денег огромному числу людей по всей стране и вдобавок пребывал в полной зависимости от взбалмошной шлюхи, так меня еще теперь угораздило облеваться всего в квартале от дома Джо, и это когда я собрался наконец уладить с ним отношения. Да, все-таки прав был я, когда назвал себя жалким неудачником — все это я, конечно, заслужил, но только не вздумайте поймать меня потом на слове!

Вновь ощутив твердость в ногах, я перешел на другую сторону близлежащего темного переулка. Даже в тусклом свете уличного фонаря я сумел заметить, что мыски моих ботинок облеваны. Пришлось остановиться, достать грязный платок и вытереть оба ботинка. Платок я выбросил в придорожную канаву и направился в сторону малонаселенных кварталов близ университета, где рассчитывал поймать такси.

Сначала впереди показались огни, потом газоны по обочинам Юниверсити-авеню кончились, и впереди показался пятиэтажный жилой дом. Вдалеке по улице Святого Петра и до самого центра сияли электрическими огнями небоскребы. По пустынным улицам, мимо вхолостую мигающих светофоров я прошел через университетский городок в Джордж-Виллидж. В свое время мы с Куинн много времени проводили здесь в молодежных тусовках, в обществе ее университетских знакомых. Как я теперь видел, за эти годы здесь мало что изменилось. Утопающие в разросшейся зелени приземистые домишки выглядели заброшенными и убогими.

Я дошел до местного паба, но такси так и не встретил. В пустом животе у меня теперь засвербило от голода — после того как я вывернулся наизнанку возле того дерева. Поэтому я нырнул в прокуренный смрад бара, с удовлетворением про себя отметив, что его атмосфера мне вполне подходит. Студенты сейчас разъехались на каникулы, поэтому публика в баре состояла в основном из местных пропойц-забияк, ну и нескольких старшекурсников, старавшихся держать головы пониже и не слишком привлекать к себе внимание. Я заказал «Джин Рики». Бармен, вздохнув, потянулся к полке с крепкими напитками. В таких заведениях посетители обычно заказывают пиво, и бармены, привыкшие только откручивать крантик, быстро становятся ленивыми. Но он, конечно же, приготовил мне мою порцию.

После первого глотка я почувствовал некоторое умиротворение. Все злоключения этого дня, и разговор с Мэри, и эта рвота в темном переулке — все отодвинулось для меня сейчас на второй план, и моя голова была занята только пьесой, которую мы с Монтгомери сочиняли сегодня днем. В глубине души у меня, как и в былые времена, зашевелилось инстинктивное желание продолжить завтра, и это желание сжимало мое сердце, словно тиски. Но я не хотел. Я не мог. Я не чувствовал в себе таких сил, а ощущал только запах блевотины, застрявший в глотке, от которого меня едва не начинало выворачивать снова. Я решил посоветовать Монтгомери забыть об этом сотрудничестве, сказать ему, что я слишком занят.

Потом вдруг — словно какой-то щелчок. Меня осенила до невозможности простая идея: фурии мщения в нашей совместной пьесе могут умереть! То есть не они кого-то убьют, а их убьют. Тиски, сжимавшие мое сердце, сразу же ослабили хватку, и я на радостях выпил еще одну порцию. Да, иногда так бывает — ты можешь просидеть всю ночь, а под утро неожиданно придет идея и словно окрылит тебя. Теперь у меня, по крайней мере, было с чего начать завтрашнее утро. Да, эта идея мне понравилась, и я уже не так беспокоился о завтрашним дне, а после еще двух порций «Джин Рики» начал подумывать о новом визите к Джо. В отель, в свой пустой номер, мне идти совсем не хотелось. Даже если Джо не пустит меня на порог или набьет мне морду, это будет все равно лучше, чем идти сейчас в отель.

Мне хотелось выпить еще, но, похлопав себя по карманам, я обнаружил, что они пусты, поэтому вышел из бара через черный ход и оказался в темном переулке. Один квартал я почти пробежал бегом, настолько быстро, насколько позволяло мое ноющее тело, а когда выскочил на освещенную улицу, прошел быстрым шагом еще один квартал до Кэролайн-стрит, чтобы снова выйти к университету.

Глава 6

За час моего отсутствия тут ничего не изменилось. После пробежки длиною в целый квартал я окончательно взмок, и мне больше всего на свете хотелось прохлады. Снова поднявшись по крутой лестнице, я нажал на кнопку дверного звонка и, пока ждал, снял пиджак и рукавом рубашки отер пот с лица и шеи. И меня снова начали одолевать сомнения относительно здравости идеи прийти сюда в такой поздний, почти полуночный час. С чего я вообще взял, что он откроет мне дверь? Я еще раз нажал на кнопку, решив, что это будет в последний раз, но дверь вдруг сразу открылась. Джо спросил меня из темноты:

— Что тебе нужно? — Он был еще одет, но уже без галстука, и ворот рубашки был расстегнут.

— Джо, я… — Тут я растерялся, потому что, оказывается, даже не подумал о том, что скажу, если он мне откроет. — Можно я войду?

— Что тебе нужно?

— Можно я сначала войду?

— Что тебе нужно? — повторил он с презрением, но дверь передо мной не закрыл.

— Поговорить, — выпалил я. — Мне нужно поговорить с тобой, Джо. Ну давай, впусти меня! Нам надо наладить отношения, ведь ты же понимаешь, что мы одни остались друг у друга… Ну послушай, можно я сначала войду?

Он шагнул назад, и я, честно говоря, подумал, что он сейчас захлопнет дверь передо мной. Но он сказал:

— Делай что хочешь. — И, оставив дверь открытой, ушел в глубь дома.

Я вошел и закрыл за собой дверь. В этом доме я не был, даже затрудняюсь припомнить, сколько лет. В прихожей убрали персидский ковер, и теперь там была под ногами только черно-белая в шашечку плитка. Исчезли также и дедушкины часы, а на их месте появилась некая медная махина с маятником и без цифр. Джо ушел в дальнюю комнату справа — это была столовая — и стоял там возле стеклянного столика-тележки, наливая в стакан бренди. На обеденном столе стоял другой стакан с остатками какой-то янтарной жидкости и тающими кусочками льда, поэтому я сначала подумал, что он наливает бренди мне, но он поднес стакан ко рту. Тут только я сообразил, что он тоже пьян, причем даже пьянее меня.

— Джо, скажи, как я могу загладить свою вину перед тобой? — обратился я к нему через стол.

— Никак.

— Ну скажи хотя бы, в чем я должен исправиться? Ведь я мог бы что-то объяснить, но как я это сделаю, если не знаю, что объяснять?

— Ты не должен передо мной оправдываться. Я и так все знаю. Я же был здесь, если ты помнишь, и был свидетелем тому, как страдала мама. А ты крутил с этой своей, как там ее… Кстати, я что-то забыл — вы с Хлоей еще женаты? Хотя тебе что женат, что нет — никакой разницы.

— Вот женишься сам, тогда узнаешь, что это такое, — сказал я, теперь уже и сам разозлившись. Наверное оттого, что продолжал изнывать от духоты, от которой почему-то не спасал кондиционер. — А сейчас ты просто не знаешь, что это такое.

— Зато я точно знаю, что никогда не поступлю с Мэри так, как ты поступал с мамой.

— Ты что же, думаешь, я это нарочно делал? Конечно нет, конечно не нарочно.

— Но ты делал это!

— Послушай, ну к чему все это? Тебе двадцать один год…

— Двадцать два.

Я пожалел о том, что такое ляпнул, но продолжал:

— Верно, двадцать два. То есть еще, в сущности, мальчишка. Но ты повзрослеешь и многое поймешь…

— Я уже повзрослел. — Стакан дрожал у него в руках. — Я уже не мальчишка.

— Нет, конечно, ты уже не мальчишка, я просто хотел сказать, что некоторые вещи воспринимаешь по-другому, когда… — Я шумно перевел дыхание. — Видишь ли, я ведь не один себя так вел. Твоя мама тоже.

У него, помимо его воли, задрожали губы.

— Вот не надо говорить этого о мертвой!

Я растерялся, не зная, что еще сказать, и тут меня словно прорвало:

— А вот послушай меня! Просто помолчи и послушай! Все, что ты имеешь в виду, все, чем ты недоволен, все это случилось еще до твоего рождения, поэтому ты вообще ничего не можешь об этом знать! Потому что тебя тогда не было!

Он тоже повысил голос:

— А тебя последние двадцать два года не было здесь, поэтому ты не можешь знать, что здесь было! Ты не можешь знать, как переживала мама… как она страдала… — Дрожащей рукой он снова поднес стакан ко рту.

Я присел на один из стульев.

— Джо, ну зачем это все сейчас? Это старая история, давай забудем о ней! Я-то пришел, чтобы наладить наши отношения.

Звякнув льдышкой в стакане, он допил остатки.

— А знаешь, я сегодня познакомился с одним парнем примерно твоего возраста, и ты представляешь, он считает меня эдакой огромной величиной о двух ногах. И я подумал: а почему бы моему сыну не относиться ко мне так же? Почему мой родной сынок не испытывает ко мне таких же чувств? И я подумал: а с чего это я взял, что не испытывает? Может быть, как раз испытывает. У него же нет причин не испытывать таких же чувств ко мне.

Джо поднес к дрожащим губам пустой стакан, рука его тоже тряслась.

— Ты пойми, сынок, я не такой уж плохой.

— То, как ты поступил с мамой…

— Да перестань ты! — снова взорвался я. — Ты не знаешь об этом ровным счетом ничего! Ты же не знаешь, как она гуляла направо и налево, вечно где-то шлялась, оставляя меня в номере отеля одного, или, еще хуже того, притаскивала в наш номер кого-нибудь, даже несмотря на то, что там находился я! Так что не надо делать из нее святую мученицу! Она держала меня на крючке ради алиментов, притом что я не мог выплачивать их и притом что они были ей совсем не нужны. Просто держала меня на крючке и все — чтобы знал, что она в любой момент может засадить меня за решетку.

— Ну а сейчас-то ты, конечно, пришел из-за денег.

— Черт возьми, Джо, ты же сказал, что повзрослел, а ведешь себя как ребенок!

— Да-а? Ты еще скажи, что тебе не нужны деньги! Давай, скажи, что ты сегодня напился в зюзю не из-за того, что тебе ничего не досталось по завещанию!

— Да забудь ты о деньгах! Что ты все о деньгах и о деньгах?! Не о них сейчас речь. Ну вот как я могу тебе это доказать? Вот твою мать да, ее деньги всегда интересовали больше, чем меня.

— Мама страдала. Она… она просто зачахла, растаяла на глазах… У нее даже волос почти не осталось. — По щекам его катились слезы. Еще чуть-чуть, и он готов был разрыдаться в голос. Но сумел совладать с собой и, сглотнув тугой ком в горле, продолжал: — И мне приходилось одному справляться с этим. Мне приходилось самому мыть ее, сидеть у ее больничной койки. Все самому. Одному. И рядом никого не было. И я сделал все, что мог… — И тут он сорвался на рыдания.

— Джо!..

Но он, качая головой, резко повернулся и ушел на кухню. И по-прежнему не изменил своего мнения — я обманывал его насчет Куинн, я хотел ее денег, и я не знал, как она умирала. Я мог сейчас говорить все что угодно, но он был настроен против меня и заранее считал неправым во всем. Понимая это, я все равно последовал за ним на кухню.

Он стоял перед раковиной спиной ко мне, но я мог сказать со всей уверенностью, что он плачет.

— Джо!.. — позвал я.

Он не ответил.

— Я любил твою маму. Я…

Он резко повернулся и запустил в меня стаканом. Тот пролетел мимо и ударился о стену, расколовшись пополам и забрызгав ее водой от растаявшего льда.

Мы оба остолбенели от этого его неожиданного порыва. Джо давился от рыданий, а я впервые в жизни попробовал сосчитать про себя до десяти — в свое время одна девчонка уверяла меня, что это помогает. До десяти я не досчитал, но, когда заговорил, почувствовал себя гораздо спокойнее и уже хотя бы не срывался на крик.

— Я любил Куинн очень сильно. Сильнее, чем кого бы то ни было, ну… за исключением, может быть, Клотильды. Я даже не могу поверить, что ее больше нет. Ее так давно не было в моей жизни…

— Как и тебя в ее жизни, — сказал Джо, уже не предпринимая попыток сдержать рыдания. Сжав кулаки, он уже плакал в открытую, и от этого зрелища у меня на глаза навернулись слезы, и это означало, что я, наверное, любил его. Даже не наверное, а точно любил. Дрожащим от рыданий голосом Джо продолжал: — Ребенком я боготворил тебя. Вот ты встретил в баре какого-то парня и почувствовал свою значимость оттого, что он боготворит тебя как писателя. А я боготворил тебя как отца!

Я не перебивал его, давая возможность выговориться.

— С мамой жить было трудно. С бабушкой и дедушкой тоже. Но я знал, что у меня есть ты, такой знаменитый… — Рыдания снова вырвались наружу. — И каждый раз, когда я летал к тебе в Калифорнию и когда ты даже не находил для меня времени, а все время только пьянствовал, горлопанил и ругался с Хлоей и со всеми подряд, можешь себе представить, каково мне было тогда?

Я только качал головой.

— И с каждым разом это выглядело все ужаснее. Это не сразу произошло, но со временем я понял, что ничего для тебя не значу и что на самом деле никакой ты не великий, а просто ужасный и все.

— Прости, мне очень жаль.

— Да что мне твое «прости»! Ему грош цена.

Я сделал несколько шагов к нему навстречу.

— Прости, сынок. Я действительно раньше был ужасный, когда пил.

Он презрительно усмехнулся.

— Раньше?

— Ну у кого хочешь спроси, тебе все скажут, что я не пил уже много месяцев. А сейчас напился, потому что, говорю же тебе, я любил Куинн. Понимаешь?

— Нет, не понимаю и понимать не хочу, потому что мне наплевать!

— Ну ты же плачешь…

— Ты предал меня!

— Чем предал? Тем, что оказался не таким, каким ты себе меня вообразил? — произнес я, снова повышая голос.

— Да всем! — Он собрался выйти, но пройти к двери он мог только мимо меня, и я загородил ему дорогу. — Хватит! Дай мне выйти!

— Джо, я же твой отец! — сказал я и хотел положить руку ему на плечо.

— Нет!

Он попытался ударить меня, но я выставил перед собой руку. Тогда он оттолкнул меня, повернулся к холодильнику, схватил с кухонной стойки нож для колки льда и, размахивая им, как я надеялся, только для устрашения, пошел на меня.

Я попятился.

— Ты что делаешь?

— Уйди с дороги! — выкрикнул он, задыхаясь от возбуждения. Глаза его были красными от слез, лицо перекошено от злобы.

— Ты же не собираешься… — И я пошел ему навстречу.

Только не спрашивайте меня, что я собирался сделать, я и сам не знаю. Наверное хотел обнять его, хотя это и звучит как слюнявая слезливая глупость. Ведь, проживя столько лет в Голливуде, поневоле становишся сентиментальным и слезливым. В общем, я пошел к нему навстречу, и он… замахнулся на меня.

Нож для колки льда, вскользь пройдя по руке, разорвал мне рукав и обжег острой болью. Наверное, я вскинул руки или попытался нанести защитный удар, но, скорее всего, собирался выбить у него из рук этот нож, но Джо почему-то не устоял на ногах и, упав, ударился затылком о край кухонной стойки, а потом сполз на пол и замер.

Потирая правой рукой порез на левом предплечье, я увидел у себя на пальцах кровь, и только потом, впоследствии, узнал, что эта кровь накапала и на пол.

Джо лежал на полу бездыханный.

— Джо!.. — позвал я.

Он не отвечал.

— Джо, с тобой все в порядке?..

Я легонько потормошил его ногой, но он все равно не двигался. Руки у меня и почему-то подбородок онемели от подкатившего страха. Я наклонился к Джо. Рана на затылке не выглядела особо ужасной, хотя волосы уже и промокли от крови, но голова его склонилась под каким-то странным, неестественным углом.

— Джо!.. — снова позвал я.

Я не стал прикасаться к нему, потому что уже и так все понял. То ли это произошло от удара затылком, то ли от того, что он свернул себе шею. Нож для колки льда валялся на полу в нескольких дюймах от его руки, кончик был в крови. Меня пробила дрожь, и, если бы не вырвало незадолго до этого, то вырвало бы теперь, потому что мое горло уже сжималось в судорожных позывах, а во рту пересохло.

Сердце у меня бешено колотилось. Я захотел крикнуть, но не смог.

Я не знаю, сколько я просидел возле мертвого сына на корточках, но ноги у меня уже затекли и онемели, когда телефонный звонок вывел меня из ступора.

Я встал и, уж не знаю почему — наверное, просто по инерции — подошел к телефону и снял трубку.

Глава 7

— Джо! Ты еще не спишь? — прошептал в трубке голос.

— Кто это? — сказал я.

Голос в трубке стал напряженным и более громким и спросил:

— А это кто?

Это была Мэри. Но разве мог я сейчас с ней говорить? И все-таки пришлось.

— Джо только что ушел в ванную, а потом я уложу его в постель, обещаю вам, — сказал я, и получилось это у меня очень даже натурально.

— Мистер Розенкранц?!

— Да, я все-таки решил дать ему еще одну возможность, и рад, что это сделал, потому что мы замечательно провели время. Я сейчас уже собираюсь уходить. Мне передать ему, чтобы он вам перезвонил, когда выйдет из ванной?

— Нет, нет, не надо, уже поздно, — сказала она. И хорошо, что она так сказала, а иначе что бы я делал, если бы она сказала «да, передайте»? — Я рада, что вы там, что вы сейчас с ним, а то очень за него беспокоилась. Ему нельзя оставаться одному.

— Ну, ему сейчас уже гораздо лучше.

— Это хорошо. Это очень хорошо! Я рада, что у вас все получилось. — Судя по облегчению в голосе, она и впрямь была рада. — Но договоренность насчет нашей встречи завтра утром до сих пор в силе?

— Конечно! — сказал я и даже улыбнулся, несмотря на то, что во рту чудовищно пересохло. Эти улыбки по телефону ведь тоже как-то передаются, чувствуются на расстоянии.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я и повесил трубку.

Потом я снова остался наедине со своим сыном. Вернее, с его мертвым телом. С сыном, которого я только что убил. Но я же не хотел убивать его. Никто не мог бы сказать, что я сделал это намеренно. Он сам напал на меня. У меня вон из руки даже кровь текла. Но, как бы там ни было, а мой сын был теперь мертв. И мне надо было уходить. Мне самому надо было теперь как-то спасаться. Если бы я писал киносценарий, то как бы сейчас действовал у меня убийца? Я не знал, не мог придумать. У меня никогда не было пристрастия к детективным историям. Поэтому никто в Голливуде и не заказывал мне сценариев.

Все это время я старался смотреть куда угодно, только не на его тело, а когда все-таки посмотрел, едва не задохнулся от разросшегося в горле удушливого кома. Вот Ви сейчас не растерялась бы — она быстро придумала бы, что делать.

Мне нужно было срочно выпить. Мне нужно было срочно убираться оттуда. То есть, что делать, я понял. Как только эта мысль посетила меня, я сразу же перешел к действиям. Я побежал в столовую, забрал свой пиджак и, выскочив из дома, понесся вниз, перемахивая сразу через две ступеньки.

Не обращая внимания на жару и духотищу, я пробежал так целую милю или полторы до Джордж-Виллидж. Рука у меня болела, порез до сих пор кровоточил. Я остановился, чтобы надеть пиджак. Это было так больно — особенно мучительно было просовывать порезанную руку в рукав. Потом у Святого Петра на Юниверсити с Кэролайн свернула какая-то машина. По огоньку я понял, что это такси, и, помахав, бросился навстречу, хотя оно и так уже притормаживало. С таксистом мне тоже повезло — он оказался из породы молчунов, и минут за десять мы доехали до отеля.

Кондиционер в моем номере работал на полную мощность, и я, весь распаренный, словно попал в холодильник. Сразу покрылся мурашками, от которых рана на руке разболелась еще больше. Я аккуратно стянул с себя пиджак. Кровотечение прекратилось. Окровавленный рукав присох к коже, и мне пришлось его отдирать. Потом я осмотрел рану — ничего серьезного, просто неглубокий порез. Ну, хоть в этом мне повезло.

Я осмотрел и свой пиджак. Слава богу, он не пропитался насквозь, и, вывернув наизнанку рукав, обнаружил только небольшое темное пятно на подкладке. Я вывернул рукав обратно на лицевую сторону, бросил пиджак на диван, промахнулся, но поднимать не стал, оставив его лежать на полу.

Потом я огляделся. В номере было прибрано, горничная даже пропылесосила ковер, и вообще помещение казалось стерильным из-за отсутствия каких бы то ни было следов человеческого присутствия — ни тебе окурков в пепельнице, ни книг на столике, ни хотя бы включенного света над ночным столиком.

Ну и конечно же в номере не было Ви.

Пот на мне высох, на коже осталась только противная соль, оставлявшая ощущение несвежести. Я почему-то стал кивать. Не знаю, почему я это делал, но кивал и кивал без остановки. Джо больше не было в живых. Это я убил его. Я убил человека, и теперь мне полагалось идти в тюрьму. Интересно, как у них тут, в Мэриленде, существует смертный приговор? Я не мог припомнить, но мне казалось, что существует. То есть мне теперь была прямая дорожка на электрический стул. Или в газовую камеру. А Джо больше нет. Это я убил его. Я убил человека? Все, теперь я сяду в тюрьму… И так по кругу — одни и те же мысли.

Потом я подумал о том, что мне нужно немного поспать. На утро у меня была назначена встреча с невестой Джо, ну и предполагалось, что я встречусь еще и с Монтгомери. Мне необходимо было отдохнуть, как-то восстановиться. Я знаю, что было безумием думать в тот момент о таких вещах, но я посмотрю, о чем вы станете думать, когда убьете человека. Я начал расстегивать рубашку, но успел расстегнуть только две пуговицы, как перед глазами у меня опять возник образ Джо, лежащего у себя на кухне бездыханной грудой, и я бросился бегом в ванную, потому что меня опять стало тошнить. Посидев какое-то время в обнимку с унитазом, я вытошнил совсем немного, а потом, когда от холодного кафельного пола уже начали мерзнуть через штанины колени, встал.

Холод пробудил меня к жизни. Я не хотел в тюрьму. Мне никак нельзя было в тюрьму, потому что кто бы тогда позаботился о Клотильде? Сам я все это время жил на пособие от молодежной христианской организации YMCA, но на Клотильду мне нужны были деньги. Ведь я не мог допустить, чтобы ее перевели в государственную психушку, где по коридорам бродят настоящие психи со слюной, свисающей изо рта, неизлечимые наркоманы и маньяки. Собственно, поэтому я и приехал сюда, в этот город, хватаясь за последнюю соломинку — раздобыть денег на содержание Клотильды в частной клинике. Но, находясь в тюрьме, я бы их раздобыть не смог, поэтому должен был сейчас срочно что-то придумать. Должен был срочно что-то предпринять. Но что? Я понятия не имел, и у меня не было ни одной мысли на этот счет.

А вот у Ви могли бы появиться какие-нибудь здравые идеи. А у ее друга Карлтона уж определенно. Все-таки он был не кем-то там, а гангстером.

Я нащупал в кармане брюк ключ от номера 12-2. Нет, эта парочка наверняка сможет мне как-то помочь. Так что в тюрьму пока собираться рано. Наверняка можно сделать как-то так, что никто ничего не узнает. Просто все подумают, что это был несчастный случай. А это и был несчастный случай. Мне просто нужен был сейчас кто-то, способный подсказать мне, как… как все это уладить.

Выскочив из ванной, я бросился в коридор, совершенно забыв, что на мне рваная окровавленная рубашка. Помчался я не к лифту, а к лестнице, потому что она была ближе, и галопом, задыхаясь и потея, преодолел черт знает сколько ступенек вверх.

На двенадцатом этаже было всего четыре номера — апартаменты-люкс. Ви говорила мне, что Карлтон взял апартаменты 12-2 в пожизненную ренту, и это при том, что у него еще имелся особняк здесь, в городе, и еще один особняк на Восточном побережье. Недели три в году в общей сложности он проводил в этом отеле.

На этаже было тихо и безлюдно, только никогда не гаснущие электрические светильники лупили ярким светом, словно предостерегая посторонних не соваться сюда. Но я же говорю вам, что тогда был совсем не в себе.

Я стоял перед дверью, собираясь с духом. Сердце у меня бешено колотилось, рука болела, а в горле пересохло. Я постучал, но стук получился какой-то тихий и жалкий, поэтому, разумеется, изнутри никто не отозвался. Нервы у меня уже были на пределе. Постучать снова у меня рука не поднималась, но и стоять здесь, в холле перед дорогущими апартаментами, в окровавленной рубашке и с мокрым от пота лбом, тоже было нельзя. Поэтому я вставил в замок все еще зажатый у меня в руке ключ, повернул его и отпер дверь.

Глава 8

В номере горел свет — это было первое, что я увидел. По левую руку от входной двери располагалась крохотная кухонька, а по правую — большой зеркальный шкаф-купе. Свет, который я увидел, был отражением в этом зеркале, а в самой прихожей, кстати, было темно.

Я прошел мимо кухни дальше — в огромную комнату с большим обеденным столом и мягкой мебелью, сосредоточенной вокруг стеклянного чайного столика. В огромные окна открывалась панорама города. В дальнем углу в кресле, возле которого стоял включенный торшер, сидел с открытой книгой на коленях громадных размеров человек — насколько он был громаден, я затруднялся сказать, потому что он сидел. На нем была пижама в сине-белую полосочку и поверх нее лиловый шелковый халат, а на ногах кожаные шлепанцы. Оторвавшись от книги, он посмотрел на меня с откровенным изумлением.

— Ты, черт возьми, кто такой?.. — проговорил он, словно острым топором отсекая каждое слово.

— Простите, я…

Он поднялся с кресла, и теперь, когда встал во весь рост, был похож на гигантскую гориллу.

— Ты кто такой, черт возьми?! — Он выпустил из рук книгу, и она шлепнулась на пол.

— Да я просто… мистер Карлтон…

— Мистер Карлтон?! Мистер Карлтон?! — Он стал надвигаться на меня, и я подумал, что сейчас закричу, а может быть, и впрямь закричал от ужаса. — Ко мне обычно обращаются «мистер Брауни»! — рявкнул он, продолжая сокращать расстояние между нами. — Но это когда обращаются, а ты ничего не говоришь. Если ты сейчас же не начнешь говорить, то потом уже не сможешь.

В коридоре слева появилась Ви в коротеньком халатике.

— Шем! — воскликнула она и потом растерянно прибавила: — Карлтон… мистер Розенкранц, что происходит?

Карлтон, он же мистер Брауни (откуда ж мне было знать, что Карлтон это не фамилия, а имя?) взревел, не поворачиваясь к ней:

— Ты знаешь этого человека, Виктория?

— Нет, — сказала она, таращась на меня в полнейшем шоке. — То есть да. Это мой кузен.

— И что твой «кузен» делает в моем номере в два часа ночи?

Она наконец прошла в комнату, довольно талантливо изобразив на лице искреннее смущение.

— Мы виделись с ним сегодня днем. Я потеряла ключ. Шем, тебе нужно было просто оставить его у дежурного портье с запиской.

Он схватил ее за локоть и притянул к себе.

— О, Карлтон!..

Он, по-видимому, сжал ей руку еще крепче, потому что она поморщилась.

— Карлтон, прошу тебя!..

— Значит, говоришь, кузен? И сколько же ему лет?

— Ой, ну я не знаю… — Она изо всех сил старалась сохранить самообладание. — Шем!..

Я протянул вперед руку и показал ему ключ. С этим парнем, заставляющим своих девушек носить оружие и готовым сейчас сломать Ви руку, лучше было не шутить.

— Простите, — промямлил я, готовый вот-вот разреветься. — Просто я убил его и не знал, что мне делать.

Он направился ко мне, потащив Ви за собой. Она смотрела на меня с ужасом, украдкой от него делая мне знаки молчать.

— Пардон, не понял, — сказал он.

— Ну… Он мертв, — сказал я, протягивая ему ключ.

— Карлтон, пожалуйста, прошу тебя!.. — ныла Ви, но он отшвырнул ее в сторону, и она удержалась на ногах только благодаря тому, что врезалась в стену.

— Вот что я скажу тебе, дружок, — произнес он с улыбкой, от которой мне стало еще страшнее. — Я не хочу портить этот халат, и к тому же утром сделал маникюр, поэтому сейчас пойду в свою комнату и возьму там бейсбольную биту, и, если ты будешь еще здесь, когда я вернусь, покажу тебе, что делать, когда убьешь человека.

Ви шагнула к нему, взмолившись:

— Карлтон!..

Он ударил ее по лицу, так что голова ее резко дернулась вбок, и она, отлетев, упала сначала на стул, а потом свалилась на пол.

— Тебя это тоже касается, — пригрозил он ей и вышел в другую комнату.

Ви сидела на полу и смотрела на меня. На левой стороне ее лица расплывалось красное пятно.

— Придурок, — бросила она и стала подниматься с пола, держась за стул.

— Ви, ну я просто не знал, что мне делать! Я убил Джозефа и…

— Перестань! Заткнись!.. — Поднявшись с пола, она схватилась за меня. — Заткнись, ты что, совсем тупой?

— Слушай, на тебе же только…

Она увела меня в прихожую и потом вытолкала за дверь, прямиком на лестницу, приговаривая:

— Вот придурок! Убить тебя мало!

Мы стали спускаться по лестнице — Ви впереди, а я сзади. Ключ, так и оставшийся у меня в руках, я сунул в карман.

— Я же просто пошутила! — крикнула она мне на ходу, и голос ее эхом разнесся по лестнице. — Кто тебя просил идти и делать это?

Тут я вспомнил, что сегодня утром она предлагала мне убить сына. Так, может быть, я и пошел к нему потому, что эта мысль сидела у меня в голове? Может, я и убил его потому, что на самом деле хотел этого? Ведь теперь наследство должно было перейти ко мне — Джо не успел жениться, не успел написать завещание, а я был его ближайшим родственником. Только сейчас до меня дошло, в какую неприятную историю я вляпался. Ведь теперь никто не поверит, что это был несчастный случай, как бы я ни убеждал их в этом. У меня был слишком весомый мотив. Но я не хотел убивать его! И я не убивал его — это был несчастный случай.

Ви обогнала меня уже на целый лестничный марш и скрылась за дверью на нашем этаже, но ей все равно пришлось там ждать, потому что ключ был только у меня. Она стояла перед дверью нашего номера, скрестив на груди руки и обняв себя за плечи, но не от холода, а потому что теперь, видите ли, изображала оскорбленную невинность. Когда я отпер дверь, она оттолкнула меня и сразу помчалась в комнату к шкафу. Когда я вошел, она уже достала оттуда юбку с блузкой и бросила их на постель.

— Ты правда ненормальный. Ты знаешь об этом? Он же мог убить нас обоих! Меня он, может, даже и убьет теперь. А что? Кто я для него? Просто очередная шлюха. — Она торопливо переодевалась, на этот раз не задумываясь о том, чтобы скрывать наготу. — Он, конечно, не такой дурак, чтобы думать, что он у меня один, но приводить другого мужика в его квартиру — это уж совсем!.. Это уж прям как Самсон и Далила. — Она надела юбку, застегнула ее и перекрутила молнией назад. — Нам надо убираться отсюда.

— Ви… — сказал я, и в голосе моем, наверное, было что-то, заставившее ее остановиться и внимательно посмотреть на меня.

— Что у тебя с рукой? — спросила она.

— Джо ударил меня ножом для колки льда.

Она вдруг стала очень спокойной.

— Ты это серьезно? Так ты правда убил его?

Я только кивал, уже не в силах произнести ни слова.

— Вот мать твою!..

— Это был несчастный случай.

— Тебя кто-нибудь видел?

Я покачал головой:

— Когда?

— Когда, когда! Сейчас, идиот! Кто-нибудь тебя видел? Ты с кем-нибудь разговаривал? Что там вообще произошло? — Она принялась застегивать пуговицы на блузке, но пальцы ее не слушались, и у нее получалось не с первой попытки.

— Нет, никто не мог меня видеть. Это было у него дома. Это был несчастный случай.

— Ага, так тебе все и поверят.

— Я правду говорю! Это был несчастный случай!

— Хорошо. Только не надо на меня орать. Я-то верю, что это был несчастный случай, но другие не поверят! — Она почти застегнула кофточку. На лице у нее наливался синяк.

— Я убежал оттуда. Было темно. Я взял такси и приехал сюда, а дальше не помню. Не помню, как прошел через вестибюль и поднялся в номер.

Она кивком указала на мою рубашку.

— Вот в таком виде шел?

— На мне был пиджак.

Она помолчала, потом спросила:

— Мы можем вернуться в этот дом? Он заперт?

— Не знаю. Не думаю, что заперт. Скорее всего нет. У них никогда дверь не запиралась.

На ходу застегивая последнюю пуговичку, она подошла к телефону и сняла трубку.

— Алло! Вы можете подать машину мистера Брауни к подъезду? — Она помолчала. — Спасибо. Я сейчас спущусь.

— Что ты задумала? — спросил я.

Она сунула мне в руки мой пиджак и стала толкать меня к выходу.

— Ты сейчас спустишься по лестнице и выйдешь через задний вход. И смотри, чтоб тебя никто не видел! Подождешь меня за углом, я подъеду и заберу тебя.

— Что ты собираешься делать?

— Успокойся. Все же получилось, как ты хотел, не так ли?

— Ви, ты вообще нормальная, с тобой все в порядке?

Вид у нее был очень воинственный, мне даже показалось, что она сейчас вцепится в меня. Но она, больше ничего не сказав, направилась к лифту с гордым и уверенным видом.

А я вдруг словно сдулся от чудовищного изнеможения и, обмякнув всем телом, прислонился к стене. У меня не было сил оторваться от этой стены и куда-то там идти. Глаза сами собой закрывались, и я с трудом держал голову. Не давали покоя мысли о Куинн… о Клотильде… Потом мне снова представился Джо с неестественно вывернутой шеей, и к горлу снова подступила тошнота. Но это вернуло меня к жизни, я спустился по лестнице и вышел из здания в душную липкую ночь.

Глава 9

Ви злилась. Вскинув подбородок, она смотрела только на дорогу впереди. Мы оба молчали, лишь время от времени я подсказывал ей направление. Город спал, дороги были пустынны.

— Далеко еще? — спросила Ви, когда мы проезжали мимо вокзала, на площади перед которым ждали прибывающего поезда несколько машин такси.

— Примерно столько же, — ответил я.

— Тогда скажешь заранее. Нам нельзя парковаться близко.

Ви держалась деловито, и у меня было ощущение, что она злилась не столько из-за того, что я убил Джо, сколько из-за досадных хлопот, доставленных этим убийством. И конечно же, она по-настоящему злилась на меня за то, что я поссорил ее с Карлтоном. С Брауни, или как там его?

Возле университета я предупредил ее, что мы подъезжаем, и она через Тридцать четвертую улицу выехала на Кэролайн и развернулась в обратную сторону. Мы припарковались в полуквартале от дома, вышли из машины, и Ви сказала:

— Возьми меня под руку. Мы должны выглядеть как припозднившаяся парочка.

Я повел ее к дому, и теперь пот снова начал лить с меня ручьями. Поначалу для меня было огромным облегчением, что Ви взялась мне помочь — ведь я же именно этого хотел, — но сейчас при одной только мысли о необходимости снова войти в этот дом и увидеть мертвое тело сына мне становилось дурно, и я не был уверен, что вообще справлюсь с этой задачей. Мне знакомо это ощущение. Так бывает, когда ты, например, ходишь в какое-то место чуть ли не каждый день, так часто ходишь, что уже видеть не можешь это место и знаешь его как облупленное, а потом настает время, например, по какой-то причине ты долго не был там… ну, в общем, иногда до боли знакомое место внезапно становится как будто бы совершенно чужим. Вот и сейчас, когда мы шли по темной улице, где не было ни машин, ни людей, и свет во всех окнах был погашен, я испытывал примерно такое же чувство. Меня не оставляло ощущение, будто я никогда раньше не бывал в Андервуде. Да что там в Андервуде, в Калверт-Сити никогда не бывал.

Но я бывал. Бывал почти ежедневно в течение года или больше, и это помимо того времени, когда ухаживал за Куинн и потом, когда мы уже поженились. Но сейчас меня беспокоило не время, а то, что случилось. То, что Джо был мертв. И то, почему он был мертв.

Я, должно быть, споткнулся, потому что Ви вцепилась мне в руку, чтобы поддержать — я почувствовал, как ее острые ноготки впились в меня через пиджак.

— Ну уж нет, тебе придется довести это до конца, — сказала она.

А я и так шел доводить это до конца, потому что у меня не было выхода. Место это казалось мне абсолютно чужим, но я шел уверенно, я точно знал, куда надо идти.

— Нельзя ли нам зайти с заднего двора? Так будет лучше.

Я не ответил и молча повел ее в обход. Дверь там тоже оказалась не заперта.

Внутри царила полная темнота, но нам всего-то нужно было подняться из прихожей по лестнице… Я сразу почувствовал себя в этом доме каким-то потерянным, это ощущение охватило меня здесь даже сильнее, чем на улице. Пространство казалось мне бесконечно расширяющимся и одновременно сжимающимся, хотя не знаю, можете ли вы такое себе представить. Как будто дом был огромным миром, таким огромным, что я не надеялся пройти его и за сто тысяч жизней, но при этом таким тесным, что я чувствовал себя словно в капкане, и мне казалось, что я не могу двигаться, что стены давят и душат меня, сжимают мне горло, плечи, грудь, сердце. Это был не дом Куинн. Не тот дом, где я когда-то расхаживал нагишом, когда мы с Куинн останавливались здесь по пути в Нью-Йорк или из Нью-Йорка в отсутствие ее родителей, укативших в круиз. Не тот дом, где отец Куинн, обняв меня за плечи в своем кабинете, сказал, что совсем не верит мне, но, поскольку его дочь влюблена в меня по уши, не может не дать нам своего благословения. Нет, это был совсем другой дом — дом, где мы с Джо подрались, где я гонялся за ним, и он пытался толкнуть и ударить меня, или я пытался толкнуть его, где он порезал меня ножом для колки льда и где, увы, произошло самое страшное. Нет, это был не тот дом из благостных давних времен.

Ви подтолкнула меня сзади.

— Давай, пошли! У нас мало времени. Чем быстрее управимся, тем лучше. И старайся держаться подальше от окон.

Я пошел вперед, хотя совсем не помню, как я передвигался, и привел Ви в кухню. Там все оставалось по-прежнему — Джо лежал на полу бездыханной грудой с неестественно откинутой головой, и рядом с его рукой валялся нож для колки льда. При виде этой картины я оцепенел. Ви присела на корточки и шепотом позвала:

— Иди сюда!

Я подошел и с этого момента словно отключился, словно перенесся куда-то далеко-далеко, за миллион миль отсюда.

— Тут твоя кровь на полу, — сказала Ви, стоя на четвереньках. — Вытри! — Она приблизилась к мертвому телу. — Надо еще вытереть от крови нож и положить его на место. Давай же, шевелись! — Она оглянулась на меня. — Рукавом своим вытри! Да не пиджаком, а рукавом рубашки, который у тебя уже и так испачкан в крови!

Я снял пиджак и вытер на полу пятнышко, которого бы, признаться, даже не заметил, если б Ви не указала на него. Кровь уже засохла, так что мне пришлось поскрести ее ногтем, а потом вытереть палец о рукав рубашки. Ви протянула мне нож, его я тоже вытер рукавом и при этом думал о том, почему бы просто не вымыть его в раковине. Потом вспомнил, что говорила Ви насчет окон.

Тем временем Ви, оглядев все вокруг, попробовала перевернуть Джо, но тело уже начало коченеть и стало тяжелым, поэтому ей удалось только чуть-чуть сдвинуть его набок. Я стоял как вкопанный и наблюдал за ней.

— Так, ты закончил? Тогда положи нож на место и иди сюда, вытирай стойку и шкафчик! Нельзя оставлять здесь кровь.

Здесь?! А где еще мы собираемся ее вытирать? Я был в ужасе, но подполз на четвереньках к холодильнику, положил нож туда, откуда его взял Джо, и на четвереньках вернулся к Ви. Нет, вы бы только попробовали поползать на четвереньках по помещению, в котором убили человека, — смею вас уверить, оно показалось бы вам совершенно другим помещением!

— А можно мне включить воду? — спросил я.

— Да, только давай пошевеливайся!

Все так же на четвереньках я подполз к раковине, намочил в кране край рукава и стер кровавые пятна со стойки и шкафчика. А Ви тем временем все пыталась тащить мертвое тело. Ботинки Джо заскребли по полу, и это был самый жуткий звук, какой я слышал за всю свою жизнь. Да, я видел мертвые тела и пострашнее, но звук этих ботинок сейчас просто меня убил. Может, я, конечно, был тогда не в себе, это уж думайте, как хотите, но этот звук сразил меня наповал.

— Теперь погаси свет и помогай мне! — скомандовала Ви.

Я пополз к выключателю, но у стены обнаружил осколки разбитого стекла и начал двигаться к ним, решив, что мы должны избавиться и от них.

— Что ты делаешь? — шепотом прикрикнула на меня Ви. — Я тебе сказала погасить свет!

— А как же стекло?..

— Да оставь ты его в покое! Стекло это нормально. Представь себе: он был пьяный, расстроенный… ну и швырнул стаканом в стену. Правильно? Поэтому когда потом окажется, что он умер с зажженной сигаретой в руке, стекло даже сделает картину более правдоподобной.

— Как это с сигаретой в руке? Что ты имеешь в виду?

— Да выключишь ты, наконец, свет? Или сколько, по-твоему, я могу отсутствовать с машиной Карлтона? Ну давай же, шевелись! Выключай!

Я погасил свет. Ви сразу же поднялась с пола и, встав над телом, скомандовала:

— Давай, бери его под мышки, а я — за ноги.

Мы пару раз попробовали сдвинуть тело с места, но ничего не получалось. Тело лежало в очень неудобной позе, и Ви не хватало силенок. Тогда я напрягся и взвалил Джо себе на плечи. От тяжести я зашатался, голова пошла кругом, но я устоял.

— Ты знаешь, какая комната — его?

— Кажется, да, — сказал я.

— Ну хорошо.

И Ви пошла впереди меня. Нет, она еще, наверное, захватила мой пиджак, потому что отдала мне его потом наверху. Сам же я уже не видел, куда мы идем, и даже не думал больше о том, что мы делаем. Просто сосредоточился на том, чтобы передвигать ноги и не рухнуть от натуги, и при этом еще как-то урывками дышать.

Ви шла впереди, гасила свет и все время спрашивала: «Сюда?», «Сюда?», а я все время только молча кивал. Свет в соседних помещениях мы оставили горящим.

Подъем по лестнице был сущим адом. Я чуть не рухнул на первой же ступеньке, завалился на перила и чуть не проломил их. Тогда Ви кое-как протиснулась мимо меня назад и стала толкать сзади, чем, должен вам сказать, очень мне помогала.

На последней ступеньке я опять чуть не уронил свою ношу и с трудом выдавил из себя:

— Я больше не могу его держать!

Я сделал еще несколько заплетающихся шагов вперед и, слава богу, оказался в комнате. Это была комната Джо — я ее сразу узнал, потому что был здесь однажды, когда мы с Клотильдой останавливались в Калверте проездом во Францию.

Шатаясь, я прошел до середины комнаты, а потом Ви у меня за спиной погасила свет, и я уже в темноте дотащил свою ношу до кровати, сгрузил ее и плюхнулся сверху в полном изнеможении. Я с трудом мог дышать, перед глазами мельтешили черно-белые искры, голова была как сундук, шею ломило, а порез на руке снова разболелся.

Ви стала теребить меня и дергать, пытаясь добраться до Джо, и я наконец вдруг осознал, что валяюсь на мертвом теле — на теле своего мертвого сына! Я скатился с него и, лежа на спине, все пытался подняться, но так и не смог.

Тем временем Ви обшаривала его карманы.

— Где он держит сигареты? Давай, помоги мне!

Я стал корячиться, пытаясь подняться с постели и припомнить, курил ли Джо, но Ви уже справилась без меня — нашла сигареты и теперь искала спички, шаря по его телу в потемках.

Потом она принялась шарить в тумбочке, шуршала там и гремела чем-то, а кагда эти звуки прекратились, в темноте вспыхнул огонек, осветивший ее лицо. Это была зажигалка. Огонек вспыхнул и погас. Она достала из пачки одну сигарету, вставила ее себе в рот и опять чиркнула зажигалкой.

Ви стояла, попыхивая сигаретой, чтобы раскурить ее.

— Что ты делаешь? — спросил я, по-прежнему шепотом, хотя шептаться уже было не обязательно.

— Раскуриваю сигарету, — ответила она шепотом. — Так же просто не разгорится.

— Не разгорится?!

И тут до меня наконец дошло, что она задумала. И эта идея не показалась мне безумной — наоборот, очень даже здравой. Ведь тогда получалось как? Что я ушел, а через пару часов Джо швырнул со злости стакан в стену, поднялся наверх, погасив по дороге свет (а в других комнатах свет оставил, потому что был пьян), закурил сигарету и вырубился, а потом его постель занялась огнем. Ведь все мы вечно слышим это предостережение: «Не курите в постели!» и все равно курим, вот я лично курю.

Ви положила горящую сигарету рядом с рукой Джо, потом, для надежности, поднесла зажигалку к одеялу и подержала ее включенной, чтобы одеяло занялось огнем. Одеяло сначала вспыхнуло, потом огонь немного притух, а мы стояли и наблюдали, как оранжевые языки пламени разгораются все ярче, уже начиная распространять вокруг себя жар.

Тогда Ви вытерла зажигалку о постельное белье и, держа ее только ногтями, швырнула на тумбочку, но та отскочила и упала на пол. Ви это вполне устроило и, повернувшись ко мне, она сказала:

— Пошли!

Но я стоял как вкопанный и смотрел на разгорающееся пламя. Ведь я, в сущности, совсем не знал этого человека. Нет, я знал его ребенком или, по крайней мере, думал, что знал, когда видел раз в несколько месяцев, а вернее сказать, раз в год. Но он был прав — я совсем не знал его. Поэтому то, что происходило сейчас, напоминало присутствие на похоронах чужого тебе человека. Когда ты испытываешь только поверхностное сочувствие, но не настоящую скорбь. Когда тебе нет до этого человека особого дела. Хотя неправда, мне было до него дело. Еще как было.

Огонь разгорелся уже вовсю, вокруг уже все затягивало дымом, и Ви заорала:

— Шем! Пошли! Давай быстрее!

Она потащила меня за руку к лестнице и вниз к черному ходу, потом на улицу, за угол и только там, взяв под руку, перешла на спокойный, медленный шаг.

— Все, можешь больше не переживать, — сказала она, и в голосе ее слышалось заметное облегчение. — Теперь все будет отлично.

Я ничего не ответил, а она вдруг хлопнула меня по руке и радостно воскликнула:

— Ишь ты, сволочь! Богатенький ты у нас теперь! Цельных два миллиона долларов!

А я даже не понял — какие два миллиона долларов?

— Тебя вообще-то убить мало! Ты посмотри на мое лицо! Это же все из-за тебя, скотина! Я вообще удивляюсь, как только Карлтон меня не убил! — Она опять хлопнула меня по плечу. — Да он обоих нас мог убить! Ему ведь, знаешь ли, даже не надо поджигать дом, чтобы избавиться от пары трупов. — У Ви так полегчало на душе, что она почти хохотала. — Подумать только — два миллиона долларов! Все-таки не зря я с тобой связалась. Я уж было начала сомневаться, но, оказывается, не зря. Все-таки я очень умная. Вообще-то, я всегда это знала.

Мы шли по Джордж-Виллидж, пересекая территорию университетского городка. По-видимому, разглядев выражение моего лица в свете уличного фонаря, она вдруг остановила меня в тени дерева и встала передо мной.

— Ой, бедный мой малыш!.. — проговорила она и погладила меня по лицу, и я сразу почувствовал, что оно у меня мокрое.

— Да ладно тебе…

Но Ви притянула меня к себе и уложила мою голову себе на плечо. Она гладила меня по затылку, ерошила волосы, и это мне помогло, потому что плечи мои теперь содрогались, а лицо было мокрым из-за того, что я попросту плакал.

Глава 10

Проснулся я утром у себя в номере на широченной двуспальной кровати, с Ви, мирно спящей рядышком, и поначалу не помнил ничего из ночных событий. Голова у меня трещала, во рту пересохло, тело было словно деревянное, порезанная рука болела, но похмелья почти не было, зато оказалось очень приятно найти себя в теплой постели рядом со спящей женщиной. Откинув одеяло, я спустил ноги на пол, и Ви у меня за спиной заворочалась, перевернувшись на спину. Я посмотрел на нее — одна рука вскинута на подушке над головой, волосы разметались, грудь обнажена. И половина лица — как огромная черносливина.

Вот тут-то я и припомнил все, и сразу возникло ощущение, будто из моего тела выкачали весь воздух. Я вспомнил, как Ви подожгла постель Джо, и в ужасе содрогнулся. Встав с постели, я отправился в ванную, на полную катушку выкрутил кран холодной воды и стал пригоршнями плескать себе в лицо водой. Я забрызгал себе всю грудь, так что даже майка промокла насквозь. Плескался я долго, пока пальцы не онемели, потом выключил воду и, опершись о край раковины, стал разглядывать себя в зеркало.

Из зеркала на меня смотрело осунувшееся изможденное лицо с испуганными глазами. Впрочем, во времена былых запоев я часто так выглядел по утрам. Да и сейчас так часто выглядел. Но вот глаза… Я специально вгляделся в них внимательно — посмотреть, где там написано, что я убил человека, убил собственного сына и сжег его тело. В отражении я увидел только страх и небритую щетину.

Я стянул с себя мокрую майку и вытер ею лицо и грудь. Дурнота подступала к горлу удушливой волной, мне надо было срочно выйти куда-нибудь, иначе я просто спекся бы в номере. Ви будить мне не хотелось — она разозлилась бы, что я не дал ей доспать. Я вернулся в спальню, поднял с пола свои брюки — их там вчера оставила Ви, когда меня раздевала — потом в другой комнате в шкафу взял чистую рубашку, надел ее прямо на голое тело, без майки, нашел в своем рюкзаке пару чистых носков, обулся и вышел из номера.

В коридоре горел никогда не гаснущий свет. Мне хотелось кофе. А еще хотелось выпить. Мне хотелось и того и другого. На лифте я спустился вниз, где в вестибюле полным ходом шла жизнь — люди возвращались с завтрака, выписывались у дежурного портье, швейцар за стеклянными дверями на улице помогал какой-то пожилой даме сесть в такси, мужчины читали в креслах утреннюю газету, попыхивая сигарой. Я ощутил себя зрителем какой-то пьесы, не вызывавшей у меня интереса. Мне хотелось крикнуть им всем, что они примитивны и банальны, что жизнь их не продлиться вечно и что в ней нет никакого смысла. Что их жизнь бестолкова и противоестественна, если они сидят в этом тринадцатиэтажном мешке из стекла и бетона, забыв о том, как их предки охотились и рыбачили, добывая себе пропитание. И, конечно же, воевали, убивая друг друга. Но разве смог бы я втолковать им эти прописные истины? Разве смогли бы они это понять?

Впрочем, мне было не до них — мне нужно было прийти в норму. От не очень сильного похмелья вполне спасла бы чашечка кофе. Но мысль о кофе заставила меня подумать о деньгах. Чем я заплачу за кофе? И тут я вспомнил про отправленные вчера телеграммы — неужели это было только вчера? — и подумал, что на них мог прийти ответ.

Я подошел к стойке дежурного портье, и тот приветствовал меня:

— Доброе утро, мистер Розенкранц! — При этом он стрельнул глазами куда-то мне за спину и едва заметно кивнул.

— Доброе утро. На мое имя не приходили никакие телеграммы?

Глаза его опять стрельнули куда-то мне за спину, но он продолжал широко улыбаться и, качая головой, сказал:

— Нет, сэр. Никаких телеграмм на ваше имя не поступало.

Меня раздражало, что он постоянно смотрел куда-то мне за спину, как будто я не был достоин всецело его внимания, но, когда я, повернувшись, увидел сзади двух мужчин в темных костюмах, моему удивлению не было предела.

— Мистер Розенкранц? — сказал тот, что стоял левее — коренастый дядька с брюшком и круглыми щеками и с пучками рыжих волос, торчащими по бокам из-под шляпы.

— Да, — сказал я, оглянувшись на портье, словно ища у него помощи.

— Сэр, вы не могли бы пройти с нами?

У меня внутри все похолодело, сердце бешено заколотилось, и мне стало трудно соображать.

— А в чем дело? — спросил я.

— У нас есть новости, — сказал второй. Он был похож на какого-то киноактера — сильный подбородок, темные брови…

— Мы из полицейского отделения Калверт-Сити, — сказал рыжий-коренастый, и я мог только надеяться, что на лице у меня не было написано того, что испытывало сейчас все мое дрожащее тело.

— Мистер Розенкранц, не могли бы мы с вами отойти в сторонку? Нам нужно поговорить.

«Всего лишь в сторонку! То есть они не забирают меня в полицейское отделение. Значит, это не арест».

— Так в чем все-таки дело, не понимаю? — Мне, конечно, не хотелось отходить от стойки портье, меня больше устраивало, если бы он тоже присутствовал.

— Пожалуйста, мистер Розенкранц, давайте отойдем, — сделав жест рукой, сказал коренастый.

Мне пришлось пойти с ними.

— Ну, вот здесь и поговорим. — Коренастый остановился у каменной колонны, возле которой притулилась кадка с каким-то большим растением.

Когда я приготовился их выслушать, коренастый сказал:

— Сэр, я — детектив Хили, а это — детектив Добрыговски.

Я кивнул обоим и, надеюсь, держался естественно для человека в подобной ситуации.

— Мы вынуждены вам с прискорбием сообщить, что вашего сына больше нет в живых.

— Что? — сказал я, быстро-быстро моргая. — Как это нет в живых? Я виделся с ним вчера!

— Простите, сэр, что вынуждены сообщать вам такое известие.

— Нет, я не понимаю, — проговорил я, словно отказываясь верить, и прозвучало это вполне искренне, потому что одно дело тащить мертвого Джо по лестнице наверх и совсем другое — услышать о его смерти от полицейских. — А что произошло? Как это случилось?

— Это будет выяснено только после вскрытия, — сказал Добрыговски.

«Вскрытие» — это жуткое слово меня покоробило.

В разговор вступил детектив Хили:

— Похоже, он уснул с сигаретой, и постель загорелась.

Говоря это, полицейский внимательно наблюдал за мной, отчего мне стало не по себе, но я все же надеялся, что моя реакция была естественной для таких случаев, хотя это не прогнало моей тревоги. Но план Ви, выходит, все-таки сработал, и это вызывало некоторое облегчение.

— Мы хотели попросить вас восстановить события вчерашнего вечера, — сказал детектив Хили.

Добрыговски достал блокнот для записей, и меня снова внутренне передернуло.

— Но я не…

— Вы же были там вчера вечером. Были в его доме, не так ли?

— Да, был. Но я только подошел к дому, а Мэри… — Я посмотрел ему в глаза, — это невеста Джо, они собираются пожениться… — Губы его чуть дернулись, когда я произнес это «собираются». — Мэри тогда уже уходила и сказала, что Джо не хочет, чтобы его беспокоили.

— Так вы не входили в дом? Не виделись с вашим сыном?

Я покачал головой, этот вопрос вызвал у меня заминку, и я на него так и не ответил. Сердцебиение у меня участилось, боль в голове пульсировала, и вестибюль словно плыл перед глазами.

— Потому что мисс О’Брайен сказала, что звонила вашему сыну около полуночи и трубку сняли вы.

У меня все похолодело внутри. Ведь я совсем забыл об этом телефонном звонке. Я даже не сказал о нем Ви, и, кстати, правильно сделал, иначе она просто заела бы меня.

— Мистер Розенкранц, так это правда? Вы сняли трубку, когда мисс О’Брайен звонила?

Мне не понравилось тон, каким он это произнес — как будто поймал меня на лжи. Но я кивнул, надеясь, что все еще произвожу впечатление человека, потрясенного шокирующей новостью, а не испуганного.

— Да, я снял трубку. Я же потом вернулся. Первый раз я так и не зашел в дом, но потом вернулся, где-то, наверное, через час.

— То есть около полуночи?

— Ну наверное. Я на часы не смотрел. Я был пьян. — И я стыдливо потупился, словно бы стесняясь этого своего признания.

— То есть вы были там около полуночи, а потом ушли?

— Я думаю, пробыл там не больше получаса. Но почему вы спрашиваете? Это так важно? — И тут, к моему собственному удивлению, у меня на глаза набежали слезы.

— Мы просто хотим установить ход событий. Это недолго, займет всего несколько минут. Вы не против?

Слезливо моргая и сглотнув ком в горле, я кивнул.

— Итак, вы пришли повидаться с сыном, но там была мисс О’Брайен, и поэтому вы ушли?

— Нет, она тоже уже уходила. Мы встретились на пороге, она сказала, что он не хочет больше никого видеть, и мы с ней вместе спустились с крыльца. — Сказав это, я достал носовой платок и вытер скатившуюся по щеке слезинку.

— Простите, мистер Розенкранц, что подвергаю вас таким переживаниям, — сказал Хили.

А вот у Добрыговски был отнюдь не сочувственный вид. Он просто стоял, держа карандаш и блокнот наготове.

— Нет, нет, все нормально, я понимаю. Я и сам хочу узнать, что там произошло. Ведь это же мой… Джо… мой единственный сын! — Я надеялся, что это не выглядело как откровенный перебор, и, между прочим, была правда, я действительно испытывал такие чувства.

— Итак, вы вернулись туда около полуночи и…

— Да, я вернулся, мы немного поговорили, выпили. Он был пьяный, я тоже. И я ушел.

Но мой рассказ явно не удовлетворил детективов, поэтому я продолжал:

— Если вы хотите знать правду, то он… ну вроде как выгнал меня. Видите ли, наши отношения не всегда были радужными. Он всегда винил меня в том, что я развелся с его матерью.

— Нет, мы все понимаем. То же самое сказала и мисс О’Брай ен. И мне жаль, что нам приходится беспокоить вас такими вопросами в тяжелый для вас момент. Поверьте, нам очень неприятно это делать.

— Ну что вы, ничего, все нормально.

— Нет, это не нормально, но, к сожалению, необходимо.

Я кивнул.

Тогда Добрыговски задал мне новый вопрос:

— Но тогда почему вы сначала сказали, что вообще не заходили в дом вашего сына?

Тут Хили бросил на него сердитый взгляд, но у меня почему-то осталось ощущение, что этот взгляд был театральным, срежиссированным и что успокаиваться мне пока рано.

— Я не говорил, что не заходил туда вообще. Я сказал, что не заходил туда в первый свой приход. А когда вернулся потом, заходил, и я сказал вам об этом.

— Просто странно, что вы сказали, будто вообще не заходили туда, когда на самом деле заходили.

— Я сказал, что не заходил туда в первый свой приход, — устало повторил я.

— Да ладно тебе, Пит, оставь это. Человек только что потерял сына.

— Ой, конечно, извините. Это у меня профессиональное, — сказал Добрыговски, убирая блокнот и карандаш в карман.

— Но вы же не думаете, что это было… ну… что кто-то… — запинаясь, произнес я.

Мой вопрос, кстати, вызвал у Хили что-то вроде облегчения. Я так понял, что подобные вопросы люди всегда задают в подобных ситуациях.

— Нет, нет, — поспешил заверить Хили. — Даже не думайте об этом, забудьте. И у нас есть еще один, последний, вопрос. Мисс О’Брайен сказала, что вас можно найти здесь, но вы не зарегистрированы в отеле. Вот я и…

— Я нахожусь здесь с… подругой.

— А-а, понятно, а то нам показалось странным, что вы не зарегистрировались.

Тут я позволил себе возмутиться:

— А почему? Что в этом странного? Я известный писатель и часто стараюсь не обнародовать своего местонахождения. Потому что, знаете ли, бывают такие сумасшедшие…

Хили помолчал, прежде чем ответить мне:

— Вы не обязаны нам ничего объяснять. Мы ничего не имели в виду, сказав это.

— Мне просто не понравилось, что ваш коллега задал мне этот вопрос — заходил ли я в дом к своему сыну? — когда я и так сказал, что заходил. И когда я уходил, у Джо все было в порядке. Да, он был пьян, но у него все было в порядке.

Хили протянул ко мне руки, чтобы успокоить меня.

— Да мы вовсе ничего не имели в виду, когда говорили это. И вообще мы понимаем, как вам сейчас тяжело. Просто хотели прояснить кое-какие моменты.

Я понял, что сам запутался, позволив себе выказать гнев, но, наверное, трудно представить, каково это, когда к тебе приходят полицейские и начинают расспрашивать о том, что тебе хотелось бы от них скрыть.

— Знаете, мне не нравятся эти ваши намеки на то, будто бы я в чем-то лгу или что-то от вас скрываю. Я только что узнал о смерти своего единственного сына!

— Мы понимаем, мистер Розенкранц. Простите.

— Ну, и на том спасибо, — сказал я, потирая виски, чтобы прогнать головную боль.

— Насколько я понимаю, вы теперь останетесь в городе из-за похорон? — сказал Добрыговски.

Хили метнул на него уничтожающий взгляд.

— А вы что же, предлагаете, чтобы я… — потирая виски, начал было я, но в этот момент раздался женский голос:

— Мистер Розенкранц!

Мы все трое обернулись. Это была Мэри, и, когда глаза наши встретились, личико ее сморщилось, и она заплакала. Я поспешил ей навстречу, и она упала в мои объятия, сама тоже обнимая меня и плача у меня на груди.

Я посмотрел на детективов поверх ее головы — и даже у Добрыговски был тогда смущенный вид. Полицейские ушли, а я отечески поцеловал Мэри в лоб, стараясь как-то ее утешить.

Глава 11

Мы стояли так, держа друг друга в объятиях, наверное целую минуту, и ее мне хватило, чтобы поймать себя на мысли, что до вчерашнего дня мы с Мэри вообще не знали друг друга и что — о да, тут я почувствовал себя виноватым! — ее хрупкое маленькое тело очень даже хорошо подходило к моему.

— Это были те же полицейские, которые приходили к нам домой сегодня утром, — сказала она, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Ну, у них работа такая, — сказал я.

— Мама с папой были просто невыносимы с этими своими утешениями, то и дело подносили мне стакан воды, салфетку и все время переглядывались, как будто думали, что я сейчас упаду в обморок. Мне просто захотелось вырваться оттуда.

Я погладил ее по голове.

— Понимаю, понимаю…

— Я же помню, что мы с вами договаривались встретиться сегодня утром, — произнесла она почти шепотом. — Я хотела как-то помочь вам с Джо уладить отношения. — Рыдания стали снова вырываться наружу, но на этот раз она сумела быстро совладать с собой, хотя и продолжала прижиматься ко мне.

Если бы вы только могли понять, что я испытывал в тот момент, когда держал в своих объятиях эту милую хрупкую девушку, зная при этом, что убил ее возлюбленного!

Она чуть отстранилась и посмотрела мне в глаза, разволновав меня тем самым еще больше.

— Мистер Розенкранц, только не говорите, что я должна вернуться к ним обратно! Я не смогу вынести больше ни одной минуты утешений сегодня. Я просто хочу побыть наедине со своим горем.

— Конечно. Я понимаю. Вы можете побыть со мной, если хотите, пойдемте куда-нибудь.

— Просто я знала, что вы сейчас тоже переживаете. Каждый переживает горе по-своему. — На глаза ее опять навернулись слезы. — А я всю эту неделю пыталась быть рядом с Джо, когда он скорбел о матери. Теперь мне понятно, почему он злился на меня. Возможно, даже ненавидел меня в те моменты.

— Да нет, конечно же. Как он мог вас ненавидеть? Он же собирался жениться на вас.

— Да, я знаю. Просто в те моменты мне казалось, что он больше не хочет на мне жениться. Понимаете? У меня было ощущение, будто я потеряла его навсегда, когда Куинн… когда она умерла. А теперь вот я понимаю, почему.

Я снова прижал ее к себе и легонько похлопал по спине.

— Тшш… Не надо плакать!..

— Простите меня. У вас ведь тоже горе.

— Тшш… успокойтесь… А что вы скажете насчет чашечки кофе? Или, может быть, хотите чего-нибудь поесть?

Она покачала головой, промокнув слезы о мою рубашку на груди.

— А может быть, нам пойти куда-нибудь? Прогуляться на свежем воздухе?

— Нет. Мне бы хотелось сейчас прилечь.

— Ну что ж, тогда мы могли бы подняться ко мне, — сказал я. — Я только сначала сходил бы проверил… все ли там в порядке.

Она вытерла руками слезы на щеках.

— Вы можете подождать меня здесь немного? Побудете тут одна?

Она кивнула.

— Не понимаю, почему Джо так сердился на вас. Я ему говорила, что вы наверняка очень хороший человек и что между вами просто возникло какое-то недопонимание. Я просто с самого начала знала, что вы окажетесь хорошим человеком. Это понятно всем, кто читал ваши книги.

Пока Мэри говорила, я все больше и больше чувствовал себя виноватым, но под конец она сама все испортила, зачем-то сказав о моих книгах. Дело в том, что я никак не соотносил себя с ними. Книги это были книги, а я — это я. Я был совсем другим человеком, когда писал их.

— Я скоро вернусь. Подождите меня здесь, — сказал я.

Мэри снова кивнула, а я направился через вестибюль к лифту и нажал кнопку вызова. Эта встреча с Мэри пробудила во мне мое собственное горе, и мне вдруг стало так тяжело, что даже колени задрожали, и пришлось схватиться рукой за стену, пока я ждал лифта. Мне и раньше доводилось переживать горе. Когда умерли мои родители. Когда убили мою девушку, голливудскую актрису. Мое сердце тогда было разорвано на части этой утратой. И я очень переживал, когда примерно то же самое чуть не произошло с Клотильдой, когда на нее напал какой-то человек в нашем доме во Франции. Я старался никогда не думать об этом, я бы просто не выжил, если бы все время… И конечно же, я переживал смерть Куинн. Но сейчас было другое. Сейчас к горечи утраты примешивалось еще и чувство вины, они сливались в одно неразрывное горе, готовое раздавить меня здесь, перед этим лифтом, и чуть позже, когда я поднимался на свой этаж.

Выйдя из лифта, я направился было к нашему номеру (надеялся, что Ви проявит понимание, если я приведу Мэри, даже если ей это и не понравится), но не успел сделать и двух шагов, как вдруг увидел в коридоре Карлтона Брауни. Он стоял на пороге нашего номера, обернувшись назад, и тут же следом за ним вышла Ви в красном платье и в черных солнечных очках. Я метнулся обратно к лифту, едва успев проскочить в уже закрывающуюся дверь, и, нажав на кнопку первого этажа, поехал вниз.

Сердце у меня заколотилось, пот снова полил градом, и я вдруг понял, что это от страха. Я до смерти боялся этого гангстера Брауни. Я не знал, хватит ли у меня нервов выдержать все это — и Джо, и Брауни, и Ви, и Мэри, и теперь вот еще полицию, и даже тетю Элис, которая, вне всякого сомнения, ждала, что я заеду к ней, причем теперь, после смерти Джо, ждала даже еще больше.

Выйдя из лифта, я сразу бросился к Мэри и повел ее ко второму лифту, надеясь, что мы успеем уехать до того, как Брауни и Ви спустятся на первом.

Но мы не успели. Двери первого лифта открылись, и оттуда вышли Брауни и Ви. Солнечные очки Ви скрывали не только ее синяк (не полностью, но скрывали), но и выражение лица. Увидев меня, Брауни сначала презрительно усмехнулся, а потом рассмеялся и положил руку мне на плечо.

— Смотри-ка, Ви, а вот и твой кузен. — Он глянул на Мэри. — С хорошенькой молоденькой подружкой. Доводишь девушку до слез, а, кузен?

Ви поспешила схватить его под руку.

— Карлтон, прошу тебя! Ты же обещал!

— Да я просто поздоровался, — сказал он и снова окинул Мэри голодным кобелиным взглядом. — Ты сам-то как, приятель? — Он посмотрел на Ви, на ее реакцию и снова рассмеялся. Недобрым смехом. На прощание больно сдавив мне плечо, он направился прочь, и Ви засеменила за ним. На меня она даже не взглянула, и это было хорошо.

Я завел Мэри в лифт и с облегчением выдохнул. Оказывается, все это время я просто задерживал дыхание, и теперь у меня закружилась голова. Двери лифта закрылись, и мы поехали вверх. Мне казалось, что я сейчас не выдержу и расплачусь.

Это, наверное, было заметно по моему лицу, потому что Мэри вдруг коснулась рукой моей щеки и проговорила:

— Это из-за меня у вас нервы сдали.

Стиснув зубы и стараясь не разреветься, я покачал головой. Надо было мне заказать в номер бутылку виски, наплевав на это трезвенничество. В конце концов, у меня сын умер!

Мэри убрала от моего лица руку и стояла растерянная, а потом двери лифта открылись. Я повел ее по коридору к нашему с Ви номеру. Когда мы вошли, я сразу проводил ее в гостиную, усадил на диван и попросил подождать.

Потом я вывесил за дверью табличку «Не беспокоить!» и заглянул в спальню. Постель там была разобрана и помята — не иначе как Ви с Карлтоном кувыркались, но я постарался отогнать от себя эту мысль. Потом я зашел в ванную, налил в стакан холодной воды и отнес его Мэри. Пока она пила, я стоял над ней, словно заботливый родитель над больным ребенком. Она возвратила мне пустой стакан, робко глянув на меня, и я поставил его на поднос на чайном столике.

Потом она полезла в свою маленькую сумочку, которой я до сих пор даже не заметил у нее, и, посмотрев на меня, спросила:

— Ничего, если я закурю?

— Конечно, курите, — сказал я. — Может быть, и выпить чего-нибудь хотите? — И я схватился за телефонную трубку.

Мэри покачала головой, достала из сумочки пачку сигарет и спичечный коробок, вынула из пачки сигарету и поднесла ее к губам.

В телефонной трубке послышался голос, и я сказал:

— Пожалуйста, пришлите мне в номер бутылку виски. Подойдет любой сорт. Спасибо.

Я не сомневался, что они пришлют мне самый дорогой виски — так поступают во всех отелях — но меня это ничуть не беспокоило. Поскольку Ви с Брауни помирились, платить за мой виски предстояло Карлтону. Сам я предпочитал виски дорогих сортов, и сейчас, в предвкушении выпивки, даже как-то сразу расслабился.

Затянувшись сигаретой и выпустив струйку дыма, Мэри сказала:

— Я так обрадовалась вчера вечером, когда вы подошли к телефону дома у Джо и сказали, что помирились.

Я кивнул, пытаясь вспомнить, говорил ли я это.

— А из-за чего вы с ним дрались? Джо не любил говорить об этом и всегда ужасно злился, когда я пыталась выспрашивать.

— Скажите, а почему вы сейчас здесь, с чужим человеком, а не со своими родителями?

— Вы мне не чужой. Вы отец Джо.

— Ну как же, чужой, ведь вы меня совсем не знаете. И я мог бы оказаться как раз таким ужасным, каким меня считал Джо. Ведь мог бы, не так ли? Откуда вам знать. Так почему же вы сейчас со мной, а не с родителями?

— А я вам уже говорила, что мне было просто невыносимо слушать их утешения. — Голос ее был ровным и монотонным, и она нервно затягивалась сигаретой.

— Ну так все-таки почему?

— Ну просто я… Они действовали мне на нервы… О, а нам обязательно сейчас о них говорить?

— Да. Потому что именно по такой же причине Джо ненавидел меня.

— Нет, у него не было к вам ненависти.

— Была. И мне это доставляло боль. Но я привык жить с этой болью. Она мне, представьте, даже нравилась.

— Но вы же с ним вчера вечером помирились, — напомнила она.

— Да, верно. Вчера мы помирились.

Задумчиво глядя перед собой и затягиваясь сигаретой, Мэри продолжала:

— Он был такой заботливый, я таких заботливых людей еще никогда не встречала. — Она покачала головой. — Но при этом имел крутой нрав. Он быстро приходил в ярость, но на мне никогда зло не срывал. Со мной он, наоборот, был очень мягок.

От ее слов внутри у меня все противно сжималось.

— И он был такой преданный. Он жил ради матери. Просто не умел делать дурных вещей. Был просто идеальной парой для любой женщины, но выбрал меня. Когда он сказал мне об этом, сказал, что любит меня, я просто не могла поверить своим ушам. И мне очень захотелось быть такой девушкой, которая бы ему соответствовала.

Ее слова начинали меня раздражать, потому что она сейчас воспевала человека, которого я вообще-то совсем не знал.

— А еще он писал стихи. Наверное он разозлился бы на меня, если бы узнал, что я говорю вам это. Он скрывал от всех. Говорил, что поэзия и проза разные вещи, и очень боялся стать похожим на вас. И, кстати, совсем не пил.

В этот момент в дверь постучали, и я, обрадовавшись возможности прерваться, пошел открывать. Портье принес мне виски — я так и не понял, какой это был сорт. Нашел у себя в кармане четвертак и дал ему чаевые. Парень был хорошо вышколен и не позволил себе выказать какое-либо недовольство по поводу столь мизерной суммы.

Я принес бутылку виски в гостиную и взял со столика стакан, из которого Мэри только что пила воду.

— Это единственный стакан в номере, — объяснил я, откупоривая бутылку.

Налив в стакан виски, я протянул его Мэри, но она, покачав головой, отказалась и только продолжала затягиваться сигаретой. Тогда я залпом выпил сам. Желудок обожгло, но по телу сразу разлилось благодатное тепло, и мне мгновенно стало легче. Я сразу налил себе новую порцию и, откинувшись на спинку дивана, стал пить на этот раз умеренными глоточками. Если бы здесь сейчас не было Мэри, то я наверное вообще не стал бы морочиться с этим стаканом, а пил бы уж просто из горла.

— А это проходит? — спросила она.

— Нет. Но постепенно начинаешь думать об этом меньше. И края становятся какими-то размытыми.

Она покачала головой.

— Я так устала…

Вздохнув, я выпил.

Она смотрела на меня. Лицо ее было очень бледным.

— Я так ужасно устала…

Я выпил еще, потом сказал:

— Значит, вам надо поспать.

Она затушила в пепельнице окурок.

— Нет…

Я встал, указывая рукой на диван.

— Вот, пожалуйста, ложитесь. Поспите. И вам станет лучше.

— Я сегодня всю ночь не спала, волновалась очень. — Голос ее снова дрогнул, и на глаза опять навернулись слезы. — Он… Мы же собирались пожениться… — И она разрыдалась.

Эти ее слова буквально пронзили мою душу. Никакая физическая боль не могла сравниться с тем, что я сейчас испытывал. Я готов был убить себя в тот момент. Вся вина, какую я когда-либо испытывал, не шла ни в какое сравнение с этой виной. Я задумался о подозрениях полицейских, приходивших ко мне сегодня, — были ли это вообще подозрения, или я просто нафантазировал? — и мне захотелось признаться ей, сказать, что это я убил Джо. Что я убил своего сына и должен быть наказан. Но я, конечно же, ничего этого не сказал. Не смог бы сказать никогда. Слишком большим трусом я был.

Я опять налил себе виски, выпил его залпом и сразу же наполнил стакан. Виски мне хоть как-то помогло сейчас.

— Да вы прилягте, — вновь предложил я.

— Нет, — ответила Мэри, но, между тем, прилегла.

Я принес из шкафа одеяло и заботливо ее укрыл.

— Вы с ним так похожи, — сказала она, снизу глядя на меня.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Ну вот как я теперь буду жить?

Тот же вопрос я мог бы задать и себе, но только сказал:

— Закройте глаза и постарайтесь уснуть.

Она закрыла глаза и почти сразу уснула. А я сидел, не в силах сосредоточиться ни на одной мысли, и только заливал себе в глотку виски. Мне повезло, что Карлтон увидел меня с Мэри и решил, что она моя подружка. Я не знаю, что подумала Ви насчет Мэри, но я надеялся, что она не будет сильно злиться на меня, и был рад, что это произошло в присутствии Карлтона. У нее хотя бы не было возможности устроить мне сцену.

Мне отчего-то вспомнилась Мэнди. Это была голивудская актриса, которую жестоко убили. Мы с ней… ну, будем так говорить, «встречались» уже несколько месяцев, когда это произошло. В постели мы постоянно ссорились, я даже сейчас не помню, из-за чего. А Клотильда знала о наших отношениях и очень злилась. А потом Мэнди убил какой-то сумасшедший, которого так и не нашли. Я сам тогда обнаружил ее тело, все искромсанное, и там было столько крови… Эта жуткая картина долго потом снилась мне в кошмарах. Неужели и нынешний ужас будет так же преследовать меня? Перед моими глазами снова и снова представал Джо, ударяющийся затылком об угол, падающий и бездвижно лежащий, и я понимал, что да, это будет теперь меня преследовать.

Я снова выпил и почувствовал, что мне вроде бы уже хватит, но выпивка помогала сохранять спокойствие. Мэри спала на диване. В этом безмятежном сне было столько доверия, что мне захотелось взять ее на руки и вынести отсюда куда-нибудь и сказать ей, чтобы она держалась от меня подальше, что Джо был прав, и я вовсе никакой не хороший, а очень дрянной и даже ужасный человек, от которого ей следует бежать без оглядки.

Мне вдруг вспомнилось, что Джо вроде бы гостил у меня, когда убили Мэнди. Нет, стоп, разве такое могло быть? Я ведь, когда это случилось, помнится, ушел в такой запой… Как раз тогда Клотильда и попала в клинику. Значит, Джо все-таки уже уехал… Но он был знаком с Мэнди. Еще как был знаком — ведь я же практически повесил его на Мэнди, как будто она была платная нянька. И как только Куинн могла доверять мне ребенка? Я же тогда уже был ненадежный. Да, все-таки Джо правильно делал, что ненавидел меня. Как вообще можно так поступать — пьянствовать беспрерывно, а ребенка оставлять с любовницей? Я же был тогда такой безответственный, я же мог погубить его. Понятно, почему он полез на меня с кулаками на своем выпускном вечере. И вчера тоже… ударил меня ножом. И все же…

Перед глазами опять возник Джо, ударяющийся затылком об угол и падающий замертво.

Мне нужно было срочно что-то предпринять. Виски, конечно, помогал, но я нуждался в каких-то действиях. Нельзя больше было сидеть сложа руки, думать обо всем этом и постепенно сходить с ума. Мэри спала. Что мне было делать? Оставить ее здесь? А куда бы я пошел?

И я даже не знаю, как ко мне пришла эта мысль. Вы не поверите, но я вдруг понял, что мне надо что-то написать, надо засесть за работу. Я не делал этого, даже не могу припомнить, как давно, и сейчас понял, что мне это просто необходимо.

Я достал свой блокнот, а карандаш на этот раз нашел в выдвижном ящике стола — он застрял между ящиком и столешницей и только сейчас выкатился, поэтому я не заметил его в прошлый раз. С карандашом и блокнотом я снова уселся в кресло, поставил стакан на подлокотник и, уставившись на пустую страничку, задумался.

Перед глазами опять возник Джо, ударяющийся затылком и падающий замертво.

И я начал писать. Все подряд. Все, что приходило в голову. Писал, писал, писал, пока не исписал весь блокнот и не опустошил бутылку виски. Вы только не спрашивайте, что я писал, потому что я не знаю. Скорее всего, какую-то чушь, но я все равно это все записывал. И мне кажется, там было что-то про Джо, а что еще — не знаю.

Мэри спала, я писал, а Джо был мертв.

У меня уже онемела рука, и я исписал весь грифель, так что мне пришлось поискать другой карандаш, и я нашел его — в углу около дивана, куда он, видимо, закатился, упав с телефонного столика. И я все строчил и строчил дальше, изливая на бумагу свою злость на жизнь, вышвырнувшую меня за борт, и на людей, способствовавших этому, изливая свой страх за Клотильду, за свое шаткое, неопределенное будущее, за свое сожительство со шлюхой и за все то гадкое, что поселилось в моей душе с тех пор, как от меня увезли Клотильду, а может быть, даже и раньше, может быть, еще с тех пор как у нас с Куинн начались нелады. Да, в душе у меня всегда сидела какая-то гнильца, мне недоставало сил с ней бороться, и я ненавидел сейчас себя за эту слабость. Себя и всех остальных. Всех, всех, всех, до единого человека.

Глава 12

Очнувшись, я понял, что, оказывается, уснул. В спальне кто-то шуровал, гремя выдвижными ящиками и хлопая дверцами — собственно говоря, эти звуки, просочившись в мое сознание, и разбудили меня. Мои часы показывали два часа ночи. Мэри давно уже ушла, укрыв меня тем же одеялом, которым утром укрыл ее я. Блокнот, в котором я писал, так и остался у меня на коленях под одеялом, а вот карандаш пропал.

Я прислушивался к звукам в соседней комнате и все искал в себе силы подняться с кресла. Я знал, что это Ви там грохочет, и догадывался, что она делает, но сейчас я был совершенно не готов к каким бы то ни было препирательствам с ней, особенно после вчерашней ночи. Спина и плечи у меня затекли от долгого сидения в одной и той же позе в кресле, и, поднявшись, я в первое мгновение чуть не потерял сознание.

Я направился к спальне и встал в дверном проеме. Ви собирала чемодан и, судя по резким движениям, была очень зла.

— Ви… — позвал я охрипшим голосом.

Она от испуга взвизгнула и прижала руки к груди.

— Боже, Шем, я чуть не обложилась от страха! Какого черта так пугать?

— Ви, что ты делаешь?

Она вернулась к своему занятию.

— А ты как думаешь, что я делаю?

— Куда ты собралась-то?

Она метнулась к туалетному столику и начала собирать там свою косметику.

— Карлтон хочет, чтобы я жила у него в номере. Собрался приглядывать за мной. Тебе отдельное спасибо за это!

Застегнутая на молнию косметичка полетела в лежавший на постели раскрытый чемодан.

— Ты бы тоже, кстати, собирался, — сказала она. — Потому что ты отшит.

Я сразу обмяк.

— А как же я? Куда мне деваться?

— Мне еще повезло, что он меня не угрохал, — сказала она, доставая из шкафа свои блузки, висевшие там на плечиках. — Лучше бы он меня вообще домой отправил. Не нравится мне здесь.

— Подожди, а мне куда деваться? — повторил я вопрос.

Ви посмотрела на меня.

— Перестань ныть! Будешь ныть, я тебя вообще прибью! Это ж надо было втравить меня в такое! В это убийство… Еще с Карлтоном меня поссорил… — Она запихнула туфли в уже и так битком набитый чемодан и продолжала: — Я вообще не понимаю, как я согласилась помочь тебе, старому придурочному козлу!

Мне сделалось совсем дурно, и я покрылся липким потом.

— Почему ты не собираешься? — прикрикнула на меня она. — Давай пакуй свои вещички и выметайся отсюда!

— Я что-то нехорошо себя чувствую, — сказал я, удивляясь тому, как мог еще сегодня утром с обожанием любоваться этой злобной женщиной, пока она спала.

— Да кому какое дело до того, как ты себя чувствуешь?! — сказала она, навалившись всем весом на чемодан и силясь застегнуть его.

Я машинально достал свой рюкзак и, краем глаза заметив себя в зеркале, не очень-то удивился своему помятому испитому виду.

— Ви… — начал было я, но она перебила меня:

— Ой, вот только не надо сейчас заводить разговоры про любовь! Я тебе про любовь уже все сказала. Любовь это для сопливых девочек. А я не сопливая девочка, и меня этими сантиментами не проберешь! — Она встала, скрестив на груди руки, и личико ее сделалось злобным и каким-то узеньким. — К тому же ты любишь только свою Хлою. Всегда любил и будешь любить только ее! Названиваешь ей каждый день, проверяешь, как она там. И меня заставил тащиться через всю страну, чтобы раздобыть денег на ее дорогостоящую больничку! Скотина ты и паразит, и не смей мне вообще ничего говорить!

Так и не сумев застегнуть чемодан, она пнула его и сказала:

— Ненавижу проклятый гроб!

— Тогда я, наверное, поеду к тете Элис… — проговорил я в полной растерянности.

Сердито топнув ногой, Ви побежала мимо меня в ванную.

— Ви, ну прости меня!.. — крикнул я, вдруг испугавшись, что она бросает меня не из-за этой истории ненадолго, а навсегда, и что я не смогу этого пережить. Я схватил ее за плечо, но она скинула мою руку, но все-таки остановилась. — Пожалуйста… прошу тебя!

Повернувшись ко мне, она сказала:

— Нет, это ты меня будешь сейчас утешать. — И она упала в мои объятия.

— Тшш… — Я погладил ее по затылку, поймав себя на той мысли, что уже второй раз за день держу в объятиях девушку и не знаю при этом, что сказать. Поэтому я просто пообещал: — Все будет хорошо.

— Нет, не будет! Карлтон убьет меня! — сказала Ви.

— Не убьет.

— Да-а? Не убьет?.. — Она чуть отстранилась, чтобы продемонстрировать мне свое разбитое лицо. — А это что такое было? Любовные ласки? — И она снова уткнулась лицом мне в грудь. — Ты бы лучше подумал о наследстве, которое тебе теперь досталось.

Я прямо окаменел.

— Ты с адвокатом уже говорил? — спросила она.

Я отстранил ее и начал доставать свои вещи из шкафа в гостиной.

Она прибежала ко мне.

— Ага! Я вызываю у тебя отвращение? Типа алчная стерва, да?

Я молча продолжал собирать свой рюкзак. Не знаю, почему я так разозлился на нее, когда она завела разговор об этих деньгах. После того как Ви мне помогла, я просто не имел права сердиться на нее.

— Ну так ты ходил к адвокату? — повторила она вопрос.

— Нет.

— Надо сходить.

— Схожу.

— Вот и сходи.

— А я и говорю, что схожу! Вот лучше ты мне скажи: как долго еще намерена встречаться с этим Карлтоном?

— Это не я решаю.

— Черт! Это сколько же еще мы будем тут торчать?

— Ты наследство получил?

— Не знаю.

— Тогда и я не знаю, сколько мы будем тут торчать. Пока я не надоем Карлтону, так надо понимать. То есть четыре-пять дней еще. Но тебе же все равно надо на похороны?

На похороны? Какие похороны? Ах да, похороны Джо — спохватился я и, уронив рюкзак на пол, сказал:

— Думаю, да.

— «Думаю, да!» — передразнила меня она, потом вернулась к своему чемодану и принялась снова воевать с молнией.

Я подошел к ней помочь, она отошла в сторонку, и я сам занялся чемоданом. Когда навалился на него всем весом, молния застегнулась. Правда, мне пришлось изрядно попыхтеть, так что когда я закончил, с меня градом лил пот.

Я хотел вернуться к своему рюкзаку, но Ви остановила меня.

— Я так боюсь… — сказала она.

— Чего?

— Карлтона и что нас поймают.

Я поспешил ее успокоить:

— Я встречусь с адвокатом, и мы уедем отсюда.

— Хорошо бы нам поскорее получить эти деньги.

— Говорю же тебе: я позвоню адвокату.

Она подхватила свой чемодан, зашаталась в первый момент от тяжести и направилась с ним к двери, бросив мне на ходу:

— Нас уже выписали из номера, так что давай, освобождай помещение!

И она вышла. А у меня шею и спину словно сковало, и я попытался как-то расслабить мышцы. Я много раз ссорился с женщинами, но ни одна из них не имела на меня такого компромата. Правда, это я понял чуть позже. А сейчас был просто выброшен на улицу, без денег, и тащиться мне было совершенно некуда, кроме как к тете Элис, и это, доложу я вам, была перспектива, какой я не пожелал бы даже врагу. И мне еще будут говорить, что в плохой ситуации хуже не бывает. Еще как бывает!

Глава 13

Тетя Элис жила в старинном особняке на Вашингтон-Хилл. Здесь даже сохранился с очень давних времен мраморный бордюр, на который ступали знатные господа, выходя из своих экипажей. И еще сохранилась чугунная решеточка для чистки обуви у подножия каменной лестницы, ведущей к главному входу. Сам дом представлял собой трехэтажный коттедж из кокисвильского мрамора, первый этаж — очень высокий, в полтора раза выше второго и третьего, с деревянными колоннами и небольшим портиком над входом. Все четыре окна второго и третьего этажа имели ставни.

Под этими окнами я и остановился, чтобы еще раз приложиться к бутылке (а потом тут же повторить), задаваясь вопросом, когда же прекратится у меня этот запой. Нет, вообще-то все у меня было в порядке, если не считать маленького сбоя, случившегося по воле обстоятельств. Просто алкоголь помогал мне собраться с мыслями и с большей легкостью отнестись к перспективе предстоящей встречи с тетей Элис, и даже попытаться внушить себе, что я буду рад этой встрече, рад буду увидеть это знакомое лицо — лицо человека, считавшего меня своей родней, когда на самом деле я таковой не являлся. Тетя Элис всегда была мне другом, не забывала поздравить с днем рождения и с Рождеством и не стеснялась ругать меня за мою непутевую жизнь. Вот и сейчас она должна была, по всем моим подсчетам, пустить меня к себе в дом, который мог бы оказаться как раз тем местом, где мне удалось бы собрать свои рассеянные мысли в кучу. Я нажал кнопку звонка, и где-то внутри дома заиграла мелодия музыкальной гаммы, очень, кстати, симпатичная.

Мне открыла Конни — в фартуке с рюшечками поверх черной юбки по щиколотку и синей блузки. Она нисколько не удивилась, увидев меня с рюкзаком и с рубашками на плечиках, которые я держал отдельно в руке, и восприняла это все с невозмутимым спокойствием.

— Здравствуйте, мистер Розенкранц. Проходите, пожалуйста.

— Конни, видишь ли, я подумал, а что если… — начал я, переступая порог.

Она закрыла за мной дверь и взяла у меня вещи.

— Мисс Хэдли в оранжерее, — сказала она. — А я пойду накрывать чай и достану еще один прибор.

— Отлично, Конни, отлично, спасибо тебе! — сказал я, одарив ее своей обаятельной коронной улыбкой. — Дорогу я знаю.

Но она уже шла, унося мои вещи в одну из гостевых спален.

В доме пахло моющим средством с лимонной отдушкой. На мраморном столике у стены в медной вазе стояли свежесрезанные цветы, а на голом деревянном полу от передней до кухни играли блики света.

Через малую гостиную, столовую и комнату для рукоделия я через стеклянную дверь прошел в оранжерею, примыкавшую к задней части дома. Тетя Элис сидела в огромном белом плетеном кресле у окна, выходившего в сад. На коленях она держала вертикально огромную раскрытую книгу и очки. Заслышав мои шаги, она положила книгу и посмотрела на меня.

— О, Шем, пришел навестить старушку, какое счастье!

— Здравствуйте, тетя Элис, — сказал я и, наклонившись, поцеловал ее в щечку.

Она нахмурилась:

— Я вижу, ты нетрезв.

— Но и не пьян, — возразил я.

Пожав плечами, она узловатым артритным пальцем указала на круглый стеклянный столик в углу.

— Давай-ка принеси его сюда, Шем. Это бы и Конни сделала, но раз ты здесь, то пусть хоть какой-то от тебя будет прок.

Я принес столик, и она переложила на него книгу, не закрывая ее.

— Да ты садись, — сказала она, указав на другое плетеное кресло. Я придвинул его ближе к ней и сел. — Я надеюсь, ты приготовился поговорить о книгах. Я не откажусь от беседы. Нам с Конни ведь нечего особенно сказать друг другу. И я совсем не могу заставить ее читать. Пытаюсь, пытаюсь, заставляю, но она ни в какую, к книгам вообще не прикасается.

Я самодовольно кивнул, изобразив на лице наиобаятельнейшую улыбку.

— Но сначала, давай-ка об этом ужасе, который произошел с Джозефом. Мне и Куинн хватило, но к ее смерти мы хотя бы были подготовлены. Но Джозеф… Я до сих пор не могу оправиться от этого известия.

Я попытался придать лицу приличествующее моменту выражение, но не знал, каким оно должно быть, и только надеялся, что мне удалось изобразить скорбящего отца.

— Насколько я поняла, ты был последним, кто видел его живым.

Я заерзал в своем плетеном кресле.

— Ну, я не знаю…

— Да, да, — сказала она, кивая. — Мэри сказала мне. Какая хорошая девушка эта Мэри, и такая беда, такая трагедия выпала на ее долю. Она навещает меня раз в неделю, как ты знаешь.

— Нет, я не знал.

— А ты с ней знаком?

— Только-только познакомились.

— О, она прекрасная девушка. Она, кстати, будет сегодня у нас. Такая жалость… Бедняжка… Так ты был последним, кто видел Джозефа?

— Ну, я так понимаю, что да. — Меня раздражало, что она так долго мусолит эту тему. Я не понимал, зачем она это делает, как будто в чем-то меня подозревает.

Она смерила меня проницательным взглядом.

— Меня не проведешь, ты же пьян! А я думала, ты теперь трезвенник.

— Да, я и есть трезвенник. Просто из-за Куинн и Джо…

— Чушь. Это не повод. Ты выглядишь ужасно, — сказала она.

— Ну спасибо.

— Нет, действительно. — Тетя Элис еще раз пристально посмотрела на меня и кивнула. — Так что он сказал в тот последний вечер?

— Кто?

— Джозеф.

В этот момент вошла Конни с подносом, на котором был чай, горячий и со льдом, огуречные сэндвичи, крекеры и паштет. Воспользовавшись моментом, я попробовал собраться с мыслями. Конечно, тетя Элис ни в чем меня не подозревала. С какой стати ей было меня в чем-то подозревать? Просто я сам был охвачен паранойей, а она вела себя как обычно.

— Спасибо, Конни, — сказала тетя Элис. — Поставь это. Шем сам все сделает. — И она повернулась ко мне. — Итак?..

— Не знаю, он был пьян… Очень переживал из-за смерти Куинн и злился на меня, только я не знаю, за что.

— Не надо было тебе разводиться с Куинн.

Я так и знал, что она обязательно заведет этот разговор.

— Вы опять об этом?

— Джозефу нужен был отец. Мальчику всегда нужен мужчина рядом.

— Спасибо, конечно, за комплимент, тетя Элис, но я вряд ли подхожу на роль мужчины.

Она кивнула.

— Заметь, это ты сказал — не я. И у меня ты от разговора не уйдешь. — Она кивнула на поднос. — Давай-ка поухаживай за мной, дорогой. — Я встал и налил ей чаю. — И пожалуйста, ломтик лимона. Да, да, вот этот… — Она взяла у меня чашку с блюдцем, и я снова сел. Сделав один глоточек, тетя Элис сказала: — Вообще все это ужасно. Особенно если учесть, что ты там был. — Она покачала головой, отпила еще глоточек и продолжала: — А что там с твоей супругой, с этой кинозвездой? Ее до сих пор держат в психушке?

Я перестал притворяться, и на моем лице выразились истинные чувства.

— Да.

— А почему?

— У нее были приступы психического расстройства и наблюдалась склонность к суициду.

Она снова покачала головой.

— Тебе не следовало разводиться с Куинн. И тебе нужны деньги, я это вижу.

Я забыл, какой ядовитой и едкой умеет быть наша тетя Элис, но сейчас мне казалось, что я это заслужил.

— Этот вопрос решится.

— Ну, это хорошо, что ты так считаешь. Ведь наша жизнь — это череда светлых и темных полос, и когда у тебя наступает темная полоса, ты просто гордо держишь голову и помнишь, что завтра наступит светлая. А теперь скажи-ка мне, чего ты хотел? Давай, проси, если речь не о деньгах, конечно.

Я провел рукой по своей покрывшейся щетиной щеке и, скрестив ноги, начал:

— Как вы думаете…

— Ты совсем не пьешь чай! Я же не могу съесть все эти сэндвичи одна.

Я нагнулся к столику и взял себе тарелку с закуской.

— Итак? Я тебя слушаю.

— Мне нужно пожить у вас несколько дней. — Я посмотрел на нее, желая узнать, как она отнесется к просьбе, которой я ее огорошил, потом прибавил: — По крайней мере, до похорон. А потом я уеду обратно в Сан-Анжело.

— Ишь ты, эдак ты еще попросишь и за билеты на самолет тебе заплатить.

Я вгрызся зубами в сэндвич — он был вкусный, прохладный и освежающий, благодаря огурчикам.

— Конечно, живи. Живи, сколько нужно. Конни приготовит тебе комнату. Возможно, так будет даже лучше — я хоть пригляжу тут за тобой и не дам тебе вляпаться в новые неприятности. А может даже, сумею заставить тебя взяться за новый роман.

От этих слов я сразу как будто размяк.

Качая головой, тетя Элис продолжала:

— Бедный Джозеф… Бедняжка… И эта его девушка тоже. Жалко ее, ей ведь теперь не достанется ничего, поскольку они не успели пожениться.

Об этом я до сих пор ни разу не подумал, и сейчас снова меня кольнуло чувство вины, но я постарался от него отделаться. В деньгах я нуждался больше, чем Мэри. Она-то найдет себе нового жениха, а у меня это последний шанс разобраться со своими долгами и начать новую жизнь. К тому же это все-таки был несчастный случай. Я не убивал Джо из-за денег. Если уж на то пошло, я вообще не убивал его.

— Ты-то, конечно, не знал его толком, — сказала тетя Элис. — Он был такой чудесный мальчик. Но ты-то не знал его совсем, а теперь уж поздно. Негодник ты вообще, Шем. Не думай, что я когда-то забывала об этом хотя бы на минуту. Но зато какой писатель, черт возьми! Какой писатель!..

— Уж даже и не знаю, что на это ответить.

— А ты ничего не отвечай, только все испортишь. Ты лучше спроси меня, что я сейчас читаю.

Я спросил. И тетя Элис целый час без остановки рассказывала мне. Она совсем не нуждалась в собеседнике. Ей просто нужен был кто-то, перед кем она могла выговориться. И смерть Джозефа не была тому помехой. И я подходил на эту роль, как подошел бы любой другой, каких бы чувств при этом ни испытывал. В этом я, конечно, не мог ее провести — она прекрасно знала, что у меня на душе. И это было своеобразной ценой, которую мне полагалось заплатить. За возможность пожить в ее доме, за частое нежелание поддерживать отношения, за длительный простой в моем писательском труде, за мои вечные проблемы с женами, за все мои промахи, заблуждения и ошибки. Тетя Элис, как всегда, умудрилась на помнить мне обо всем этом, не прибегая к словесной форме. Она была для меня эдаким волшебным зеркальцем правды. Она была тем, что оголяло мою совесть, лишая меня возможности игнорировать ее. Она словно тыкала меня носом в эту совесть, так как сам я, по ее мнению, был на это неспособен, потому что не представал в ее глазах настоящим мужиком, хотя и был гениальным писателем.

После пары часов этих ее словесных излияний подошло время обеда, и тетя Элис сказала, что должна пойти приготовиться, пообещав также заглянуть в мою комнату. Алкоголь у меня к тому времени уже выветрился, и я чувствовал слабость, вялость, апатию и головную боль.

Я поднялся в свою комнату на втором этаже в дальней части дома. Там меня ждали канареечно-желтые обои в тоненькую полосочку, постель с белым пуховым одеялом и желтыми подушками, ночной столик и комод. Мои рубашки и брюки Конни повесила в шкаф, а содержимое рюкзака выпотрошила в комод. При виде постели я сразу понял, как вымотался. Хронический недосып продолжал сказываться, даже несмотря на то, что я все-таки недавно прикорнул в отеле, а от перспективы провести несколько часов за обеденным столом с тетей Элис меня и вовсе покинули последние силы.

Я присел на постель. Рядом на тумбочке стоял телефонный аппарат. Я вспомнил, что обещал Ви позвонить Палмеру насчет завещания, но делать это сейчас было некрасиво, выглядело бы так, словно меня не волнует смерть Джо, а интере суют только деньги. Такой неверный шаг мог бы допустить только кто-нибудь вроде Ви. Мне хватило ума воздержаться от этого звонка. Но трубку я все же снял и набрал номер клиники «Энок Уайт». С бешено колотящимся сердцем, обливаясь потом, я ждал, гадая, доведется ли мне услышать сегодня в трубке голос Клотильды…

На мой звонок ответила сестра Данн — я звонил так часто, что знал уже всех медсестер по голосам.

— Клиника «Энок Уайт».

— Здравствуйте, это мистер Розенкранц. Я бы хотел поговорить со своей женой, если можно.

— У нас сейчас обед, и пациенты не могут принимать телефонные звонки. Телефонные звонки принимаются только с двух до четырех часов дня.

Я посмотрел на часы — они показывали шестнадцать тридцать. Стало быть, в Калифорнии сейчас тринадцать тридцать. Но мне необходимо было поговорить с Клотильдой. Сказать ей мне было, в общем-то, нечего, но мне бы очень полегчало, если бы я услышал сейчас ее голос.

— Но сейчас уже полвторого, всего полчасика осталось, — сказал я.

— Извините, мистер Розенкранц, но это невозможно.

— Хорошо, тогда могу я поговорить с директором Филипсом?

— Он тоже сейчас на обеде. Но вы можете оставить для него сообщение.

Вздохнув, я сказал:

— Да. Я просто хотел сообщить ему, что на соблюдение всех законных процедур уйдет время, но деньги будут. Ему не нужно ничего предпринимать до моего возвращения в Калифорнию.

— Хорошо, я ему передам, — проговорила она. Такие сообщения она передавала от меня уже несметное множество раз. И другие сестры тоже.

— До свидания, — сказал я, не зная, что еще прибавить.

— До свидания, — попрощалась со мной сестра Данн и повесила трубку.

Я сидел на постели, понуро повесив голову. Надеясь как-то расшевелить себя эмоционально, даже попытался снова вызвать у себя перед мысленным взором образ Джо, ударяющегося затылком о кухонную стойку и падающего на пол, но был уже так измучен морально и физически, что эти воспоминания меня больше не трогали. Тетя Элис высосала из меня последние душевные силенки. Я просто упал на постель и продрых весь обед, всю ночь и почти все утро, но даже после этого не почувствовал никакого прилива сил, и мне очень не хотелось вылезать из постели. Но из постели меня вытащила Конни — постучав в дверь и сообщив, что в дом приехала полиция.

Глава 14

Это были уже знакомые мне детектив Хили и детектив Добрыговски, и я, конечно же, не должен объяснять вам, как «обрадовался» такой встрече. Конни крутилась возле них — видимо, боялась, как бы чего не сперли. Они же все время улыбались и пробовали заводить с ней какие-то разговоры. Выйдя к ним, я сначала постоял на верхней ступеньке, собираясь с духом и лихорадочно соображая. Если бы они пришли арестовывать меня, то не любезничали бы сейчас с горничной. Вчера они сказали мне, что считают смерть Джо несчастным случаем, да, кстати, это и был несчастный случай. Так что вряд ли они меня в чем-то подозревали. Натянув на лицо натужную улыбку, я стал спускаться к ним по лестнице.

— Здравствуйте, мистер Розенкранц, — сказал детектив Хили и тут же участливо поинтересовался: — У вас все в порядке?

Ну правильно, не надо было улыбаться.

— Я просто есть очень хочу, вот, спустился.

— Ну, мы вам не помешаем. — При этом они даже не шелохнулись. И я тоже.

Я посмотрел на Конни, они также перевели на нее взгляды, и Конни, засуетившись, побежала на кухню.

Выгнув шею и глядя ей вслед, Хили спросил:

— Нам туда пройти?

— А это надолго?

— Нет, нет, ненадолго, — поспешил уверить меня Хили.

— Мы не хотели бы оказывать на вас какое-то давление, — сказал Добрыговски. — Учитывая то, что вы понесли такую утрату.

Лица их не выражали никаких эмоций, и невозможно было понять, насколько искренним было это их участие. Я решил больше не скрывать своего изнеможения. Как совершенно правильно заметил Добрыговски, я был в трауре, а человек в трауре должен выглядеть изможденным.

— Какой милый дом, — заметил Добрыговски. — Здесь, наверное, гораздо лучше, чем в отеле. — Предполагалось, что это прозвучит как вопрос, но я сейчас не был склонен к «наездам».

— В отеле нам сказали, что вы переехали на этот адрес, — объяснил Хили, снова морща лоб. — Вы уверены, что чувствуете себя хорошо? Вы неважно выглядите, мистер Розенкранц.

А Добрыговски прибавил:

— Тяжелая ночка выдалась? Спали как, нормально?

— Я спал отлично.

— А, ну да, понимаю. Это когда отрубишься и дрыхнешь до упора.

— Но сны-то снятся всегда? — поддержал разговор Добрыговски, глядя мне прямо в глаза.

— Не всегда, — возразил Хили. — Но обычно да, снятся. Обычно. Вам сны снятся, мистер Розенкранц?

Я ничего не ответил. Сам тон их разговора отличался от вчерашнего. Если они пришли сюда повеселиться, то я не собирался их развлекать.

Хили вдруг изобразил виноватое выражение на лице.

— Простите, мистер Розенкранц, я знаю, что вы только что потеряли жену и сына…

— Бывшую жену, — поправил я, сам не зная почему, но мне это показалось важным.

— Ну да, бывшую жену и сына. Вам так сейчас тяжело. Такой крепкий длительный сон очень благотворен. Своего рода защитный механизм организма. Сколько раз в своей жизни я мечтал о таком крепком, здоровом сне!

— А как долго вы спали, кстати? — поинтересовался Добрыговски.

— Вы для этого сюда пришли? Выяснить, сколько я спал? У полиции больше нет других проблем? — резко спросил я.

— Нет, конечно, не для этого. У нас вообще-то имеются вопросы, но, когда мы видим человека в таком измученном состоянии, конечно же, беспокоимся. Мы просто хотели бы помочь. В сущности, это и есть работа полицейских — помогать.

Мы все примолкли, надеясь угадать, поверил ли кто-либо из нас в это, но, похоже, ни один из присутствующих не был так глуп.

— Но в позапрошлую ночь вы вроде бы не очень хорошо выспались? — продолжал Хили. Он полез в карман, достал оттуда блокнот, открыл его и начал листать. — Вы сказали, что около полуночи были в доме своего сына, пробыли там от силы около получаса, а потом поехали обратно в «Сомерсет». То есть спать вы легли не раньше часа или половины второго? — И он посмотрел на меня, сурово сдвинув брови.

— Да, я так сказал. — Все это начинало меня нервировать. Я не понимал, зачем им понадобилось вернуться к моим прежним показаниям. Я чувствовал что-то неладное и боялся, что они все-таки меня в чем-то подозревают. Но думать об этом сейчас было невыносимо.

— Ну, похоже, так оно и было. Портье, дежуривший в ту ночь, показал, что вы вернулись примерно в час пятнадцать.

— Я не понимаю, — сказал я, надеясь, что выгляжу недоумевающим, а не испуганным. — Мы же с вами вчера все это обсудили. Тогда к чему опять все эти вопросы?

— Почему вы съехали из отеля? — спросил Добрыговски.

То есть они все-таки что-то подозревали.

— Тетя Элис предложила мне пожить у нее.

— Вы называете ее «тетей», но ведь она вам не тетя? — уточнил Хили.

— Она — сестра бабушки Куинн, моей бывшей жены. А это для вас так важно? Господа, я вообще не очень понимаю…

— И она вот просто так решила приютить вас? — вставил Добрыговски. Он был еще тот добряк, этот Добрыговски. «Этот парень только что потерял сына, значит надо хорошенько надавить на него» — такая у него была идея.

На это я ничего не ответил. Меня так жутко мутило — то ли от голода, то ли от страха. От спиртного я бы сейчас точно не отказался.

— Нет, мы просто пытаемся прояснить кое-какие моменты, — сказал Хили, явно изображавший доброго полицейского.

— Извините, господа, но Джо убили два дня назад. Я просто больше не могу опять это обсуждать.

— Надо же, как интересно вы выразились — «Джо убили»! — тотчас же уцепился за мои слова Добрыговски. — Ведь если бы это был просто несчастный случай, когда человек уснул с зажженной сигаретой, то вы бы, конечно же, сказали, что он умер, а не что его убили.

— Это просто оборот речи, — растерянно промямлил я.

Хили, вздохнув, посмотрел на Добрыговски, а мне сказал:

— Судмедэксперт утверждает, что ваш сын, похоже, и в самом деле был убит.

То есть они это выяснили. Это было как удар под дых. Лучше бы они сразу надели на меня наручники. Тогда была бы хоть какая-то определенность. Меня чуть не вырвало, но я сдержался, и получилось, что я просто рыгнул, поспешив прикрыть рукой рот, сразу ощутив в нем противный привкус алкогольного перегара.

Добрыговски поспешил заботливо обнять меня рукой, а Хили спросил:

— Вы в порядке?

Я закашлялся, сглотнул мерзкую вонючую слюну и, жестом показав, что со мной все в порядке, попросил лишь минутку на то, чтобы полностью прийти в себя.

— Мне жаль, что я вынужден сообщить вам новые неприятные известия, — сказал Хили, и в этом я мог смело ему верить — сожаление он выражал искренне. И реакция моя, как оказалось, была очень даже верной. Он подумал, что я чуть не задохнулся от отцовского горя, хотя у меня в тот момент был просто заложен нос. Между тем Хили продолжал: — Пока не точно установлено, но у него на черепе обнаружена трещина, возможно, случившаяся в результате падения. Возможно, она и не явилась причиной смерти, потому что он потом все-таки дошел до постели, лег и закурил сигарету. Но выглядит все это подозрительно, так что мы должны будем подробно изучить это обстоятельство.

— То есть поэтому вы решили перепроверить мои предыдущие показания?

— Простите. Нам этого тоже не хочется, но мы должны были сообщить вам эту новость, чтобы посмотреть, как вы ее воспримете.

— А-а, как восприму… — сказал я, уже начиная злиться. Злился я прежде всего на самого себя за то, что так поспешно позволил себе расслабиться. И за то, что, оказывается, был напуган больше, чем даже сам полагал.

— Простите, — повторил Хили.

— Так как же это понимать? Выходит, Джо убили?

— Мы этого не говорили. Мы сказали, что вынуждены будем изучить это обстоятельство.

Значит, они просто решили перепроверить мои предыдущие показания. Меня они ни в чем не подозревали, просто я был последним, кто видел его живым, как обычно выражаются в кинофильмах. Но это не означало, что я убил его. Он же мой сын, как я мог убить его?

— Поверьте, нам очень жаль, что мы испортили вам еще одно утро, — сказал Хили.

— Мне тоже, — я уже не скрывал раздражения.

— Вы свяжетесь с нами, если еще что-нибудь вспомните?

Я усмехнулся.

— Ну, насчет этого можете даже не волноваться.

Этим язвительным замечанием я рассчитывал поддеть Хили, но добился только того, что Добрыговски уставился на меня более пристально.

— Ну тогда еще раз извините. — Хили убрал блокнот в карман. — Мы обязательно сообщим вам, если получим новую информацию.

— Где меня найти, вы знаете, — сказал я, желая тем самым подчеркнуть, что мне нечего скрывать.

Хили открыл дверь, я придержал ее, пропустив их, и закрыл ее за ними. Конни тотчас же выбежала ко мне из кухни.

— Мистера Джо убили?!

— Ну, так они говорят.

— Но они как-то нехорошо с вами говорили. Если б я знала, то сказала им, что вас дома нет. Тоже мне полиция — с самого утра докучают расспросами человеку, который только что потерял сына! Как им только не стыдно! — Ее возмущению не было предела, о чем свидетельствовали упертые в бока кулаки, нахмуренный лоб и вытянутые в трубочку губы. — Ваш завтрак, кстати, готов, так что давайте-ка идите, закиньте чего-нибудь в себя!

На кухне она достала из плиты блюдо и поставила его на столик.

— Вы ведь не возражаете, чтобы покушать здесь, на кухне? Мисс Элис всегда кушает здесь, со мной, а в столовой мы накрываем, только когда бывают гости.

— Ну, конечно, не возражаю, Конни. Все отлично.

Еще бы не отлично — яичница с жареными колбасками и румяными хлебцами, овсяная каша и английский кекс с джемом в маленьком горшочке. Самый что ни на есть подходящий завтрак для человека, которому с самого утра докучает полиция. Я накинулся на еду, а Конни продолжила заниматься своими делами, не приставая ко мне с разговорами. Они с тетей Элис, судя по всему, могли целыми днями обходиться без слов.

С наслаждением уминая завтрак, я очень быстро понял, что меня, оказывается, мучило не столько какое-то недомогание, сколько обычный голод.

Пока ел, я анализировал свой разговор с полицейскими. Конечно, я был сначала вялым, а потом и раздраженным, но все-таки не допустил серьезных ошибок в разговоре с ними. Правда, Добрыговски пару раз слишком уж подозрительно посмотрел на меня, когда я вместо «умер» сказал «убит», но похоже, они все-таки сказали правду, уверив меня, что это всего лишь стандартная проверка показаний в связи с тем, что они перевели дело из разряда «несчастных случаев» в разряд «убийств». И они, кстати, сказали, что не вполне уверены, что это было убийство, — просто намерены изучить это обстоятельство. Нет, у меня все было в порядке. Они ни в чем меня не подозревали. Да и с какой стати им меня подозревать? Я же отец Джо! Еще раз хорошенько все проанализировав, я так и не обнаружил никаких других ошибок со своей стороны. У меня все было в порядке.

Но мне, конечно, хотелось позвонить Ви или увидеться с ней — хотелось сообщить ей, что происходит. Но этого нельзя было делать ни в коем случае, да и она спустила бы на меня всех собак. Это привлекло бы нежелательное внимание к нашим отношениям. Насколько я понял, на тот момент им было неизвестно о Ви, и лучше было оставить это как есть. И все-таки мне очень хотелось бы услышать ее ободряющий голос.

Я закончил завтрак. Конни уже ушла из кухни — должно быть, отправилась проведать тетю Элис. Я понимал, что мне наверное следовало бы сделать то же самое, но, даже хорошенько подкрепившись, я пока не чувствовал в себе сил вынести еще одни длиннющие и скучнейшие посиделки в оранжерее. Позвонить Ви я не мог, и не мог пока позвонить Клотильде — у них на Западном побережье было еще слишком рано. Меня просто не соединили бы с ней в такой ранний час, даже по срочному вопросу. По срочному вопросу тем более. Потому что у них не принято волновать пациентов.

Получалось, что впереди у меня целый длиннющий день, который совершенно нечем занять. Разве только бесконечно думать о Хили и Добрыговски, усиленно копающих под меня. Мысль эта была невыносима. Поэтому, зевнув, я решил пойти обратно в постель, тем более что от сытной еды меня совсем разморило — так разморило, что даже не было сил подняться из-за стола. Но такие силы я в себе все-таки нашел и доплелся до своей спальни, рухнул там на постель и уже через минуту дрых без задних ног.

Глава 15

Следующие несколько дней прошли примерно в том же режиме. Я просыпался около полудня, и Конни кормила меня на кухне. Потом я шел в свою комнату, ложился в постель с какой-нибудь книжечкой из библиотеки тети Элис, через несколько страниц засыпал и дрых до обеда. С тетей Элис я виделся только за столом. И там все разговоры были только о книгах, да и разговором-то я бы это поостерегся назвать, потому что тетя Элис говорила за нас двоих, и это ее, кстати, вполне устраивало. Получалось, что я спал по восемнадцать-двадцать часов в сутки.

Похороны были назначены на четверг — то есть ровно через неделю после смерти Джо. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы это произошло как можно раньше — я бы чувствовал себя в большей безопасности, если бы тело поскорее предали земле — но поскольку теперь было установлено, что произошло убийство, труп могли выдать родственникам только через два дня после вскрытия, то есть в воскресенье, что из-за бюрократических проволочек автоматически означало понедельник. Таким образом, сами похороны были возможны, самое раннее, во вторник. Но вторник был неудобен для Мэри, поэтому назначили на четверг. Вообще она держалась как вдова, каковой быть не могла, потому что они с Джо так и не успели пожениться. А я, на самом деле, просто проспал все эти дни и только краем уха слышал, что похороны состоятся в четверг. Они и состоялись в четверг.

За все эти дни я видел Мэри только один раз — в воскресенье. Она приехала в дом тети Элис возбужденная, несчастная, и стала рассказывать мне, как занимается подготовкой похорон — цветы, поминальная служба, надгробная речь, некролог и так далее. Она очень боялась, что вышла за положенные ей рамки, что я рассержусь на нее. Я положил руку ей на плечо и сказал, что она поступает очень правильно, что так оно, на самом деле, и должно быть, и мои слова очень подбодрили ее — это было видно по лицу девушки. И она опять призналась мне, что ей хочется думать обо мне как об отце, и я заверил, что лучшего для себя и придумать не мог бы, и она даже улыбнулась, хотя и болезненно, и отбыла, исполненная решимости вершить свое доброе дело.

А я в минуты бодрствования не переставал думать о случившемся. Меня буквально преследовали воспоминания о падении Джо и этом ударе затылком, о том, как я тащил его мертвое тело вверх по лестнице, о вспышке зажигалки… Даже если это был несчастный случай, то попытка сокрыть его все равно была преступлением. И если на твоих глазах погибает твой ребенок, то ты все равно не можешь не думать о том, что так или иначе был виноват в его смерти. Мэри хотела видеть во мне отца, но вообще-то это мне нужен был родитель. Вот с этой мыслью я в очередной раз поворачивался набок и опять засыпал.

А еще у меня состоялся телефонный разговор с Палмером. Я вступил в права наследования. Поскольку Джо умер, не оставив завещания, его имущество подлежало наследованию — в порядке первой очереди детьми Джо, если бы таковые имелись, или, в порядке второй очереди, его родителями, то бишь мной. Эту новость я воспринял на удивление равнодушно, и мы договорились заняться оформлением после похорон. Мне не терпелось поделиться этой новостью с Ви, но я не знал, что у них там сейчас происходит с Брауни, и выходить на связь было рискованно. От звонка Клотильде я тоже воздерживался — не хотел нарваться на директора Филипса или его заместителей.

Во вторник меня вырвал из моей летаргии настойчивый шквал звонков, и, открыв глаза, я понял, что это был не сон, а звонки в дверь.

Я лежал на постели прямо в брюках и рубашке, уткнувшись лицом в подушку и свесив с кровати руку, и не мог найти в себе сил встать, но в то же время понимал, что уже больше не усну. Потом я услышал шаги Конни по лестнице и стук в дверь.

— Мистер Шем! К вам пришел какой-то человек!

Я лежал и не двигался, безразличный ко всему, меня даже не беспокоило, что это могли быть копы. Пусть бы они забрали меня наконец — за все, что я натворил.

— Мистер Шем! Так мне отказать ему?

— Сейчас я спущусь, Конни! — крикнул я.

Я слышал, как она постояла перед моей дверью и ушла. Я сел на постели, держась за голову, тяжелую, как сундук. Видела бы меня сейчас Ви… Она бы изошлась сарказмом, и, кстати, поделом мне было бы.

Кое-как собравшись с силами, я встал и растер шершавые щетинистые щеки. Когда я последний раз брился, даже припомнить не мог.

Еще с верхней ступеньки лестницы я увидел молодого человека в синем костюме, без галстука и в серой шляпе. Он показался мне знакомым, но я не мог припомнить, кто это такой. У меня сразу мелькнула паническая мысль — что этот человек, наверное, что-то знает о смерти Джо. У меня было ощущение, что он как-то с нею связан.

Увидев меня, он нервно заулыбался и поспешил снять шляпу.

— Мистер Розенкранц!

Заметив, в каком состоянии я нахожусь, он как-то забавно засмущался.

— Прошу прощения, но… — начал я, спустившись с лестницы.

Он сразу же немного сник, хотя и продолжал улыбаться.

— Тэйлор Монтгомери, сэр.

— Кто? — вырвалось у меня. Я что-то не мог припомнить никакого Монтгомери.

Он сник еще больше и растерянно потупился.

— О, простите, мне, наверное, не следовало… — Он бросил на меня торопливый взгляд, чтобы изучить мою реакцию. — Я знал, что мне не следовало приходить.

И тут до меня дошло. Монтгомери! Это же тот парень, с которым мы выпивали в тот день, когда я… Это же из-за него мне приспичило тогда попереться к Джо домой. Такое ощущение, что это было год назад.

— А-а, Монтгомери! Ну конечно, как же, припоминаю.

— Мой визит, наверное, сейчас совсем некстати…

— Нет-нет, все в порядке. Чем я могу помочь вам, Монтгомери?

— Я узнал ваш адрес в отеле. И мне очень неловко было заявиться сюда… ну… из-за того, что случилось с вашим сыном и вообще… Я просто хотел сказать вам, как я вам сочувствую. Я вам так соболезную…

Судя по его виду, говорил он искренне. И говорил с таким почтением, что я даже смутился.

— Спасибо. — Я положил руку ему на плечо.

— Но это ничего, что я пришел?

— Да очень хорошо, что вы пришли. Я ведь чувствовал себя таким одиноким, мне сейчас нелегко, а вы умеете чувствовать, что нужно человеку…

Он еще больше засмущался.

Обняв его за плечи, я сказал: «Пойдемте» и провел его в одну из гостиных, где на боковом столике стояли всевозможные алкогольные напитки, при виде которых я несказанно оживился. Поселившись у тети Элис, я почти стал трезвенником, но сейчас у меня был гость, и я мог себе позволить пропустить стаканчик-другой. Я подошел к столику и изучил стоявшие на нем напитки.

Мой гость поискал себе местечко, где присесть, и скромно примостился на краешке желтого диванчика.

— Это правда ничего, что я пришел?.. — все не мог успокоиться он.

— Ну, конечно, конечно. Что вы будете пить?

— Ой, нет, спасибо, я ничего не буду. Я просто пришел выразить вам сочувствие.

— Не заставляйте меня пить в одиночку. — И я приготовил каждому из нас по порции «Джин Рики», потом подошел к нему, вручил его стакан и сам присел в кресло — жутко неудобное, зато в стиле Людовика XIV.

Держа стакан обеими руками, он просто смотрел на него, но так и не пригубил, потом устремил на меня взгляд, полный почтения и одновременно смущенной озабоченности. Вот этот самый взгляд, помнится, и довел меня тогда до того, что мне приспичило пойти к Джо, а чем все это кончилось, вы уже знаете. При одном только воспоминании об этом сейчас я заерзал в кресле, и он снова потупился.

— Вы, возможно, считаете меня ненормальным, если я явился вот так с визитом, словно имею на это право… Возможно даже, я сам сейчас лишился последнего шанса на совместную работу с вами. Возможно, вы вообще не захотите остаться еще на какое-то время в Калверте.

— Ничего подобного, — сказал я, силясь припомнить, что бы он мог иметь в виду этим упоминанием о «совместной работе».

И тут я вдруг вспомнил, что в тот день мы с ним вместе писали пьесу! Подумать только — я что-то писал вообще!

— Но, даже если нам больше не суждено поработать вместе, то все равно это была большая честь для меня.

Глаза его лучились, и я сразу почувствовал себя самым гадким человеком на планете — из-за того, что он смотрел на меня с таким обожанием и почтением, словно на святого, хотя на самом деле я был мерзким алкоголиком и волокитой, а по совместительству еще сценаристом и убийцей.

— Да, для меня это тоже была большая честь, — сказал я и поспешил приложиться к своему стакану.

Он тоже сделал глоточек и, поискав глазами, куда бы поставить свой стакан, в итоге пристроил его на пол у ног.

— Наверное мне даже не следовало бы заводить этот разговор, но я на всякий случай принес с собой кое-что… Если бы вы взглянули…

Мне, конечно, совсем не хотелось взглянуть на это «кое-что», но обожание, с каким он смотрел на меня, заставило снова почувствовать себя человеком. Не просто человеком, а значимой величиной. Не без некого самодовольства я уже начал думать о том, что на самом деле не так уж плох — просто оказался в неприятной ситуации. И этот парень верил в то, что я хороший. Поэтому, протянув руку за этой его писаниной, я сказал:

— Ну, конечно, а почему бы и нет?

Лицо его просияло, и, достав из внутреннего кармана пиджака блокнот, он принялся листать его.

— Это просто задумка сцены, которой мог бы кончаться первый акт. — Он протянул мне раскрытый блокнот. — Меня тогда поразили ваши слова насчет того, что фурии могут быть смертны, и я подумал, что если одна из них убьет другую, одна фурия убьет другую фурию, это будет как будто одна сестра убила другую сестру, а ведь именно за это фурии в древнегреческой мифологии обычно наказывают людей — за убийство родственников. — Я, должно быть, изменился в лице, потому что он вдруг спросил: — Мистер Розенкранц, с вами все в порядке? Простите, мне, наверное, все-таки не следовало заводить разговор об этой пьесе. Моя мама просто убила бы меня, если б узнала, что я пристаю к вам с такими вещами, когда вы только что потеряли сына.

Но, покачав головой, я остановил его жестом, когда он, как мне показалось, уже собирался встать.

— Все нормально, все в порядке. Я хочу это прочесть, я прочту!..

И чтобы доказать это на деле, я начал читать. При этом все время чувствовал на себе его взгляд; он то отводил его в сторону, то снова устремлял на меня, а я, хмурясь, пытался сосредоточиться на тексте. И текст, кстати, был очень хороший, поэтому, отпив еще из своего стакана, я примостил его на подлокотник и дочитал до конца. Всего лишь четыре написанные от руки странички, но это был действительно хороший текст, поэтому, возвращая ему блокнот, я сказал:

— Мне нравится.

Он так обрадовался.

— Правда? То есть… ну… Вы правда так считаете?

— Да. Это хорошая идея. Очень хорошая задумка, как закончить первый акт.

Он улыбался и буквально лучился счастьем.

— Но я бы только вырезал вот эти сцены с плачем и смехом в конце.

Он сосредоточенно нахмурился и, серьезно кивая, сказал:

— Да, понимаю, конечно.

— Они в данном случае являются вспомогательными действиями и оттягивают на себя внимание от главного. А у вас тут есть убийство, оно должно быть главным. Пусть две оставшиеся в живых сестры просто смотрят в ужасе на тело. Они будут держать зрительный зал, понимаете? Зрители тоже будут в ужасе, тоже будут в шоке. Потому что человек бывает в шоке, когда такое происходит. Он смотрит на это и думает: нет, этого не может быть, этого нет, потому что этого не может быть! — Только сказав это, я сам понял смысл своих слов и встал, чтобы налить себе еще джина.

— Да, я понимаю, что вы имеете в виду, — закивал он, что-то записывая. — Будет гораздо лучше, если сестра-убийца не заходится в исступленном хохоте, а просто смотрит на тело убитой сестры, а потом третья сестра смотрит на нее обвиняюще, их глаза встречаются, и убийца убегает со сцены, и свет в зале гаснет. — Говоря это, он все время строчил в своем блокноте.

Еще не дойдя до своего кресла, я выпил половину новой порции.

— А потом третья сестра жаждет мщения, и у нее есть только один выбор — сделать то же самое и убить сестру, и получается, что она ничем не лучше ее. Потому что на самом деле мы все виноваты, правда же? Не кто-то один виновен, а все. Все виноваты хотя бы тем, что допустили случившееся.

По-моему, тут он уже не очень хорошо понимал, куда я гну. Да я, признаться, и сам-то не понимал, какой смысл вкладывал в эти свои речи.

— Мне нравится, — сказал он. — Я как-то не думал об этом.

— Дайте-ка сюда, — сказал я и потянулся за его блокнотом, чтобы спрятать собственное смущение. — И ручку, пожалуйста…

Я прочел все, что он только что записал, и начал набрасывать диалог:

— Не надо обвинять меня! Не смей обвинять меня! Она сама убила бы меня, будь у нее такой шанс.

— По-твоему, самозащита — это оправдание? А сколько раз мы сами лишали людей жизни, когда речь тоже шла о самозащите?

— Я не дам тебе напасть на меня! Я нападу на тебя первой!

— И это тоже будет считаться самозащитой?

— Да, будет!

— Ну, тогда давай попробуй, напади на меня!

Такой вот диалог получился у меня, он словно вырвался сам собой, я писал как по маслу. Вы читаете его сейчас, и я знаю, что вы думаете — что я пытался найти для себя оправдание. Только тогда я об этом не думал вовсе. Просто сочинял кусок пьесы. И для меня был важен сам факт, что я вообще в кои-то веки пишу. Не какую-то там чепуху, как давеча в отеле, а настоящий диалог для настоящей пьесы. А Монтгомери потом надо было только собрать это все воедино.

Оторвавшись на секундочку от письма, я вдруг заметил, что Монтгомери буквально пожирает меня глазами. Я сразу сбился и потерял нить повествования. Вернув ему блокнот, я снова налил себе джина. А он, прочитав то, что я написал, сразу же начал сам что-то строчить дальше. Я наблюдал за ним со стороны, и было очень приятно видеть его энтузиазм и вдохновение. И я гадал, куда же делось мое собственное вдохновение. Вот будь со мной рядом такой молодой энергичный парень, и я бы, наверное, тогда писал, писал и писал без остановки.

И тут я снова поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы Монтгомери был моим сыном. Я тогда был бы совсем другим человеком, если бы рядом со мной находился такой юноша, взирающий на меня как на правителя вселенной. Имея такого сына, человек и вправду может что-то собой представлять. Когда у человека такой сын, ему просто приходится соответствовать своему образу и все время стараться оправдывать его. Но ведь Джо тоже говорил, что буквально боготворил меня в детстве, и что же я?.. Разве я соответствовал этому образу? Нет, наоборот, я убедил его в том, что я даже хуже, чем на самом деле. И в конце я, похоже, убедил его в этом окончательно.

Но сейчас это уже было не важно. Сейчас важно было то, что я пришел в себя и мой мозг проснулся.

Монтгомери опять начал говорить. Я предложил ему выпить, но он отмахнулся и увлеченно продолжал делиться со мной своими задумками по развитию сюжета, и мы снова принялись сочинять вместе, как в тот день в баре отеля. Все остальное отошло на второй план — мое чувство вины, мои тревоги, моя ненависть к самому себе — все это куда-то улетучилось, испарившись в кипучем творческом процессе.

Все это время я то и дело прикладывался к бутылке и в итоге прикончил ее. А Монтгомери так и сидел с первым стаканом — видимо, ошибка, допущенная в прошлый раз, послужила ему уроком. Он взял на себя роль секретаря, избавив меня от необходимости браться за перо. Почти весь второй акт мы настрочили, наверное, часа за четыре. Точно не знаю, сколько времени у нас на это ушло, но за окном уже стало смеркаться.

В какой-то момент выяснилось, что у Монтгомери закончился блокнот, но у него с собой оказался еще один. То есть он пришел ко мне не только полным надежд и вдохновения, но и подготовленным. Для него я действительно был значимой личностью, даже если весь остальной литературный мир забыл обо мне, даже если моя девушка не хотела со мной встречаться, а полиция, возможно, собиралась меня рано или поздно арестовать. Нет, для него я был прославленный гениальный писатель. И у нас с ним обнаружилось то самое взаимопонимание, которое так необходимо для настоящего творческого процесса. Мне было приятно с ним вместе творить. И, может быть, я уже тоже начинал верить в эту идею — «Фурии», пьеса Шема Розенкранца и Тэйлора Монтгомери. Новый сногсшибательный хит!

В общем мы с ним увлеченно сочиняли, и я забыл обо всем остальном и ни разу не вспомнил ни о Джо, ни о чем-либо другом.

Глава 16

Это был вторник, а похороны были назначены на четверг. Мы с Монтгомери сочиняли пьесу еще и всю среду, и за все это время я оторвался от процесса лишь дважды. Первый раз — чтобы прочесть письмо Ви, предлагавшей мне встретиться с нею в кафе отеля в пятницу утром. Она не знала точно, когда сможет улизнуть от своего гангстера, поэтому мне предлагалось просто прийти туда и ждать, а потом мы с ней должны были решить, что делать дальше и когда мы собираемся уматывать из этого чертова Калверта.

А потом было еще два телефонных звонка, поэтому можно сказать, что от нашей с Монтгомери работы я отрывался трижды. Первый звонок заставил меня совершить пробежку. Когда Конни пришла и объявила, что меня спрашивают по телефону, я, решив, что звонит Ви и мне надо для этого разговора уединиться, бросился наверх в свою комнату. Но, когда снял трубку, услышал очень знакомый мужской голос:

— Шем Розенкранц! Прямо поверить не могу, что это ты!

Я тяжело опустился на постель.

— Привет, Хьюб.

Это был Хьюб Гилплэйн, владелец ночных клубов и порнограф из Сан-Анжело, для которого я раньше крапал похабные книжонки. Мы были друзьями, но эту дружбу испортил я в тот момент, когда занял у него денег. Сейчас он просто выбил меня из колеи. Как он вообще смог найти меня?

— Шем, как давно мы знакомы?

— Да уж тысячу лет.

— Правильно, тысячу лет. И поэтому тебе прекрасно известно, что я ненавижу больше всего.

— Когда кто-то тратит твое время.

— Правильно, когда кто-то тратит мое время. И как, по-твоему, я должен себя чувствовать, когда узнаю, что ты удрал из города, и я теперь должен тратить свое время на то, чтобы тебя разыскать?

— Хьюб, я не удирал из города. Просто Куинн умерла, а потом Джо…

— Нет, как я, по-твоему… — Он перешел на крик, и я понял: это что-то личное. Он никогда не повышал голос.

Я замолчал.

— Ну и?.. — Он подождал моего ответа и, не дождавшись, продолжал: — Мы же старые друзья! Ты что, боишься позвонить мне?

— Я сейчас вступаю в наследство и получу деньги.

— Деньги, деньги!..

Я прямо на расстоянии чувствовал, как он мотает головой, изображая оскорбленное благородство.

— Шем, ты знаешь, сколько времени я потратил, чтобы разыскать тебя? А мы ведь с тобой уже установили, что мое время — это слишком ценная вещь. В общем, мне предложили выкупить у меня твой долг, и я не стал отказываться. Мы же с тобой всегда были честны друг с другом во всем, что касается денег. В общем, это больше не моя проблема. Извини, я умыл руки.

— Ну как ты не понимаешь?! Я же тебе говорю, что сейчас получаю наследство. Собственно, поэтому я и здесь.

— Вот и отлично. Значит, у тебя не будет проблем расплатиться с новыми кредиторами.

На это я не нашел что ответить.

— Собственно, это все, что я хотел тебе сообщить, — сказал он. — Что теперь, Шем, ты должен эти деньги кому-то другому. Кому-то менее терпеливому, чем я.

— Хьюб, но…

— Извини, Шем, я дал тебе много времени, я терпел, сколько мог.

— Это да, конечно, но…

Однако он уже повесил трубку.

Я тоже положил трубку и теперь просто сидел на кровати, не в силах подняться. Всю энергию, которую вкачал в меня Монтгомери за последние тридцать шесть часов, только что за минуту вытянул Гилплэйн этим телефонным разговором. Кого я обманывал сейчас этим написанием пьесы? Я же не мог разобраться со своей собственной жизнью! А жизнь в Америке устроена так — тебе изначально дается всего один шанс, и, если ты им удачно воспользовался, то это хорошо, но, если случилось падение, то подняться вновь даже не мечтай. С таким же успехом ты можешь просто умереть или уехать куда подальше, чтобы не болтаться у остальных под ногами. Да, я сейчас вроде как получил огромные деньги, но и задолжал-то я тоже суммы немалые. И теперь какой-то гангстер выкупил мой долг… Кто знает, сколько он рассчитывает получить от меня? Нет, обманываться было глупо — я продолжал лететь под откос, а не подниматься вверх.

Но от подобных мыслей мне сейчас был один только вред, поэтому я снова снял трубку, набрал номер клиники «Энок Уайт» и попросил подозвать Клотильду. Суровая медсестра на другом конце провода попросила меня подождать, и через некоторое время я услышал в трубке голос, вселивший в меня столько же облегчения, сколько предыдущий вселил в меня страха.

— Шем, ты что-то давно не звонил!

— Знаю, детка. Я здесь просто замотался совсем. Дело в том, что Джо умер.

Клотильда жалобно пискнула: «Нет!», и сердце у меня снова упало — я думал, она будет утешать меня, а теперь получалось, что я должен утешать ее.

— Ну ладно тебе, милая, послушай…

— Шем, ты где вообще?

— Я пока еще в Калверте. Завтра похороны. А потом я поеду домой.

— Ой, я так соскучилась!.. — Она тихонько плакала.

— Я тоже соскучился.

— Я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю. Послушай, детка, все будет хорошо. Я должен получить деньги, я сейчас как раз оформляю наследство. Большое наследство, целое состояние. Так что я теперь смогу заплатить Филипсу. Надолго вперед.

— Ой, Шем, я так рада, — проговорила она, но радости в ее голосе было столько же, сколько и минуту назад.

— Так что теперь все будет в порядке.

— Да? Ну а Джо ведь умер?

— Все в порядке, милая.

— Я очень соскучилась.

Я вздохнул. Это, на самом деле, было даже хуже, чем ситуация с Хьюбом. Он всего лишь натравил на меня какого-то гангстера, а Клотильда… она рвала мне душу, понимаете? Она буквально выхолащивала меня, лишая последних сил. Мне в тот момент больше всего на свете хотелось лечь, и уснуть, и не просыпаться никогда.

— Значит, ты теперь заплатишь директору Филипсу? — Она перестала плакать, но говорила тихо-тихо и робко, как маленькая девочка.

— Да.

— Ой, я так рада, Шем.

— Да…

В таком вот духе разговор продолжался еще какое-то время. Я изначально планировал поговорить и с директором Филипсом и сообщить ему хорошую новость насчет денег, но желание говорить с ним у меня пропало, поэтому при первой же возможности закончить разговор я дал Клотильде повесить трубку. Уж не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы встать с кровати и вернуться в гостиную к Монтгомери, и поначалу я был мрачен, но полторы порции джина вернули меня к жизни, и потом я постепенно разошелся, и мы с Монтгомери писали весь вечер допоздна, и он даже остался у нас на ужин.

На следующий день были похороны. Тот день выдался не по сезону прохладным благодаря прошедшему накануне ночью дождю. Мы все собрались в том же похоронном бюро, где двумя неделями раньше проходила поминальная служба по Куинн. Мэри со своими родителями, тетя Элис и я сидели на передней скамье, за нами сидела Конни, а сзади нее Монтгомери. Присутствовал также Палмер-старший и какие-то знакомые Куинн, которых я не знал. Такое впечатление, что собственных друзей у Джозефа почти не было, а может быть, они просто находились где-то очень далеко и не смогли приехать. Я, грешным делом, ожидал, что Ви тоже заявится на похороны, и не могу сказать, что испытал — облегчение или разочарование, — когда она не пришла. Но я помнил, что у меня с ней на следующий день назначена встреча.

Перед нашей скамьей за деревянными перилами стоял закрытый гроб, и священник вещал с возвышения, цитируя Библию про то, как Господь дарует нам жизнь и отбирает ее у нас, про то, что мы умираем телесно, но душа наша продолжает жить и далее все в том же духе. Он коротко остановился на сюжете об искушении Исаака на горе и стал говорить о том, что Бог искушает нас ежедневно и что одни испытания тяжелее других, но мы никогда не должны терять веры в Бога. Подозреваю, все это он говорил лично для меня — ведь это же я был отцом, потерявшим единственного сына. Мило, конечно, с его стороны, но от этого мне сделалось только пакостнее на душе.

Когда служба закончилась, нам объяснили, как проехать к кладбищу, и даже предложили получить на выходе карты. Потом гроб покатили по проходу к дверям, и мы все встали, чтобы последовать за ним.

Вот тогда-то я и увидел Хили и Добрыговски, стоявших в сторонке у самого входа. Честно говоря, я надеялся, что не увижу их больше никогда, и сейчас покрылся липкой испариной. К счастью, они вышли из помещения первыми, и я не столкнулся с ними в вестибюле, но у меня осталось ощущение, что они явились сюда ради меня, что они знали что-то и хотели заставить меня занервничать и совершить какую-нибудь ошибку потом, когда они будут со мной разговаривать.

По дороге на кладбище я держался от всех в сторонке — даже не разговаривал с Мэри и ее родителями. Я пытался утешить себя мыслью, что копы пришли на похороны только для того, чтобы отдать дань уважения покойному, и ни за чем другим. Что даже полицейские не могут быть такими жестокими, чтобы арестовать человека прямо на похоронах его собственного сына. Что они наверняка уже уехали, потому что у них конечно же полно работы. Что это была с их стороны просто дань приличиям, и мне не о чем беспокоиться.

Я уже почти убедил себя в этом, когда мы въехали на кладбище и когда чуть позже впереди показалась семейная могила Хэдли с надгробием и высившейся рядом горой вырытой земли. И на другой стороне дороги, съехав на траву, стоял черный «линкольн», а рядом с ним Хили и Добрыговски.

Выйдя из машины, я поспешил сразу пристроиться к Мэри и взять ее за руку. Мельком увидев свое отражение в окне машины, я ужаснулся — измученное лицо, сгорбленные плечи, помятый костюм. Я выглядел как человек, на котором висит тяжкое ярмо вины, и мне просто повезло, что это были похороны моего сына, и за маской скорби я мог скрыть свое истинное душевное и физическое состояние.

Я намеренно сосредоточил все свое внимание на Мэри, так что, даже когда Добрыговски кивнул мне с кривой улыбочкой, сделал вид, что не заметил его. Пока мы шли к могиле, я обратил внимание на то, как много было вокруг надгробных камней, датированных 43, 44 и 45-м годами, и родились все эти люди на четверть века позже меня.

Наконец мы пришли к могиле, где перед вырытой ямой было расставлено несколько складных стульев. Мэри висла на моей руке, но я чувствовал себя так, что и сам мог бы повиснуть на Мэри. Я не выпил в то утро ни стаканчика, и поэтому меня трясло.

Я усадил Мэри на стульчик, а сам остался стоять лицом к могиле, чувствуя затылком взгляды Хили и Добрыговски, наблюдавших за мной издалека. Меня все больше тревожила мысль о том, что они просто позволили мне поприсутствовать на похоронах сына, после чего собирались арестовать. От этой мысли у меня пересохло во рту, и в груди словно встал кол, и если я не удрал оттуда, то только из-за слабости и полного физического изнеможения. Ну и к тому же я понимал, что попытка удрать с наверняка оцепленного кладбища была бы с моей стороны просто безумием и только ухудшила бы мое положение.

Тетя Элис, сгорбленная и немощная, поддерживаемая с другой стороны Конни, вцепилась в мой рукав.

— Шем, помоги мне сесть.

Я взял ее под руку и с помощью Конни усадил на один из пустовавших стульев с краю, через два стула от Мэри. На эти два стула сели мы с Конни.

Могильщики в комбинезонах поместили гроб на специальную раму над разверстой могилой, и священник начал говорить речь. Перед церемонией погребения он спросил у меня, не хочу ли я тоже что-нибудь сказать, и я, поблагодарив, отказался. Он пригласил Мэри произнести несколько слов.

Достав из сумочки помятую бумажку, она встала, но не повернулась к людям, а осталась стоять лицом к могиле. Голосок ее дрожал и срывался, и уже после первой фразы она разрыдалась. Но, отмахнувшись от предложенной помощи, сумела взять себя в руки и продолжала, хотя, как мне показалось, уже не по бумажке.

Слушая надгробную речь рыдающей Мэри и остро чувствуя свою вину перед ней, я готов был сам сорваться, но не мог доставить копам такого удовлетворения — увидеть меня плачущим.

Когда она закончила, священник попросил нас подняться. Мы с Конни встали, но тетя Элис осталась сидеть, опираясь руками на свою трость. Могильщики выступили вперед и начали опускать гроб на веревках в могилу, пока священник произносил последние слова «прах к праху…». Опустив гроб в яму, могильщики вытянули веревки и отошли в сторонку. Мэри продолжала плакать, и от этого у меня на душе становилось все тяжелее. У меня никогда не было такого ни на одних похоронах.

Священник закончил речь, и горстка людей, пришедших проститься с покойным, стала расходиться, направляясь к машинам, ждавшим за территорией кладбища. Во время церемонии я стоял ближе всех к могиле, поэтому уходил последним. Палмер ждал меня в сторонке.

— Шем, ну надо же, какой месяц ужасный выдался! Просто страшный месяц.

— Да, — проговорил я, не зная что еще сказать.

— Но нам по-прежнему надо встретиться и поговорить. Ты не мог бы зайти на днях ко мне в контору? Я бы рассказал тебе, что происходит с наследством.

— А что происходит с наследством?

— Ну, здесь не очень подходящее место для такой беседы. Это то, о чем мы говорили по телефону. Но, поскольку Джо умер, не оставив завещания, все будет не так просто, как могло быть. Как ты думаешь, ты мог бы зайти? Это не займет много времени.

— Когда ты хотел бы меня видеть?

— Да в любое время. Просто зайди и все.

— Хорошо.

— Вот и отлично. — Он помолчал и печально прибавил: — Шем, мне очень жаль…

Я ничего не ответил.

— Нет, месяц просто ужасный… — Он похлопал-погладил меня по спине и подтолкнул к выходу.

Хили и Добрыговски стояли у своей машины, наблюдая за мной, и, поймав мой взгляд, Хили едва заметно мне махнул.

Тетя Элис и Конни стояли в конце дорожки на обочине проезжей части.

— Шем, ты обратно со мной поедешь или на похоронном автобусе? — спросила тетя Элис.

Ни один из упомянутых вариантов не давал мне возможности избавиться от назойливых детективов. И автобус, и все машины должны были до поворота тащиться медленной цепочкой, так что я сейчас был как в западне.

Пока я стоял в нерешительности, Палмер прошел мимо меня к своей машине. Мэри тоже уже сидела в машине родителей; я видел, как отец протянул ей фляжку, и вдруг понял, что очень хочу пить.

— Ну так что? — сказала тетя Элис.

Детективы прямо по траве, не сходя с обочины, направились ко мне, и, еще не подойдя, Хили крикнул мне издалека:

— Мистер Розенкранц, можно вас на пару слов?

— Ой, ну все, достаточно, — сказала тетя Элис. — Или ты с нами, или поезжай как знаешь.

Хили и Добрыговски подошли к нам.

— Это не займет много времени, мэм, — сказал Хили, но тетя Элис даже не взглянула в его сторону. Тогда он повернулся ко мне. — Вы меня извините, мистер Розенкранц, я понимаю, что это не совсем подходящее место.

— Да уж, это точно, — согласился я и, подавляя в себе поднимавшийся комком страх, постарался придать своему лицу суровое выражение.

— Это займет всего минуту, не больше. Что вам известно о миссис Абрамс?

— Миссис Абрамс? — переспросил я, и плечи мои сникли, а в коленях появилась слабость. То есть они не собирались арестовывать меня. Сейчас, по крайней мере.

Добрыговски ехидно ухмыльнулся.

— Вы жили с Викторией Абрамс в «Сомерсет», — подсказал Хили.

— Да. С Ви. — И, повернувшись к Добрыговски, я посмотрел ему прямо в глаза. Мне просто необходимо было в тот момент изобразить на лице негодование, в какое пришел бы любой, если бы копы заявились на похороны его сына. — Может быть, вы и помните всех своих друзей по фамилии через пять минут после погребения вашего сына, а я вот нет, знаете ли.

Он виновато всплеснул руками, но вид у него был отнюдь не виноватый.

— Да я ничего такого не имел в виду.

— Он ничего такого не имел в виду, — повторил вслед за ним Хили и, метнув на напарника суровый взгляд, снова повернулся ко мне. — Вы слышали что-нибудь о ней? Давно это было?

Машины вокруг заводились и отъезжали.

— Я давно о ней ничего не слышал, — сказал я, лихорадочно соображая, как мне теперь себя вести. Возможно, мне не следовало отрицать отношения с нею, но отрицать все остальное. — Я что-то беспокоюсь. Почему вы спрашиваете? С ней все в порядке?

— Да, конечно, у нее все хорошо, — заверил Добрыговски. — Даже просто отлично.

— На самом деле, мы не знаем, — уточнил Хили. — Мы разыскиваем ее.

— А в каких отношениях вы состоите с Викторией Абрамс? — спросил Добрыговски.

— Она… моя девушка. Мы с ней… сожительствуем. — И я решил снова изобразить гнев. — А к чему все эти вопросы? Вы заявляетесь на похороны моего сына, докучаете мне расспросами на глазах у родственников и друзей — к чему все это, я не понимаю!

— Ну, у вас на самом деле не так уж и много родственников осталось, — съязвил Добрыговски.

— Послушайте, вы!.. — Я заставил себя угрожающе шагнуть к нему навстречу, в то время как сердце у меня колотилось так, что даже кровь в ушах пульсировала. — С меня хватит уже…

Хили выставил вперед руку, словно желая остановить меня.

— Вы должны простить Добрыговски. У него это случайно вырвалось.

Добрыговски опять ухмыльнулся.

— А вы знали, что она также представляется именами Нэнси Мартин и Мишель Грант? — спросил Хили.

Я резко повернулся к нему.

— Откуда мне это знать? Не знал, конечно. А что, это разве так? — То, что Ви жила под другими именами, меня не особенно удивило, но все же этот факт застиг меня врасплох.

— Мы получили из Кливленда довольно интересные сведения о ее деяниях.

Я настороженно прищурился.

— Мне это нисколько не интересно.

— А вот это напрасно, — сказал Добрыговски. — Вам должно быть это интересно. Когда «Ви» жила под именем Нэнси Адамс, в ее доме случился пожар. Это было в пригороде Кливленда. — И, помолчав, он прибавил: — Там случился пожар, а ее муж был убит.

Глава 17

Они внимательно следили за моей редакцией.

— Ее муж?! — сказал я, не скрывая удивления и смущения.

— А вы не знали, что она раньше была замужем?

— Что значит «раньше»? Я не знал, что она вообще была замужем!

Нам посигналила какая-то машина, и я от неожиданности даже подпрыгнул, схватившись рукой за грудь. Мы все трое отошли в сторонку на траву.

— Послушайте, мне надо ехать, — сказал я. — Я не могу сейчас этим заниматься.

— Конечно, конечно, — согласился Хили. — Еще только несколько вопросов. А потом мы отвезем вас, куда скажете.

Все это мне очень не нравилось, но, возможно, так было даже лучше — поскорее от них отделаться.

Мое молчание они восприняли как согласие.

— Итак, Ви, Нэнси, миссис Абрамс. О том, что у нее был муж, вы не знали.

— Я только что сказал вам, что не знал ни про какую Нэнси или как там ее еще… И вообще я не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне.

— Мистер Розенкранц, пожалуйста, не расстраивайтесь так. Я понимаю, что мысли у вас заняты множеством других вещей, и нам жаль, что мы вынуждены загружать вас новой информацией.

— Я не понимаю!.. — повторил я, и тут до меня дошло — Ви еще раз использовала комбинацию «убийство/поджог». Как могла она быть такой дурой?! Поэтому, уже более осторожно, я продолжал: — Так что вы там говорите? Что Ви убила мужа и подожгла дом?

— Ну, некоторые думали именно так, — подтвердил Добрыговски.

Я посмотрел на него, и он ответил мне ледяным взглядом в упор. Тут я понял, что ошибся, приняв его за неотесанного болвана. Если мне и грозило разоблачение, то как раз от него, а не от Хили. Хили умел складно говорить, поэтому в основном и вел все расспросы, но в душе он был добрым парнем. Ему не хотелось этого делать, просто это была его работа. Но Добрыговски… Эту породу я тоже хорошо знал — такие, как он, сразу ухватывают суть, вцепляются мертвой хваткой и уже не отпускают.

— Там была проблема со страховой компанией, — продолжал Хили. — У местной полиции — это был всего лишь маленький пригородный поселок — не имелось полной уверенности, поэтому они не стали отстаивать версию убийства, а просто добились, чтобы страховая компания заплатила. На том все и кончилось.

— А мне-то вы это зачем сейчас рассказываете?

— А затем, что тут налицо презабавнейшее совпадение, — сказал Добрыговски.

— Презабавнейшее?! — возмутился я, ничуть не переживая из-за того, что явно в тот момент переигрывал.

Хили снова выставил вперед руку, чтобы успокоить меня.

— Мистер Розенкранц, он ничего особенного не имел в виду.

— Да, я ничего не имел в виду, — повторил за ним Добрыговски.

Я набрал полную грудь воздуха и попытался мысленно сосчитать до десяти. Ведь, потеряв самообладание, я мог совершить какую-нибудь глупость.

— Вы только что стали очень богаты, — сказал Добрыговски. — Это, должно быть, некоторым образом стало для вас утешением?

— Утешением?!

— Мы беседовали с мистером Палмером, — пояснил Хили. — Он сообщил нам, что ваш сын не оставил завещания. И что вы теперь должны получить огромную сумму. Другие родственники, конечно, могут претендовать на какую-то часть, но все равно это немалые деньги.

Тут мне следовало быть еще более осторожным.

— Я только что потерял сына, а вы мне говорите о каких-то деньгах, — возмутился я.

— Простите, я понимаю, что это грубо и жестоко, но такая уж у нас неприятная работа.

— Я это уже слышал.

— А вы что же, не знали о деньгах?

— Палмер только что сообщил мне. А до этого не знал.

Они снова вернулись к разговору о Ви.

— Итак, вы сожительствовали с Викторией Абрамс? — спросил Добрыговски.

— Я не понимаю, а к чему этот вопрос? — произнес я, прищурившись.

— Мы просто хотим установить, какая у нее могла быть корысть, на что она могла рассчитывать.

То есть они знали и это.

— Да, мы с ней живем вместе. В Сан-Анжело.

— То есть она могла рассчитывать на какие-то деньги, если таковые у вас появятся?

— Могла, но она ничего не получила бы. Ничего не получит.

— Вот как? — усомнился Добрыговски.

Мне сейчас нужно было выглядеть растерянным, смущенным и ничего не понимающим, поэтому я изобразил на лице недоуменную мину.

— А вы знаете, где сейчас находится Виктория Абрамс? — спросил Хили.

— Нет, не знаю. — Чисто номинально это была правда. Они же не спросили меня, куда она поехала после того, как мы выписались из отеля. Просто хотели знать, где она сейчас. — А почему вы спрашиваете? — И, немного помолчав, я сделал вид, будто до меня только-только дошло: — Подождите, так вы думаете, что она убила моего сына и подожгла его дом?

После неприятной и неловкой паузы Хили вновь спросил:

— Так вы не знаете, где она?

А Добрыговски поспешил вставить:

— А вы знали, что у нее есть еще один сожитель — Карлтон Брауни, известный здесь, в Калверте, гангстер?

— Я… Простите… я уже сказал вам все, что мне известно. И, откровенно говоря, совершенно не хочу знать больше ничего из того, что знаете вы.

— А почему вы съехали из «Сомерсета»? — поинтересовался Хили.

Я подошел к краю дороги. Машина тети Элис приближалась и почти уже поравнялась с нами.

— Потому что любовник Ви узнал о моем существовании, — сказал я, не отрывая глаз от вереницы отъезжающих машин.

Хили шагнул вслед за мной к обочине.

— То есть вы думаете, она сейчас с Брауни?

Машина тети Элис поравнялась с нами и притормозила. Обрадовавшись долгожданной возможности отделаться от копов, я поспешил к дверце.

— Вы разве не хотите узнать, что произошло с вашим сыном? — крикнул мне вдогонку Хили.

Дернув на себя переднюю дверцу, я сказал:

— Я знаю, что он мертв. Этого разве не достаточно?

Я захлопнул за собой дверцу, и машина тронулась с места, но я затылком чувствовал на себе провожающий взгляд детективов.

Да, внешне я сохранял каменное спокойствие, но это только внешне, а на самом деле меня всего трясло. Еще несколько дней назад все, казалось, складывалось так, как говорила Ви, а теперь, похоже, выяснялось, что полиции обо всем известно.

Конечно, я разозлился. Ви повторила уже использованный ею когда-то сценарий! Ну почему она ничего не рассказала мне? Как бы я отнесся к этому, если бы она рассказала? Плохо бы отнесся. Очень плохо. Я не стал бы с ней ссориться или драться, но она должна была мне рассказать. И мне было бы ясно, что полиция сумеет сопоставить тот прошлый случай и этот. Честно говоря, я был лучшего мнения о смекалистости Ви и не думал, что она способна совершить такую глупость. А она оказалась способна. Использовала один и тот же сценарий дважды, ну и теперь копы вышли на ее след.

И тут до меня дошло — копы вышли на ее след! То есть они думают, что это совершила она! Ведь если не считать всех этих гнусненьких намеков Добрыговски, они, собственно, спрашивали-то только о ней. И если бы сыщики навели справки в отеле, то они бы знали, что я в ту ночь вернулся раньше того времени, когда мог начаться пожар. И это действительно было так. И, если бы дежурный портье рассказал им это, то он наверняка рассказал бы также и то, что Ви в ту ночь куда-то выезжала. Служащие отеля подгоняли ей машину к подъезду, и работники в гараже наверняка смогли бы припомнить точное время. Но если полиция думает, что это сделала Ви, то значит, план Ви все-таки частично сработал. Сработал в том, что касается меня, а это главное.

Но, возможно, это был всего лишь вопрос времени, и они рано или поздно вышли бы и на меня. И тогда арестовали бы меня. И, думая об этом, я сразу вспоминал о том, что в Мэриленде существует смертная казнь. То есть мне в таком случае суждено умереть здесь, где уже похоронены все остальные Розенкранцы. Хотя нет, оставалась еще Клотильда. Там, на западе. И что тогда будет с ней?

Мне необходимо было срочно предупредить Ви. Пока они не добрались до нее, как добрались до меня. Ведь если ее задержат, она разболтает все, особенно, если будет считать, что это как-то ей поможет.

Дома у тети Элис я сразу же поднялся в свою комнату и первым делом позвонил в «Сомерсет». Трубку там сняли после первого же гудка.

— Отель «Сомерсет». Чем могу вам помочь?

— Я бы хотел связаться с номером люкс 12-2, — сказал я, понимая, что не должен называть Ви по имени.

— Одну минуту, сэр.

В трубке раздался щелчок, потом гудок.

— Алло?

Голос был мужской, но мне трудно было сказать чей — Брауни или чей-то еще. У меня язык сразу словно одеревенел. Если это был Брауни, то ради безопасности Ви ему лучше было не знать, что это звоню я, поэтому мне пришлось, так и не произнеся ни слова, повесить трубку.

Я лежал на кровати и пытался размышлять над этим, но мои мысли ходили по одному и тому же замкнутому кругу. Ви надо было срочно уезжать из Калверта, и как можно дальше, потому что после того случая из ее биографии, когда она совершила поджог, чтобы замаскировать убийство, у нее не оставалось шансов, что на нее не повесят теперь смерть Джо. Как она могла быть такой глупой, чтобы действовать по одной и той же схеме? Нет, ей срочно нужно было убираться из Калверта! Мне необходимо было срочно добраться до нее и предупредить, чтобы поскорее уезжала. Нет, ну как вообще можно было быть такой дурой?!

Когда замкнутый круг моих мыслей стал совсем невыносим, я опять набрал номер отеля. Дважды. И оба раза меня соединяли с люксом Брауни, и там снова отвечал мужской голос, и я снова бросал трубку, и моя тревога все больше и больше росла. После третьего такого звонка я понял, что это мое бросание трубки точно так же навредит Ви, как если бы я признался, что звоню я, поэтому отказался от новых попыток и решил дождаться нашего с ней назначенного на завтра рандеву. Но тревожные мысли после этого не покинули меня и так и продолжали ходить по замкнутому кругу всю ночь.

Глава 18

Следующий день выдался пасмурным. Густые пепельные облака заволокли солнце, при этом никак не повлияв на жару. Наоборот, из-за них повысилась влажность, создававшая невыносимую духоту. Пока я пешком добрался от дома тети Элис до отеля, я весь покрылся испариной, и рубашка на спине липла к телу. Я платком вытер пот со лба и шеи. Нервы у меня после бессонной ночи были напряжены до предела, и от желания заглянуть в бар и опрокинуть там стаканчик меня удерживала только жуткая изжога.

Придя на свидание гораздо раньше условленного времени, я решил для начала справиться у дежурного портье, нет ли для меня какой почты. Вообще-то я просил их направлять все полученные на мое имя сообщения на адрес тети Элис — собственно говоря, полицейские потому и разыскали меня на прошлой неделе, — но мне казался странным тот факт, что за все это время я так и не получил ни одного послания ни от кого вообще. На этот раз за дежурной стойкой был какой-то новый, совершенно незнакомый мне портье. То есть работников, как я понял, у них хватало.

Сообщив ему, что выписался отсюда приблизительно неделю назад, я поинтересовался, нет ли на мое имя каких-нибудь посланий, и прибавил:

— Мое имя — Шем Розенкранц. Я жил в 514-м номере.

— Одну минуту, сэр, — сказал портье и скрылся за дверью позади стойки.

Я нервно огляделся на предмет возможного скрытого наблюдения в вестибюле. Или мы не заслуживали такого уж пристального внимания к себе? Может быть, у полиции имелись еще более важные дела, нежели попытка подкараулить в отеле какую-то женщину, которая могла быть замешана в давнем и не вполне доказанном убийстве? Может быть, во мне просто говорило мое виноватое сознание? Но, как бы там ни было, а я чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение и очень боялся неосознанно допустить какую-нибудь ошибку или промах. Но наведение мною справок насчет возможной почты, по крайней мере, делало мое присутствие в отеле закономерным.

Вернувшийся портье ответил кратко:

— Никаких сообщений для вас, сэр.

— И даже телеграмм?

— Нет, сэр, извините.

Ни звонков тебе, ни телеграмм… Получив наследство, я теперь уже и не нуждался в этих деньгах, но мне было ужасно обидно, что мои нью-йоркские знакомые совсем забыли меня… Ведь нас соединяло столько лет совместной работы, столько опубликованных вместе книг — ведь я тогда принес их бизнесу немало денег, — и теперь ни одного ответа на полную отчаяния телеграмму с просьбой о финансовой помощи. Я даже готов был получить отказ, но только не глухое молчание в ответ.

Изобразив на лице натужную улыбку, я поблагодарил его и попрощался.

Отвернувшись от стойки, я увидел Брауни. В сопровождении двух амбалов в костюмах он направлялся к выходу. Они не заметили меня, но у меня сразу сердце бешено заколотилось и закружилась голова. Этого Брауни я боялся до смерти. Я даже напомнил себе, что и сам теперь являюсь убийцей, несмотря на то, что это был всего лишь несчастный случай (после проявленного полицией интереса и наличия «мотива» это стало уже не важно). Но даже тогда я все-таки не мог ощущать себя настоящим убийцей и ровней этому гангстеру, шагавшему сейчас в сопровождении телохранителей по вестибюлю отеля.

Сглотнув ком в горле, я заставил себя сдвинуться с места. Я не хотел долго мозолить глаза этому портье, чтобы он потом, при случае, меня легко вспомнил. Направившись в кафе отеля, я не сделал и двух шагов, как меня вдруг осенило, что, если Брауни ушел, то Ви должна сейчас находиться одна в номере, и что нам тогда лучше встретиться там, а не внизу в кафе, где нас могут увидеть вместе и запомнить. Поэтому я поспешил к лифтам, надеясь, что мы с ней не разминемся, катаясь в разных кабинах — она вниз, а я вверх. Я нажал кнопку вызова и стал ждать, следя за быстро меняющимися цифрами на табло, пока наконец после звоночка двери лифта не открылись.

Из лифта вышла стройная молодая мамочка с двумя детишками — мальчиком со значком военно-воздушных сил на рубашке и девочкой в платьице с красивым бантом. У меня сразу мелькнул вопрос — а почему у нас с Клотильдой так и не родились дети? Ведь она была бы такой замечательной матерью. А мой вот сын сейчас…

Я зашел в лифт и, пока ехал, постарался снова собраться с мыслями и подготовиться к разговору с Ви. Я уже сгорал от нетерпения, так что, когда двери лифта раскрылись, я практически побежал к люксу 12-2 и постучал в дверь, озираясь по сторонам в надежде, что успею оказаться внутри никем не замеченный. На мой стук не последовало никакого ответа, я заколотил в дверь уже сильнее и на этот раз кулаком, при этом сам болезненно реагируя на создаваемый мною шум.

Дверь наконец резко распахнулась, и Ви, одетая в слишком скромное для нее платье, и с синяком на лице, уже порядком побледневшим и переливавшимся оттенками зелени, желтизны, пурпура и синевы, сказала:

— Что это вообще за манера… — Увидев меня, она опешила, и у нее вырвалось: — Боже мой, Шем, какого черта ты приперся сюда? Я же сказала — внизу!

— Я видел, как Брауни ушел, и подумал, что нам лучше встретиться здесь, подальше от людских глаз. — Я затолкал ее обратно в номер и закрыл за нами дверь. — У нас проблема.

— Да-а-а? Что ты говоришь?! — Она ушла в спальню и оттуда крикнула: — И какая же у нас проблема?

Я сделал шаг в сторону спальни и остановился — вспомнил, как Брауни бил здесь Ви, и у меня даже во рту пересохло.

— Ну где ты там, идиот? Иди сюда!

Я зашел в спальню. Она сидела на постели, натягивая на обтянутые чулками ноги черно-белые туфельки.

— Это был последний раз, когда я разрешила тебе подложить меня под гангстера. Он чуть не убил меня тогда, ты хоть это понимаешь?

— Вот только не надо все на меня валить. Это не я тебя под него подложил, ты сама!

Пропустив это мимо ушей, она спросила:

— Так ты уже говорил с адвокатом? Когда получишь деньги? Когда я наконец смогу уехать отсюда?

Мне только этого и надо было. Я же за тем и пришел, чтобы поговорить об этих проблемах.

— Тебе нужно отсюда уезжать, — сказал я, но прозвучало это как-то слабо и неубедительно.

— Ага. И ждать тебя как дура где-то там, надеясь, что ты приедешь ко мне с деньгами. Так, что ли? — Она подошла к столу, взяла серебряную сережку-висюльку и, склонив голову, стала вдевать ее ухо.

— Ви, ты знаешь, полиция…

— Что полиция?.. — Она болезненно наморщилась, и в тот момент я особенно остро осознал, что ни в коем случае не должен позволить, чтобы Ви здесь осталась и чтобы ее схватили. Потому что сейчас полиция считала, что Ви сделала это одна, но в случае ареста она сдала бы меня с потрохами. Даже, может быть, сама выкрутилась бы и все повесила на меня. Показала бы им свое разбитое лицо и сказала бы, что я угрозами заставил ее помочь мне скрыть следы убийства. Да, именно так она и поступила бы, и тогда я точно оказался бы на скамье подсудимых. Зато, если бы она сейчас уехала, я бы спокойно сидел тут и дожидался оформления наследства, пока полиция гонялась за Ви по всей стране.

— Шем, ты можешь побыстрее сказать мне, что там полиция?..

— Тебе надо уезжать отсюда. Срочно уезжать!

— Шем…

— Ты замужем была?

Она настороженно прищурилась:

— Что?

— Вчера на похороны Джо приходили полицейские. Они разыскивали тебя, спрашивали, где ты можешь находиться. Сказали, что ты убила мужа и для маскировки подожгла дом.

— Я? Убила мужа? — Она так и осталась стоять с сережкой в одном ухе, а кожа на руках у нее покрылась мурашками.

— Да, в Денвере. Нет, в Кливленде.

— Что еще они говорили?

— Они выяснили, что у Джо был проломлен череп. Сказали, что не уверены, что это убийство, но…

— Но приплели сюда Кливленд. Пола приплели. А это было сто лет назад. — Она сделала несколько шагов, потом остановилась, не зная, куда идет.

— Так ты убила своего мужа? — спросил я.

Этот вопрос словно заставил ее очнуться. Она взяла со стола другую сережку.

— Ты не знаешь, что это был за человек, поэтому даже не начинай! И вообще, какое тебе до этого дело?

То есть она не отрицала самого факта. Но я-то, даже зная, что ответом будет «да», уже начал переживать из-за одной только мысли, что она куда-то уедет, и мы будем разлучены.

— Пол был слепец, — сказала Ви, подошла к шкафу, достала оттуда свою одежду прямо на вешалках и швырнула на постель. — Он держал меня в этом убогом городишке, где вообще нет нормальной жизни и где можно просто свихнуться. И он ничего не хотел слышать!

— Что ты делаешь?

— Что я делаю? Уезжаю! Валю к чертям из этого города! Я же не дура. Если они завели разговоры про Пола, значит, хотят повесить на меня и твоего сыночка тоже, а я не собираюсь сидеть в тюряге за то, к чему не имею никакого отношения.

Услышав, что Ви собирается уезжать, что она намерена сделать то, чего я сам от нее хотел, я почему-то еще больше испугался.

Забросав постель своей одеждой, она достала чемодан.

— А ты бы лучше шел отсюда. Карлтона вроде весь день не должно быть, но кто его знает.

Но эта угроза нисколько не тронула меня, потому что голова моя была занята совсем другим. Я все пытался ухватиться за какую-то неуловимую мысль — за что-то, чего недодумал прошлой бессонной ночью.

— А куда ты поедешь? — спросил я.

— Да куда угодно. Лишь бы не оставаться здесь.

Да, «куда угодно» — в этом была вся Ви. В тот момент я понял то, что уже, наверное, и так знал — даже если она сбежит, они все равно поймают ее.

Она продолжала набивать чемодан.

Да, они поймают ее, потому что, если она сейчас ударится в бега, то тем самым как бы признает свою вину.

— Тебе нельзя бежать, — сказал я.

Ви встала, подбоченившись, и вызывающе посмотрела на меня.

— А кто мне сказал, что я должна срочно уехать?

— Я был неправ. Я не подумал как следует. Если ты сбежишь, они тогда точно решат, что это сделала ты.

— То есть, по-твоему, я должна сидеть и ждать, когда меня сгребут? Это твоя блестящая идея?

Меня вдруг охватило отчаяние.

— Ты не можешь бросить меня! — взмолился я.

— Ой, какие сюси-пуси!.. У меня из-за тебя рожа разбита, и по твоей милости я вляпалась в историю с убийством. Да мне надо было бросить тебя в тот же день, когда я с тобой познакомилась! И зачем я только с тобой связалась? А все потому что книжечка твоя меня прошибла до слез!

— Я получил деньги, — вдруг сказал я.

Это остановило ее. Денег она хотела.

— Что значит — ты получил деньги?

— Ну, я получил деньги. Вступил в права наследства. Два миллиона теперь мои. Потому что Джо умер. — Я знал, что на деньги она клюнет, так же как знал и то, что ее поймают, если она сбежит, и что втянула меня во все это именно она.

— Это точно?

Я кивнул.

Ви быстро-быстро заморгала и покачала головой.

— А когда эти деньги окончательно станут твоими? — Она произносила слова очень осторожно, словно боялась меня спугнуть.

— Не знаю. Я скоро встречусь с адвокатом. Может, даже сегодня встречусь. Для оформления требуется время. Может, неделя или две. Но к концу месяца получу точно.

— К концу месяца?!

— Да нет, думаю раньше. — Вообще-то я понятия не имел, как долго будет тянуться оформление, но точно так же, как я еще недавно хотел, чтобы она уехала, теперь хотел удержать ее.

Выражение лица ее было абсолютно серьезным, когда она вдруг сказала:

— Я хочу, чтобы мы поженились.

Я чуть не расхохотался. Жениться! Да я с трудом поверил, что она до знакомства со мной была замужем! И того своего муженька она убила.

— Жениться я не могу. Я женат на Клотильде.

— Ты можешь с ней развестись. Она же в психушке.

Я покачал головой.

— Нет, разводиться я не буду.

— Ладно. Но я должна быть уверена, что получу свою долю.

— Ты получишь свою долю, — сказал я. По ее глазам я видел, что она клюнула. Теперь я хотя бы мог контролировать ее движения. Меня и так-то чуть не убила смерть Джо, я еще даже не оправился от этого удара, но я не собирался попасть еще и на электрический стул.

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Не знаю, посмотрим.

— Пятьдесят на пятьдесят, — повторила она. — Я же собственной шеей сейчас рискую.

И тут я понял то, что вы, возможно, поняли с самого начала. Я понял, что ее сгребут по-любому — останется она или уедет.

— Ладно, хорошо, — сказал я. — Это будет по-честному.

Но она продолжала сверлить меня подозрительным взглядом.

— Ты ведь знаешь, что я тебе сделаю, если ты захочешь надуть меня?

— Я не собираюсь надувать тебя.

С явной неохотой, но она все-таки, видимо, решила, что большего ей с меня содрать не удастся, и начала перекладывать вещи из чемодана обратно в шкаф. Наблюдая за ней, я вдруг почувствовал себя вконец измотанным. Потому что в тот момент я понял, что у меня есть только один способ заставить ее молчать, и когда я это понял, находиться с нею в одной комнате стало для меня просто невыносимо. Во всем теле я вдруг ощутил страшную тяжесть, голова словно отваливалась от шеи, а на веки будто кто-то гири привесил. Мне хотелось лечь и больше никогда не вставать. И это все потому, что я тогда понял, что мне надо убить ее. И эта мысль была даже тяжелее, чем мысль об уже убитом мною Джо.

— Я так устал, — сказал я.

Она обошла кровать и присела на нее рядом с туалетным столиком.

— Ну так поезжай домой и поспи.

Но она проговорила это слишком возбужденно, и я понял, что она до сих пор нервничает из-за полиции, напавшей на ее след в связи с той старой, как она считала, историей. А если нервы у нее такие слабые… В общем я понял, что у меня оставался только один выход — убить ее.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Я знаю, — кивнула она. — С Карлтоном я, возможно, даже в большей безопасности, чем где бы то ни было. Девушку Карлтона копы не тронут. — Она промокнула сложенной салфеткой помаду на губах.

Пока Ви вот это все говорила, у меня на душе становилось все тяжелее и тяжелее. Мог ли Брауни на самом деле оградить ее от обвинения в убийстве? И кто мог оградить ее от самого Брауни? Он же избил ее у меня на глазах. У меня было стойкое чувство, что он не проявит доброты, если узнает, куда она ездила и что мы с ней вместе сделали. Такие люди, как Карлтон Брауни, обычно не допускают, чтобы рядом с ними творились нехорошие делишки.

Закончив макияж, Ви встала и повернулась ко мне.

— Ну? Как я выгляжу?

Синяк на ее лице еще был заметен, но уже не бросался в глаза. И все равно она выглядела на миллион баксов. И знала себе цену. Знала, каким сокровищем располагает и как им пользоваться.

— Как убийца, — сказал я.

Она расхохоталась.

— Иди сюда, я сделаю тебе подарочек!

Но я не шелохнулся. Ви сначала надулась, но потом сама подошла ко мне и поцеловала в щеку. Я сразу же поймал себя на мысли, что, наверное, никогда не смогу сделать то, что хочу.

А она прошептала мне в самое ухо:

— Кто была та девушка, с которой я тебя видела на днях?

Я посмотрел на нее в полном недоумении и вдруг понял, что все-таки смогу убить ее. Еще как смогу.

— Ты расфуфырилась сейчас для другого мужчины и при этом устраиваешь мне тут сцену ревности?

Лицо ее снова стало злым.

— Это моя работа, не более того, и ты прекрасно об этом знаешь. Я должна быть готова по первому свистку Карлтона.

— Это была невеста Джо, — сказал я.

Выражение ее лица заметно смягчилось.

— Так вот почему у тебя такой слезливый был вид тогда. Типа: о, бедная девочка, тебе еще столько страшных вещей придется в жизни узнать! — И она опять вульгарно рассмеялась, а я готов был убить ее прямо сейчас, если бы знал, как это сделать безнаказанно.

— Я лучше пойду.

— Мы должны как-то отпраздновать.

— Отпраздновать?! Что отпраздновать?

— Деньги, — сказала она. — Мы можем пообедать в ресторанном зале отеля. По-моему, это вполне безопасно для нас, как ты считаешь?

— Не знаю.

— Да, безопасно. Только дай мне пару часиков на сборы. Мне тоже надо, знаешь ли, немного разобраться со своими мыслями. Все-таки два миллиона долларов!.. Боже мой, подумать только! А ведь я всегда знала, что заслуживаю такого подарка судьбы. — Ви снова поцеловала меня, а потом опять прозвучал этот жуткий вульгарный смех. Меня от него буквально выворачивало наизнанку. — Ха-а! Два миллиона долларов! Нет, судьба явно начинает благоволить ко мне!

— Да, это точно, — сказал я, подумав: «Если бы ты только знала!..» — Ну тогда давай сегодня днем. Встретимся внизу. А сейчас я пойду.

— Подожди!

Ви подошла ко мне и стерла губную помаду с моей щеки. Таким нежным жестом стерла, от которого мне стало тошно. Потому что, хоть я и убил Джо, но то был несчастный случай, а это… Это, я знал, будет уже не несчастный случай.

— Ну вот, теперь все хорошо, — сказала Ви, отходя назад.

Но все было очень даже нехорошо. Ничего хорошего и не предполагалось.

Глава 19

Когда вообще доходит до убийства… Ну, когда вы задумали убить кого-то… Нет, как бы это сказать?.. По-моему, я уже упоминал, что Джо был не первым из моего круга общения, кто встретил насильственную смерть. В свое время в Голливуде я встречался с девушкой, хотя и довела меня до этого Клотильда — слишком уж сильно натягивала поводья. Девушка эта работала официанткой в ночном клубе, но мечтала стать кинозвездой. Она ничем не отличалась от тысяч таких же девушек, которые ждали своего звездного часа и были убеждены, что в один прекрасный день кто-то остановит их на улице и скажет: «Девушка, хотите сниматься в кино?». Вот и та девушка была точно такая же, стандартная и ничем не примечательная, но я познакомился с ней и начал встречаться, и даже привел ее как-то раз на кинопробы в одну из картин, где снималась Клотильда. Ну а как же, я же тогда был очень успешный малый.

У Клотильды в ту пору как раз начались проблемы с психикой, она стала сторониться людей, шарахаться от любой тени, и ей все время казалось, что на нее кто-то хочет напасть. А я, хоть и встречался с той девушкой, но ни за что не хотел причинить вреда Клотильде. Наоборот, она всегда была счастьем моей жизни, ее смыслом, а с девушкой я встречался только потому, что она могла дать мне то, чего не могла дать Клотильда.

И вот сейчас я вспоминаю, что как раз примерно в то время начал занимать деньги у Хьюба Гилплэйна. Он был владельцем ночного клуба, где я познакомился с той девушкой, и мы с ним подружились… Вот ведь как интересно — живешь и не замечаешь таких деталей, которые как нити сплетаются в одно полотно, а потом когда-нибудь, по воле случая, потянешь за одну такую ниточку, и полотно твоей жизни начинает распускаться. Но сейчас я точно не помню — может быть, начал брать у него взаймы даже еще раньше, когда мы с Куинн еще не развелись.

И вот случилось так, что однажды я приехал домой к той официантке посреди ночи. Я попал в дом, воспользовавшись собственным ключом, прошел в спальню и увидел там ее. Мертвую. Она была вся искромсана ножом, и все вокруг залито кровью. Страшная картина — гораздо страшнее того, что произошло с Джо. Я тогда содрогнулся в ужасе. Да там любой бы содрогнулся, даже самый хладнокровный, самый закоренелый убийца. Ну а я-то, понятное дело, тем более.

В общем, я видел самое страшное, но смерть Джо была для меня не менее страшной только потому, что я сделал это собственными руками. Хотя и случайно. Сейчас же я собирался совершить убийство преднамеренно, и мне надо было хорошенько все обдумать, перебрать в уме всевозможные аспекты, вспомнить все, что по этому поводу рассказывали нам мировые религии, искусство и литература… Когда думаешь о таких вещах, мозг начинает лучше соображать. Так у меня было после того случая, когда я нашел мертвой свою девушку, и так у меня было сейчас, когда я думал о Ви и о том, что мне надо было сделать. Мне надо было убить ее. Для меня это был единственный выход. Но мысли мои все время возвращались к той искромсанной ножом девушке в Сан-Анжело, и я терял всякую способность соображать, хотя и понимал, что должен хорошенько обдумать каждый свой шаг, если не хочу загреметь в тюрьму за убийство Ви.

Весь этот мыслительный процесс, разумеется, происходил у меня в баре отеля, но я, как ни странно, пил мало, а не как обычно, один стаканчик за другим. Я перебирал в мозгу всевозможные сценарии. Например, заманить Ви в питейную часть города и выставить все как обычное уличное убийство с целью ограбления. Но в таком случае полиция могла бы догадаться, что ее убили умышленно, дабы заткнуть ей рот. Столкнуть ее с лестницы? Но и это вызовет подозрение, сразу возникнет вопрос: почему она не воспользовалась лифтом? Про яды и оружие я вообще мало что знал, и к тому же мне надо было, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Но все эти мысли сразу же вытесняла из моей головы память о той давней кровавой ночи в Сан-Анжело. Я тогда не стал у полиции подозреваемым только потому, что имел надежное алиби. Но даже если бы я позаботился о хорошем алиби для себя в случае смерти Ви, полиция все равно могла бы вернуться к расследованию смерти Джо, что снова подвергло бы меня большому риску. А мне нужно было, чтобы полиция считала убийцей Джо именно Ви. Эти мысли вертелись у меня в голове, то и дело выстреливая вопросами, и те, словно ударяясь о ка кую-то кирпичную стену и разбиваясь вдребезги, так и не находили ответа, отчего тревога моя только росла.

Для меня это было знакомое чувство. Поток идей, отвергаемых одна за другой, и все сжимающееся кольцо бездействия. Но это касалось писательской работы. А что же убийство? Да то же самое! Такой же творческий процесс. Та же задача — заставить персонажей действовать так, как я считаю нужным, чтобы добиться требующегося мне эффекта. И, несмотря на все мои тревоги, я сейчас находил даже некое удовольствие в привычном творческом процессе. И когда это понял, словно какая-то дверь распахнулась в моем сознании — это не воспримут как несчастный случай, если обставить все как самоубийство!

Но Хили и Добрыговски считали, что она пошла на преступление ради денег. Тогда зачем ей совершать самоубийство? Разве что только, если она запаниковала, узнав, что полицейские вышли на ее след, и особенно, если они собирались притянуть сюда еще и тот старый случай с ее мужем. Я же сам видел, как она насторожилась и занервничала, когда я рассказал ей об этом. Да, это могло бы выглядеть так — она поняла, что ее разоблачили, и покончила с собой.

Тем временем близился полдень и моя назначенная встреча с Ви в ресторанном зале отеля. Мне, конечно, не нравилось, что мы будем сидеть там на людях, но я не мог избежать этого праздничного обеда, так как вызвал бы тем самым у нее подозрение. Еще до ухода из бара я должен был придумать план действий. Если собирался это сделать, то должен был прямо сейчас что-то придумать. Я попросил у бармена телефон, и он принес мне его, после чего вежливо отошел в сторонку.

Я попросил оператора соединить меня с газетой «Сан».

— Тэйлора Монтгомери, пожалуйста.

После щелчка в трубке раздался голос Монтгомери — по телефону он казался грубее, чем в жизни:

— Монтгомери слушает.

— Тэйлор, сынок, это Шем Розенкранц.

Голос его сразу зазвучал заметно теплее, и я узнал в нем того самого молодого человека.

— Мистер Розенкранц! Чем я могу быть вам полезен?

— Скажите, вашу газету мог бы заинтересовать дополнительный материал о смерти Джо? Дело в том, что полиция считает, что это было убийство.

— Ой, что вы говорите! Неужели?.. Это ужасно!.. — Он сокрушался вполне искренне.

Я постарался придать голосу еще больше печали, хотя, по-моему, дальше уже некуда было.

— Они считают, что это сделала моя знакомая. Виктория Абрамс. В свое время она то же самое совершила в Кливленде, только под другим именем. Убила мужа и сожгла дом.

— Абрамс, вы говорите? — Он, по-видимому, записал имя.

— Да. Виктория Абрамс. — И чтобы полиция потом не обвинила меня в разглашении материалов следствия, я поспешил сообщить Монтгомери о своих намерениях: — Если эта женщина и вправду совершила это, то я хочу, чтобы она была наказана. И я не верю, что полиция сможет это сделать, поэтому, если «Сан» напишет об этом, то, может быть, что-нибудь действительно сдвинется с места и справедливость восторжествует.

— Конечно, конечно, — сказал Монтгомери. По его приглушенному голосу я понял, что он зажал трубку между плечом и ухом, а тем временем, видимо, что-то записывал или листал.

— Разрешат они вам это опубликовать? Все-таки это не ахти какая новость.

— Нет, они опубликуют. Обязательно. Вы же по-прежнему знаменитость, и семья Хэдли кое-что значит в этом городе, хотя и вымирает… Ну, то есть я хотел сказать…

— Ничего страшного, я не обиделся.

— Я прослежу, чтобы это опубликовали.

— Отлично. Только проверьте эту информацию о Кливленде.

— Вот как положу трубку, так сразу проверю, — заверил он.

— Вот это, я понимаю, человек! Спасибо, мой дорогой!

И мы оба повесили трубки.

Я знал, что он сделает все, расшибется в лепешку, чтобы опубликовать это на первой полосе раздела городских новостей. Эта новость произведет фурор, и я буду восприниматься всеми как невинная жертва, буду печальным героем и прекрасным человеком. И если Ви объявят виновной в газете, то никого не будет волновать, виновна ли она на самом деле. Полиции тогда придется что-то делать. По крайней мере, Ви будет так считать. И поэтому ее самоубийство покажется закономерным поступком. Такой вот сложный и многоступенчатый у меня был план. На душе у меня немного полегчало, осталось ощущение добросовестно сделанной работы, даже появилась какая-то уверенность, какой-то прилив сил, когда я, выйдя из бара, направился через вестибюль к ресторанному залу.

Мы с Ви подошли к дверям почти одновременно. Она уже опять переоделась, и теперь на ней было темно-синее платье с широченным белым поясом вокруг талии, которого я никогда прежде не видел на ней и которое ей наверняка подарил Брауни. Она старалась выглядеть серьезной и, закусив губу, пыталась спрятать улыбку, но у нее это не получалось. Губы, вопреки всем ее стараниям, сами растягивались в улыбке. Она невольно тянулась ко мне, но тут же, видимо, одергивала себя. Видимо, уже приняла решение бросить Брауни, но пока еще не могла себе позволить совсем уж большой фамильярности на людях с другим мужчиной. Я чувствовал примерно то же самое — мне постоянно казалось, что полицейские ведут за нами скрытое наблюдение.

— Здравствуйте, мистер Розенкранц, — кокетливо произнесла она.

— Ви, ты выглядишь потрясающе, — сказал я.

Ви потупилась от комплимента.

— Я рада, что ты оценил. — Она шагнула ко мне и взяла под руку. — Ну, надеюсь, никто ничего такого не подумает, если я пройдусь под руку со знакомым джентльменом?

Хоть она и висела на мне, я почему-то не испытывал никакого смущения по поводу того, что собирался сделать позже. Как будто та часть моего сознания временно захлопнулась, отгородившись от того, чем я занимался сейчас. Так что с самым невозмутимым видом я повел ее в ресторанный зал.

Нас усадили за столик на четыре персоны в центре зала. Неназойливое приглушенное освещение люстр и свечи на каждом столе создавали атмосферу уюта. Обедали в ресторане, видимо, не только постояльцы отеля, но и жители окрестных кварталов. Официанты в смокингах быстро и бесшумно двигались между столиками. Другие официанты, только в рубашках, приносили и уносили подносы.

Я учтиво отодвинул для Ви стул и сам сел напротив. Она сразу же наклонилась вперед, и лицо ее, подсвеченное мерцанием свечи, выглядело так, словно мы сидели у костра и она собиралась рассказать мне страшную историю.

— Мы теперь все время будем питаться в таких ресторанах. И мне для этого не придется больше спать с какими-то бандитами. Наконец-то заживем по-человечески. — Ви мечтательно улыбнулась.

— Я уже жил по-человечески. Ничего особенного, — пожал я плечами.

Она надула губки.

— Ну, знаете ли, мистер Великий Писатель, не все же из нас имели счастье состоять в браке с кинозвездой и отдыхать на Ривьере.

Возможно, я напрасно выступил с этим замечанием — все-таки она имела право хотя бы немножко помечтать о счастливой жизни. Но мне в тот момент почему-то хотелось быть злым, и я добавил:

— И сейчас имею счастье состоять в браке с кинозвездой, я с ней пока не разводился.

Ви моментально вскипела.

— Теперь я твоя женщина, ты понял это?! И я ничего не хочу слышать о какой-то там жене или о ком-то еще! Мы с тобой вместе влипли в эту историю, и я имею такое же право на эти деньги, какое и ты!

— Да-а? То есть мы с тобой пара? А я думал, ты у нас только за деньги работаешь. Но, если мы с тобой пара, то как ты собираешься отвязаться от своего любовника-гангстера?

— Ах ты, старый сводник! Да ты… — Но она быстро справилась с эмоциями, смекнув, что ни к чему хорошему это не приведет. — Ладно, давай забудем. Сейчас это шанс для нас обоих начать все с нуля.

Глядя на ее старания, я почувствовал себя отпетым мерзавцем. Легонько сжав ее руку на столе, я сказал:

— Конечно. Ты права.

Выражение лица ее стало мягче, и она даже заулыбалась. По этой ее довольной усмешке я понял, что Ви все эти деньги считает своими.

Остановив проходившего мимо официанта, я заказал себе «Джин Рики». А Ви попросила «Манхэттен», и мы молча стали изучать меню. Со стороны мы выглядели вполне естественно — состоятельная пара, обедающая в дорогом ресторане. Подобный образ жизни когда-то даже был для меня нормой, но сейчас, в этот момент, мне просто казалось, что мы оба как будто играем на сцене или съемочной площадке какую-то сцену. И я невольно задался вопросом: буду ли испытывать такое же чувство, когда дело дойдет до осуществления моего плана. Но… об этом я сейчас думать не мог. Я не мог так рисковать. Не мог допустить, чтобы Ви что-то заподозрила.

И тут вдруг с порога обеденного зала до нас донесся громкий голос, и, повернувшись, я увидел направляющегося к нашему столику Карлтона Брауни.

Глава 20

Он решительно шагал к нам, а за ним семенил метрдотель.

— Нет, вы только посмотрите на нее! Сидит тут, прохлаждается со своим «кузеном»! — Слово «кузен» он выделил особой интонацией.

Подскочив ко мне, он схватил меня за руку, как раз то место, куда угодил мне нож для колки льда. Руку пронзила жуткая боль, у меня перехватило дыхание.

— Какой тесный отель-то, а? Все время встречаемся невзначай. Ну? Как поживаешь, «кузен»? — И он со знанием дела еще сильнее стиснул мою больную руку.

Потом, посмотрев на оторопевшего метрдотеля, объявил:

— Я сяду за этот столик. Будьте любезны, бутылочку красного вина, бутылочку белого и скотч для меня. — Он обвел нас взглядом и прибавил: — Нет, скотч для обоих джентльменов. — Он отпустил мою руку, и только тогда я смог выдохнуть.

— Мы уже заказали себе напитки, — сказала Ви.

— Ничего страшного. Выпьете больше, хуже не будет. — Он сел справа от меня и слева от Ви. — К даме поближе. Ей будет приятно.

Ви, потупившись, уставилась на скатерть и нервно теребила пальцами салфетку на коленях.

Я старался не смотреть в сторону Брауни, но у меня плохо получалось. Зато я теперь хоть разглядел его. Он оказался моложе, чем я думал — лет сорока, а может, и меньше. У него уже намечалась лысина, и сам он был крупным во всех отношениях — и рост, и мускулатура, и жир.

Нам принесли напитки, и я залпом выпил половину своей порции.

— Как это мило, что мы сидим тут втроем, — сказал Брауни. Его явно забавляло наше с Ви смущение. — А, Ви? — Он кулаком дотронулся до ее лица, давая понять, что за этим якобы шуточным жестом кроются далеко не шуточные намерения. Потом, повернувшись ко мне, спросил: — Простите, как ваше имя? В прошлый раз я был немного расстроен, так что запамятовал.

— Шем Розенкранц, — сказал я.

Он нахмурился.

— Это еврейское имя, не так ли? Ви, а я и не знал, что ты у нас еврейка.

— Я не еврейка! — с жаром, почти возмущенно, возразила Ви. — Я…

Даже не глядя в ее сторону, он жестом сделал ей знак молчать.

— Конечно, конечно. Да это и не важно. Мы все тут белые люди, так что какая разница. Но все-таки жаль, что я не знал, что ты еврейка, Ви. Тебе следовало признаться мне в этом.

Ви, потупившись, уткнулась взглядом в колени. Люди за столиками вокруг притихли, словно Брауни высосал всю энергию из окружающего пространства.

— Так какая все-таки между вами родственная связь? Я что-то не очень понял, — гнул свое Брауни.

— Карлтон… — начала было Ви, но он грубо одернул ее:

— Я не к тебе обратился! Тебя никто не спрашивает!

Ви притихла и еще больше потупилась, а он продолжал:

— Что ж ты не научил ее уму-разуму, а?

И он схватил ее за руку, так же, как до этого меня, и лицо Ви болезненно скривилось. Я никогда не видел ее такой испуганной, и ее страх пугал меня больше, чем злобная болтовня Брауни. Когда метрдотель принес наш скотч, а официант с подносом вино, я одним махом допил свой «Джин Рики».

— Ага… Значит, говоришь, Шем Розенкранц… — продолжал Брауни, не стесняясь обслуги и по-прежнему держа Ви за руку. — О, погоди-ка, а я вроде что-то читал в газете о твоем сыне. Его вроде бы убили?

— Да, мой сын умер, — сказал я. — Но его не убили.

— О, точно! Я же читал в газете! — И, многозначительно нахмурившись, он прибавил: — Но мне известно кое-что и не из газет. Его убили и пытались сжечь его тело.

Я силился угадать, болтает он просто или действительно что-то знает. Нервно поерзав на стуле, я украдкой бросил взгляд на Ви, надеясь по ее глазам понять, не рассказала ли она ему о нашей тайне, но она сидела, опустив глаза, словно девчонка, получившая нагоняй от родителей.

Вальяжно откинувшись на спинку стула, Брауни поймал за рукав проходившего мимо официанта.

— Я хочу сделать заказ.

— Я сейчас найду вашего официанта, — сказал парень.

— Я не хочу, чтобы ты искал моего официанта, а хочу, чтобы ты ему передал мой заказ. Нам что-нибудь не из меню. Всем троим.

— Хорошо, сэр, — сказал парень, слишком уж усердно кивая.

— Ха! «Сэр»! А еще говорят, что нынешняя молодежь не учится манерам. Молодец, парень, ты далеко пойдешь, если будешь продолжать в том же духе. — Он отпустил рукав официанта, и тот заторопился в сторону кухни.

Брауни взял бутылку вина и наполнил бокал Ви, потом свой.

— Да, с твоим сыном беда, — сказал он мне и покачал головой. — Ведь нет на свете ничего важнее семьи. У меня у самого есть три ангелочка, и они для меня в жизни все. Вон, спроси у Ви, она тебе расскажет. Я же только и говорю о них. Так ведь? — Он выжидательно посмотрел на Ви. — Я спрашиваю: так ведь?

— Да, так. Он все время говорит о них, — подтвердила Ви каким-то совсем уж безжизненным голосом.

— Вот видишь, я все время говорю о них, потому что нет на свете ничего важнее семьи. Ведь так, киска?

Я выдохнул воздух через нос.

— Да, ты сейчас в трауре, я понимаю. Если б с моими ребятишками что-нибудь случилось, я бы убил того, кто это сделал. Собственными руками убил бы ублюдка!

Его слова напомнили мне, что мы все трое по сути являлись убийцами, и я еще собирался повторить этот опыт. Вот до чего докатился.

Я снова приложился к своему стакану, а Брауни тем временем внимательно наблюдал за мной. Он ждал, что я еще скажу. И я сказал:

— У меня такое ощущение, что жизнь для меня кончилась.

И тут я не соврал, у меня действительно было такое ощущение. Я бы, наверное, был рад в тот момент, если бы Брауни встал и пристрелил меня прямо на месте. Но он бы никогда такого не сделал, поэтому и сидел сейчас открыто на людях, как почтенный гражданин, потому что и был почтенным гражданином. На нем лично не висело никаких убийств.

— Да у тебя всегда такое ощущение, — подколола Ви, по-видимому, решив, что лучшей тактикой сейчас будет высмеять меня, что она успешно делала постоянно, несмотря на то, что мы с ней теперь были сообщниками.

— Ну ладно тебе! — рыкнул на нее Брауни. — Он в трауре.

— Нет, ну правда. У него постоянно такое ощущение. Вечно ноет и ноет…

Брауни снова одернул ее:

— Если ты сейчас не заткнешься, я тебя сам заткну. — И он показал ей кулак. Потом повернулся ко мне. — Ну-ка расскажи мне про своего сына. Хочу послушать. Да и тебе сейчас надо выговориться. Я могу себе представить, как это тяжело. Ты же не можешь держать это все в себе. Давай, рассказывай!

Я посмотрел на Ви. Вид у нее был такой, будто ее сейчас вырвет. Обхватив себя за плечи, она потерла их руками, словно очень замерзла.

— Ну что я могу сказать? Я на самом деле почти не знал Джо, — признался я.

Брауни кивнул с понимающим видом.

— Он всю свою жизнь прожил с матерью. Меня даже не было рядом, когда он родился. Ему, наверное, было годика два, когда я увидел его в первый раз. Сейчас это так глупо звучит… Глупо, что я совсем не знал его. Хотя мои родители тоже почти не знали меня, пусть я и жил с ними в одном доме. Они никогда не могли понять моей любви к книгам. Но прочли все, что я написал, и гордились мною, даже если и совсем не понимали моих книг.

— Так ты писатель что ли? И что же ты пишешь?

— Романы, сценарии для фильмов.

— Каких фильмов?

Я покачал головой и пожал плечами.

Но его, похоже, не волновало то, что у меня не нашлось ответа.

— Моя мать живет с нами сейчас, — сказал он. — Я считаю, родные должны жить вместе. — Он протянул руку и похлопал Ви по щеке. Это был собственнический жест. — А у тебя-то, Ви, даже и матери-то нет, так ведь? Ну да, у кого нет матери, те и вырастают вот такими. — Он снова повернулся ко мне. — Пока у человека не родится ребенок, он вообще не знает, что такое любовь. Любовь к женщине — это все не то. Ну вот к брату любовь, это еще куда ни шло, но брат — это опять же семья. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Мы ведь как устроены? Что имеем, не храним, и даже не знаем, что имеем, а когда имеем что-то самое дорогое, то сами и убиваем его. Так ведь?

Я по-прежнему не мог угадать, знает он о нашей с Ви тайне. Мне казалось, что он нарочно заводит эти разговоры о семье, об убийстве самого дорогого — будто хочет прощупать меня и посмотреть, не расколюсь ли я. А может, он просто опасался за себя — как бы в ходе расследования его имя тоже не оказалось замаранным? Но нет, в этом городе он мог ничего не опасаться. Здесь на его имя не могло быть брошено тени. Значит, он просто дразнил меня в наказание за то, что я нарушил его пространство, но это означало, что он знал о наших с Ви истинных отношениях.

Трое официантов принесли нам еду, и с ними даже пришел сам шеф-повар и встал рядом со стулом мистера Брауни, скрестив на груди руки. Он стал в подробностях описывать поданные блюда, но я почти не слышал его, и Брауни с Ви, как мне показалось, тоже. Когда обслуга удалилась, Брауни приступил к еде. И, поскольку во время еды он молчал, у нас с Ви даже в мыслях не было завести какой-либо разговор.

Я прикончил свой скотч и выпил еще несколько бокалов вина. Покончив с едой и вытирая тарелку кусочком хлеба, Брауни с невозмутимым видом сказал:

— Рози, ты спишь с моей любовницей и живешь за мой счет. Причем очень хорошо живешь. — Мы с Ви замерли, словно оцепенели. — Если бы я захотел, то мог бы сделать так, что уже сегодня ночью тебя бы не было в живых, но ты уже получил крепкий удар, и в любой момент тебя ждет следующий.

Вот в тот момент я и понял, что ему все известно, и что мне настал конец.

Пригубив вина, он продолжал:

— А знаешь, Рози, ведь у нас с тобой есть общий друг.

У меня к горлу подступила тошнота.

— Да, да, есть. Один влиятельный парень из Сан-Анжело.

Он еще не успел назвать имя, как я уже понял, о ком он говорит, и теперь знал, кто перекупил мой долг.

— Хьюб Гилплэйн, — сказал он.

Я прямо почувствовал, как мое лицо обвисло и обмякло.

Брауни снова пригубил вина, кивком давая мне понять, что сейчас продолжит говорить.

— Ви сказала мне, что ты получил в наследство кое-какие деньги. Она упоминала о двух миллионах.

Он подождал, не скажу ли я чего-нибудь, но мне не удавалось даже проглотить ком в пересохшем горле.

— Так вот меня на самом деле не волнует, с кем спит Ви. Если бы меня это волновало, я бы уже давно свихнулся. Будь это моя жена, то я бы убил вас обоих, но Ви не жена и даже не что-либо похожее. Ей просто полагается знать, кто ее хозяин. Ты ведь знаешь, кто твой хозяин, детка?

У Ви был такой вид, как будто она сейчас заплачет. Я никогда ее такой не видел. Она была самой сильной, самой требовательной и самой горластой женщиной из всех, что я видел, а я горластых женщин повидал немало. Но сейчас я понял, что и она может быть битой, как в буквальном, так и в переносном смысле, и мое опасение, что она может подвести меня под монастырь в случае, если возьмется за ум, только еще больше укрепилось. Да, она должна была умереть. И то, что она все выболтала этому Брауни, означало, что мы с ней никогда больше не увидим этих денег.

— У меня тоже есть жена, — сказал я.

— Это хорошо. Напомни мне, чтоб я послал ей подарочек.

— Она больна. Она нуждается в клиническом уходе, а это очень дорого.

— Ты знаешь, в глубине души я плачу.

Я вспомнил, как он разглагольствовал про семью и семейные ценности и со слабой надеждой произнес:

— Пожалуйста, прошу вас… Она единственная, кто у меня остался из близких.

— Мы примем это во внимание, — усмехнулся он. — На данный момент ты должен мне пятьсот тысяч долларов.

— Но Хьюбу я должен был только пятнадцать тысяч, — жалобно, чуть ли не хныча, проговорил я.

— А вот давай-ка я тебе объясню, как работает эта схема, — предложил Брауни. — Когда кто-нибудь выкупает твой долг, это все равно что рефинансирование. Выкупающая сторона изменяет условия договора, и ты становишься должен мне пятьсот тысяч долларов.

Я не знал, что сказать.

Он встал из-за стола.

— Я даю тебе немного времени на оформление наследства, но если я не получу свои деньги в тот день, когда оформление закончится, то сумма твоего долга начнет расти на пять тысяч за каждый просроченный день. — Он положил руку Ви на затылок. — То есть у тебя еще останется бабло на оплату клиники твоей жены. Правильно? — Ви поморщилась, и я понял, что он не просто положил руку ей на затылок, а крепко сжал ее шею. — Ну а ты-то, Ви, конечно же, не думала, что получишь сколько-нибудь из этих денег? А, Ви?

Она посмотрела на меня, в глазах ее блестели слезы.

— Нет.

— Конечно нет, — сказал он и, видимо, снова больно сдавил ей шею. — И вот еще что — когда я вернусь, ты должна быть в номере. — Это был приказ. — Вот ключ. — Он бросил на столик ключ, и я вспомнил, что у меня до сих пор остался другой ключ от их номера. То ли он забыл о нем, то ли ему было наплевать. Посмотрев на меня, он сказал: — Останьтесь тут. Попейте кофейку, закажите себе десерт. Все на мой счет. А знаешь, Рози, мне вообще даже приятно иметь с тобой дело. — И он громко, не обращаясь ни к кому конкретно, объявил: — Обед был, как всегда, великолепен! — С этими словами повернулся и, лавируя между столиками, направился к выходу.

Мы с Ви остались сидеть в полном молчании. У меня было такое ощущение, будто меня сбил грузовик. Я был так подавлен, что мне даже хотелось, чтобы меня и в самом деле сбил грузовик. У меня даже промелькнула мысль выбежать на улицу и самому броситься под колеса. Бах! — и конец всем проблемам.

Наконец Ви переложила салфетку с коленей на стол, встала и, не произнеся ни единого слова, вышла.

А я продолжал сидеть и глядеть в пустоту, и моим единственным желанием было умереть.

Глава 21

Я сидел в ресторане долго. Официант уже, кажется, в третий раз подбежал ко мне и предложил кофе, когда я наконец смог посмотреть ему в лицо и покачать головой в знак отказа.

Но ему этого оказалось недостаточно, и он участливо поинтересовался:

— С вами все в порядке, сэр?

Но я, стиснув зубы, только пожимал плечами и разводил руками, готовый разрыдаться.

— Ну хорошо, я подойду позже. — И он удалился.

Мысли в голове моей зациклились и носились по кругу. Мне нужно было срочно уезжать из Калверта. Хили и Добрыговски это не понравилось бы, это выглядело бы в их глазах подозрительно, но я больше не собирался рисковать и оставаться в городе сверх необходимого. Брауни мог легко добраться здесь до меня. Пятьсот тысяч долларов! Что же делать? Палмер сказал, что часть наследства будет деньгами, но я не знал даже примерно, сколько мне полагается. Имелось в виду, что два миллиона, но когда они еще поступят на банковский счет? И завещание могло быть опротестовано другими претендентами… Нет, ну вот как Хьюб мог поступить со мной так? Я собирался все выплатить ему. Ведь мы же с ним были друзьями! И тут мой страх перерос в ярость, и я уже захотел убить и Хьюба. И Брауни убить, и Ви, и вообще всех. Да, я хотел убить их всех!

Но в таком состоянии размышлять о чем-либо было просто бесполезно. Я только все больше и больше запутывался. Я слишком много выпил за обедом, и мне надо было протрезветь.

Я посмотрел по сторонам. Обедающая публика почти вся уже разошлась, и официанты увозили на тележках грязную посуду. Мой официант в ожидании деликатно маячил в сторонке. Я кое-как выдавил из себя улыбку, кивнул ему и, собравшись с силами, поднялся из-за стола.

В вестибюле я некоторое время стоял посередине между лифтами и выходом, решая, куда мне пойти и что делать. Гнев мой остыл, полностью опустошив меня, и в голове вертелась только одна мысль: я должен срочно бежать из города, если хочу жить.

Но что же делать с Ви? Доверять ей я не мог. И не мог взять ее с собой. Это выглядело бы очень подозрительно. Тогда я мысленно вернулся к своему первоначальному плану, к решению, принятому мною еще до этого позорного обеда, когда у меня была ясная голова и не перехлестывала ярость. Ви должна была умереть — хотя бы для того, чтобы нейтрализовать опасность для меня со стороны полицейского расследования. Если бы, до обеда, у меня на этот счет имелись бы какие-то сомнения, я бы сейчас даже не стал останавливаться на этой мысли. Но теперь этот план необходимо было осуществить, да поскорее. Сегодня же ночью. И мне нужно было срочно придумать, как это сделать.

Я стоял посреди вестибюля и ломал себе голову над вопросом, почему Ви должна умереть, когда у меня вдруг возникло ощущение, что за мной наблюдают. Чувство было очень неприятное. Оно напомнило мне паранойю Клотильды и вызывало сомнения относительно моего собственного психического здоровья. Но стряхнуть с себя это чувство мне никак не удавалось. Осторожно оглядевшись, я остановил свое внимание на человеке, сидевшем в одном из кресел напротив стойки дежурного портье. Он положил ногу на ногу и уткнулся в раскрытую на коленях газету. Понаблюдав за ним, я заметил, что он то и дело отрывался от своей газеты и стрелял в мою сторону глазами. Неужели полиция установила за мной слежку? Если так, то это очень плохо.

Резко повернувшись, я быстро вышел из отеля и направился через улицу в здание «Калверт-Сити Банк». Во все кассы тут стояли длиннющие очереди. Я занял наблюдательную позицию у конторки для заполнения требований и стал следить за входом в отель.

Прождал я довольно долго, даже успел заполнить за это время десять никчемных бумажек, но из отеля так никто и не вышел. Это встревожило меня даже больше, чем если бы тот человек сразу последовал за мной. Я стал опасаться, что, как и Клотильда, потихоньку схожу с ума. Ведь того, кто задумал убить другого человека, уже можно считать ненормальным. Но подобные мысли никак не могли помочь мне совершить задуманное, поэтому я решительно отбросил их в сторону и решил подождать еще пять минут и даже засек на часах время.

Но я сумел вытерпеть еще только три минуты, после чего ушел из банка и слонялся по улицам, двигаясь, тем не менее, в сторону дома тети Элис. Где-то на полпути меня осенила еще одна мысль — а что, если в отеле за мной следил не полицейский, а подручный Брауни? Я попытался припомнить лица тех, кого видел с Брауни, но они мне совсем не запомнились. В ресторан Брауни пришел один, и он был без своих телохранителей, когда я заявился к нему в номер. То есть он, похоже, далеко не всегда держал при себе своих людей. Но в общем-то я не был полностью уверен, что человек в вестибюле следил за мной.

Мысли мои сменялись в таком порядке, и я проходил квартал за кварталом, не замечая города вокруг себя. Я блуждал в своих мыслях, как это бывало у меня во времена писательской работы. И за это я мог смело сказать спасибо Тэйлору Монтгомери. Это он вновь пробудил во мне творческую жилку, так долго пребывавшую в бездействии, а сейчас вдруг так пригодившуюся мне для сугубо практических целей. Собственно говоря, Монтгомери даже, в некотором роде, и был виноват в том, что я встал на эту новую для меня стезю преступника. Он даже оказал мне конкретную помощь, согласившись опубликовать статейку о Ви в сегодняшнем вечернем выпуске газеты. И это делало его моим сообщником. Мне даже жалко было расставаться с ним, зная, как важен для него мой интерес к его сочинениям. Ведь такой удар по творческому оптимизму мог надолго отвратить его от писательского занятия. Я даже пообещал себе, что перед отъездом обязательно напишу ему письмо. Перед отъездом… Хм… А когда этот отъезд случится? Когда я закончу одно последнее и очень трудное дело.

Наконец я дошел до дома тети Элис. Меня впустила Конни. Мой вид ее ужаснул. Должно быть, я выглядел даже хуже, чем думал, и мне оставалось только гадать, что же такого ужасного было написано у меня на лице — страх или новая мрачная решимость к предстоящему поступку. Впрочем, это могло быть и просто сегодняшнее очередное пьянство.

— Вы ужинать будете, мистер Шем? — спросила она.

— Даже не знаю, что тебе сказать на этот счет, Конни, — ответил я.

— Миссис Хэдли хочет видеть вас и надеется, что вы поужинаете с ней.

Тетя Элис. Только ее мне еще в тот момент не хватало. Но я жил в ее доме, кормился за ее счет… Так что пришлось закусить удила.

— Я мог бы прямо сейчас увидеться с ней, — сказал я, надеясь, что чем я раньше начну, тем быстрее отвяжусь.

— Сейчас миссис Хэдли отдыхает. Она вообще-то надеялась увидеться с вами за обедом.

Я попытался выдавить из себя улыбку, но у меня не получилось.

— Ладно, я подумаю, — сказал я и, не дожидаясь продолжения разговора, поднялся к себе наверх. В тот момент меня меньше всего волновало, что обо мне подумают тетя Элис и Конни.

У себя в комнате я первым делом достал из-под кровати свой рюкзак и принялся торопливо и беспорядочно запихивать в него вещи. Меньше пяти минут мне понадобилось на эти сборы. А потом еще пять минут, а может быть, и больше, я стоял, придерживая рукой набитый рюкзак, и спрашивал себя, почему бы мне прямо сейчас не подхватить его с постели и не уйти. Часы показывали без двадцати два.

Потом я снял телефонную трубку с намерением позвонить в клинику «Энок Уайт» и поговорить с Клотильдой. Подумав о ней, я вспомнил, зачем я все это делаю. Мне просто хотелось услышать ее голос, он бы очень подбодрил меня. Но вместо звонка в Калифорнию я почему-то стал набирать номер Мэри, невесты Джо.

К телефону подошла горничная. Ну вот почему никогда нельзя поговорить сразу с самим человеком?! Она отложила трубку в сторону, и я услышал ее удаляющиеся шаги и звук закрывшейся двери. А потом в трубке раздался голосок Мэри:

— Все, Луиза, можешь положить там трубку. — И после щелчка: — Мистер Розенкранц, я так рада, что вы позвонили.

Я приготовился говорить и вдруг понял: не знаю, что сказать.

— Мэри, вы меня извините, — выдавил я, но эти слова прозвучали как всхлипывание. По-моему, еще секунда, и меня бы прорвало, но я сумел взять себя в руки и повторил: — Вы меня извините…

— Нет, это вы меня извините, мистер Розенкранц. Извините, что уехала вчера сразу после службы. Мне было так тяжело… — Она неловко рассмеялась. — Папа даже дал мне выпить из своей фляжки.

— Я видел, — сказал я, зажав пальцами нос около переносицы.

— Видели? — виновато переспросила она. — Ну… папа сказал, что при таких обстоятельствах можно.

— Конечно, конечно.

— Значит, вы не обиделись, что я не перемолвилась с вами ни словом?

— Да я сам был подавлен. Если б что-то можно было бы изменить…

— Я себе всю неделю то же самое повторяю, — сказала она уже более бодрым голосом.

— А вот наследство… — начал было я, но она меня перебила:

— Мне это безразлично. Меня это совсем не волнует. Никогда не волновало.

От этих ее слов мне стало легче. Возможно, я и позвонил ей, чтобы как-то сбросить с плеч хотя бы часть глодавшего меня чувства вины. Какой-то слишком совестливый из меня получился убийца.

— Мне так не хватает Джо, я даже не знаю, покинет ли меня когда-нибудь это чувство. — Она помолчала, потом спросила: — А вы по Куинн долго скучали? Я имею в виду, после развода. — И после паузы она поспешила прибавить: — Это ничего, что я задаю такие вопросы?

— С Куинн у нас было все по-другому. Мы друг друга и любили, и ненавидели.

— И с Джо так же, да?

Эти слова меня покоробили. Она это почувствовала и поспешила извиниться.

— Простите, я не хотела…

— Нет, ничего страшного. Это же правда. Да, с Джо у нас тоже так было.

— Так вы считаете, это чувство никогда не пройдет?

Но я сам не знал ответа на этот вопрос. Сам не знал, забуду ли когда-нибудь его смерть, этот удар затылком и тяжесть его тела, когда тащил его наверх в спальню. А я ведь еще собирался убить Ви. И еще Брауни убить собирался. Ради Клотильды. Ведь Ви, когда рассказывала ему про деньги, наверняка проболталась и про убийство. Так что вздохнуть свободно я мог, только убив их обоих. И никак иначе.

— Мистер Розенкранц! — Голос Мэри в трубке вывел меня из раздумий.

— Пройдет, — сказал я, сам надеясь, что именно так и будет. — Вы еще встретите мужчину в своей жизни. Будете вспоминать, конечно, Джо в годовщину смерти, но с возрастом эти вещи становятся менее значимыми. — Была ли это правда? Вот тут я не был уверен.

Но Мэри решительно возразила:

— Нет, это чувство у меня никогда не ослабнет.

— Надеюсь, что вы ошибаетесь, — сказал я.

— Но мы ведь можем с вами переписываться, правда? Вы же не рассердитесь, если я стану писать вам? Это было бы, как если бы я писала… — Она не договорила фразы, и я закончил за нее:

— Как если бы вы писали ему?

— Да.

Тут мне сделалось совсем тошно, и я понял, что совершил ошибку, позвонив ей. Не надо было мне рассчитывать ни на чью моральную помощь. Свою проблему я должен решать сам.

Я понял, что Мэри, видимо, ждет от меня ответа, и поспешил сказать:

— Конечно! Пишите. Пишите мне всегда, когда захотите.

— Спасибо, — сказала она и печально вздохнула, а я, уже мечтая, чтобы этот разговор поскорее закончился, поспешил вставить:

— Ну мне пора.

— Мистер Розенкранц, я так рада, что вы позвонили. И я так рада, что Джо перед смертью помирился с вами. Хотя бы об этом можно не переживать.

— Я буду ждать ваших писем, — сказал я и положил трубку.

После этого разговора я успокоился насчет денег, но относительно всего остального… мне стало только еще более тошно.

Пока говорил с Мэри, я параллельно думал о Брауни, о том, что он должен умереть. И не важно, знал он об убийстве или нет, — я просто не мог допустить даже вероятности шантажа с его стороны. К тому же он убил бы меня, если бы я не заплатил ему долг, и это для меня становилось главной мотивацией. Когда он сегодня сел с нами за стол в ресторане, у меня уже тогда промелькнула мысль, что у нас с ним обязательно дойдет до варианта: или он, или я. Или я убью его, или он меня. А сейчас я окончательно понял, что должен убить их с Ви обоих ради Клотильды.

Звонить сейчас Клотильде было бесполезно. Я должен был как-то сам справляться со своими эмоциями и со своим делом. Присев на постель, я задумался. Понимал, что убить двух человек не так-то просто, особенно если один из них — гангстер. Но разве был у меня выбор? И что я терял? Терять мне все равно было нечего. И тянуть с этим делом тоже было нельзя, потому что Брауни, зная о размерах моего наследства, постарался бы вытянуть из меня все. Даже отложи я решение этого вопроса на время, в итоге мне все равно пришлось бы к нему вернуться.

И сожалеть по поводу них обоих мне было вовсе не обязательно. Брауни просто бандит и сам выбрал себе такую жизнь. А раз выбрал, то должен был понимать, что рано или поздно его самого кто-нибудь угрохает. А Ви чуть получше обычной шлюхи и сама прекрасно знала это. Сожительствуя с гангстерами, поднимавшими на нее руку, она должна была понимать, что играет в русскую рулетку и когда-нибудь доиграется.

И тут меня вдруг осенило. Допустим, Брауни приходит домой и избивает Ви. Черт возьми, допустим! Даже, допустим, душит ее. Но на этот раз, сопротивляясь, Ви умудряется выхватить свой пистолетик (который Брауни сам заставлял ее носить в сумочке), стреляет в него и убивает. Сама она тоже умирает, но успевает убить и его. Да, убить двух человек оказалось легче, потому что я мог сделать так, будто они убили друг друга. И полиция наверняка обрадуется открыть и тут же закрыть дело по убийству в Калверте крупного бандита, так что глубоко копать, скорее всего, никто не станет. Они даже могут повесить на эту парочку и смерть Джо, если статья Монтгомери в газете всколыхнет общественное мнение. Для полиции это был бы настоящий подарок. А я бы спокойно уехал домой. Мне только нужно было теперь проникнуть в номер Брауни с имеющимся у меня ключом, избить Ви до смерти, а потом, дождавшись Брауни, убить его из ее пистолета.

Я еще раз перебрал в голове этот план на предмет каких-нибудь прорех, но он со всех сторон выглядел безукоризненно. Я не думал только об одной вещи — о том, что ни разу в жизни никого не ударил, тем более женщину. Но поступил бы я иначе, если бы принял этот факт во внимание? Когда петля затягивается у тебя на шее, ты не перестаешь дрыгать ногами, хотя от каждого такого движения она сжимает твое горло еще крепче. Петля затягивается, но ты дрыгаешь ногами до самого конца. Вот и я все равно бы сделал это — дрыгал ногами до самого конца.

Глава 22

Мне нужно было подождать несколько часов, прежде чем вернуться в отель. С убийством их обоих следовало уложиться в очень короткий промежуток времени, иначе это не выглядело бы правдоподобно. Судебно-медицинская экспертиза легко определяет время смерти, и даже если бы мой расклад мог понравиться полиции, он мог бы не устроить прессу из-за откровенных несоответствий по времени. За обедом Брауни сказал, что отправляется по делам, это означало, что он, скорее всего, вернется вечером, стало быть, мне имело смысл прийти чуточку раньше. Прийти, и ждать, и надеяться, что мой план сработает.

Я пытался скоротать время за книгой, но никак не мог сосредоточиться на тексте, непрерывно прорабатывая в мозгу мельчайшие детали. Например, брать ли мне с собой рюкзак, на случай, если придется потом срочно бежать? Или — что я буду делать, если Брауни уже окажется в номере, когда я туда приду? В итоге я решил, что рюкзак будет мне помехой, а проверить, вернулся ли Брауни, я могу по телефону. Меня смущало еще несколько десятков всевозможных маленьких моментов и деталей, но, вспомнив о деньгах и о Клотильде, я отодвинул в сторону все сомнения и даже сумел как-то сосредоточиться на книге и прочесть полстранички.

Из дома тети Элис я вышел около шести. Ни с кем не попрощался и не предупредил о своем уходе. Ужинать им предстояло без меня. До отеля «Сомерсет» я добрался пешком. Липкая духота в воздухе не рассеялась, даже когда солнце укатилось за высокие здания в центре города. На улицах было людно, стоял вечерний час пик, но в этой толпе я смотрелся как человек, вышедший прогуляться, и уж конечно не как преступник, отправившийся совершить двойное убийство. Я обливался потом, но никто бы не подумал, что это от волнения, скорее предположили бы, что от жары.

В квартале от отеля я зашел в телефонную будку и набрал номер люкса 12-2. Вытирая платком пот со лба и шеи, я ждал, когда там снимут трубку. Трубку сняла Ви.

— Алло.

— Привет, — сказал я, прикрывая ладонью рот, чтобы изменить голос. — Мистер Брауни там? Это важно.

— Нет, я здесь одна.

— А когда он придет, знаешь? Это правда важно.

— А он мне докладывает? Я, видите ли, должна сидеть тут и ждать вечно.

— Хорошо, — сказал я и повесил трубку.

В изнеможении прислонился спиной к стене телефонной будки. Кровь шумно пульсировала у меня в затылке, и я обливался потом так, что промокла вся майка и рубашка на спине и под мышками. И вовсе не из-за жары.

Вдохнув глубже, я решительно распахнул дверь будки и этим как бы отключил сознание. Теперь я был сосредоточен только на физическом действии.

Я вошел в здание отеля со стороны переулка, как научила меня когда-то Ви, и пешком преодолел подъем в двенадцать этажей. Чуть не сдох, но преодолел, и следующее, что помню, это как я оказался у двери номера 12-2. Голова у меня кружилась, по лицу ручьями тек пот. Вставив ключ в замочную скважину, я повернул его, и дверь открылась.

В номере было тихо — никаких звуков вообще. Я бесшумно закрыл за собой дверь, придержав ручку, чтобы замок не щелкнул громко. В гостиной и столовой было пусто. В столовой на обеденном столе стояла бутылка шампанского. Я не раздумывая схватил ее, сочтя, что она может пригодиться как орудие. Тяжеленькая бутылка в руке вселила в меня больше уверенности.

В коротеньком коридоре, ведшем в спальни, было темно, и в обеих спальнях тоже свет не горел. Поначалу я мог различить только контуры двух широких кроватей с ночным столиком в проходе между ними. По нему я понял, что это спальня Ви, и, стало быть, она сейчас должна находиться в спальне Брауни.

Я тихонько поскреб ногтями по стене, чтобы предупредить о своем приходе. Мне нужно было, чтобы она встала, а не лежала в постели.

Войдя в комнату, я увидел полоску света из приоткрытой двери в ванную. Сама спальня была такая же, как в нашем с Ви недавнем номере внизу — постель, ночной столик, платяной шкаф, трюмо — только эта комната была раза в два больше, и здесь нашлось место для стульев, гостиного диванчика и чайного столика. Ви была в ванной, откуда слышался плеск воды.

Зажав в руке перевернутую вверх донышком бутылку шампанского, я спрятался за дверью ванной и стал ждать.

Выйдя из ванной, Ви сразу направилась к лежавшей на постели сумочке.

Я двинулся за ней, но она меня услышала и обернулась, и я ударил ее с размаху бутылкой по скуле, прямо по тому месту, где у нее еще был синяк, оставленный Брауни. Она зашаталась и хотела удержаться рукой за кровать, но промахнулась, хотя на ногах устояла. Глухой удар бутылки получился точно таким же, как у Джо, когда он ударился затылком о кухонный шкафчик, но этот звук был еще с каким-то металлическим звяканьем. У меня промелькнула мысль, что я убиваю женщину, с которой спал в течение полутора лет, но я обрушил на нее новый удар, сломав ей нос, и она сначала рухнула на постель, а потом соскользнула с нее на пол.

Из горла ее вырывались какие-то булькающие хрипы, похожие на звуки, которые у нас получаются, когда мы допиваем остатки коктейля через соломинку. И я не мог понять, были ли это просто предсмертные хрипы или она силилась что-то сказать. Меня затошнило, и я уронил бутылку на пол. А Ви вдруг зашевелилась, пытаясь встать. Вытянув одну ногу, она как будто пыталась дотянуться ею до чего-то, что-то подцепить. И я понял, что мне придется прикончить ее, пока она не пришла в себя, причем прикончить уже просто голыми руками.

На лице ее была кровь. Я быстро закатал рукава и, схватив ее за горло, начал сжимать его, давя всем своим весом. Она дрыгала ногами и пыталась дотянуться до меня руками, но в таком положении не могла достать даже до моих плеч. Теперь из горла ее вырывались отрывистые кашляющие хрипы. Пальцы мои вдруг почувствовали, как в горле ее что-то обмякло. Она перестала шевелиться, но я продолжал душить ее, не в силах оторвать руки от ее горла. Уже тогда я понял, что совершил ужасную ошибку. Что мне достаточно было и Джо, и незачем было вешать на себя еще одно убийство. К тому же это убийство во много раз хуже. Все это происходило так мучительно долго, и эти звуки, которые она издавала, и эта ее внезапно обмякшая шея… Вынести это было просто невозможно.

Наконец я смог заставить себя разжать руки и стоял, нагнувшись и держась руками за постель, пытаясь привести в норму дыхание. Чудовищная головная боль пульсировала у меня в висках, но я старался не обращать на нее внимания. Потом я схватил сумочку Ви. Она была тяжелая, значит, пистолет там. Я расстегнул молнию и достал из сумочки пистолет. Еще никогда в жизни я не стрелял в живых людей, но меня учили стрелять по мишеням в тире в Голливуде, так что об огнестрельном оружии я все же имел представление. Я прикинул место, где Ви могла бы бросить сумочку, когда якобы сумела достать из нее пистолет, и бросил ее там.

Потом я отошел в сторону, чтобы полоска света из ванной осветила мне картину происходящего. Ви лежала почти в той же позе, в какой лежал тогда Джо. Бутылку шампанского я хорошенько протер со всех сторон на предмет отпечатков пальцев. Кстати, ладони и запястья у меня почти не были запачканы кровью. При одной только мысли о том, что я так хладнокровно об этом думаю, меня чуть не вырвало. Стоять у меня уже не было сил, да это и не требовалось, потому что я должен был застрелить Брауни из того положения, из какого это могла сделать Ви. Вообще с Брауни все должно было быть сложнее, чем с Ви, потому что он должен был увидеть меня до того, как я выстрелю. Увидеть и приблизиться.

Я опустился на пол рядом с Ви, прислонился головой к постели и стал ждать. Уже через пять минут холодный воздух из кондиционера высушил на мне весь пот, оставив ощущение липкости и зябкости. Меня даже знобить начало. Но я сидел с пистолетом в руке и ждал.

Глава 23

Ждал я, казалось, целую вечность, хотя на самом деле всего только час, если не меньше. Плакать я перестал уже минут через десять, и даже оставшаяся в руке мышечная память о бутылке и нанесенном ею ударе начала ослабевать, так что я даже уже не мог точно сказать, осталось у меня это ощущение или мне только мерещится. Зато я отчетливо ощущал пистолет в своей руке — он прямо-таки жег мне руку.

Вы наверное сочтете меня сумасшедшим, если я скажу вам, что начал разговаривать с Ви. Не мысленно, а вслух разговаривать. Я знаю, это выглядит как безумие, но, если вы окажетесь в моем положении, то я на вас посмотрю. В общем начал я ей рассказывать всякие старые истории — как познакомился с Куинн, как мы с ней влюбились друг в друга, как потом у нас дошло до ненависти и даже до драк. Рассказывал я о Клотильде, и мне очень хотелось плакать, однако я сдерживался. Я наобещал Клотильде столько всего и ни одного обещания в общем-то не выполнил. Я по-прежнему любил ее больше всего на свете и, возможно, именно поэтому держался от нее как можно дальше. По крайней мере, так я рассказывал об этом мертвой Ви, хотя и не знаю, было ли это правдой. И себе я то и дело напоминал, что деньги Куинн пойдут на клинику Клотильды и что ради этого все и затевалось. (То есть, как видите, я не был безумен, я очень хорошо понимал, что делаю).

Потом вдруг раздался резкий стук в дверь, и все мои мысли замерли. Потом новый стук, еще более резкий.

Это, должно быть, был Брауни. Он же отдал свой ключ Ви, а второй ключ был у меня. Получалось, что я должен его впустить, но это полностью разрушило бы мой план. Нет, я мог и так повесить на него убийство Ви, он бы сразу стал подозреваемым номер один. Но полиция была у него в кармане, и он наверняка знал, как избавиться от тела, не привлекая к этому полицию. Ради этих денег, необходимых для лечения Клотильды, я должен был убить их обоих.

Он продолжал колотить в дверь и теперь уже кричал:

— Открывай, Ви!

Я поднялся с пола, подошел к двери, держа пистолет в опущенной руке.

— Если ты сейчас же не откроешь, я тебя отметелю так, что ты себя в зеркале не узнаешь!

Эти его крики мне были очень даже на руку. Люди потом могли подтвердить, что он угрожал ей. Я прильнул к двери и посмотрел в глазок.

Лицо Брауни в глазке было выпуклым и напоминало луковицу. Рядом с ним стоял коренастый амбал, почти лысый, если не считать кустистой растительности повыше висков. То есть их было двое — для меня ничего хорошего. Как я должен был с ними справиться — с двумя-то?

Они о чем-то посовещались, и Брауни крикнул уже в последний раз:

— Ну приготовься, стерва, я на тебе живого места не оставлю!

И они ушли.

Я стоял, прильнув к дверному глазку, и лихорадочно соображал, что мне делать — пойти последить за ними, или остаться здесь и переждать, или вообще смыться. Грудь у меня словно сковало, а пистолет я сжимал в руке так крепко, что ногти впились в ладони.

Не успел я принять никакого решения, как эти двое уже вернулись. У Брауни в руке был ключ, и он уже взялся за дверную ручку.

Я бросился в спальню и занял свою прежнюю позицию на полу рядом с телом Ви. Все, что мне оставалось, это придерживаться своего плана и по ходу дела импровизировать.

Дверь в номер с грохотом распахнулась, и Брауни из гостиной крикнул:

— Ви, скажи спасибо, если ты в душе, а иначе… — Он осекся на полуслове. — Так, а где шампанское?

Мне было слышно, как он ходит по номеру. Но звук был отдаленный — наверное доносился с кухни.

— Ви! Давай вылезай! И зря ты выжрала мое шампанское!

Я ждал. От напряжения у меня опять бешено заколотилось сердце, кровь пульсировала в затылке, и от головной боли уже раскалывался череп. Пистолет был снят с предохранителя, и я держал его наготове.

— Я убью тебя!.. — Он осекся на полуслове, когда, нащупав выключатель, зажег в комнате свет. Я сидел в полоске света из ванной, поэтому резко включившийся верхний свет не ослепил меня. — Что за… — Брауни шагнул ко мне, потянувшись к кобуре под мышкой.

Понимая, что второго шанса мне не представится, я выстрелил в него. Выстрелил ему в живот — то есть туда, куда выстрелила бы ему Ви. По рубашке его моментально расплылось кровавое пятно, и я выстрелил снова в то же место, а потом еще раз.

Шатаясь, он еще шел на меня, но пистолета так и не успел вытащить. Я быстро поднялся с пола, приготовившись к нападению другого человека, который вот-вот должен был появиться из гостиной.

Брауни, шатаясь, пролетел мимо меня вперед и рухнул прямо на Ви.

— Какого черта?.. — Он посмотрел на свой раненый живот. Кровь капала на ковер и на ноги Ви. — Вот ублюдок!.. — В голосе его слышалась натуга, и в нем совсем нельзя было узнать того сильного, властного человека, которого я видел днем за обедом или даже еще минуту назад. В комнате стоял противный запах. Не знаю чего — возможно, испражнений или мертвечины, и, конечно же, еще порохового дыма.

Но другой человек почему-то не заходил в комнату. Я вообще не слышал в номере больше никаких звуков.

Я безмолвно наблюдал за Брауни. Мне нужно было убедиться, что он мертв, и потом убираться оттуда. Я пока не знал, куда делся его телохранитель, но боялся, что звуки выстрелов мог услышать кто-нибудь другой.

Наконец я решил действовать — присел на корточки, вытер пистолет о блузку Ви и вложил его ей в руку.

Брауни, бледный, как полотно, наблюдал за моими действиями. Когда я встал, он накренился набок и упал рядом с Ви. Его невидящий взгляд был устремлен в потолок. Кровь из раны на его животе, булькая, вытекала на ковер и уже образовала лужицу. Дыхание его было прерывистым, и эта картина меня удовлетворила.

Не оглядываясь, теперь уже безоружный, я вышел в гостиную. Там никого не было.

Я вышел из номера в коридор и посмотрел в сторону лифтов. Там, где-то посередине между номером и лифтами, стоял тот самый коренастый амбал. На лице его обозначился вопросительный знак, он на секундочку замер, а потом бросился ко мне.

Я метнулся к двери пожарного выхода, слыша за спиной его «Стой!».

Но я несся сломя голову по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу. Я уже был на одиннадцатом этаже, когда на двенадцатом распахнулась дверь пожарного выхода и в спину мне донеслось:

— Эй, ты! Стой!..

Но я продолжал уносить ноги и, только на следующем этаже посмотрев наверх, обнаружил, что меня никто не преследует. Тогда я продолжил бегство, даже не задумываясь над тем, куда делся коренастый амбал.

Наконец я вырвался на улицу, где уже было темно и все так же душно. В груди у меня все горело, в горле пересохло, а дрожащие ноги то и дело пронзала противная жгучая боль. Мне нужно было поскорее убраться от этого места, лучше всего взять такси, которое гарантированно можно было найти на стоянке у главного входа в отель. В тот момент я совсем не думал о таких вещах, как алиби, свидетели и все такое прочее, я просто уносил ноги, спасая свою жизнь.

Выскочив из-за угла, я бросился к швейцару на бегу, но тут же увидел перед подъездом машину Брауни, на которой мы с Ви ездили домой к Джо, где устроили пожар.

— А, все, отлично! Мистер Брауни же сказал, что машина будет подана! — крикнул я швейцару и забрался на водительское сиденье.

Когда я заводил двигатель, из дверей отеля выскочил амбал, по-видимому, решивший обогнать меня на лифте.

— Эй!.. — кричал он. — Стой!..

Двигатель у меня завелся, и я резко рванул с места, завернув сразу за угол и успев перед светофором выскочить на Джордж-стрит.

В центре города в этот час машин почти не было, и я гнал по пустынной улице в сторону Вашингтон-Хилл. Но домой к тете Элис мне соваться было нельзя — там меня бы сразу нашли, — поэтому я проскочил мимо монумента, мимо университета, мимо Андервуда и дома Куинн и Джо, и только уже почти на самом выезде из города я вдруг сообразил, что не могу сейчас просто так уехать. Мне еще надо было встретиться с Палмером и убедиться, что деньги поступили в правильном направлении.

То есть мне надо было как-то продержаться до утра.

Глава 24

Ночь я провел в машине на стоянке перед бензоколонкой, где неизвестная машина не могла вызвать подозрений. Поспал я совсем немного. За мной сейчас гонялась целая преступная группировка Брауни, и от одной только этой мысли сон как-то сразу пропадал.

Когда взошло солнце, я закрылся в телефонной будке рядом с бензоколонкой и нашел в телефонном справочнике номер Палмера-старшего. Голос у него спросонок был громкий.

— Мистер Палмер, это Шем Розенкранц.

— Шем, у тебя все в порядке?

— Мы можем встретиться сегодня утром у вас в офисе?

— Но сегодня же суббота, сынок!

— Мне нужно срочно уезжать из города.

— А до понедельника это не может подождать?

— Нет, сэр. — Я не стал ему ничего объяснять, а он не стал ничего расспрашивать.

Потом была тягостная для меня пауза, я даже подумал, что он повесил трубку, но он наконец сказал:

— Я сейчас выезжаю.

— Спасибо.

Он повесил трубку.

Я приехал туда раньше Палмера. Центр города был на удивление пустынным даже для субботнего дня, и я был там как мозоль на ровном месте, пока ждал Палмера. Это было очень неприятное чувство, и к нему еще примешивалось опасение, что из моей затеи ничего не выйдет. Головорезы Брауни найдут меня где угодно и убьют, а деньги повиснут в воздухе, привязанные к неутвержденному завещанию, и Клотильде придется доживать свой век в государственной больнице. В общем, вся эта история меня так уже утомила…

Я даже не знаю, что бы я в тот момент сотворил, если бы не появился Палмер.

— Доброе утро, — сказал он, уже держа наготове ключ.

Я тоже поздоровался, и мы молча поднялись в его офис.

Палмер включил свет в приемной, где я был вроде бы совсем недавно, но казалось, что целую вечность назад. Потом через темный конференц-зал он провел меня в свой кабинет, где было светло, но он все равно щелкнул выключателем. На огромном письменном столе по краям лежали аккуратные стопки документов, вдоль стен — шкафы с многочисленными фолиантами в кожаных переплетах, точно такие же, какие я видел в конференц-зале, когда зачитывали завещание Куинн.

Он сел за свой рабочий стол, придвинул к себе ближайшую к нему стопку с документами и без труда нашел в ней нужную папку. Махнув ею в сторону кресел по другую сторону стола, предложил мне присесть.

Я сел и стал ждать.

— Как я уже говорил тебе на днях, о завещании Куинн уже не идет речи, — начал он. — Будучи отцом Джо, ты наследуешь за ним, поскольку имущество Куинн перешло к нему и поскольку у него нет детей. Элис, конечно, может проявить недовольство, но я не думаю, что у нас будут с этим какие-то проблемы.

— Сколько времени это займет?

— Поскольку ты до этого не был упомянут ни в каких документах, процедура утверждения завещания займет от четырех до шести месяцев, и часть наследуемого состояния уйдет у тебя на уплату налогов, но в итоге у тебя на руках останется чуть больше полутора миллионов.

Вот оно, значит, как. Полтора миллиона долларов. За это стоило бороться. И я наконец буду свободен. Правда, за мной сейчас охотится целая банда. Медленно выдохнув, я сказал:

— Я хочу составить завещание.

— Поэтому я тебя и приглашал к себе. — Из ящика стола он достал какой-то отпечатанный на машинке документ, состоявший, похоже, из нескольких страниц. — Поскольку ты спешишь…

— Да, извините…

Он жестом отмахнулся.

— Вот тут у меня болванка, образец, мне потом надо будет только вписать туда имена и реквизиты. Все будет напечатано и готово к понедельнику.

— А нотариальное заверение нам нужно? Я не могу ждать до понедельника.

— У тебя все в порядке? — поинтересовался он, по-отечески озабоченно изогнув брови.

Но я только молча поджал губы.

— Это как-то связано с той твоей знакомой женщиной и гангстером, не так ли? Я читал сегодня утром в газете. Там написано, что ее подозревают в убийстве Джо. Все-таки есть на свете божья кара, хотя… избивать вот так вот до смерти… — Он сокрушенно покачал головой.

А я тупо кивал, не в силах произнести хоть слово.

— Прости, сынок, — сказал он. — Деньги в таких случаях не бывают утешением, но все же хоть как-то…

Я снова кивнул.

— А насчет нотариуса не беспокойся. Зачем он нам нужен, если я знаю тебя тысячу лет? Я знаю, что ты это ты, я знаю твою подпись. Учитывая обстоятельства, мы все это заверим у нотариуса и без тебя. Мы должны все делать для удобства наших клиентов. А сейчас…

И он пустился в перечисление деталей. Все мои активы (включая состояние, полученное мною от Джо) должны были перейти к Клотильде в случае моей смерти. Ее имя Палмер собирался вписать в соответствующие строки завещания. К тому же она уже была бенефициаром в моем документе на страхование жизни. Я попросил его также включить в мое завещание еще один пункт — об управлении ее деньгами по доверенности, на случай если ее признают недееспособной — и мы вместе внесли этот пункт в болванку завещания. Я также позаботился о пунктах относительно моих обязательств перед Огером и Пирсоном, мои долги которым должны были быть выплачены из моего состояния, после чего я подписал само завещание и еще целый ворох документов, и Палмер сделал то же самое и сказал, что попросит сына оформить документ в надлежащем виде к утру понедельника. Весь этот процесс занял у нас чуть меньше часа.

Когда мы закончили, он встал вместе со мной и пожал мне руку.

— Очень запутанное получилось дело, — сказал он.

— Да уж…

— Да уж, — эхом повторил он с грустью в голосе и глядя при этом куда-то в сторону. Потом делано улыбнулся, протянул мне руку и сказал:

— Надеюсь, все будет хорошо.

Я пожал его руку и выдавил из себя болезненную улыбку.

— Мистер Палмер…

— Фрэнк, — поправил он меня, все еще держа мою руку.

— Да, Фрэнк. Знаете… я даже стесняюсь спросить… Не могли бы вы ссудить мне некоторую сумму, чтобы я мог добраться обратно в Сан-Анжело? У меня совсем нет сейчас денег, а мне срочно нужно вернуться назад к Клотильде.

Он заморгал немного растерянно, как-то странно ухмыльнулся, но, отпустив мою руку и кивнув, сказал:

— Ну разумеется.

Выдвинув средний ящик стола, он достал оттуда чековую книжку.

— Чеком устроит?

Я сразу подумал, что обналичить чек где-то за городом или, тем более, за пределами штата будет не просто, а рисковать и оставаться в городе дольше я тоже не мог, поэтому попросил:

— А нельзя ли наличными?..

Он опять заморгал, и вид у него был озадаченный. Все это напоминало мне мои подростковые годы, когда я клянчил у папаши пятьдесят центов на то, чтобы сводить девочку в кино и угостить ее лимонадом. И точно так же, как мой папаша, Палмер сейчас полез в карман и достал оттуда деньги. Только это была не горсть монет, а солидная пачка купюр, стянутая резиночкой. Он оттянул резиночку и отделил примерно полпачки. Пересчитал деньги дважды и сделал запись в папке с названием «Авансы». Потом, всего лишь с секундным колебанием, протянул деньги мне.

— Береги себя, Шем.

— Спасибо, Фрэнк. Вы просто спасли мне жизнь. — Чувствуя себя полным дерьмом, я убрал деньги в карман, но теперь испытал еще большее облегчение. — Я обязательно верну…

Он жестом отмахнулся.

— Мы пока не знаем точно, какая будет сумма наследства, но точно знаем, что это будет больше, чем несколько сотен долларов. Мы вычтем эту сумму из твоего будущего состояния, так что в итоге никто никому не будет должен.

Я молча кивнул. Он вывел меня из кабинета и у лифта снова пожал мне руку, а когда двери лифта уже закрывались, помахал мне.

Глава 25

Потом я пустился в бега. Хотя мои шансы удрать от людей Брауни и были невелики. Если он был так близок с Хьюбом Гилплэйном, чтобы перекупить у него мой долг, то мне следовало приготовиться к тому, что за мной будут охотиться их люди по всей стране. Если у них что-то сорвется, то я буду в безопасности, но если они меня разыщут, то… В общем, я пустился в бега.

Первую ночь я провел в маленьком мотеле на обочине Сороковой трассы. Стандартный такой мотелишко, каких миллионы по всей стране, и, кстати, почти пустой. Служащий мотеля, совсем еще мальчишка, лет шестнадцати, не больше, даже не взглянул на вымышленное имя, которое я оставил в журнале регистрации. Придя в свой номер, где, хоть и пахло плесенью, но было довольно чисто, я сразу же плюхнулся на постель прямо в одежде, поскольку переодеться мне было не во что, и долго лежал, уставившись в потолок и предаваясь размышлениям.

О чем я размышлял? Ну, например, о том, что хочу умереть. Смерть была единственным надежным способом избавиться от полнейшего физического и морального измождения, в котором я пребывал. Еще я размышлял о той девушке, моей любовнице, которую зверски убили, и о том, как оказался первым, кто обнаружил ее мертвой. Эта страшная картина, этот запах… А ведь на ее месте могла оказаться Клотильда. И я задумался над тем, почему мне довелось видеть столько мертвых, жестоко убитых людей. Нет, конечно, последние несколько были убиты мною, об этом я не забывал, но все равно мне казалось, что я видел их слишком уж много. И это почему-то не кончалось, и мне приходилось жить с этим.

Я твердил себе, что все наверняка обернулось бы по-другому, если бы со мной была Клотильда. Если бы я не связался со шлюхой, ничего этого не было бы. Во всем была виновата Ви. Особенно в том, что я содеял под конец. Она бы сделала со мной то же самое, если бы я предоставил ей такой шанс. А вот Клотильда уберегла бы меня от всего этого.

Позвонить из номера было нельзя, для этого пришлось бы тащиться к пареньку-дежурному, но мне этого конечно же не хотелось. Тогда я решил написать письмо, вернее даже несколько писем. Но в номере не было никаких писчих принадлежностей — не того разряда заведение.

Пришлось мне плестись к дежурному пареньку. Он выдал мне бумагу и ручку, и я еще попросил у него конверты с марками, для чего ему пришлось встать. Он недовольно закатил глаза, но все же выдал мне и конверты, и марки.

С этой добычей я вернулся в свой номер и накропал три коротеньких письмеца.

Первое было для Клотильды, и в нем говорилось, в сущности, только об одном — что я люблю ее. В общем, больше-то сказать и не о чем, поэтому я оставлю это письмо в стороне.

Второе письмо я адресовал тете Элис. В нем я извинился за то, что не поужинал с ней тогда, хотя она очень хотела о чем-то поговорить со мной. Объяснял сложившимися обстоятельствами необходимость срочно покинуть город, сожалел, что не успел поблагодарить ее за все, и попросил выслать мой рюкзак с вещами в Сан-Анжело, пообещав оплатить почтовые расходы и вскоре написать ей. Перед тетей Элис я искренне чувствовал себя виноватым, но исправить что-либо уже не мог.

Третье письмо далось мне труднее всего. Оно было предназначено Тэйлору Монтгомери. Мне хотелось сказать ему, как мне понравилось с ним работать и как много значили для меня те моменты. Каким окрыленным я себя почувствовал — и не только из-за совместного писательского труда, но и, главным образом, благодаря его пламенной юношеской душе, его искреннему интересу и уважению ко мне — единственной вещи, способной порадовать старика вроде меня. Я чуть было не признался ему, что он стал мне почти сыном, но я все-таки сдержался, потому что это было бы уже слишком, да и как вы напишете такое человеку, с которым знакомы неделю? В общем, письмо получилось ужасно сумбурным, и я исписал целых три листа с обеих сторон, но все же запечатал его в конверт, не перечитывая и не внося никаких исправлений.

Спал я в ту ночь очень плохо, но все-таки как-то сумел отдохнуть.

А потом была неделя бесконечных мотелей, пустынных шоссе, бензоколонок и придорожных столовок. Я шарахался от людей, потому что в каждом из них мне мерещился посланец банды, разыскавший меня, чтобы застрелить. После каждой такой встречи меня трясло, и я по нескольку раз на дню находился в полуобморочном состоянии и в предвкушении нового страха.

Но когда это наконец произошло, я догадался мгновенно.

Я перекусывал в одной забегаловке в Айове. Вообще те места представляли собой бескрайние кукурузные поля и синий простор небес. На стоянке было настоящее столпотворение машин. Внутри все столики и половина мест за стойкой бара были заняты. Среди этой галдящей толпы сновали горластые официантки с кофейниками и подносами.

Я нашел себе место с краешку стойки и заказал кофе с пирогом, но меня так мутило, что все это просто в меня не лезло. Когда очередной вошедший посетитель — мужчина в синем костюме — направился прямиком в туалет, мне показалось это странным, и я загляделся на него, а когда повернулся, то рядом со мной уже сидел другой мужчина в костюме. Я никогда не встречал его раньше, но миллион раз видел этот типаж в кино, ну просто один в один, вплоть до бриллиантовой булавки в галстуке.

Но я почему-то не испугался, меня это даже самого удивило. Примерно то же самое происходило со мной, когда я убил Ви и Брауни и когда в моем мозгу словно опустилась какая-то заслонка, и я целиком и полностью сконцентрировался только на физических действиях.

Я замер, молчал и старался не смотреть в его сторону.

Первый мужчина вышел из туалета, тогда второй соскользнул с табурета за стойкой и тоже направился в туалет, а первый тут же занял его место. Он посмотрел на меня, но так, как смотрят друг на друга случайные соседи по стойке бара. Заказав себе содовой, он опять посмотрел на меня, но на этот раз, как мне показалось, более многозначительно.

Я отхлебнул из своей чашки — кофе мой уже остыл. Потом я соскользнул со своего табурета и направился к выходу. Я был на полпути к двери, когда человек сзади окликнул меня:

— Привет, Шем!

Я помедлил всего лишь секунду, но тут же понял, что этим и выдал себя. Быстрыми шагами я вышел за дверь и бегом бросился к своей машине. Через окно я видел, как тот человек побежал в туалет за своим компаньоном, и я, воспользовавшись моментом, успел завести машину, задним ходом вырулить на трассу и рвануть по ней на полной скорости, пока они не выбежали из кафе.

Минут через пять я увидел в зеркале заднего вида своих преследователей и понял, что мне от них не оторваться. У меня была хорошая машина, и я гнал на полной скорости, но они все равно настигли бы меня — не сейчас, так позже — ведь они знали, где я, и это было для них главное.

Я смотрел в зеркало заднего вида больше, чем на дорогу. Мои преследователи неотрывно маячили сзади.

Наверное я должен был думать тогда о Клотильде, о Джо, обо всем, что я натворил, и о том, как мне было дурно в тот момент, как я измучился и устал от всего этого — ну, словом, обо всем, что может прийти в голову человеку в моем тогдашнем состоянии. Но я об этом не думал. Я не думал вообще ни о чем. Я просто увидел полосу земляной грязи рядом с обочиной и резко вырулил на нее. Я вывернул руль, и машину начало швырять из стороны в сторону и занесло в кукурузные поле. Высокие жесткие стебли с початками хлестали по боковому стеклу. Я крутил руль и переключал передачи и умудрился, описав петлю, вырулить обратно на дорогу в направлении, противоположном тому, в каком до этого двигался.

Машина моих преследователей теперь была ближе ко мне, но нас все еще разделяло несколько сотен ярдов.

Я опять переключил передачу, надавил на педаль газа и поехал навстречу своим преследователям прямо по их полосе.

Не знаю, что они в тот момент подумали по поводу моих действий, но разворачиваться как будто не собирались.

Я словно врос в руль, как будто этим мог увеличить скорость. Я все ниже и ниже пригибался к рулю, и вдруг на моем лице заиграла улыбка. Да, да, моя коронная широченная и на сто процентов неподдельная улыбка. Представляете? Я улыбался и неотрывно следил за своими преследователями, ожидая хотя бы малейшего намека на то, что они намерены свернуть. Потому что, если бы они не выдержали и отвернули в сторону, то я бы тоже отвернул. Насчет этого у меня не было никаких сомнений — я просто шел на таран. Они выследили и догнали меня, но теперь я был готов к этой встрече.

Я гнал на полной скорости и улыбался.

Ариэль Уинтер

СМЕРТЬ СТОИТ ЗА ДВЕРЬЮ

(роман)

Много лет назад Ли Рен помогла полиции разоблачить серийного убийцу — ее собственного мужа. Именно показания Ли были решающими при вынесении смертного приговора.

Она считает, что оставила все свои страхи в прошлом. Однако теперь ее жизнь вновь превращается в кошмар…

В городе, куда Ли переехала с сыном, полиция снова и снова находит обезображенные тела жертв, причем преступник полностью копирует почерк ее мужа.

Ли понимает: следующими в этом списке, возможно, станут она сама и ее сын…

Глава 1

— Кажется, мы с вами знакомы? — раздался над ухом чей-то голос.

Оторвав взгляд от витрины с огромным ассортиментом расфасованных замороженных полуфабрикатов, среди которых требовалось выбрать те, что придутся по вкусу Хейдену, я подняла голову и увидела пожилого мужчину лет шестидесяти пяти, цветущего вида и крепкого телосложения, с сильной проседью в волосах. Одет в спортивный пуловер и синие джинсы. Многозначительно приподняв брови, незнакомец пристально посмотрел на меня.

Где-то в подсознании тревожным эхом отозвался сигнальный звонок.

Час был поздний, приближалась ночь с пятницы на субботу, и именно в это время, когда вероятность неприятных и опасных встреч сводится к минимуму, я люблю делать покупки на неделю. Мне не по душе праздная болтовня с соседями и случайными встречными, и я прилагаю все усилия, чтобы избежать таких удовольствий. Сегодня вечером, когда стеклянные двери супермаркета «Харрис Титер» с тихим шелестом раздвинулись, словно приглашая в шлюзовую камеру космического корабля, я почувствовала, что огромный магазин безраздельно принадлежит мне одной. Многолюдным общественным местам, когда в них нет народу, присуща удивительная атмосфера уединенности и защищенности. Разумеется, я была в торговом зале не одна. Подростки, работающие в магазине, с сонным видом стояли в проходах между кассами. Несколько одиноких мужчин, похожих на тех, кого обычно нанимают разнорабочими во вторую смену, слонялись вдоль витрины с пивом, пытаясь хоть как-то убить время, прежде чем разойтись по домам, где ждут мягкие диваны. Случайно посмотрев в одно из параболических зеркал, подвешенных к потолочным балкам, я обнаружила, что какой-то парень оценивающим взглядом смотрит вслед, изучая достоинства моего зада. Даме моих лет подобное внимание могло бы только польстить, я же вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной и покатила тележку чуть быстрее. Чаще всего покупатели, оказавшиеся в магазине в столь поздний час, поглощены своими мыслями и заботами и не испытывают желания встретиться со мной взглядом. Надо сказать, тут наши намерения совпадают.

И вот я стою перед незнакомым пожилым мужчиной, он смотрит на меня в упор, но в его манерах нет ничего оскорбительного. Этот человек совсем не похож на одного из тех подозрительных типов, что пристают к одиноким женщинам. Секунду помедлив, я вежливо ответила:

— Не думаю.

— Вас зовут Ли Рен? — снова обратился ко мне незнакомец.

Я почувствовала некоторое облегчение и стала рыться в памяти, стараясь вспомнить, где мы встречались раньше. Конечно же, я его когда-то видела, вот только никак не удается извлечь нужное воспоминание, скрытое в глубоких омутах прошлой жизни. В течение долгого времени я общаюсь с людьми мало и редко, ограничивая свой круг Хейденом, коллегами по работе и собственной персоной. Вот почему в голову пришла мысль, что мы, должно быть, встречались по служебным делам. На мгновение я почувствовала себя виноватой, так как совершенно не помнила этого человека, хотя, честно говоря, в нем не было ничего примечательного. В Кэри[110] такой тип мужчин встречается на каждом шагу. Я даже представила себе его оставленный на стоянке внедорожник с номерным знаком, с одной стороны которого изображена рыба — символ христианства, а с другой — стикер рекламной кампании Буш-Чейни.

— Да, это я. Простите, а как ваше имя? — поинтересовалась я, протягивая незнакомцу руку, которую он крепко сжал.

Глаза старика вдруг вспыхнули странным огнем.

— Меня зовут Чарльз Притчет, и я всю жизнь представляюсь своим именем, потому что у меня нет причин его стыдиться, — тяжело выдохнул он. — А вот ваше настоящее имя — Нина Мосли, и восемнадцатого ноября 1997 года ваш муж Рэндол Роберте Мосли убил мою дочь Кэрри.

Мне показалось, что весь мир в одно мгновение рухнул, словно карточный домик. Тело вдруг отказалось слушаться, и я только чувствовала, как Чарльз Притчет, словно тисками, сжимает мне руку, так что хрустят костяшки пальцев. Я попыталась вырваться, но старик вцепился мертвой хваткой. Его тело била мелкая дрожь, а глаза вспыхивали неистовым огнем и напоминали два стробоскопа. Несомненно, Притчет очень долго готовился к этому мгновению, и теперь, когда желанный миг наконец настал, данное обстоятельство привело Чарльза на грань нервного срыва. Как будто еще немного, и от возбуждения он воспарит над землей. Совершенно очевидно, для мистера Притчета наступил поистине главный момент в жизни.

А у меня в голове настойчиво свербела лишь одна мысль: «Вы имеете в виду моего бывшего мужа».

Я не могла произнести ничего членораздельного и даже не решалась раскрыть рот из боязни тут же завопить от ужаса. Стиснув до боли зубы, я почувствовала, как меня охватывает паника, и попыталась прорваться к спасительному выходу. В тот момент меня мало волновала тележка с аккуратно уложенными пакетами с зеленым виноградом, который мой сын Хейден любит больше красного, так как в нем меньше косточек, с вакуумными упаковками с мясной нарезкой и сыром, энергетическими батончиками и кукурузными хлопьями. Я тщетно старалась отделаться от Притчета, постоянно натыкаясь на тележку, которая со скрипом поворачивалась на шатком колесе и в конце концов застряла между моим задом и холодной стеклянной дверцей морозильной камеры. Притчет вцепился в руку, словно бульдог, а его голос звучал все громче и громче:

— Я потратил уйму времени и денег, чтобы найти вас, Нина. Вы сильно изменились с тех пор, как я видел вас в последний раз на суде, похудели и поменяли цвет волос. Перекрасились, чтобы люди не узнали? Мне понятно стремление отгородиться от прошлого, да вот только я не могу позволить себе такой роскоши. С тех пор как не стало дочери, прошлое преследует меня каждый день, каждую минуту. А ее нет, моя девочка ушла навсегда. Знаю, полиция считает, что во всем виноват Рэндол Мосли, а вашу вину так и не удалось доказать. Вы остались вне подозрений, и именно поэтому я здесь, Нина, пришел разоблачить вас и разрушить уютный мирок, полный фальши, который вы так ловко обустроили. Хочу объяснить людям, кто вы на самом деле.

— Простите, вам помочь? — неожиданно вмешался кто-то третий.

Я осмотрелась по сторонам и встретилась взглядом с давешним ценителем дамских прелестей, от которого в испуге шарахнулась несколько минут назад. У него за спиной стоял юноша, работающий в торговом зале, и также поглядывал на нас с Притчетом с некоторым беспокойством. Казалось, он ищет предлог, чтобы наброситься на старика с кулаками, вероятно, в его юной голове давно зародилась фантазия отомстить за прежние детские обиды. Возможно, Притчет напомнил парню какого-нибудь властолюбивого и не в меру ретивого старца, пытавшегося подавить его своим авторитетом в детские годы. Знаток дамских прелестей, державший в руках зеленую корзинку с продуктами в порционных упаковках, вел себя гораздо спокойнее. Он наблюдал за происходящим с нарочито отрешенным видом, за которым скрывалась готовность в любой момент приступить к решительным действиям. Похоже, ему часто случалось попадать в подобные переделки и выходить из них победителем. Наверное, этот тип из бывших военных или просто задира, из тех, что везде ищут приключений на свою голову.

Притчет наконец отпустил руку, но продолжал говорить, обращаясь теперь к моим нежданным защитникам:

— Вы знаете, кто эта женщина и ее муж? Все помнят его имя. — Старик ткнул мне в лицо костлявым пальцем. Слова лились из него нескончаемым потоком, который он уже не мог контролировать. — Может, вызовем полицию, Нина? Желаете сообщить об «инциденте»? А вот мне прямо-таки не терпится это сделать, и я с радостью воспользуюсь возможностью предупредить местные власти и рассказать, кто живет с ними рядом в течение последних шести лет.

Ценителю дамских прелестей излияния старика изрядно надоели, и, поставив корзинку на пол, он стал между мной и Притчетом. Продолжая пятиться к кассам, я не могла отвести взгляд от лица Чарльза. По щекам старика градом катились слезы. Страшное эмоциональное напряжение, которое он только что выплеснул на меня, истощило его силы.

— Сэр, не знаю, что у вас стряслось, но, полагаю, даму следует оставить в покое, — обратился к Притчету знаток женских прелестей.

Мальчик-продавец обозвал старика хулиганом, а тот, подняв вверх руки, отступил несколько шагов назад и уже более уверенным голосом еще раз предложил вызвать полицию. Популярная песня рок-группы «Коммодорз» закончилась, и установленная в магазине потолочная акустическая система заиграла «Дай мне один шанс». Где-то в подсознании промелькнула мысль, что теперь простенькая, избитая мелодия всякий раз будет вызывать в памяти момент, когда на мою голову обрушился этот кошмар, перевернувший дальнейшую жизнь.

— Нина, а где сейчас Хейден?! — крикнул мне вслед Притчет. — Присматривайте за ним лучше. Вот я за Кэрри не уследил, и все знают, чем это закончилось. Вам хорошо известно, что Рэндол Мосли сотворил с моей девочкой.

После слов старика я повернулась и, спотыкаясь на ходу, бросилась наутек по проходу между витрин к выходу. Автоматические двери не успели открыться, и я с разбега врезалась в них. Завтра появится огромный синяк на руке, но сейчас я ничего не чувствовала, не считая дергающей боли в том месте, куда вцепились пальцы Притчета.

* * *

Я не раз отпускала ядовитые шутки, когда впритык к земельному участку, где стоят наши дома, построили торговый центр. Мне казалось, что гораздо удобнее сделать это миль на пять дальше по дороге. Сегодня я благодарила Господа, что живу так близко. Выехав со стоянки, я свернула налево и, не притормозив, пронеслась мимо знака «Стоп» на въезде в Кенсингтон-Арбор, потом резко повернула направо и услышала визг шин: машина едва не врезалась в бордюр. Не прошло и четырех минут, как я выбежала из супермаркета, а моя «камри» уже стояла перед домом Макферсонов.

Наша тихая улица застроена просторными фешенебельными домами, которые стоят так близко друг к другу, что почти не остается места даже для газонов. Из-за влажного ночного воздуха вокруг уличных фонарей светились радужные ореолы. Фонарь перед подъездом дома Макферсонов горел, и со стороны все выглядело как обычно, но в этом квартале никогда и не происходило что-либо из ряда вон выходящего. Район, застроенный модными особняками на одну семью и городскими одноквартирными домами, стал убежищем для нас с сыном. Мой дом с гаражом на одну машину и красивой террасой, где любит играть Хейден, находится в трех кварталах от особняка Макферсонов. Я редко разрешаю сыну оставаться на ночь у друзей, но в этот раз он упрашивал меня целую неделю, кроме того, в ночь с пятницы на субботу я обычно закупаю продукты, и потому позволила Хейдену переночевать у его друга Калеба. Бордовый «юкон», старая машина матери Калеба, стоял на тротуаре, а место в гараже явно предназначалось для новенькою «эскалейда», который Дуг Макферсон подарил жене на Рождество.

Бесшумно закрыв дверцу машины и внимательно осмотрев улицу, я проскользнула через двор, хотя, если что-то и выглядело не так, как обычно, я вряд ли бы это заметила. Прежде мне приходилось бывать в этом районе всего несколько раз. У Хейдена имеется сотовый телефон, и я собиралась ему позвонить, как только вырвалась из цепких рук Притчета, но не хотелось поднимать людей среди ночи, не имея на то веских оснований. Ведь на данный момент реальной угрозы ни для кого нет. Несмотря на то что у Чарльза Притчета имелись все основания устроить скандал, он, конечно же, не причинит вреда моему ребенку. Опасность не так велика, как мне показалось в первую минуту. Да нет, он никогда не пойдет на такое после того, что произошло с Кэрри, его собственной плотью и кровью…

«Нина, а где сейчас Хейден?! Присматривайте за ним лучше».

Я снова огляделась. На подъездных дорожках и вдоль улицы припаркованы несколько машин, но людей видно не было. Из темных окон домов за мной тоже никто не следил. Стоящие близко друг к другу дома напоминали стены лабиринта или выстроившихся вряд часовых, и мне нравилось ощущение защищенности, казалось, что находишься в надежной крепости, хотя в глубине души я всегда понимала, что рано или поздно это может обернуться против меня.

И вот, когда пришла беда, я не готова ее встретить.

В последний момент я передумала звонить в дверь. Наверняка у Макферсонов уже возникли сомнения в отношении меня, но в душе жила робкая надежда, что они ограничиваются обсуждением моего замкнутого образа жизни и семейного положения. Конечно же, соседей интересует, почему я живу одна и куда девался отец Хейдена. Периодически эти вопросы занимали знакомых и сослуживцев, но у меня вошло в привычку не обращать на них внимания. Я вполне могу обойтись без общения с людьми своего круга и, честно говоря, люблю уединение, но сыну нужны друзья, и не хочется лишать его этой радости. Хейден в том возрасте, когда одиночество затягивает. Потом наступит отчуждение, у него начнутся психические расстройства, и когда он станет подростком, придется рыться в его стенном шкафу, чтобы проверить, не спрятан ли там автомат.

Раньше я не имела привычки воображать самое худшее из всего, что может произойти. Она появилась у меня с годами.

Когда я впервые привела Хейдена поиграть к Макферсонам, Гэбби с гордостью провела меня по всему дому, планировку которого я хорошо знала, так как, прежде чем купить здесь жилье, изучила поэтажные планы домов всех типов. Интерьер дома Макферсонов не отличался оригинальностью: вся обстановка была в стиле Марты Стюарт… правда, по моде пятилетней давности. Гостиная, где мальчики собирались разбить лагерь, находилась сбоку, и я тихо прокралась через двор, чтобы заглянуть в окна. Соседи, живущие напротив, могли подумать бог весть что, если бы им пришло в голову выглянуть в окно. Но мне было наплевать, и, появись на улице патрульная полицейская машина, я бы только обрадовалась. Не оставляла мысль немедленно вызвать полицию, но в душе еще теплилась надежда, что Притчет удовлетворится скандалом, устроенным в супермаркете, и оставит нас в покое. Конечно же, в это верилось с трудом, и я чувствовала, как от волнения бешено колотится сердце, а в горле застрял комок.

Нельзя не восхититься и не позавидовать умению Гэбби наводить лоск. Она купила великолепные легкие портьеры, но мальчики, разумеется, забыли их задернуть, и я хорошо видела, что происходит в комнате. Пол гостиной напоминал пристанище для бездомных: на ковре, перед кожаной кушеткой, лежали спальные мешки, а на журнальном столике навалены полупустые стаканы с попкорном и банки с газированной водой. Беззвучно работал плазменный телевизор, и я решила, что звук либо приглушили, либо выключили, чтобы не разбудить взрослых, которые спят наверху. Калеб Макферсон спал, свернувшись калачиком и наполовину высунувшись из спального мешка, а рядом, придвинувшись вплотную к экрану и подперев голову руками, сидел мой маленький сынок. Хейден затаив дыхание смотрел на полуголых вихляющихся подростков, чей танец представлял собой комбинацию самых непристойных движений. Дома я бы ни за что не позволила ему смотреть подобные видеофильмы. Господи, ведь малышу всего семь лет! И все же я почувствовала огромное облегчение, как будто в знойный день мне вылили на голову ушат холодной воды. Слава Богу, Хейден жив и здоров! С трудом сдержав рвавшееся наружу рыдание, я с умилением подумала, что Хейден бодрствует в столь поздний час ради пошлого банального зрелища, потому что оно является запретным плодом. Ничего особенного в этом нет, ведь он обычный здоровый мальчик.

Вдруг Хейден повернулся и посмотрел в сторону окна. Быстро нырнув вниз, я тихо прокралась к машине, сгорая от стыда, что меня могут застать за столь неприглядным занятием, хотя не сомневалась, что Хейден меня не заметил, а на пустынной улице не было видно ни души.

Я села в машину и заперла дверцы. Увидев свое лицо в зеркале заднего вида, я сделала нелицеприятное открытие, что вид у меня совершенно безумный. Длинные светло-каштановые волосы, обычно слегка завитые на концах и уложенные в аккуратную прическу, вполне приличную для провинциальной дамочки средних лет, растрепаны. Бархатистая кожа, которую я всегда считала своим главным достоинством, в свете уличных фонарей выглядела бледной и увядшей. Изумрудно-зеленые глаза, являющиеся предметом восхищения подруги, как мне казалось, придающие лицу беззащитное выражение, которое мужчины воспринимают как приглашение к незамедлительным действиям, сейчас смотрели из зеркала безжизненными мраморными шариками, не отражавшими ничего, кроме тревоги. Мне вдруг пришло в голову, что во время ежедневного утреннего туалета, когда чищу зубы, сушу волосы и подкрашиваю лицо, я очень редко заглядываю в глаза своему отражению в зеркале, хотя уже давно заслужила прощение. Вот только Притчет думает иначе. Интересно, сколько еще людей не находят себе покоя и не могут избавиться от кошмара с того дня, как Рэнди вторгся в их привычную повседневную жизнь?

Я заставила себя дышать глубже. Нет, не стоит будить Макферсонов и устраивать нелепую сцену, но я ни за что на свете не спущу глаз с их дома до самого утра. Если я что и приобрела за последние годы, заплатив непомерно высокую цену, так это стремление позаботиться о близких.

Должна признаться, в течение последних шести лет бывали периоды, когда я напрочь забывала, кто мы с Хейденом на самом деле. Они длились несколько часов или даже дней, а порой и целую неделю. И я действительно верила, что меня зовут Ли Рен, а не Нина Ли Мосли, урожденная Сарбейнс. В такие моменты забывалось, что мне пришлось изменить имя законным путем после того, что натворил бывший муж.

Однако подобное ощущение спокойствия длилось недолго и всегда исчезало при очередном сообщении о зверском преступлении в вечерних новостях, случайном разговоре на работе или решении деликатных юридических вопросов. Стоило вспомнить о реальности, и снова волной накатывало предчувствие беды, ставшее привычным состоянием, а кратковременное облегчение, примиряющее меня с прошлым, к которому намертво привязывали невидимые нити, бесследно исчезало, и на смену приходило осознание собственной ребяческой безответственности и глупости. Я ощущала себя бессовестной эгоисткой, подставившей под удар собственного сына.

Чарльз Притчет… Должно быть, он узнал, где мы живем, и ждал подходящего момента, чтобы встретиться со мной. Он жил в предвкушении этой встречи, а значит, его намерения очень серьезные. Господи, напугав меня до смерти, он не получил желаемого удовлетворения и наверняка разработал очередной план. У таких людей жизнь состоит из череды различных проектов, и моей особе вряд ли отведено в них существенное место.

От такого умозаключения, со всеми вытекающими из него последствиями, голова пошла кругом, но обморок был в данный момент непозволительной роскошью, и потому я стала делать заметки в маленьком блокнотике, который храню в бардачке. Я писала там всякую чепуху, которую сама едва различала в тусклом свете уличных фонарей, но требовалось хоть чем-нибудь занять руки. Я лихорадочно записывала какие-то даты, ничего не значащие слова, представляющие собой классический образец «потока сознания». Случись мне через некоторое время просмотреть свои записи, я бы в них ничего не поняла. Скомкав несколько исписанных листков, я бросила их на пол машины.

Теперь я хоть и смутно, но вспомнила Притчета. Он богат и занимает в списке потерпевших особое место, представляя собой нечто более значительное, чем просто родственник, у которого Рэнди убил одного из членов семьи. Чарльз собирал пресс-конференции перед началом судебного процесса, и ходили слухи, что он за свой счет оплатил услуги фирмы, занимающейся связями с общественностью, и она работала со средствами массовой информации. Я не помню, чтобы он присутствовал в зале суда, но это и не имеет значения. Из всего пережитого кошмара в памяти остались отдельные слова, с которыми ко мне обращались какие-то люди, и вопросы, задаваемые обвинением и защитой. Своих ответов я не помню, хотя их, конечно же, где-то записали. Я нашла в памяти укромный уголок, куда заперла за семью печатями воспоминания о тех днях. Обвинители, подтвердив добровольное содействие следствию, оградили меня от всех ужасов предшествовавшей суду рекламной вакханалии, и все это время я провела у матери, где досужие репортеры не могли до меня добраться. В памяти сохранилось воспоминание не о самом Притчете, а о его появлении на телевидении, когда он, тыча пальцем в камеру, не мог совладать со своими чувствами, что в сложившейся ситуации вполне объяснимо. Как же я могла его забыть, не узнать сразу же, как только он ко мне подошел?! Почему не вспомнила его имя?! Я помню имена почти всех жертв. Особенно запомнился мальчик, который случайно уцелел, спрятавшись в комнате для гостей, в то время как вся его семья была зверски убита. После очередного заседания суда, в тот день, когда он давал свидетельские показания, мне удалось поговорить с парнем. Его психика была нарушена, и я поняла, что он до конца своих дней будет страдать от чувства вины из-за того, что выжил, в то время как дорогие ему люди были обречены на долгую и мучительную смерть. Мальчик стал еще одной жертвой в веренице несчастных, которые из-за жуткой мании, владевшей Рэнди, потеряли друзей и близких. Большинство из этих людей не пришли на суд, и никто не посмел их открыто осудить. К тому времени их погибшим сыновьям, дочерям, отцам, матерям, мужьям и женам уже никто не мог помочь. Теперь настал час Рэнди, последнее представление, к которому все эти годы стремился его порочный рассудок. Откровение в присутствии множества людей, которым наконец станет ясно, что кроется в глубинах его души. И это он, мой спутник жизни, мой супруг!

Кровавая пляска Рэнди продолжалась не менее десяти лет, а может, гораздо дольше, и почти все это время я была рядом, ни о чем не подозревая. Бедная, пребывающая в неведении Нина, которая столько лет делила супружеское ложе со зверем и ни о чем не догадывалась! Да, все было именно так, хотя некоторые считают меня сообщницей, а в самом начале следствия даже заподозрили в непосредственном участии в безумной, омерзительной охоте, которую затеял Рэнди.

И тогда, и сейчас могу поклясться, что ничего не знала, да и не могла знать.

Я никогда не высказывала эти аргументы вслух, так как, слава Богу, удалось избежать ситуации, когда приходится себя защищать и кажущаяся логичность всех доводов отдается в ушах пустым звуком. Конечно же, давно можно было обо всем догадаться, но так удобно не замечать очевидных фактов, которые столько лет кричали, призывая обратить внимание на что-то очень страшное, творившееся рядом со мной.

Я просидела в машине всю ночь. Ничто не потревожило покой тихой улицы, и ночную тишину нарушали лишь глухие удары моего сердца.

Глава 2

Когда мы с Рэнди были женаты уже около года, нам пришлось принять участие в поисках пропавшего мальчика по имени Тайлер Рено. Двумя днями раньше его мать и старшую сестру нашли убитыми в собственных кроватях, и по городку поползли разные слухи. Эль-Рей — пригород Фресно,[111] и дикие преступления, которые часто случаются в больших городах, считались здесь большой редкостью. По одной из версий, жену и ребенка убил разведенный муж, которого несколько раз допрашивали в полиции, но пока не взяли под стражу. Он настаивал на своей невиновности, но никто в это не верил. Подругой версии, которую передавали из уст в уста шепотом, семья стала жертвой какого-то религиозного культа, поклонниками которого считали молодых наркоманов, собиравшихся за городом, в трейлерном парке, где они торговали денатуратом, чтобы обеспечить себе привычное беспутное существование.

Мы не были лично знакомы с семьей Рено, их дом находился в нескольких милях от нашего квартала, а после медового месяца жизнь проходила в такой суматохе и спешке, что едва хватало времени познакомиться с людьми из соседних домов. Рэнди работал в корпорации «Джексон энд Лиллиард», международной химической компании, занимающейся производством красок, которые применяются во всех отраслях промышленности, от текстильной до строительной. Большую часть времени он проводил в разъездах, с ревизией заводов-филиалов, где проверял инструкции по применению и следил за соблюдением юридических норм и промышленных стандартов. С момента переезда в Эль-Рей после окончания колледжа я работала в фирме «Шоу ассошиэйтс» и уже получила повышение в должности, которая теперь называлась не «помощник вице-президента по маркетингу», а «аналитик». Я занималась оценкой работы фокус-групп и мероприятий, направленных на улучшение демографической ситуации, стараясь получить для фирмы максимальную прибыль. Нам не хватало времени на обустройство дома, и в гараже до сих пор стояли многочисленные нераспакованные ящики и коробки, до которых так и не дошли руки.

Страшное преступление стало единственной темой для разговоров, и когда Джуди Ларсон из методистской церкви позвонила и сказала, что полиция приглашает добровольцев на поиски Тайлера, я, разумеется, записала нас Обоих. Рэнди поначалу не слишком обрадовался этой затее, но потом вошел во вкус. Возможно, муж согласился составить нам компанию, чтобы не выслушивать упреки, но все равно я была довольна.

Нас отправили обыскивать луг к западу от того места, где автострада штата проходит через предместья. Вместе с семнадцатью другими добровольцами, среди которых почти не было знакомых, мы шли неровной линией по пожелтевшему бурьяну высотой по пояс и густому мелколесью, отмахиваясь от назойливых насекомых, тучами круживших возле потных лиц. Стояло ясное утро, и весна уже подходила к концу. Все старательно искали мальчика или следы, которые могли бы подтвердить, что он был здесь. Двое городских полицейских, приставленных к поисковой группе, ходили взад-вперед, выкликая в громкоговорители имя Тайлера.

Рэнди уверенно шагал рядом, и его внушительная фигура возвышалась над остальными мужчинами. Муж был в прекрасной форме, широкоплечий и статный, в подаренной мной на прошлый день рождения рубашке от «Лэндз-энд», плотно облегающей мощную грудь. Иногда я и сама удивлялась, как мне удалось завлечь в сети такого мужчину. У Рэнди были проницательные карие глаза, коротко остриженные черные волосы, смуглая кожа и выразительный чувственный рот. Одним словом, по мнению большинства женщин, он был красавцем, только что сошедшим со страниц модного журнала. Я часто замечала, как женщины, от зрелых матрон до зеленых малолеток, смотрят ему вслед в супермаркетах и ресторанах, и в такие минуты испытывала болезненное смущение. Я неплохо сложена, во всяком случае, так мне кажется, но выгляжу слишком миниатюрной, и даже друзья отпускали разные шутки по поводу нашей пары. Рядом с атлетически сложенным Рэнди моя тоненькая фигурка казалась еще более хрупкой. Люди воспитанные говорили, что мы превосходно дополняем друг друга, те же, у кого такта не хватало, открыто заявляли, что со стороны наша пара смотрится комично.

Мы были немного знакомы с мужем и женой, которые шли рядом с нами, то есть два или три раза встречались и знали имена. Роджер и Джорджия Адлер ходили в нашу церковь. Он в течение двадцати лет преподавал математику в местной средней школе, а она работала бухгалтером, но сейчас ушла на пенсию. Дети Адлеров выросли, а сами они относились к активным, довольным жизнью людям, на которых всем хочется равняться после выхода на пенсию. Рэнди считал, что они прибегли к помощи пластической хирургии, но я в этом совсем не уверена. Супруги выглядели для своего возраста просто великолепно и походили на пожилые пары, которые рекламируют в журналах витамины и пищевые добавки. Роджер шел рядом со мной и Джорджией. Он подобрал с земли короткую ветку и отмахивался ею от надоедливых насекомых. Мистер Адлер часто останавливался и внимательно изучал валявшиеся в высокой траве консервные банки и упаковки из-под различной снеди. Джорджия была одета в короткие шорты, и очень скоро ее полные белые ноги покрылись царапинами от колючек на кустах ежевики. Женщина делала вид, что ничего не замечает, но я слышала, как она тихо чертыхается. Вскоре она поменялась с мужем местами, чтобы побеседовать со мной.

С другой стороны, рядом с Рэнди, шел Долтон Форт, корпоративный адвокат, трудившийся в штаб-квартире компании, которая находилась в том же здании, что и фирма Рэнди. Форт относился к тому типу сорокалетних мужчин, чей неизменный загар и уложенные «колючками» волосы, вызывают в памяти слезоточивые или, наоборот, наводящие ужас реалити-шоу для подростков. Иногда они с Рэнди во время обеденного перерыва играли в рэкетбол, и сегодня завели шутливую дружескую беседу, которая при данных обстоятельствах казалась совершенно неуместной.

Джорджия сочла своим долгом прокомментировать ужасную трагедию, постигшую семью Рено. В последнее время я уже десятки раз слышала нечто подобное. «Как это все жутко и бессмысленно. Наверняка дело рук какого-нибудь психопата, которого нужно публично казнить без суда и следствия. Нечего зря тратить деньги штата. Вот яркое свидетельство того, как обесценилась человеческая жизнь в современном обществе…» — и так далее в том же духе. Как будто кто-то думает иначе. Я и сама выступала с подобными речами, просто из желания продемонстрировать возмущение. Живший с нами по соседству полицейский Тод Клайн дежурил в то злосчастное утро, когда разведенный муж обнаружил трупы Труди и Доминик Рено. Он намекнул на некоторые детали, вызывающие тревогу и нездоровое любопытство. В газетах о них не упоминалось ни слова. Тод сказал, что тела страшно изуродованы, и он не имеет права распространяться о таких вещах, но ничего более жуткого за восемь лет работы в полиции ему не доводилось видеть. Убийца что-то сделал с глазами своих жертв.

Доминик Рено было всего десять лет.

— Не могу поверить, что кто-то совершил подобное злодейство, даже если это бывший муж, — сказала Джорджия, вытирая потную шею рукавом рубашки. — В маленьких тихих местечках вроде нашего такого сроду не бывало.

Справа послышался раздраженный, нарочито громкий вздох. Внутри вдруг все сжалось от дурного предчувствия, и я хотела утихомирить Рэнди, но не успела.

— В действительности подобные злодейства происходят именно в таких местечках, как это, если под ним подразумевается тихий комфортабельный район, где протекает безмятежная жизнь представителей среднего класса и который находится рядом с автострадой и всего в двадцати минутах езды от центра города. В прошлом году из каждых пяти убийств три произошли в микрорайонах с такой же планировкой, как у нас, или в обычных предместьях, не имеющих ничего общего с трушобами. Конечно, в трущобах больше никто не живет, и поэтому в наше время определение «местечко вроде нашего» имеет очень широкий смысл, Джорджия.

— Какое счастье, что вы оказались здесь и просветили нас, — с сарказмом заметил Форт. — Ваш взгляд на планировку предместий и уровень преступности прямо-таки бесценен. Вижу, вы опять наслушались Национального общественного радио.

Одарив Форта презрительной улыбкой, Рэнди вышел вперед и возглавил нашу неровную шеренгу. Пройдя еще пятьдесят ярдов, мы увидели, что луг закончился и впереди стоит стена деревьев. Несколько лет назад здесь, вероятно, рос довольно густой лес, но сейчас он изрядно поредел, и в просветах виднелась разработанная бульдозерами площадка, где будущей осенью вырастет новый жилой район.

— Я всего лишь хочу сказать, что сейчас Америка состоит главным образом из таких вот местечек, а уровень преступности почти не изменился с начала восьмидесятых годов. Разумеется, за исключением наркотиков, подумаю, все понимают, что Рено убили отнюдь не из-за расстроившейся сделки, связанной с продажей наркотиков. В данном случае мы либо имеем дело с классическим преступлением на бытовой почве, либо речь идет о невменяемом человеке, который и совершил убийство. Могу только добавить, что в настоящий момент он находится на свободе, а значит, поскольку мальчика не убили вместе с родными, а куда-то увезли, возможно, он еще жив. Разумеется, на этом лугу его нет, но реальный шанс найти ребенка живым существует.

Я, как и муж, тоже смотрела по телевизору истории о различных преступлениях. Такие передачи показывают три раза в неделю в прайм-тайм. Каждое преступление разбирается в мельчайших деталях, от раскрытия до вынесения приговора. Думаю, именно там Рэнди черпал информацию для своих аналитических умозаключений. Я точно знала, что он никогда не слушает Национальное общественное радио. Когда мы только начали встречаться, меня умиляли его разглагольствования на любую тему. У собеседника создавалось впечатление, что Рэнди прочел массу различной литературы и знает абсолютно все. Большинство парней его возраста только и могли, что говорить о спорте и деньгах, и в этом смысле Рэнди от них выгодно отличался. Со временем до меня дошло, что, излагая так называемые официальные точки зрения, он допускает множество ляпов и вырывает из текста отдельные предложения или попросту придумывает доказательства, чтобы подтвердить правильность своих суждений. При этом мужу удавалось выглядеть очень убедительно, и я из собственного опыта знала, что он не терпит возражений и сразу же начинает дуться или проявляет открытую враждебность. Вот почему я обычно предпочитала с ним не связываться. Когда мы были вдвоем, его злобные выходки не имели большого значения, но в присутствии других людей они действовали на нервы.

На сей раз я не сумела справиться с нахлынувшими чувствами.

— Мне всегда казалось, что если человека похитили, шансы найти его живым уменьшаются с каждым днем поисков, — тихо заметила я, стараясь, чтобы нас никто не услышал.

— В общем-то это верно, — милостиво согласился Рэнди, устремляя на меня пристальный взгляд. — Но если мы имеем дело с психически больным, неуправляемым человеком, обуреваемым жаждой крови, то почему не убить всех сразу? Я хочу сказать, такие люди не способны ясно мыслить, да и как они могут обуздать себя и оставить одну из жертв в живых? И зачем ее куда-то переносить или перевозить? Джорджия не скрывала отвращения к преступлениям, связанным с нанесением увечий, и ей не нравилось, какой оборот принимает разговор после ее невинного замечания.

— Но это ужасно, — повторила она, зябко поежившись.

Я надеялась, что разговор повернет в другое русло, но теперь интерес проснулся у Форта.

— Вы сами эхо признали. Психи — люди неуравновешенные и прямо-таки обязаны совершать нечто подобное, — заявил он, помахивая рукой у виска и улыбаясь Рэнди. — Они не могут принимать взвешенные решения, так как лишены здравого смысла. Возможно, ими руководят какие-то голоса или зеленые человечки, нашептывающие больному сознанию, что нужно похитить ребенка. А может быть, они рассуждают более логично, чем нам кажется, и собираются использовать Тайлера в качестве заложника при переговорах с полицией.

— Или они еще не сделали с ним все, что хотели, — тихо заметил Рэнди, и я поняла, что его начинает заносить.

У меня внутри все сжалось от страха. Я стала что-то быстро говорить, пытаясь перевести разговор на другую тему, но громогласный голос Рэнди заглушил мои слова:

— Если бы убийство совершил бывший муж, возможно, он и использовал бы ребенка для переговоров с властями, — обратился он к Форту менторским тоном, вполне уместным для спора с корпоративным адвокатом. — Однако полиция уже несколько раз его допросила, но я не слышал и не читал ничего подтверждающего ваше предположение. Да и статистика говорит, что идея с заложниками не очень-то удачная, так как в результате погибает и заложник, и тот, кто его захватил. Если же преступление совершено в результате внезапного эмоционального срыва бывшего супруга, тогда вообще не о чем говорить. Нельзя предугадать поведение человека, находящегося в истерическом состоянии. Давайте же наконец скажем то, чего никто не желает признавать. В нашем тихом и безопасном местечке орудует серийный убийца. Следователи-профайлеры[112] говорят, что действия таких преступников не являются беспорядочными и неуправляемыми, как у людей, совершающих преступление в состоянии аффекта. Они планируют преступление заранее, продумывая все до мельчайших деталей и самых невероятных непредвиденных обстоятельств, чтобы осуществить какую-нибудь дикую фантазию, засевшую в мозгу. Ради исполнения этой фантазии они становятся хладнокровными, расчетливыми и рассудительными. — Рэнди наградил своего партнера по рэкетболу ослепительной улыбкой. — Одним словом, ведут себя как адвокаты.

Форт искоса смотрел на Рэнди, и в его взгляде отражалось не то замешательство, не то признательность, я не могла определить, что именно.

— Благодарю, доктор Лектор, — сказал он и в этот момент наступил на скрытую травой ветку, которая взлетела вверх и чуть не воткнулась ему в лицо. Форт сердито отбросил ее в сторону, а я мысленно захлопала в ладоши от радости.

— Мы слишком часто смотрим канал «Эй-энд-и», — объяснила я Джорджии, которая смотрела на нас из-под нависших век оценивающим взглядом. Она явно не одобряла взгляды моего мужа по данному вопросу и поэтому резко поменяла тему и стала расспрашивать о наших планах по поводу детей. Я машинально отвечала, что сначала нам нужно добиться определенного успеха в жизни, и мы много работаем, чтобы сделать хорошую карьеру. Рэнди, улучив момент, бросил на меня раздраженный взгляд и тут же переключился на Форта.

— Серийные убийцы обычно действуют в пределах определенной местности, поблизости от своего дома или в соседних штатах, но редко заезжают дальше. Эти люди получают дополнительное удовольствие от возможности наводить страх на местное население. — Он замолчал и устремил взгляд в безоблачное синее небо. — Слухи, гуляющие по городу, внимание средств массовой информации, наша изнурительная прогулка по полям и даже разговор, который мы с вами ведем, — все это служит удовлетворению его извращенных потребностей. Сам факт, что вы видите потенциального убийцу в любом человеке, встреченном на улице, вносит в нашу повседневную жизнь нечто сверхъестественное и, нравится вам или нет, заставляет нас лучше осознать собственную нравственность. Могу поручиться, что в последние дни мы все думаем об этом.

Роджер, муж Джорджии Адлер, молча слушал излияния Рэнди и тяжело дышал, так как шел медленнее остальных и отстал.

— Не обижайтесь, Рэнди, — наконец заговорил он, — но вам следует думать над своими словами. Мы никогда не рассматривали убийство как событие, способствующее моральному очищению. Ведь речь идет о маленьких детях.

— Думаю, он хотел сказать совсем не то, — вмешалась Джорджия.

— Конечно, — быстро согласился Рэнди и замедлил шаг, чтобы пожилой мужчина мог с ним сравняться. — Я согласен с Роджером и прошу прощения за свои слова. Я понимаю, что мы говорим о людях, с которыми произошла трагедия. Просто я пытаюсь показать, как мы, сами того не сознавая, подпитываем больное самолюбие этого типа. — Он снова повернулся к Форту. — По мере развития событий убийца получает настоящий кайф, он читает все статьи и смотрит все выпуски новостей. И все это время знает, что никогда не сможет насладиться своей сенсационной славой, потому что, если его поймают, он умрет, а вместе с ним погибнет и его фантастический мир. Но если он может сдерживать желание прославиться, какая же грандиозная награда ожидает его в повседневной жизни… Он ходит на работу, в церковь, имеет семью, общается с женой и детьми, навещает соседей, и никто из них не знает его истинного лица. Если этот парень действует осторожно, ни у кого не возникнет и малейших подозрений, разве что на таком подсознательном уровне, что люди не признаются в этом даже самим себе, чтобы не стать вдруг соучастниками… Подумайте, какую чудовищную силу чувствует за собой этот больной извращенец! Все, что происходит в его душе, — это борьба с фантазиями, которые в конце концов набирают такую силу, что он должен воплотить их в жизнь, оставаясь при этом для окружающего мира таким же, как мы с вами. Черт возьми, вы ведь адвокат и привыкли действовать так, как будто верите в вещи, которые кажутся неправдоподобными. Представьте, что вы взялись за подобное дело, где ставки очень высоки. Омерзительный получается сценарий, дружище!

Форт посмотрел на меня, делая вид, что не замечает мужа.

— Рэнди — заядлый игрок, верно? — обратился он ко мне.

— И вам кажется, что я с этим смирилась? — ответила я вопросом на вопрос, стараясь говорить дерзко, хотя после монолога Рэнди чувствовала себя не в своей тарелке. Наша группа почти дошла до леса. На ногах у всех были туристские ботинки, купленные в фирменных магазинах, которые с тех пор ни разу не использовались по назначению. Свои я купила, будучи студенткой колледжа, до того, как мы встретились с Рэнди. Я полагала, что в них мои ноги выглядят длиннее. — Я ругаю его именно за привычку заключать пари, когда вы играете в рэкетбол.

— Но он всегда у меня выигрывает.

Рэнди хотел что-то добавить, продемонстрировать широту своего мышления и способность даже самые страшные вещи анализировать с холодным любопытством. Работая в «Джексон энд Лиллиард», он получал зарплату за то, что привлекал всеобщее внимание к мелочам, требующим абсолютной точности. Малейшее отклонение от установленной для производственного процесса нормы может привести к судебным разбирательствам, вмешательству федеральных властей и штрафам в миллионы долларов, которые придется заплатить компании. Вот почему Рэнди обожал разыгрывать собственные сценарии как на службе, так и за ее пределами. Однако сегодня его проклятая говорливость вызывала у меня особенно сильную тревогу. Муж так действовал на нервы, что я с трудом сдерживала желание заткнуть ему рот. Хорошенькая бы получилась сцена. Все участники поисковой группы повернут головы в нашу сторону и станут наблюдать за семейной ссорой, прислушиваясь к ругани разбушевавшихся супругов. Представив эту картину, я сдержала порыв, и Рэнди, видимо, тоже последовал моему примеру и больше не стал досаждать своими умозаключениями.

Мы прошли по всему полю и редеющей лесополосе, до самого косогора, где уже начали расчищать место под строительную площадку, но никаких следов пропавшего ребенка не обнаружили. Самой интересной находкой стали ржавая гильза и детское платьице, слишком маленькое и поношенное для семилетнего мальчика, каким был Тайлер Рено.

Его тело нашли через месяц, в двадцати милях запад нее Эль-Рея. Убитого мальчика выбросили в овраг в стороне от автострады. У ребенка были выколоты глаза, а в пустые глазницы вставлены игральные кости. Мистеру Рено так и не предъявили обвинения. Наш сосед, полицейский Тод Клайн, рассказал, что его оправдали после анализа обнаруженных на месте преступления фрагментов, содержащих ДНК, который подтвердил его непричастность к убийству. Однако в газетах об этом ни слова. Не появилось и официальных сообщений о дальнейшем расследовании убийства. Пройдет еще много лет, прежде чем преступнику предъявят обвинение и он предстанет перед судом.

Глава 3

Меня разбудил стук в лобовое стекло.

Как неловко все получилось. Рядом с машиной стоял Даг Макферсон в спортивной майке с эмблемой университета Пен-Стейт[113] и шортах, хотя на улице подморозило и стекла машины покрылись инеем. Он собирался совершить традиционную утреннюю пробежку. Неприятно, когда тебя в столь неурочный час обнаруживают спящей в машине рядом с чужим домом. Оправившись от стыда, я вдруг поняла, что страшно замерзла.

Я нажала на кнопку, чтобы открыть окно, но, вспомнив о выключенном зажигании, распахнула дверцу и поздоровалась с Дагом. Его взгляд, в котором поначалу сквозила тревога, вдруг стал снисходительным и понимающим.

— Мы собирались отвезти Хейдена домой после пробежки, — обратился он ко мне. — Но вы, вероятно, хотите забрать сына пораньше. Надеюсь, у вас ничего не случилось?

Дат, похоже, решил, что мне срочно потребовалось проспаться после ночного кутежа, и отнесся к этому с сочувствием, видя во мне товарища по несчастью. А меня вдруг охватило чувство благодарности и некоторой вины перед этим человеком.

— Все хорошо, — ответила я. — Мы собирались сделать покупки, прежде чем в торговые ряды нахлынет толпа. — Взглянув на часы, я увидела, что они показывают половину седьмого, и на улице еще не совсем рассвело. Глаза резало, как будто в них насыпали песка, а на лице после сна в машине наверняка остались складки. — Я вскочила с постели и сразу же села за руль, а надо бы сначала выпить чашечку кофе, — сказала я шутливым тоном, желая позабавить Дага.

Даг добродушно улыбнулся и посмотрел в сторону дома, в дверях которого стояли Гэбби и Калеб, ухватившийся за полу ее халата и с отсутствующим видом почесывающий за ухом. Из-за спины у них, растерянно хлопая глазами, выглядывал Хейден.

— Доброе утро, ребята. Вот решила заехать и забрать своего малыша, чтобы опередить эти ужасные субботние толпы.

— Какие еще толпы? — удивился Хейден.

Я еще не придумала, что ответить сыну. В памяти ожили воспоминания о прошлой ночи, и, быстро осмотрев улицу, я с облегчением убедилась, что на ней нет ничего подозрительного.

— У меня есть для тебя сюрприз, — выдумала я на ходу, прекрасно понимая, что очень скоро придется пожалеть о своих необдуманных словах. — Чем быстрее ты соберешься, тем скорее узнаешь, какой именно.

Стоя перед машиной, Даг начал делать упражнения на растяжку. Когда мальчики скрылись в доме, он обратился ко мне:

— Зайдите в дом, Гэбби угостит вас чашечкой кофе, это хорошо взбадривает после ночных бдений. — Вдруг он указал на машину. — Смотрите, кто-то оставил записку. Наверное, вы так торопились, что не заметили ее раньше. — Извинившись еще раз за вторжение, я поймала на себе озадаченный взгляд Дата. Немного помедлив, он повернулся и трусцой побежал по улице.

Маленький белый конверт был прижат стеклоочистителем к лобовому стеклу, а я даже его не заметила. Утренний воздух стал вдруг еще холоднее. Схватив конверт, я запихнула его в карман джинсов, словно боялась обжечь руки.

Кухня Гэбби, выкрашенная в яркий лимонно-желтый цвет, напоминала пасхальное яйцо, и я подумала, что долгое пребывание в окружении таких интенсивных красок может довести человека до исступления. Но пахло здесь изумительно вкусно, и я с благодарностью выпила чашку горячего кофе, пока Гэбби раскладывала на бумажном полотенце нарезанный полосками бекон и ставила его в микроволновую печь.

— Насколько мне известно, мальчишки всю ночь смотрели кино. — Она зевнула. — Когда мы утром спустились вниз, телевизор еще работал. Не беспокойтесь, у нас взрослые программы недоступны для детей.

Я и не беспокоилась, так как канал «Эм-ти-ви» — самое непристойное из всего, что можно увидеть по телевизору в доме у Макферсонов. Гэбби и Даг входят в число пассивных членов методистской церкви в Кэри и являются людьми консервативными, глубоко и добровольно заблуждающимися относительно большинства вопросов, которые ставит перед нами жизнь. Однако при этом они отличаются добротой и благородством и часто почти совсем забывают о своих снобистских наклонностях. Одним словом, очень приятные люди, хотя ничем особенным не выделяются среди остальных местных жителей. Я усиленно поощряла дружбу Хейдена и Калеба с того момента, как они встретились в школьном автобусе прошлой осенью. Мне хотелось, чтобы, несмотря на своеобразную атмосферу, сын чувствовал себя в этом городе комфортно, и я стремилась обеспечить ему пусть и лишенное яркости, но безопасное будущее.

Хейден отправился в детскую, чтобы собрать вещи, и вернулся на кухню, держа в руках спальный мешок и маленький чемоданчик, куда я положила зубную щетку и смену белья. С первого взгляда было ясно, что он не воспользовался ни тем, ни другим, но ведь поначалу его не собирались забирать домой так рано. Волосы сына были взъерошены и выглядели так трогательно, что при виде этой картины я всегда испытывала неудержимый прилив нежности к своему ребенку. Хейден с Калебом придумали собственный, никому, кроме них, не известный язык для общения, и тут же принялись гудеть и жужжать друг перед другом, покатываясь со смеху и с умным видом кивая, как будто и в самом деле понимали свою тарабарщину.

— Мальчики, я ведь запретила вам заниматься в доме этой чепухой, — рассеянно проговорила Гэбби. Наверное, говорить с сыном более строгим тоном она не умела, и это вселяло в меня оптимизм. Поморщившись, она потерла виски. — Вчера я выпила два лишних бокала вина, превысила обычную вечернюю норму перед выходными. Когда до меня наконец дойдет, что нельзя пускаться во все тяжкие, как в двадцать пять лет?

— Я тоже вчера поздно легла. — откликнулась я. — Еще раз большое спасибо, что взяли к себе Хейдена. — Поставив чашку на кухонный стол, я присела и посмотрела в лицо сыну. — Что нужно сказать миссис Макферсон?

— Спасибо, миссис Макферсон, — вежливо отозвался Хейден.

Гэбби со смехом взъерошила сыну волосы, а я едва сдержалась, чтобы не ударить ее по руке. Давно знаю о своем гипертрофированном чувстве собственности по отношению к Хейдену, но сделать ничего не могу: он мой, и только мой. Со стороны это никому не заметно… Никому, кроме Хейдена. Слишком часто он видит гораздо больше, чем следует в его годы.

Мы вышли на промозглый утренний воздух, и я включила двигатель, чтобы прогреть машину, а потом стала расспрашивать сына, как он провел ночь в гостях.

— Было прохладно, — сказал Хейден. Он окончательно стряхнул с себя остатки сна и горел желанием поскорее отправиться за обещанным сюрпризом. — Мы с Калебом играли на приставке, и его папа был с нами до одиннадцати часов.

— Нельзя сидеть так поздно.

— А что там за сюрприз, и какие толпы ты собираешься опередить?

Так как никакого сюрприза я не планировала, пришлось придумывать на ходу. Мы привели себя в порядок и позавтракали. Некоторое время я бесцельно слонялась по дому, а потом решила отправиться с Хейденом на дневной сеанс в кинотеатр на Саутпойнт-Молл. Все детишки в районе Большого Треугольника[114] целую неделю упрашивают матерей, чтобы те отвели их на очередной мультфильм, снятый компанией «Пиксар» или «Дисней». Вестибюль кинотеатра заполнила галдящая толпа родителей с детьми, некоторые ребятишки только молча глазели по сторонам. Это умильное зрелище раздражает билетеров-подростков, однако оказывает умиротворяющее действие на тех, кто приходит сюда всей семьей. Я встретила несколько знакомых с работы, мы обменялись любезностями и поболтали о какой-то ерунде, старательно делая вид, что нам это очень интересно. Если бы через пять минут меня спросили о теме разговора, я бы не вспомнила ни слова.

Избитый сюжет повторяется из фильма в фильм с тех пор, как Хейден пришел первый раз в кино, когда ему исполнилось пять лет. Кажется, и озвучивают мультфильмы одни и те же знаменитые актеры. Но я радовалась случаю отключиться на некоторое время, погрузившись в удобное кресло, тем более что через несколько минут Хейден перестал вертеться и увлекся происходящим на экране.

К середине фильма кресло стало вращаться, и ряды маленьких лампочек в проходах напоминали посадочные полосы, мелькающие под колесами самолета. Потеряв всякий интерес к фильму, я задумалась о конверте, который кто-то подложил под щетки стеклоочистителя. Когда мы вернулись от Макферсонов, я открыла конверт, а затем быстро скомкала его и засунула в ящик стола.

В конверте было два листочка бумаги, один из которых представлял собой вырезку из газеты под заголовком «Полиция заявляет об отсутствии версий следствия». Под заголовком указывалось место и дата преступления. Его совершили два месяца назад в Мемфисе, штат Теннесси.

Противный липкий страх все глубже заползал в душу, и пока Хейден принимал ванну, я вошла в Интернет и стала просматривать местные газеты двухмесячной давности. Вскоре я наткнулась на статью, где говорилось об убийстве молодой женщины, найденной мертвой в собственной квартире. Газета не предлагала никаких версий и не говорила ни слова о свидетелях, которые в подобных случаях сами заявляют о подозрительном автомобиле, случайно замеченном на стоянке. В конце статьи полиция обращалась к населению с просьбой о помощи. Вскользь упоминалось, что труп был изуродован.

Рядом со статьей помещалось фото жертвы, двадцатилетней девушки по имени Джули Крейвен. Я долго смотрела на круглое личико в обрамлении густых волос, подстриженных и уложенных в прическу «паж», которая вот уже лет пять как вышла из моды, пухлые губы и робкую улыбку. Обычная девочка из приличной семьи. На ничем не примечательном лице выделялись до боли прекрасные зеленые миндалевидные глаза, пристальный взгляд которых проникал в самое сердце. Я невольно представила, как их выкололи, заменив очередными дешевыми безделушками. Однако в статье ни о чем подобном не упоминалось.

К газетной вырезке прилагался маленький листок наподобие тех, в которые в китайских ресторанах заворачивают пирожные. На нем крупными буквами было написано:

«ПРОДОЛЖАЕШЬ РАБОТАТЬ?»

Этот человек подошел к машине и положил конверт под щетку стеклоочистителя, пока я спала. Он находился совсем близко, всего в нескольких дюймах и, наверное, рассматривал мое лицо или даже что-то говорил.

Стоило согнуть пальцы, и руку снова сковывала ноющая боль в том месте, где в нее вцепился Притчет, когда я пыталась вырваться. Выплеснув на меня так долго сдерживаемые эмоции, он, возможно, сейчас тоже вспоминает во всех подробностях нашу встречу в супермаркете, и это вызывает у него гораздо более острые ощущения, чем у меня. Или, как часто случается, долгожданное событие принесло Притчету разочарование и спектакль получился совсем не таким, как хотелось? Неужели он не получил заслуженного вознаграждения, о котором мечтал долгие годы, каждый день перед сном рисуя в воображении нашу очную ставку?

Сидя в темном зале в окружении ничего не подозревающих людей, я вдруг с болезненной ясностью поняла, как много опасностей подстерегает детей в новой взрослой жизни. Снова на ум пришел Чарльз Притчет, затративший долгие годы на поиски женщины, которую презирал. Наконец-то он достиг своей цели и нашел меня. От этой мысли на душе сделалось еще тревожнее.

* * *

О городе Кэри я впервые прочитала около шести лет назад в интернет-журнале «Нэшнл джеофафик» в рубрике «США, город недели» или что-то в этом роде. Некоторое время после суда, пока мое положение оставалось неопределенным, я жила с матерью, которая хотела оставить нас с сыном у себя как можно дольше. Однако по взглядам соседей по улице и отчужденному или слишком навязчивому отношению бывших друзей детства я поняла, что не смогу надолго задержаться в Тейпервилле. Мой родной городок в штате Орегон, где занимаются заготовкой леса и где живет мама, слишком маленький и предсказуемый и не отличается дружелюбием. Его жителям хочется верить в собственное милосердие, и они мужественно стараются не осуждать ближнего, но в данном случае их сдержанность смыло волной жгучего любопытства, вызванного моей историей. Впервые за долгие годы их монотонная жизнь, протекающая на фоне бесконечных дождей и туманов, среди мрачных древних лесов, покрывающих окрестные холмы, и грохота грузовиков, которые круглые сутки перевозят лес по окружной дороге, была нарушена событием, которое произвело эффект разорвавшейся бомбы. Жуткие истории и скандалы будоражат население маленького городка ничуть не меньше, чем жителей Эль-Рея, из предместий которого я сбежала после суда, но его отголоски докатились и сюда.

Статья в Интернете давала весьма заманчивое описание Кэри, где в последние годы наблюдался наплыв «белых воротничков» из северо-восточных штатов. Людей привлекало присутствие таких крупных компаний, как «Эс-эй-эс» и «Ай-би-эм», со штаб-квартирами в расположенном поблизости Рисерч-Трайэнгл-Парк.[115] Там имеются доступное жилье и приличные школы, а также отмечается низкий уровень преступности. Существенную роль играет наличие трех университетов, находящихся в получасе езды друг от друга. Местные жители придерживались тактики сдержанного гостеприимства, так как вновь прибывшие привозили в город большие деньги. Я сразу поняла, что в таком месте можно легко затеряться в толпе и, подобно хамелеону, слиться с местным ландшафтом, не обрекая Хейдена на такую же участь.

В то время я посещала психиатра. Мама тратила час на дорогу туда и обратно и терпеливо ждала в машине, пока я обсужу свои дела с доктором Кеннел. Которая, возможно, была сносным специалистом и могла помочь при таких проблемах, как алкоголизм, наркомания, депрессии и супружеские измены. Меня же эти сеансы только выводили из себя, а в тот период жизни я просто не могла сдерживать гнев.

— Вы хотите решить свои личные проблемы с помощью географии, — заявила доктор Кеннел, когда я сообщила ей о своем намерении поменять место жительства.

— Черт побери, вы абсолютно правы! — сердито ответила я.

— Это не поможет, пока вы не преодолеете чувство собственной вины.

— Я вовсе не думаю о своих чувствах, — возразила я врачу, и это была чистая правда.

После суда над Рэнди, когда вынесенный приговор лишил его надежды причинить кому-либо зло за пределами карательно-исправительных учреждений Калифорнии, тот самый судья, что помог мне ускорить бракоразводный процесс и сменить имя, подписал документ о конфискации совместного имущества в мою пользу. Таким образом, я могла какое-то время обойтись без работы, но задерживаться на одном месте возможности не было.

Переехав в Кэри, я обнаружила много существенных деталей, о которых умалчивала статья. Помимо переселенцев из северо-восточных штатов, сюда приехало множество людей из Индии, Кореи и Кении. Они говорили с чудовищным акцентом, многие имели степень доктора философии и трудились на нескольких работах. Попасть на собеседование было довольно легко, а вот что касается хороших вакансий, то тут дело обстояло несколько иначе. Местные жители и вновь прибывшие вели себя одинаково грубо и не скупились на язвительные замечания, а сам город представлял собой скопление одинаковых светло-коричневых и грязно-белых домов, между которыми иногда попадаются участки с исчезающей растительностью. В городе даже действует закон, запрещающий использование вызывающих ярких красок для наружной части зданий. В таких местах водители не берут на себя труд включить сигнал поворота, хотя переключатель находится рядом с рулем. Иными словами, разница между Кэри и Эль-Реем невелика.

Мне удалось исчезнуть, раствориться в толпе, во всяком случае, так я считала до появления Чарльза Притчета. Компания «Дэйта менеджерз энтерпрайзиз», на которую я работала, выполняла по контрактам обработку информации для нескольких государственных компаний, занималась пакетными заданиями по сортировке результатов выпуска пробных образцов продукции, всевозможных исследований и списков телефонов. Я начала работать в маленькой одноместной кабинке, а через два года стала начальником отдела, и в настоящий момент под моим руководством трудится восемь человек. Несмотря на то что эта работа была менее интересной, чем прежняя должность экономиста по вопросам конъюнктуры, она давала хороший стимул в жизни, не утомляла и не требовала больших усилий. Я всегда могла выкроить время для решения вопросов, которые часто возникали у Хейдена. Кроме того, удалось убраться подальше от Эль-Рея — и от Рэнди! — не покидая при этом Соединенных Штатов.

Но оказалось, не так далеко. Когда в понедельник после обеда из приемной позвонила секретарша и сообщила, что ко мне пришел посетитель, я едва не сбежала из кабинета. Спросив, кто хочет меня видеть, я услышала от охранника незнакомое имя, но потом он пояснил, что это дама из «Ньюз энд обсервер».

— Передайте ей, что меня не будет до конца дня, — сказала я охраннику, повесила трубку и схватилась за пальто.

Большинство сотрудников ушли домой, а Хейден снова отправился к Макферсонам, где они играли вместе с Калебом. Мне еще осталось просмотреть несколько отчетов, но после телефонного звонка они уже не казались такими срочными. Репортер мог прийти сюда только по одной причине: Притчет исполнил свои угрозы и стал распускать обо мне слухи. А это значит, что очень скоро Хейден обо всем узнает… О Господи, только не это!

Я направилась к «камри», оставленной на автостоянке, и тут заметила бегущую следом женщину, которая выкрикивала мое имя. За ней по пятам бежал мужчина с фотоаппаратом на шее, останавливаясь время от времени, чтобы сделать снимок. Прежде чем они смогли меня догнать, я успела заскочить в машину и запереть дверцы. Женщина остановилась в некотором отдалении, а ее спутник сделал еще несколько снимков. Потом она заговорила, и я все слышала через закрытое стекло. Она сообщила, что газета в любом случае намерена дать ход моей истории, и я, если пожелаю, могу выступить со своей версией. Включив радио на всю мощность, я дала полный газ и едва не зацепила журналистку боковым зеркалом.

Когда скандал только разразился, имя Рэнди не сходило с первых полос всех газет США. Как же, тот самый Рэндол Робертс Мосли. Таких сволочей, как мой бывший муж, газеты всегда называют полным именем, хотя их жертвы такой чести никогда не удостаиваются. Разумеется, убийц и психопатов надо знать по именам в отличие от тех, кто погиб от их рук. За десять лет Рэнди убил не менее десяти человек. Одна из передач «Американское правосудие», которую показывают по каналу «Эй-энд-и», была полностью посвящена персоне Рэнди. Я ее не видела, но время от времени на глаза попадались краткие выдержки из еженедельника «TV-гайд» и сводки, которые показывали по цифровому кабельному телевидению. Не знаю, как я смогла выдержать часовой обзор, где перечислялись все ужасы, которые натворил мой муж. Когда поднялась шумиха, пресса меня невзлюбила, вероятно, потому что я довольно резко отказалась сотрудничать с двумя известными писателями, которым непременно хотелось узнать мою версию кровавой истории. Лейн Докери и Рональд Персон звонили мне несколько раз сами, а потом этим занялись их агенты и редакторы. Всем хотелось, чтобы я дала интервью, но каждый раз они получали решительный отказ, о чем нисколько не жалею. Ведь я защищала не только себя.

Потом я узнала, что Рэнди, уже сидя в тюрьме, задушил другого заключенного. Газеты намекали, что убийство произошло при попытке изнасилования, но прямо об этом ничего не говорилось. Эта информация шла бегущей строкой по всем круглосуточным каналам новостей. До меня не сразу дошел смысл прочитанного, но когда я поняла, о чем идет речь, то почувствовала себя так, словно по телу пропустили электрический ток. Я бросилась к компьютеру и прочла о преступлении на сайте Си-эн-эн. Помню, как мозг сверлила единственная мысль: «Черт побери, умереть должен был он, мой бывший муженек!» К тому моменту прошло четыре года после вынесения обвинительного приговора, но из-за бесконечных апелляций казнь Рэнди оттягивалась еще лет на пять. Калифорния издавна славится тем, что не спешит казнить тех, кого сама же приговорила к смерти. И вот еще один заключенный в очередной раз попытался взять бразды правления в свои руки, избавив налогоплательщиков от дальнейших расходов, а Рэнди, сам того не желая, отомстил за жертвы, погибшие от руки напавшего на него преступника. Меня трясло, как в лихорадке, и непослушные пальцы никак не хотели выключать компьютер. Я заперлась в ванной комнате, и у меня началась тихая истерика. Уткнувшись лицом в пачку бумажных полотенец, я пыталась заглушить рыдания, чтобы не разбудить сына.

Вот тогда и пришла мысль поведать Хейдену величайшую ложь во имя спасения. Она стала венцом огромной горы, образовавшейся из мелких обманов, в которые я впутала сына. Пришлось приложить все усилия, чтобы скрыть от него правду, потому что мой мальчик уже достаточно взрослый и часто задает неожиданные вопросы, на которые невозможно найти ответ.

* * *

Во вторник утром, когда я пришла на работу, все сослуживцы старались смотреть мимо меня. Привычная обстановка изменилась в одно мгновение. Длинные ряды кабинок вдруг приобрели сходство с одиночными камерами для заключенных, в приглушенных телефонных звонках слышался сигнал тревоги, а нескончаемый стук пальцев по клавишам напоминал гомон огромной птичьей стаи.

Прошлый вечер я провела дома. Хейден не сказал ничего необычного, и из этого следовало, что представители прессы еще до него не добрались. Я честно хотела объяснить ему создавшуюся ситуацию, но даже не сумела подобрать нужных слов, чтобы начать разговор. Уложив сына спать раньше обычного, я приняла таблетку ксанакса, улеглась в постель и включила телевизор. Смотреть каналы, по которым передают местные новости, не хотелось, так как было страшно увидеть там себя.

Глядя на сослуживцев, которые боялись встретиться со мной взглядами, я поняла, что им известна мок история. На девять часов было назначено собрание отдела, но без четверти девять шеф пригласил меня к себе в кабинет. Джим Пендергаст — довольно привлекательный и очень приличный мужчина, который вот уже несколько лет как развелся с женой. Он не раз деликатно, без тени навязчивости, намекал, что готов к более близким отношениям, но мне и в голову не приходило завести роман на работе. И вовсе не потому, что я долгое время ни с кем не встречалась. Года через два после нашего переезда в Кэри был период, когда я попробовала посещать различные мероприятия для одиноких людей, но всегда чувствовала себя там абсолютной дурой. Мужчины, которых я встречала, либо наводили тоску, либо пугали, а возможность познакомиться через Интернет просто приводила в ужас. С тех пор прошло четыре года, и я больше не предпринимала попыток завязать какие-либо знакомства. Хейден занимал основную часть моего времени, и сознание того, что он получает необходимую заботу и внимание, приносило удовлетворение и служило оправданием для бесконечно долгих ночей, проведенных без сна. Я убеждала себя, что вовсе не тоскую по миру романтических отношений с его радостями и разочарованиями, без которых могу прекрасно обойтись без ощутимого ущерба для себя. Если бы я все же рискнула броситься в водоворот любви, Джим оказался бы одним из первых в списке потенциальных кандидатов. Да нет, пожалуй, первым и единственным. Он родом из этих мест, и я обожаю его акцент и хоккейный жаргон. Порой он кажется чудаковатым, и я почему-то испытываю перед ним чувство вины. Джима вечно нет на рабочем месте, он уделяет много времени тринадцатилетнему сыну, который не может учиться в обычной школе из-за какой-то болезни, перенесенной в детстве. До сих пор не могу вспомнить ее название, и это еще больше усиливает чувство вины.

Кроме Джима, в кабинете была еще одна сотрудница, одна из тех безупречно одетых девиц, что всего несколько лет назад закончили колледж. Девушка представилась как Сьюзен Мейерс и, пожимая протянутую руку, я удивилась, какая она бархатистая и прохладная. У меня самой с наступлением зимы руки становятся шершавыми и покрываются трещинами, а сейчас январь подходит к концу.

Джим предложил мне сесть.

— Кажется, я знаю, о чем пойдет речь, — начала я разговор.

Многозначительно приподняв брови, Джим взял со стола утренний выпуск «Ньюс энд обсервер».

— Вы уже прочли? — спросил он.

Я отрицательно покачала головой, и он протянул мне газету.

Я не обратила внимания на заголовок во всю ширину газетной полосы, но саму статью поместили на первой странице, прямо под фотографией солдат, возвращающихся в Форт-Брэгг после очередных учений за пределами страны. Снимок, который прилагался к статье, сделали вчера днем. Я уже успела сесть в машину и старалась закрыть лицо от назойливого репортера, вид у меня был несчастный и виноватый. Наконец мой взгляд упал на заголовок: «Бывшая жена серийного убийцы живет в районе Треугольника», а чуть ниже, более мелкими буквами: «У некоторых возникают сомнения по поводу того, что ей было известно и когда именно она это узнала». Только сейчас я почувствовала, как сильно дрожат руки, держащие проклятую газету.

— Наверное, вам надо несколько минут, чтобы прочесть статью? — обратилась ко мне Сьюзен Мейерс.

— Думаю, мне понятна суть дела, — ответила я и положила газету Джиму на стол, а потом машинальным движением пригладила юбку.

— Насколько мне известно, вчера они приходили сюда и искали вас, — заметил Джим.

— Джим, я ничего не сообщила вам, потому что хотела вычеркнуть эту главу из своей жизни. Простите, если я доставила кому-то неприятности.

Сьюзен Мейерс начала что-то говорить, но Джим ее резко оборвал.

— И не думайте извиняться передо мной. Вы работаете здесь более пяти лет, и за все это время к вам нет никаких претензий. Вы постоянно оказываете неоценимую помощь лично мне и всей нашей компании, в которой для вас всегда найдется место. Если руководство вздумает возражать, я встану за вас горой. Но этот тип… — Джим брезгливо отшвырнул газету в сторону. — Этот Притчет. Похоже, он преследует какую-то цель. Я предлагаю вам взять неделю отпуска и уехать из города. Пусть шумиха уляжется. Очень скоро у людей появятся другие темы, чтобы почесать языки.

Сьюзен Мейерс терпеливо ждала своей очереди.

— Мы считаем, что эта история затихнет сама собой, и уже предупредили охрану, чтобы они не пускали сюда мистера Притчета и репортеров, которые попытаются вас преследовать. И все же, чтобы никого не отвлекать от дела, будет лучше, если вы последуете совету Джима.

И тут я не выдержала и разрыдалась впервые за все время, после того как Притчет привязался ко мне в супермаркете. Я не справилась с нахлынувшими на меня чувствами вовсе не из-за ужасных событий последних дней и не из-за мрачных перспектив на ближайшее будущее, а просто потому, что мой чудаковатый босс и его юная сотрудница вели себя доброжелательно и уважительно. Они не высказали ни одного из обвинений, которые я слышала много раз: «Чего же вы хотите, милая? Никто не поверит, что вы не догадывались об ужасах, которые творил ваш бывший муж… Вы давно должны были заподозрить неладное».

Они оба были людьми отзывчивыми и тактичными, и мои внезапные слезы привели их в смущение. Джим занялся поисками бумажных носовых платков, которых у него, разумеется, не нашлось, и в конце концов предложил мне салфетку, которой был накрыт его завтрак. На столе у шефа стоял лоток с галетой в застывшей подливе. Джим так спешил вызвать меня к себе, что даже не успел закончить утреннюю трапезу. Не знаю почему, но мне снова захотелось разреветься. Сдержав рыдание, я приложила салфетку к лицу, по которому расплылся макияж. Ну и наплевать! Потом я снова принялась извиняться, но Джим и Сьюзен велели мне замолчать. Я решила остаться в офисе до конца рабочего дня, чтобы хоть немного отвлечься от страшных мыслей. Сьюзен собиралась возразить, но передумала и только посоветовала подумать о себе и немного развлечься.

На какое-то время мне действительно удалось с головой уйти в работу, но потом голоса сотрудников стали выводить меня из равновесия. Кто сказал, что в кабинках не слышно, что говорят соседи?! Сплошной обман, изоляция в них никуда не годится! Семь женщин и один мужчина, работающие под моим началом, — люди надежные, обходительные и трудолюбивые, однако это не мешает им быть беззастенчивыми сплетниками. Коллегам все равно, кого обсуждать, будь то мировые знаменитости, соседи, коллеги по работе или прихожане, которые ходят в одну с ними церковь. Любой может стать мишенью для самых невероятных и порочащих слухов. Все утро до меня доносились обрывки разговоров: «Ли — это не настоящее имя… Ну, по крайней мере это ее второе имя… Ей больше подходит Нина… Невозможно поверить, что в то время она была такой, как на фото в газете… А ее муж, он, конечно, чудовище, но очень сексуальный мужчина…» Последняя фраза добила меня окончательно. Вскочив с места, я устремилась в туалет, чувствуя за спиной любопытные взгляды сослуживцев, выглядывающих из-за перегородок между кабинками. В туалете я зашла в самую дальнюю кабину, и тут у меня началась самая настоящая истерика.

Кто-то повесил первую страницу сегодняшней газеты на перила для инвалидов, рядом с держателем для туалетной бумаги. Хотя такое часто случалось и раньше, я тут же решила, что газету оставили специально для меня. Немного помедлив, я взяла ее в руки.

В основном статья представляла собой ретроспективу злодеяний, совершенных Рэнди. Перечислялись все клички, которыми его награждали представители прессы до раскрытия убийств. Тогда Рэнди называли «странным убийцей», «вырвиглазом» и «охотником». Сбоку была еще одна статья поменьше, где перечислялись имена жертв моего бывшего мужа и даты их смерти. Рядом с именами Уэнди Пу и Тайлера Рено стояли даты, когда нашли их трупы. Подробно рассказывалось, как в конце концов Рэндола Робертса Мосли удалось подстрелить и схватить прямо на лужайке перед собственным домом, и за всем этим наблюдали его жена и маленький сын.

Действительно, сенсация!

Газета также поместила мою фотографию, и я никак не могла вспомнить, откуда она взялась. Похоже, снимок сделали после нашей свадьбы, но задолго до беременности. Господи, тогда я выглядела лет на двадцать моложе, хотя на самом деле с тех пор прошло чуть больше десяти! Правда, я давно поняла, что понятие «на самом деле» — полное дерьмо и чушь. Стоит только посмотреть на мою беззаботную улыбку. Какой же ребячливой глупышкой я тогда была! Бедная маленькая дурочка, не имеющая никакого представления о том, каким растяжимым может быть понятие времени: то оно летит стрелой, то останавливается и замирает. В статье мимоходом упоминалось, что полиция приехала в дом убийцы по звонку миссис Мосли, которая обнаружила жуткие доказательства вины своего супруга. В конце статьи поместили еще одну мою фотографию, сделанную на ступеньках здания суда в тот день, когда я дала первые свидетельские показания. В газете также цитировались слова полицейских, которые заявили, что на меня падает часть подозрений, так как моя фотография присутствовала на нескольких фальшивых документах, удостоверяющих личность, огромный запас которых нашли у Рэнди. Кроме того, на двух местах преступления обнаружили мои фрагменты ДНК. Эксперты идентифицировали мои волосы, но полиция очень скоро пришла к заключению, что они могли упасть с одежды Рэнди. Полиция так и не предъявила мне обвинения в совершении преступления, но это не остановило журналистскую братию, которая продолжала заниматься всякими домыслами.

Мне страстно хотелось встать посреди улицы и, потрясая окаянной газетой, заорать во все горло: «Именно этого он и добивался! Он все подстроил так, чтобы вызвать у людей сомнения и они заподозрили меня в соучастии!» В душе я, конечно, понимала, что этим делу не поможешь, а потому расплакалась еще сильнее. Ах, эти жгучие слезы стыда, которые не приносят ни малейшего облегчения!

Последняя часть статьи посвящалась Чарльзу Притчету и рассказу о смерти его дочери от рук Рэнди. «Мне с самого начала не давала покоя мысль о причастности Нины Мосли к убийствам, совершенным ее мужем. На суде это никогда не озвучивалось надлежащим образом», — заявлял Притчет. Далее он красноречиво описывал долгие годы горестных переживаний и рассказывал, что прибег к услугам частной фирмы, которая и напала на мой след. Теперь он намерен остаться в городе до тех пор, пока не получит ответы на все свои вопросы. «Мне страшно подумать, что местные жители даже не подозревают, с кем им приходится жить по соседству. А ведь многие семьи имеют детей», — заявил он напоследок.

Мне хотелось возненавидеть Притчета за намерение разрушить все, что мне удалось построить по кирпичику за эти годы. Я страстно желала вынырнуть из кошмарного водоворота, отгородиться от пепелища, которое оставил после себя Рэнди. Но Кэрри Притчет было всего двадцать два года, когда она умерла, ровно столько же, сколько и мне в то время. Она была студенткой и собиралась получить степень бакалавра по экономике. Ей так и не исполнилось двадцать три. Рэнди вырезал ей глаза и вставил вместо них отполированные агаты, а потом бросил изуродованный труп на полу комнаты, где жила девушка. На следующее утро ее нашли друзья, которых обеспокоило отсутствие Кэрри на экзамене.

Я услышала, как открылась дверь туалета, а потом послышались голоса двух сотрудниц, работающих под моим началом. Их звали Бетси и Латонья.

— Лучше бы ей не врать, — прощебетала Бетси. — Я хочу сказать, все бы поняли, что она здесь ни при чем. Зачем же обманывать людей? Нет, не понимаю.

— Черт побери, ведь у нее ребенок! А ты бы на ее месте не сменила имя?

— Наверное, сменила бы. Нет, ты представляешь? Мужчина, с которым ты спишь, вдруг оказывается убийцей!

— Серийным убийцей, дорогая. Это совсем не то, что застрелить человека из-за денег или чего другого. Я слышала, он настоящий Тед Банди.[116]

Я изо всех сил старалась сдержаться, но предательское рыдание вырвалось наружу, эхом отразившись от кафельных стен. Я даже представила, как обе женщины показывают пальцем на закрытую дверь кабины, за которой я скрываюсь, и, покраснев от смущения, шепчут: «Господи, как неловко!» Больше я ничего не разобрала, так как они перешли на шепот, а потом слили воду и ушли.

Глава 4

Рэнди часто приходил домой с синяками, царапинами и ссадинами на лице и теле. Иногда это случалось по возвращении из командировок, а иногда — после обычного рабочего дня. Мужу нравилось, когда я проводила по ним ногтями. Мы лежали в постели, утомленные любовью, подолгу смотрели телевизор и не испытывали ни малейшего желания разговаривать. Первые два года супружеской жизни этих прикосновений было достаточно, чтобы между нами установилась невидимая связь. Иногда пальцы задерживались на шрамах и ссадинах, которые не имели ничего общего со следами, остающимися на теле после страстной любви. Когда я спрашивала Рэнди о происхождении ран, его сбивчивые и не слишком убедительные объяснения вызывали целый вихрь подозрений, которые я старалась похоронить в самых темных закоулках души.

— Когда я ездил в Лос-Анджелес, в цеху надумали передвигать оборудование, и я нечаянно поцарапался, — пускался в туманные разглагольствования Рэнди. — В нашем филиале завода затеяли реконструкцию по плану, который Дрю Холлоуэй не иначе как выудил из задницы. Хочет увеличить производительность на четыре процента и занимается разным дерьмом. Кажется, он целый месяц изучал разные технологии и делал расчеты всех производственных операций, а они едва втискиваются в рамки технических требований.

Однако рассказы мужа никоим образом не проливали свет на происхождение глубокой ссадины, которая шла от ямки на шее вдоль всей левой ключицы. С какой стати контролер, который следит за соблюдением норм и правил и присутствует на производственных участках только во время поверки оборудования, станет передвигать станки при реконструкции цеха?

А правда заключалась в том, что во время командировки в Лос-Анджелес с ревизией заводов компании «Джексон энд Лиллиард» Рэнди провел последнюю ночь, зверски издеваясь над Кэрри Притчет. Она стала одной из жертв, оказавших отчаянное сопротивление убийце, и через несколько лет остатки мышечной ткани, которые извлекли из-под ногтей на правой руке девушки, послужили доказательством вины Рэнди и способствовали вынесению обвинительного приговора.

Я с нежностью ласкала и целовала раны на теле мужа, а он возбуждался и обнимал меня мощными руками, и я в полузабытьи чувствовала прикосновения шершавых ладоней на своей груди. Казалось, меня уносит вдаль неудержимый вихрь. Как мне нравилось это ощущение полета!

В следующий раз Рэнди вернулся с огромным синяком, как будто его изо всей силы ударили кулаком под ребра. И тут же принялся рассказывать историю, как один придурок сбил его с ног в проходе между рядами сидений в самолете, который еще не успел подняться в воздух в аэропорту «Ситек» в Сиэтле. Означенный придурок хотел протиснуться мимо Рэнди, но его ручная кладь превышала все допустимые размеры. Он чуть не сбил еще нескольких пассажиров, которые стали возмущаться, и стюардессе пришлось высадить урода из самолета.

— Как хорошо, что твоя работа не связана с командировками и утомительными поездками, — стал жаловаться Рэнди. — Не поверишь, но сейчас все молодые говнюки повадились летать самолетами. Вот и этот парень — ему всего лет двадцать, какой-то прогоревший коммивояжер из Омахи. Хочет отомстить всему свету за свои неудачи.

Рассказы Рэнди всегда пестрели мелкими подробностями. На сей раз он вернулся из Калгари. Это была его первая поездка в Канаду. За время пребывания мужа в Калгари там пропали две молодые женщины, однако впоследствии, когда я просматривала сводки новостей того времени, в них не говорилось ни слова о потенциальных подозреваемых. Ни одна из предполагаемых или настоящих жертв Рэнди не жила в этой части света. Впрочем, тела женщин так и не нашли.

У меня до сих пор стоит перед глазами огромный синяк, закрывающий половину грудной клетки, с лилово-желтым пятном посередине, размером со сжатый кулак.

* * *

Когда я носила под сердцем Хейдена, то уже поняла, что рядом творятся жуткие вещи. Но к тому времени страх глубоко засел в душу, и я постепенно превращалась в больную навязчивым неврозом. Когда страх имеет под собой реальную почву, он парализует и даже не дает нормально дышать. Остается только молиться, чтобы объект, внушающий ужас, прошел мимо, не заметил, не обратил внимания. И это единственный лучик надежды. А преследующие по ночам кошмары, когда, проснувшись, не кричишь, а тихо сидишь в темной спальне, слушаешь оглушительные удары собственного сердца и судорожно хватаешь ртом воздух, тщетно пытаясь сделать глубокий вдох!

Когда стало известно, что я жду ребенка, Рэнди заставил меня оставить работу. Я пыталась возражать, так как меня собирались в очередной раз повысить по службе и сделать начальником отдела маркетинга. Об этой должности я мечтала давно. Однако муж напомнил, что мы все обсудили еще до свадьбы, и пришлось уступить. Рэнди всегда говорил, что мечтает о «традиционной семье», в которой он будет зарабатывать на жизнь, а я — воспитывать детей. Когда мы только обручились, такой вариант представлялся вполне подходящим, но за прошедшие годы я проявила незаурядные способности к работе и испытывала чувство огромного удовлетворения всякий раз, когда удавалось сэкономить для компании деньги, совершенствуя принятую здесь систему счетов, или найти более выгодного продавца. Я дулась и капризничала, но Рэнди твердо стоял на своем. Каждый день он расписывал прелести беленького усадебного дома в стиле Норманна Рокуэлла, который идеально подойдет для малыша. Муж цитировал выдержки из статей по экспериментальной психиатрии, вычитанных в разных журналах и казавшихся мне полной чушью. В результате я решила, что лучше оставить его в покое. Правда. Рэнди пообещал, что я смогу вернуться на работу и заняться карьерой, когда ребенок пойдет в школу.

Когда у меня появилось слишком много свободного времени, его начали заполнять страхи. Поначалу я действительно могла себя убедить в их беспочвенности. Наш дом сиял чистотой, и ни одна, даже самая крошечная пылинка на мебели не ускользала от моего внимания. Словом, через шесть месяцев я стала сходить с ума. Рэнди заметил мое состояние и порекомендовал обратиться за советом к врачу. Бесконечное вытирание пыли и хождение по дому с пылесосом выводили его из себя.

— Возникает чувство, будто ты неотступно ходишь за мной по пятам и следишь за каждым шагом, — возмущался он. — Это страшно раздражает. Понимаешь, о чем я?

Я ответила, что прекрасно понимаю. К тому времени смирение уже вошло у меня в привычку, чего в прежней жизни никогда не наблюдалось. Главное — не привлекать к себе внимания. Пообещав мужу поговорить с врачом по поводу своего здоровья, я поднялась наверх и закрыла дверь в комнату, которая раньше считалась кабинетом, а вернее, складом Рэнди, а теперь была переоборудована в детскую. Рядом с новенькой детской кроваткой стоял компьютер, который мы еще не успели вынести. Подключившись к Интернету, я стала читать последние новости о нераскрытом убийстве Кита и Лесли Хьюзов. Они жили в Бейкерсфилде, всего в паре часов езды от нас. Несчастье произошло более полугода назад, но я почему-то все время следила за тем, как идет расследование. В первых сводках сообщалось, что тела изуродованы, но не уточнялось, каким именно образом. Много раз я собиралась позвонить в полицию Бейкерсфилда и, не называя своего имени, спросить, что сделал преступнике глазами своих жертв.

Я так и не решилась позвонить. Нервная дрожь не давала покоя ни днем, ни ночью. Из боязни навредить ребенку я с трудом подавляла желание принять успокоительное или снотворное или просто напиться. Уборка дома стала спасительной соломинкой. Монотонные, размеренные движения успокаивали, словно обволакивая легким пушистым покрывалом, а вот мысли о том, что может произойти, когда ребенок появится на свет, оказывали обратное действие.

Я часто наблюдала, как Рэнди принимает картинные позы, стоя перед зеркалом в ванной комнате. В новом доме дверь ванной открывалась прямо в спальню, и я, затаившись в кровати, смотрела на позирующего перед зеркалом мужа. Он не видел, что я за ним наблюдаю, или просто не обращал на меня внимания и не заботился о том, что я подумаю.

Густые черные волосы были подстрижены коротким ежиком, и эта прическа придавала мужу более старомодный и консервативный вид, чем та, что он носил в первые дни нашего знакомства. Должно быть, Рэнди занимался поднятием тяжестей, потому что с годами его мускулы становились все более развитыми и крепкими, как будто время для этого человека повернуло вспять. Вероятно, чувствуя приближение зрелого возраста, муж стеснялся и прилагал все усилия, чтобы избавиться от его малопривлекательных внешних признаков. Ничего не имею против здорового тщеславия, но у Рэнди оно переросло в самолюбование, особенно когда дело касалось синяков и ссадин. Напротив душа висело зеркало в полный человеческий рост, и он подолгу изучал свои раны, как будто вел им счет. Рэнди прослеживал пальцами их очертания, и глаза его загорались странным блеском. Я помню наизусть все раны мужа, их размер и форму, тонкие шрамы, которые так и остались на теле. Я больше не спрашивала об их происхождении, а только хранила в памяти и старалась не думать о том, что они означают.

Три маленькие царапины под левым глазом, тонкий шрам, идущий от шеи через все плечо. Его даже не видно, если надеть рубашку с воротничком. Царапины и ссадины на животе и груди большей частью были неглубокими и быстро заживали, но от некоторых остались следы.

Многие жертвы отчаянно сопротивлялись. Кит Хьюз получил более пятидесяти ножевых ран, прежде чем наступила смерть. Фрагменты ДНК, извлеченные у него из-под ногтей, также стали изобличающим доказательством на суде. Джейми Хефнер, Бади Бекмэн, Дафни Снайдер — все они оставили следы на теле Рэнди, прежде чем он нанес роковой удар. Иногда в моем воображении невольно возникает его мощная фигура, нависшая над умирающими жертвами: Рэнди, словно вампир, высасывает из них остатки жизни, тяжело дыша от изнеможения и с торжеством взирая на дело своих рук. А в это время еще теплящийся огонек человеческой жизни становится все слабее и наконец гаснет, потушенный моим мужем и жуткими орудиями пытки, которые он изготовил сам.

Когда несчастные навеки затихали, Рэнди приступал к своей страшной работе.

Муж ложился рядом, и я машинально исполняла супружеские обязанности, думая о том, как лучше приклеить линолеум. О чем думал в эти минуты Рэнди, не знаю. Когда приближался оргазм, он закрывал мне ладонями веки и так сильно на них надавливал, что перед глазами начинали мелькать звезды. Поначалу это пугало, но незадолго до беременности стало возбуждать. Как-то раз я попробовала проделать то же самое с Рэнди, но он решительно убрал мою руку и крепко прижал ее к бедру. Его движения вдруг стали резкими и грубыми, но, казалось, он даже не заметил, что причиняет мне боль. Со временем я полюбила темноту и с нетерпением ждала ее наступления в надежде, что она поглотит в себя весь ужас, который так отчетливо виден днем. Страшно признаться, но иногда я молила, чтобы рассвет никогда не наступил. Слишком многое становится до боли ясным при свете дня. Стоит отвести взгляд от одного страшного подозрения, как другое тут же начинает нагло пялиться в лицо.

Рэнди любил и лелеял свои шрамы, а те, которые получила по его милости я, оставались невидимыми для глаз. С каждой лживой уловкой и снисходительным упреком в мой адрес их становилось все больше. Своим поведением Рэнди наносил удар по моему чувству собственного достоинства и смущал душевный покой, словно принц, удостоивший поцелуем ничем не примечательную крестьянку из толпы, о которой он через минуту забудет, но его образ будет долгими ночами преследовать бедняжку до конца жизни.

Глава 5

Когда Хейден достаточно подрос и понял, что у большинства детей есть отцы, он стал часто задавать вопросы о папе. В раннем детстве я всячески избегала опасной темы и обещала сыну все объяснить в свое время. Но дети есть дети, они вырастают незаметно и гораздо раньше, чем нам хочется, и на заре взросления Хейдена, возможно, стоило рискнуть и рассказать ему правду.

Сразу после вынесения приговора, когда Рэнди отправили в тюрьму, он несколько раз пытался нас выследить. Его письма приходили моей матери и всегда были адресованы Хейдену, а не мне. Я велела маме выбрасывать их не распечатывая, но, разумеется, она не послушалась и добросовестно их читала. Потом она призналась, что от посланий Рэнди бросает в дрожь. Бывший муж хотел наладить отношения с сыном, заявляя, что имеет на это законное право. Самое страшное то, что, возможно, он был прав.

Я сменила имя и уехала в другой конец страны, а Хейден даже не подозревал, что когда-то носил фамилию Мосли. Когда мальчику исполнилось три года, я окончательно поняла, что никогда не смогу допустить, чтобы он узнал правду об отце. Во всяком случае, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы ее выдержать. Разве язык повернется сказать сыну, что его отец — убийца, который изуродовал и лишил жизни двенадцать человек? Как вы себе это представляете? Тем не менее какие-то объяснения все-таки пришлось придумать. Когда мы появлялись в общественных местах. Хейден постоянно гонялся за взрослыми мужчинами, стараясь ухватить их за полы пальто. Я не раз замечала, как он недобро щурится, глядя в парке на детей, с довольным видом восседающих на плечах у отцов. Малыш не сводил завороженного взгляда даже с тех отцов, которые во всеуслышание отчитывали своих чад в кафе и ресторанах.

В конце концов мои увертки стали вызывать у Хейдена вспышки гнева. Да простит меня Господь, но пришлось наскоро придумывать достоверную историю. Я обманула сына и сказала, что у него есть отец, но он вел себя нехорошо, крал у людей деньги и теперь мама и папа больше не могут жить вместе. Попутно я объяснила, что воровать — это очень плохо и такой опасный и скверный человек должен навсегда исчезнуть из нашей жизни. В глазах сына застыла недетская боль, но все равно это лучше, чем узнать страшную правду.

А потом я увидела по каналу Си-эн-эн сюжет о том, как другой заключенный попытался убить Рэнди, но вместо этого погиб сам.

Когда Хейден в очередной раз завел разговор об отце, я усадила его рядом с собой и рассказала о несчастном случае в тюрьме, где находился его отец, который теперь мертв.

Я хотела сделать как лучше, надеясь, что теперь подобные разговоры прекратятся. Но даже изобретая великую ложь во имя спасения, я чувствовала, как дрожит от горечи голос. Я надеялась, что теперь все вопросы отпадут сами собой. Так и произошло. Той ночью я слышала, как горько плачет мой сынишка, и не смогла заставить себя пойти к нему и утешить. Меня всегда волновал вопрос, не отдаются ли эхом в памяти Хейдена те выстрелы во внутреннем дворе нашего дома в Эль-Рее. Когда это случилось, ему и года не исполнилось, но где-то в подсознании, там, где рождаются сны, могли сохраниться какие-то смутные воспоминания. Сын всегда спал очень чутко, часто разговаривал во сне, просто нес какую-то детскую чепуху, которую я не могла разобрать. Но всякий раз, когда это случалось, по спине пробегал противный холодок, и тогда я долгими ночами лежала без сна в своей спальне, рядом с комнатой Хейдена.

Разумеется, я понимала, что когда-нибудь он узнает правду. Наступит день, когда сыну исполнится лет восемнадцать или двадцать и он придет ко мне и скажет: «Мама, я знаю, что твоя сказка об отце — полная чушь, и теперь хочу услышать правду». К тому времени он станет уравновешенным и уверенным в себе человеком, способным справиться с потрясением от жуткого открытия, которое уже не изуродует его душу и не искалечит навеки.

Однако Чарльз Притчет и местная пресса, не посоветовавшись со мной, решили, что все должно произойти именно сегодня. И не важно, что ни я, ни мой сын совершенно не подготовились к такому повороту событий.

* * *

Остановка школьного автобуса находится через квартал от нашего дома. Обычно я строго наказываю Хейдену идти после школы прямо домой, запереть дверь и дожидаться моего возвращения с работы. Правда, в последнее время он пропадает у Макферсонов, но сегодня я остановила машину у обочины, твердо решив дождаться, когда сын выйдет из школьного автобуса. После разговора, случайно услышанного в туалете, я сказала, что ухожу и сегодня на работу не вернусь. Джим недвусмысленно намекнул, что не желает меня видеть в офисе по крайней мере в течение недели и дал мне номера своего домашнего и сотового телефонов на случай, если захочется излить кому-нибудь душу.

Ярко-желтая окраска автобуса не могла скрыть, что совсем недавно он служил транспортным средством для Бюро исправительных учреждений штата Северная Каролина. В прошлом году школьное начальство купило у штата целый парк таких машин по бросовым ценам. Это безобразное тупоносое средство передвижения ничем не напоминало автобусы, на которых я в детстве ездила в школу в штате Орегон. Никто не удосужился снять с окон решетки, вероятно, полагая, что так безопаснее для детей, если вдруг случится авария. Такой откровенный рационализм наводит людей на тревожные мысли — уж слишком очевидна ассоциация с тюремной камерой.

Пневматические двери со свистом открылись, и из автобуса вышли семь или восемь детей с огромными, не по росту, рюкзаками за спиной. Две девочки пробежали по тротуару мимо машины, оживленно обсуждая на ходу, что именно сделал Кевин на третьем уроке. Потом из автобуса вышел еще один мальчик лет восьми. Он разговаривал с кем-то по сотовому телефону. Хейден все не появлялся, и я вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Сын вышел последним, спустился по ступенькам, раскачиваясь из стороны в сторону. Вид у него был пришибленный, и казалось, ему стоит большого труда держаться прямо. С болью в сердце я смотрела на маленькую одинокую фигурку. Все стало понятно еще до того, как Хейден поднял голову и я увидела его лицо со следами слез на пухлых щеках. Водитель автобуса некоторое время пристально изучал Хейдена, а потом наконец заметил у обочины мою машину. Я открыла переднюю дверцу и окликнула сына. Водитель не сводил с меня взгляда даже когда двери автобуса закрылись.

— Эй, как дела, дружок? — обратилась я к Хейдену, когда он уселся рядом со мной и стал обеими руками закрывать дверцу.

Я попросила сына застегнуть ремень, что он и сделал — машинально, словно робот. Навернувшиеся на глаза слезы вдруг высохли сами собой. Нужно собрать волю в кулак, быть сильной, ведь сын нуждается во мне больше, чем когда бы то ни было, и ему сейчас гораздо тяжелее, чем мне. Если я сейчас не выдержу и сорвусь, нам никто не поможет, не говоря уж о том, что полученная Хейденом травма может иметь непредсказуемые последствия.

Повернувшись на сиденье, сын смерил меня холодным взглядом бездонных глаз, темных, как обсидиан. Господи, этот взгляд знаком мне до боли! Зябко поежившись, я судорожно сглотнула слюну и вымученно улыбнулась. Мы поехали домой. Когда дверь гаража стала закрываться у нас за спиной, я повернулась, чтобы взять Хейдена за руку, но он уже шел к дому, держа в руке свой ключ. Прежде чем я успела забрать с заднего сиденья ноутбук, сын прошел через калитку, поднялся по лестнице и скрылся из вида.

Я нашла Хейдена в спальне. Он лежал на неразобранной кровати, уткнувшись лицом в подушку, и горько плакал. Шторы на окнах были задернуты, и комнату освещала только экранная заставка на компьютере в виде мерцающего мягким синим светом геометрического рисунка.

— Послушай, малыш, — начала я, присаживаясь на край кровати и гладя сына по голове.

— Так, значит, это правда?! — выкрикнул Хейден, не отнимая подушки от лица. — Отец жив, и он никакой не грабитель. Неужели все, что болтают про папу в школе, — правда?!

Пути к отступлению не было.

— Да, — выдохнула я.

Он повернулся ко мне лицом, которое вдруг стало совсем взрослым. Такие внезапные метаморфозы всегда приводят родителей в замешательство, но с Хейденом дело обстояло гораздо хуже, потому что у него было лицо повзрослевшего раньше времени человека, которого предали самые близкие люди. И я вдруг подумала, что в подобной ситуации на лицах взрослых появляется беззащитное выражение, как у маленьких детей. Приходилось из последних сил сдерживать горячие слезы, готовые хлынуть из глаз, а взгляд сына стал неумолимо безжалостным.

— Ты сказала, что папа умер. Как можно так врать? — выдавил наконец Хейден. — Сама говорила, что врать нельзя.

— Прости меня, милый. — Я крепко прижала к себе сына, и на сей раз он не сопротивлялся, но его руки бессильно повисли, словно плети. Господи, когда же перестанут рвать на части мое сердце?! Неужели, даже сидя за решеткой, Рэнди не оставит нас в покое? — Я не знала, как тебе сказать.

— Значит, папа убивал людей просто так, ни за что? — Хейден резко оттолкнул меня. — Без всяких причин?

— Для этого не надо никаких причин, — торопливо начала я. — Послушай, Хейден, то, что я скажу, очень важно. Твой отец — тяжелобольной человек. Помнишь, как ты болел ветрянкой в детском саду? Тебе ведь было очень плохо.

Сын с серьезным видом кивнул головой.

— А у твоего папы другая болезнь. У него больной рассудок. Когда мы с ним познакомились, я этого не поняла, потому что он притворялся здоровым. Людям с психическими заболеваниями и душевными расстройствами легче скрыть свой недуг от окружающих. Ведь у них на теле нет ни ран, ни болячек. Твой папа притворился, что ничем не отличается от нормальных людей, но это не так. Прошло несколько лет, прежде чем я узнала правду, но к тому времени у меня уже родился ты, и я не могла исправить то, что натворил твой отец. Но как только я поняла, в чем дело, то сразу позвонила в полицию, чтобы он больше никого не смог убить.

В голове эхом отзывался беспомощный лепет, когда я оправдывалась перед Чарльзом Притчетом. Нет, я не виновата. Я жила бок о бок с сумасшедшим, но откуда мне было знать, что он такое чудовище?! Разве можно от меня этого требовать?! Нет, это слишком…

Сейчас я говорю с сыном и вдруг начинаю понимать, что в этот страшный момент есть только один выход — рассказать ему всю правду.

— Я его боялась, сынок. Мне было страшно, что если я задумаюсь о болезни твоего папы и о том, что он сотворил с теми несчастными людьми, то потеряю тебя и все, что удалось создать с таким трудом… А потом, когда ты стал спрашивать об отце, я боялась, что он сможет причинить тебе зло, если у него появится такая возможность, ведь он очень болен. Вот я и решила, что для всех лучше считать его мертвым.

Хейден отодвинулся — на его лице застыло выражение обманутого доверия, — но плакать перестал. Мальчик внимательно слушал, стараясь уяснить для себя абстрактные понятия «душевного расстройства» и «личной ответственности». Не часто приходится вести беседы на подобные темы с семилетним ребенком. Вдруг до меня дошло, что сын впервые поймал меня на лжи и уже никогда не сможет смотреть на свою мать прежними глазами. Я хорошо помню, как сама в первый раз обнаружила обман родителей. От этого воспоминания губы предательски задрожали, но я, сделав глубокий вздох, взяла себя в руки и продолжила объяснение с сыном.

— Послушай, дорогой, помнишь, как в прошлом году, когда ты учился в первом классе, какой-то противный мальчишка украл твой бейсбольный мяч? Когда учительница стала спрашивать, кто это сделал, он не признался, но она в конце концов нашла мяч у мальчишки в рюкзаке.

— Его звали Брайан Картер. — Сынишка смотрел не по-детски серьезным испытующим взглядом, словно желая убедиться, что мои слова можно подтвердить достоверными фактами.

— Правильно, Брайан. Ты помнишь, как я сказала, что воровать — это плохо, но еще хуже — не признаться в этом? Ведь если бы Брайан признал вину, учительница, возможно, и не стала бы его наказывать.

Хейден согласно кивнул.

— Так вот… Я убедила себя, что если скрою правду об отце, то тебе будет не так больно. Кому приятно узнать такие страшные вещи о своих родителях? Я ненавижу твоего отца за то, что он с нами сделал, и моя ненависть умрет только вместе с ним. Вот это и есть правда. — Хейден открыл рот от удивления, он знал, что слово «ненавидеть» — очень плохое. Тогда я изменила тактику. — Мне просто хотелось уберечь тебя от переживаний, но ты сам видишь, что правда все равно выходит наружу, как и в случае с Брайаном, который украл у тебя бейсбольный мяч. И так бывает всегда, вот почему в любом случае лучше сразу сказать правду, какой бы страшной она ни была. Знаю, что поступила неправильно и обманула твое доверие. Прости меня, я совершила ужасную ошибку, но обещаю, что больше такое не повторится.

Во взгляде Хейдена мелькнуло лукавое недоверие, как будто он в этот момент что-то тщательно взвешивал, но оно быстро сменилось растерянностью и обидой. Теперь глаза сына говорили: «Она всю жизнь мне лгала, как же можно ей после этого верить? Что еще она успела наврать?». Я отдавала себе отчет, что навсегда потеряла доверие Хейдена.

Оценивающий взгляд и молчание сына становились зловещими, и я сделала отчаянную попытку «сохранить лицо», прекрасно понимая, что, возможно, малыш больше никогда мне не поверит.

— Послушай, я тебя раньше часто обманывала?

— Теперь я и сам не знаю.

— Что ж, упрек справедливый. Но вспомни, как прошлым летом я тебе сказала, что мистер Донахью нарушает закон, поливая свой двор во время засухи? А ты мне не поверил и ответил, что он очень славный старик и нечего жалеть воду. А потом приехала полиция, и мистер Донахью стал с ними спорить, а они зачитали ему выдержку из законодательства.

— Ага, помню.

— А еще вспомни, как я сказала, что тот парень из фильма «Эй, Саймон!» вовсе не заблудился в лесу и что это просто актер, который работает на телевидении. А потом он пришел в торговый центр и стал раздавать автографы, и тебе тоже подписал открытку. Ведь я тогда сказала правду, верно?

— Да, я все понимаю, мама. Но ведь это совсем другое.

— Ты прав.

— В школе Эштон говорит, что если мой папа преступник, то и я стану таким же, когда вырасту, потому что это передается на генетическом уровне.

Услышав столь пикантную подробность, я с трудом подавила вспышку гнева и про себя решила при первой возможности поговорить с матерью Эштона Хейла, если, конечно, она снизойдет до беседы со мной.

— Думаю, Эштон имел в виду совсем не то, что ты подумал. Я и раньше просила тебя не слушать болтовню этого мальчишки. Он, как всегда, говорит глупости. На генетическом уровне детям от родителей передаются лишь физические особенности. Многие дети, имеющие одного или даже обоих скверных родителей, вырастают замечательными людьми. А случается, что у прекрасных родителей никуда не годные дети. Генетика утверждает, что дети могут унаследовать от родителей цвет глаз или волос или такой же рост, но нигде не говорится, что они унаследуют и манеру поведения. Это всегда зависит только от тебя самого.

Я вдруг вспомнила, как мама старалась скрыть измены отца, обманывая себя и меня.

— Я на него похож? — спросил в упор Хейден.

Вопрос сына привел меня в замешательство, потому что его сходство с Рэнди было налицо. От меня он унаследовал красивые каштановые волосы и пухлые щеки, которые с возрастом могут исчезнуть, а в остальном Хейден представлял собой точную копию отца. Тот же резко очерченный подбородок и темно-карие, почти черные, глаза, та же кожа с оливковым отливом и хищная белозубая улыбка, которая только пугала, когда Рэнди пытался меня успокоить. Та же манера вздергивать голову, когда он чего-то не понимал.

— Не очень, — ответила я.

— У тебя есть его фотографии?

— Я их все выбросила. А теперь послушай меня. Твой отец совершал ужасные поступки, хуже не придумаешь. Он лгал мне и другим людям, но в результате его задержала полиция и отправила в тюрьму, где он просидит всю оставшуюся жизнь. Он никогда оттуда не выйдет. — Я хотела рассказать сыну о казни, но вовремя одумалась. Для одного дня он и так узнал слишком много. Нужно было закончить разговор, и я уже знала, что скажу в следующий момент, несмотря на поднимавшийся в душе протест. Глядя в ясные глаза сына, я видела перед собой Рэнди и как будто разговаривала с ним, обличая преступного отца в лице ни в чем не повинного маленького сына. — Думаю, именно это он и заслужил. Другие люди тоже так считают.

— Но если отец болен, ему может стать лучше. Неужели врачи ничего не могут сделать?

— Хейден, есть болезни, перед которыми врачи бессильны. Я могла бы простить твоему отцу болезнь, но он никогда не пытался от нее избавиться. Он знал, что болезнь толкает его на страшные дела, но ни разу не попытался остановиться. Поэтому постарайся о нем не думать, если сможешь. Я знаю, что в школе Эштон и другие ребята будут и дальше об этом болтать, но ты не должен обращать на них внимания, и очень скоро у них появятся другие темы для разговоров, а ты останешься тем же самым славным мальчиком, каким был всегда. Сынок, ты никогда не станешь таким, как отец. Обещаю.

Должно быть, я не совсем утратила доверие сына. Горько расплакавшись, он крепко прижался ко мне, обняв за шею худенькими ручонками.

* * *

Я отправила Хейдена спать раньше, чем обычно. Вместо традиционного поцелуя на ночь, он отвернулся к стене, пробормотав: «Я люблю тебя, мамочка», — но его слова прозвучали совсем не так искренне, как всегда.

Возможно, наступит день, и мой сын научится обманывать так же легко, как все взрослые.

Меня все еще трясло, словно в ознобе, но идти за дополнительными подушками не хотелось. Чтобы отвлечься, я вышла в Интернет и стала просматривать последние выпуски «Мемфис стар». Нераскрытому убийству Джули Крейвен посвящалась только одна коротенькая статья. Полиция по-прежнему искала свидетелей и просила связаться с полицейским управлением. Их представитель заявил, что ведется опрос всех жителей дома, где проживала убитая девушка, но лиц, «вызывающих подозрение», пока не обнаружено. В который раз мне захотелось позвонить в полицию города Кэри. Интересно, смогу ли я их убедить, что Притчет, оставивший статью на ветровом стекле машины, пытается таким образом угрожать? Он явно видит связь между этим недавним убийством и преступлениями, совершенными Рэнди, а следовательно, подозревает и меня. Вот уж этого я никак не могу понять! Людей убивают каждый день, а Рэнди сидит за решеткой, под надежной охраной и ждет смертной казни в трех тысячах милей отсюда.

Я включила телевизор, чтобы посмотреть десятичасовые новости по одиннадцатому каналу, и обнаружила там Притчета собственной персоной. У него брала интервью очаровательная молодая журналистка по имени Дженнифер Маклин. Сначала она работала в программе по жалобам покупателей, но вскоре получила повышение и теперь задавала Притчету наводящие вопросы о кампании, которую он развернул, чтобы меня опозорить. Старик сдержанно поведал обеде, случившейся с дочерью, а в это время на экране демонстрировали архивные материалы, снятые для судебного процесса над Рэнди. Показывали снаружи здание, где нашли тело Кэрри Притчет, и я пыталась обнаружить какое-либо сходство с местом убийства, которое произошло в Мемфисе, но ничего общего не находила. Притчет поведал, что с самого начала не был удовлетворен заключением полиции Калифорнии, которая признала меня непричастной к убийствам, совершенным моим бывшим мужем. Дженнифер Маклин высказала несколько скептических замечаний по поводу утверждений Притчета, и сразу чувствовалось, что она тщательно подготовилась к передаче. Журналистка сообщила Притчету, что беседовала с местными властями и им не поступало никаких жалоб в мой адрес. Было странно слышать, как эти люди спокойно произносят мое имя, которое я сама уже много лет не называю. Чувство полной оторванности от происходящего было таким сильным, что мне захотелось себя ущипнуть. Маклин спросила Притчета, с какой целью он тратит столько времени и денег на преследование человека, который никому не причинил здесь зла.

— Она сменила имя и хотела спрятаться. — Притчет завел старую песню со злорадным, самодовольным упорством религиозного фанатика. — А вот я не могу спрятаться от прошлого и считаю, что эта женщина тоже не имеет права на спокойную жизнь.

Я почувствовала, как внутри медленно закипает гнев. Маклин закончила интервью с Притчетом рассказом о том, как он заработал в Лос-Анджелесе миллионы на организации и обслуживании тусовок, на которых собираются знаменитости, но после смерти дочери продал бизнес. Когда журналистка назвала бурную деятельность Притчета «крестовым походом», в ее словах сквозила явная ирония, и я решила, что девушка определенно начинает мне нравиться. После этого Притчету до конца передачи не рискнули задавать вопросы о причинах, побудивших его отравить мне жизнь, ведь, как ни крути, он жертва преступления.

Впервые за несколько лет меня охватило непреодолимое желание затянуться сигаретой, пусть даже самой паршивой. Я уже чувствовала, как держу ее в пальцах, и даже ощущала горьковатый дым во рту. Магазин всего в нескольких минутах ходьбы от дома, и можно быстро сбегать туда и обратно, а Хейден ничего и не заметит.

Но ради сына я бросила курить, и дело тут не в заботе о здоровье. Иногда, собирая белье для стирки, я находила в карманах его брюк спички-книжки, а зажигалки прятались в ящике письменного стола. Меня насторожил сам факт, что он их где-то добывает и, что еще хуже, прячет. Хейден знал, что играть с огнем опасно, я ему объяснила это еще в раннем детстве. Как-то раз я застала сына за игрой со спичками. Малышу было всего четыре года, и он зажег целую книжечку спичек прямо на подъездной дорожке, ведущей к дому. Это был единственный раз, когда я по-настоящему отшлепала его. Сама я начала курить с пятнадцати лет и сделала перерыв только на время беременности. Хейдену не исполнилось и месяца, когда я закурила снова. Навсегда расстаться с вредной привычкой меня заставил тот давний случай с сыном, когда он зажег злополучную книжечку спичек и, прищурив глаза, как завороженный смотрел на огонь.

Я старалась забыть, что Хейден не только мой сын, что в его жилах течет и кровь Рэнди, не думать, что у него, возможно, имеется генетическая предрасположенность к совершению преступлений.

Во время беременности я прочла множество книг в мягких обложках, где во всех деталях описывались жуткие подробности преступлений, которые были совершены в действительности. Я обнаружила их в ящике в кабинете Рэнди и, начав читать, не могла оторваться. Во всех этих книгах говорилось о генетической предрасположенности к психическим заболеваниям. Многие больные психозами люди росли в неблагополучных семьях, и адвокаты на судебных процессах всегда пытались представить этот факт как смягчающее обстоятельство. Ужасная обстановка в семье, сексуальные извращения, издевательства и побои деспотичной матери или пьяницы отца — все это, разумеется, разрушает психику юного существа. Однако авторы документальных книг о преступлениях при каждом удобном случае напоминали читателям, что это только подтверждает теорию об изначальной порочности психики преступника. Такие люди не в состоянии сдерживать свои желания, и в голове у них звучат голоса, толкающие на преступления. Они не могут противостоять диким фантазиям и жутким видениям, случающимся, впрочем, и у людей с нормальной, здоровой психикой, которые способны держать их в узде.

Среди ранних признаков психических отклонений упоминались склонность к поджигательству, ночное недержание мочи и издевательство над мелкими животными. Хейден до сих пор время от времени мочится в постель, хотя эта проблема давно должна была исчезнуть. Насколько я знаю, ни одно из обитающих по соседству животных пока не исчезло. А вдруг это все-таки произойдет? Что я тогда почувствую, глядя на сына? Неужели увижу крах всех своих надежд?

Эхо далеких выстрелов, прозвучавших во дворе нашего дома в Эль-Рее, сгорающие от любопытства соседи, толпа полицейских… Я прижимаю к себе маленького Хейдена и кричу от страха. Неужели отголоски тех кровавых событий будут преследовать сына всю жизнь?

Глава 6

Мы валяемся в кровати в его квартире. На нем футболка и трусы, а на мне — только одна его футболка. Тогда-то я впервые и увидела эту фотографию. Только что завершился наш первый полноценный сексуальный опыт. На трех предыдущих свиданиях дальше неуклюжей возни и тисканья дело не зашло, но сегодня вечером я выпила много вина, и сдерживать свои чувства было бы несправедливо по отношению к нам обоим. Мы испытывали неловкость, как обычно и бывает при первой близости. Я уткнулась ему в плечо, да гак и пролежала, пока все не закончилось. Мы даже не смотрели в лицо друг другу, но все равно были по-настоящему близки и чувствовали себя превосходно. Мой партнер пообещал, что в следующий раз будет намного лучше, а я его утешила, сказав, что лучше и быть не может. Словом, мы говорили все, что полагается в таких случаях, с одной только разницей, что этот парень мне действительно очень нравился, и, кажется, я ему тоже. Мы оба понимали, что эта ночь не останется единственной в нашей жизни, а положит начало длинной череде ночей, которые ждут нас в будущем. От этого на душе вдруг стало удивительно легко и спокойно, и даже обычная при первом любовном эксперименте неловкость быстро прошла, незаметно перелившись в легкую, ненавязчивую беседу, для которой не требовалось никаких усилий, так как мы оба втайне радовались, что первая ночь не принесла неожиданных разочарований.

Он жил один, что в нашем маленьком уютном студенческом городке было не совсем обычно для двадцатитрехлетнего парня. У большинства ребят его возраста имелись соседи по комнате — не потому, что так дешевле, а просто ради компании. Мы с подругами считали, что мужчины, в силу своих психологических особенностей, не могут жить в одиночестве. Им обязательно нужное кем-нибудь потрепаться о разной ерунде, иначе они начинают пить, употреблять наркотики или вообще выживают из ума. Рэнди не только прекрасно справлялся с одиночеством, но и не терял времени даром, используя его для собственного развития и самосовершенствования, в чем, безусловно, преуспел. В службе по подбору кадров таких людей называют «инициативными и предприимчивыми». Его опрятная квартира с газовым камином и стенами, украшенными хорошими репродукциями морских и сельских пейзажей с картин импрессионистов, была обставлена по моде, но без декадентских потуг. Рэнди бросил учебу, но не из-за того, что завалил экзамены. Просто мой будущий муж начал работать в международной химической компании «Джексон энд Лиллиард», региональный офис которой находится в Олбани, в часе езды от нашего студенческого городка Корваллис. Компания предложила Рэнди штатную должность и зарплату, от которой не отказался бы любой здравомыслящий молодой человек его возраста. Вот какой редкой удачей закончилась обычная практическая подготовка, за которую работнику не платят денег. На наставника, к которому прикрепили Рэнди, его энергичность и беззаветная преданность работе произвели огромное впечатление. Парень трудился, не жалея ни сил, ни времени.

Рэнди всегда умел произвести сильное впечатление.

Когда двумя неделями раньше в баре «Счастливчик Сэм» подруга Дана указала на Рэнди, я сразу поняла, что он отличается от студентов из состоятельных семей, рокеров и других типов, которые любят порисоваться. Их полно в аудиториях и залах колледжа. Его манеры отличались сдержанностью, и когда Дана представила нас друг другу, он заговорил спокойно и дружелюбно. Рэнди не повышал голоса, но его прекрасно слышали даже среди царившего в баре шума. Этот парень был одет с большим вкусом и без вычурности, а мощные бицепсы и широкая грудь, которые выгодно подчеркивала элегантная рубашка фирмы «Ральф Лорен», действительно производили неизгладимое впечатление. Рэнди чувствовал уверенность в своих силах, и ему не требовалось принимать дополнительные меры для самоутверждения. Ювелирных украшений он не носил, и только на руке красовался явно подлинный «Ролекс». Когда Дана пригласила его за наш столик, он не выразил желания оплатить напитки для всей компании, а заплатил только за меня.

И вот он вернулся из кухни и снова наполнил вином мой бокал. Я держала в руках фотографию в рамке, которую нашла на приставленном к дивану столике.

— Это ты? — спросила я Рэнди.

Передав мне бокал, он взял фотографию, и по его губам пробежала мечтательная грустная улыбка.

— Это было на Аляске, — начал Рэнди, усаживаясь рядом на кушетку. — Я отправился туда на рождественские каникулы, когда учился на втором курсе. Ребята из общежития собирались на Аляску, а я не мог себе этого позволить, но потом решил плюнуть на все и поехать. Когда бы еще мне выпала такая возможность?

На снимке, сделанном на фоне неба, отчетливо виднелся лишь силуэт человека, но не в полный рост, а только по пояс. Он отвернулся от фотографа и устремил взор вдаль, за горизонт. Различить черты лица было невозможно, и самым примечательным на фотографии стал покрытый лесом склон холма, виднеющийся в вечерних сумерках на горизонте. Он уходил вдаль и становился все меньше, освещаемый первыми вечерними звездами и полярным сиянием в виде оранжевой полоски рассеянного света в верхней части фотографии, у самой рамки.

— Смотрится величественно, — сказала я с нежностью, желая подразнить Рэнди. — Только тебе следовало повернуться лицом к объективу и улыбнуться или на худой конец состроить забавную физиономию, а то все выглядит слишком уж угрюмо.

— Это специальный эффект, который придает снимку драматизм, — с мягким упреком в голосе ответил Рэнди. — Одинокая фигура на фоне надвигающейся ночи. Когда солнце только начинает садиться, а в это время года оно выглядит как полуденное, остается лишь крошечный просвет, отделяющий ясный день от кромешной тьмы. А потом она наступает, и мир погружается во мрак ночи. — В его голосе слышалась грусть. Рэнди на секунду задумался. — И человек остается один, в полной темноте, возвышаясь над огромной Вселенной.

Похоже, Рэнди хотел окрасить драматизмом и нашу беседу, и именно тогда я в него и влюбилась без памяти. Во всяком случае, после его рассказа меня охватило чувство, которого раньше испытывать не доводилось. Такая сцена, как и сама фотография, походила на инсценировку, но, как ни странно, я не чувствовала, что мной умело манипулируют. Рэнди будто делился со мной сокровенными мыслями, которые давно его волнуют и не дают покоя, и я страшно гордилась оказанным доверием. Прижавшись к любимому, я стала целовать его в шею, ощущая на губах привкус соли и мыла и вдыхая восхитительный запах его тела. Потом мы снова занимались любовью, и в этот раз все прошло гораздо лучше. С каждым разом нас тянуло друг к другу все сильнее и сильнее, и так продолжалось до того дня, когда мы поженились.

* * *

Представьте себя на месте Нины Ли Сарбейнс из городка Тейперсвилль, расположенного в западной части штата Орегон. Здесь занимаются лесозаготовками, и мое детство прошло на фоне огромных грузовиков, грохочущих по узкой двухрядной дороге, и бесконечных туманов, от которых мир погружается в вечные сумерки. Вокруг ярко-зеленый мох да серый сланец. Над городком висит тяжелый запах от бумажной фабрики, к которому местные жители давно привыкли и замечают лишь после временного отсутствия. Я носила фланелевые брюки и по три серьги в каждом ухе, а на лодыжке красовалась татуировка в виде бабочки. К пятнадцати годам я превратилась в заядлую курильщицу, а с шестнадцати стала вести активную половую жизнь, сходила с ума по знаменитостям и тратила все деньги, полученные за неполный день работы в аптеке, на глянцевые журналы, джинсовые куртки и разные безделушки. Однако мне удалось избежать увлечения наркотиками и его страшных последствий, от которых погибли некоторые из моих друзей. У меня вовремя открылись глаза, и я не хотела потерять шанс избавиться от пагубной привычки и лишь изредка баловалась наркотиками, просто за компанию.

Отец руководил одной из транспортировочных контор, и мы жили не так бедно, как многие из друзей, родители которых работали на бумажной фабрике или занимались заготовкой леса на бескрайних просторах. Правда, досужие участники движения за охрану окружающей среды из Сиэтла и Калифорнии постоянно напоминали, что запасы леса сокращаются с каждым часом. Наш дом был слишком мал, и это стало особенно заметно, когда мама обнаружила, что отец ей изменяет. Неделями у нас стояла гробовая тишина, и никто не разговаривал друг с другом. Я уходила в спальню, запирала дверь и подолгу болтала с подругами по телефону, смотрела старенький телевизор или, надев наушники, слушала на плейере заигранные диски с популярными мелодиями. Мама так и не решилась уйти от отца, а он умер от цирроза печени, когда я училась в выпускном классе средней школы. Отец никогда не увлекался алкоголем и заботился о здоровье, и у меня сохранились о нем довольно теплые воспоминания. Он носился со мной как с писаной торбой и баловал при каждом удобном случае, покупал серьги и диски с любимыми мелодиями. Первую машину — старенький «фольксваген-жук» — мне тоже купил он. Думаю, женщин привлекали в отце щедрость и умение быть внимательным. Когда он проводил время с какой-нибудь женщиной, она становилась для него центром вселенной.

В изменах отца я винила маму. Ведь она могла в любой момент уйти от него, и я считала, что почти все несчастья она навлекает на себя сама. Письмо, в котором говорилось о моем зачислении в университет штата Орегон, стало по-настоящему счастливым билетом.

До встречи с Рэнди у меня в течение полугода длились «взрослые» отношения с одним парнем, которые на поверку оказались сплошным ребячеством. Брэд проходил курс магистратуры по английской литературе и был обычным книжным червем, длинным и худосочным, в круглых очках в тонкой металлической оправе. В большой и шумной компании он робел, но, когда мы оставались наедине, болтал без умолку. Одной из причин, заставивших меня увлечься Рэнди, стало то, что он был полной противоположностью Брэда. Но когда мы только познакомились с Брэдом, я еще не избавилась от присущего подросткам слюнявого романтизма, и его бледная физиономия с горящим взглядом вызывала сладкую дрожь во всем теле. Мы познакомились через общих друзей, когда я училась на втором курсе.

Бурное романтическое увлечение длилось девять месяцев, пока не зашло в тупик и не стало губительным для обоих. Поначалу мы запирались в спальне Брэда на верхнем этаже, пока его товарищ по комнате совершенствовался в игре на гитаре внизу. Мы почти никуда не ходили, перестали общаться с друзьями, и нам ни до чего не было дела. Просто хотелось быть вдвоем и забыть об окружающем мире. Нахлынувшее чувство оказалось сильным, а для меня — совершенно новым. Во время учебы в старших классах у меня было несколько любовных приключений и бредовых увлечений, но они ни к чему не привели, так как их сдерживали напряженная обстановка дома и общественное мнение. Кроме того, я точно знала, что брошу все и всех и сбегу из городка, как только подвернется удобный случай. С Брэдом все было серьезно, вместе мы чувствовали себя легко и непринужденно, а секс приносил столько радости и острых ощущений, что после очередного свидания я часами не могла прийти в себя.

Потом начались придирки, сцены ревности и недовольство друг другом, безо всякой на то причины, за которыми следовали шумные потасовки с криками и грязными оскорблениями. В конце концов мы напивались, и дело заканчивалось примирением с «пьяными» слезами и сентиментальной болтовней. Бесконечные ночные звонки по телефону и слезливые исповеди. Две девушки, которые жили со мной в одной квартире, недвусмысленно намекали, что давно пора отделаться от этого придурка. Наконец стал очевидным факт, который мы упорно не желали признать: нам больше никогда не будет хорошо вместе, первые месяцы любви ушли безвозвратно, и от пламенной страсти осталась лишь зола. В душе Брэд все еще был подростком, юным дурачком, который нацелился на романтическое завершение наших отношений. Однако в сложившейся ситуации продолжать их стало опасно, потому что мы просто могли натворить ужасных дел, совершить что-нибудь непоправимое или покалечить друг друга.

Для окончательного разрыва потребовалась еще пара месяцев, во время которых делалось несколько попыток к примирению. С моей стороны они были неискренними, а Брэда доводили до отчаяния. Через несколько лет, когда мы только что переехали в Кэри, я отыскала его по Интернету. Тогда я все еще боялась потерять связь с прошлым, но наступил момент, когда именно так и пришлось сделать. Я поняла, что это совсем не трудно и даже имеет ряд преимуществ. У Брэда есть жена и двое детей, он сам преподает в общинном колледже в Небраске. Я желаю ему всего наилучшего и надеюсь, что время от времени он вспоминает обо мне с тем же чувством запоздалого раскаяния, что и я. Это не ностальгия, а скорее нечто большее, чем обычная нежность. Сладкая боль, если на свете существует такое понятие.

А теперь снова представьте себя на моем месте, через год после получения степени бакалавра наук в области маркетинга, без малейшего понятия о том, что делать дальше. Прибавьте к этому неуравновешенное поведение, случайные, по пьянке, связи на одну ночь, непристойные шутки и дурацкие выходки. Я не отличалась разборчивостью, но всякий раз чувствовала себя все более потерянной и опустошенной.

И тут вдруг откуда ни возьмись появляется Рэнди Мосли, поначалу просто очередной знакомый из бара. Мы торопливо целуемся при расставании, обмениваемся номерами телефонов… Он настойчиво звонит каждый день, договаривается о встречах… И кто бы мог подумать: этот парень оказывается человеком изобретательным и властным, уверенным в себе и разбирающимся во многих вещах. На третье свидание Рэнди принес сделанный им карандашный набросок моего портрета. Глаза ему явно не удались, они казались пустыми и неживыми, но я списала эту неудачу на отсутствие таланта художника. Однако его стремление меня порадовать было трогательным, и, кроме того, открылось еще одно увлечение Рэнди, о котором я и не подозревала. Но самую важную роль сыграла его реакция на мои откровения, в которые я, выпив лишнего, пустилась через два месяца после нашего знакомства. Поначалу я представила дело так, будто Брэд был для меня не серьезным увлечением, а одним из капризов, но однажды ночью, во время распития второй бутылки вина, меня понесло. Внимательно выслушав мои излияния, Рэнди не сбежал и не перестал звонить, а наговорил о Брэде всяких гадостей, которые я так жаждала услышать. Он не спрашивал, как меня угораздило связаться с таким неудачником, а просто высказывал свои весьма нелестные суждения по поводу Брэда и наших несостоявшихся отношений. Я и не заметила, как уснула у него в квартире, а потом стала носить его вещи и позволила оплачивать все свои расходы.

Поведав Рэнди историю своей несчастной любви, я вдруг обнаружила, что раскрываю перед ним все самые тайные уголки души и посвящаю в тайны, с которыми никогда не делилась даже с лучшими подругами. Как-то мы отправились в горы и провели уик-энд в шале, где валялись голышом на мягких раздутых матрацах. Вот тогда я рассказала о своей подруге, которая погибла, когда мы еще учились в школе.

— Помню, как мама сообщила мне о смерти Джессики, — начала я свой рассказ. — Она даже не назвала ее по имени, а просто сказала, что погибла «дочка Кей Флайт». Именно так назвала Джессику миссис Стенсил, которая позвонила маме и рассказала, что дочка Кей Флайт погибла в аварии на Олд-Бридж-роуд. «Ты ведь хорошо ее знала, детка?» — спросила мама, как будто сама не была знакома с Джессикой. Всего днем раньше мы с Джессикой и ее другом Грегом курили тайком за молодежным центром. Грег не справился с управлением, и его джип перевернулся, а Джессика не пристегнула ремень безопасности. Мама не преминула об этом упомянуть, словно хотела убедиться, что я извлеку соответствующий урок из трагедии. Словом, она действовала в своем духе.

Рэнди ни разу не прервал мой рассказ и только ласково гладил по голове.

О своем прошлом он говорил мало, так, отдельные обрывочные рассказы из детства и юности. Рэнди рассказывал, как лучший друг предал его из-за девушки, как другие дети не давали ему прохода и обижали только потому, что он гораздо умнее и сообразительнее, и в результате, он все глубже погружался в одиночество. Как-то раз исчезла любимая собака Рэнди, а потом оказалось, что ее убил садист-сосед. Его рано бросили родители, и мальчик переходил из одной приемной семьи в другую, где с детьми часто обращаются очень жестоко. Все воспоминания говорили о несчастливом детстве. На Рождество ему дарили только поношенные и подержанные вещи, а когда в шестом классе пришлось выступить с докладом по какой-то книге, обнаружилось, что у мальчика заплыл глаз, так как накануне приемная мать сильно ударила его по лицу. Словом, намеков Рэнди было достаточно, чтобы получить представление о его прошлой жизни, и я не лезла в душу к любимому. И все-таки удивляло, что после таких тяжких испытаний совсем юный человек не сломался и сохранил силу духа и целеустремленность.

Джессика Флайт. Моя первая потеря и первое близкое знакомство со смертью. Я вдруг поняла, как хрупок окружающий мир. Смерть обрела материальное обличье, оставаясь в то же время чем-то нереальным. Словно неведомая сила переключила в радиоприемнике диапазон, и сознание заполнили шумовые помехи, которые не дают смириться с тем, что эта девочка больше никогда не угостит меня сигареткой и не поможет подогнать по фигуре кофточку, чтобы привести в восторг Зака, приятеля Грега. Она просто перестала существовать. Джессика никуда больше не пойдет, не станет старше, не решит свои проблемы со школьными оценками и не узнает, приняли ли ее в колледж.

На следующий день после похорон Джессики папа нашел меня плачущей в гараже. Он сел рядом и неуклюже похлопал меня по спине, но утешать не стал, потому что любые слова в таких случаях кажутся банальными и пошлыми. Потом папа стрельнул у меня сигаретку с марихуаной и заверил, что ничего не расскажет маме, если и я буду молчать.

* * *

Виктор Хэдок работал куратором и присматривал в общежитии за первокурсниками, которые только поступили в колледж. Ему было двадцать лет, когда семнадцатилетний Рэнди появился в колледже Фридом-Холл, в студенческом городке университета штата Орегон. Рэнди получал стипендию для нуждающихся студентов, которую ему дали по заявлению, после того как год назад погибли при пожаре в доме его последние приемные родители.

Виктора считали знающим куратором и дружелюбным парнем, который охотно помогал новичкам приспособиться к тяготам университетской жизни. Он увлекался туризмом, рыбной ловлей и охотой, участвовал в гонках на каяках и проводил лето в таких местах, как ущелье Снейк-Ривер или национальный заповедник Бэдлендс. За год до того, как в его жизни появился Рэнди, Виктор провел целый месяц, путешествуя по Арктическому национальному заповеднику дикой природы на Аляске.

Одним из первых репортеров, прорвавшихся ко мне в первую неделю после ареста Рэнди, был парень моих лет, доброжелательный и уважительный. Вопросы он задавал вежливо, а не выкрикивал в лицо, как большинство его коллег. Я тогда жила в Эль-Рее, так как мама еще не успела перевезти меня в Тейперсвилль, в вынужденную ссылку. В общем, я впустила репортера в дом и честно отвечала на его вопросы в течение часа, а потом из магазина вернулась мама и выставила парня вон. Я отдала ему семейный альбом с фотографиями, объясняя свой поступок тем, что фотографий там совсем мало, все они сделаны почти сразу после свадьбы, да я и не хочу хранить их у себя.

В альбоме был снимок, который Рэнди привез с Аляски, и он, похоже, произвел на газетную братию такое же впечатление, что и на меня несколькими годами раньше. Именно такой эффект Рэнди и надеялся произвести. Одним словом, газета напечатала снимок, якобы отражающий частицу прежней жизни Рэнди, а потом он случайно попал на канал Си-эн-эн, который показал его на всю страну.

Увидев фотографию, родители Виктора Хэдока позвонили в полицию и заявили, что у них есть точно такая же, а изображенный на ней человек — вовсе не Рэнди. Виктор пропал во время летнего учебного курса, через год после того, как Рэнди поселился у него в общежитии. Он собирался лететь в Денвер и провести месяц у друзей, но так там и не появился. В то время Рэнди записали на летний учебный курс. Местная полиция занялась поисками Виктора после того, как туда обратились его родители. В течение нескольких недель все стены в университетском городке были обклеены фотографиями Виктора, которые пересняли со студенческого билета, с подписью внизу: «Помогите найти пропавшего человека» — и номерами контактных телефонов. Но осенью в городок вернулись с каникул студенты, приехали новые первокурсники, и у полиции появилось множество других забот, таких как пьяные водители, изнасилования во время свиданий и другие весьма опасные выходки молодых людей, впервые в жизни вырвавшихся на волю. Дело Виктора не закрыли, и родители продолжали поиски, но ни его самого, ни его трупа так и не нашли. До сих пор никто не знает, что случилось с Виктором Хэдоком. Ни на одном допросе, ни до, ни после суда, Рэнди ни словом не обмолвился о его судьбе.

«В полной темноте, возвышаясь над всей Вселенной». Рэнди побывал там только в мечтах.

Глава 7

В эти дни я не отвечала на телефонные звонки. Телефон звонил, я слушала сообщения, а потом их стирала. Все это было грустно и в то же время забавно, потому что раньше при каждом звонке я срывалась с места и с волнением смотрела на определитель в надежде увидеть знакомое имя. В последние годы на экране обычно появлялось сообщение «в список не включен». Значит, звонит очередной телемаркетер или производится опрос потребителей. Я часто поднимала трубку и разговаривала с представителем какой-нибудь фирмы, даже если не собиралась подписываться на то, что мне предлагают. Просто хотелось услышать голос взрослого человека. Эти типы охотно отнимают ваше время, но страшно злятся, когда понимают, что впустую пропало их собственное.

Теперь сообщения шли одно за другим. Звонили из газет и телестудий, всем не терпелось узнать мою версию, а она заключалась в том, что хотелось послать всех подальше. Вот только мне от этого никакого толку. Два раза с работы позвонил Джим. Как он сам сказал, просто так, чтобы я не чувствовала себя одинокой и всеми покинутой. Это лишний раз подчеркнуло мое зависимое положение и окончательно вывело из себя. Что он может предложить? Себя в качестве терпеливого слушателя и неумелого любовника? Потом я вспомнила, сколько Джиму пришлось пережить из-за болезни ребенка и фокусов неверной жены, и теперь уже разозлилась на себя. Но так и не перезвонила.

А потом в четверг утром раздался еще один звонок:

— Здравствуйте, это миссис Рен? Меня зовут Кэролайн Роу, мы с мужем Дуэйном являемся владельцами частного сыскного бюро в нашем районе. Неприятно об этом говорить, но именно мы навели мистера Притчета на ваш след. Нас наняла по субподряду дочерняя фирма компании, к которой мистер Притчет обратился в Калифорнии. Как оказалось, они не знали о причинах, по которым вас ищут. Я звоню, чтобы принести искренние извинения. Мы думали, что у нас действует приличная система контроля, которая исключает возможность влипнуть в такую неприятность, но в этом случае она нас подвела, а на вас обрушился этот страшный удар. Я понимаю, вы не хотите с нами разговаривать, но есть интересная информация, касающаяся мистера Притчета, и мы хотим передать ее вам. Так, несколько пикантных подробностей, которые помогут отделаться от этого типа. Поверьте, нам правда очень неприятно, что все так вышло… Мне нечего больше сказать… Вот наш номер телефона… — Я узнала индекс Клейтона, спального пригорода в восточной части Рэли.

По правде говоря, мне было любопытно узнать, как именно Притчету удалось меня выследить. В интервью он упомянул частную фирму в Лос-Анджелесе, и моя буйная фантазия сразу же нарисовала образы людей в темных солнцезащитных очках, с портативными рациями и спутниковыми телефонами. Конечно, это полный бред. Ведь, чтобы остаться неузнанной, я не принимала никаких особых мер предосторожности, не считая смены имени и переезда в другой конец страны. Просто мне очень не хотелось, чтобы Рэнди нас нашел, хотя его возможности сильно ограничены. Теперь-то я понимаю, что меня мог выследить любой, и для этого лишь требуется просмотреть сайты, где представлена нужная информация, что займет не более получаса.

Сообщение Кэролайн Роу могло быть очередной уловкой той категории людей, которые далеки от заботы о моих интересах.

Открыв телефонную книгу, я стала искать частные сыскные бюро. Кто бы мог подумать, что они дают рекламные объявления? Очень скоро я нашла телефонный номер бюро супругов Роу. Рекламного объявления у них не было, только название самой фирмы. На душе полегчало, но я пока не видела смысла в том, чтобы им звонить. Притчет — человек богатый, недавно пережил трагедию и имеет веские причины, чтобы затаить на меня злобу. Нужно переждать грозу, а когда небо станет ясным, можно снова высунуть голову на свет божий.

Разумеется, если я до тех пор не сойду с ума.

Потом после школы пришел домой Хейден, и снова все переменилось. Сын не плакал, но его лицо исказила горестная гримаса, и я с первого взгляда поняла, что слезы не за горами.

— Милый, я думала, ты пойдешь к Калебу, — сказала я, вздыхая, и обняла своего мальчика.

— Его мама больше не пустит меня к ним в гости, — ответил Хейден. В глазах сына застыли боль и непонимание. Он не мог принять того, что происходит вокруг. По детскому самолюбию нанесли предательский удар из-за угла, и это было омерзительно. — Она говорит, что не разрешит ему дружить со мной.

Внутри словно что-то оборвалось, а потом пришло чувство ожесточения на весь мир. В течение нескольких часов я безуспешно пыталась успокоить сына. Мне вдруг захотелось позвонить Гэбби Макферсон и высказать все, что я думаю о ее сыночке и супруге, о дерьмовом доме и дурацких оправданиях по поводу его безвкусной обстановки. Вместо этого я сняла трубку и набрала номер, который оставила на автоответчике Кэролайн Роу.

* * *

Мы встретились в субботу днем в Рэли, в Пуллен-парке, любимом месте отдыха горожан, с игровыми площадками, бассейнами, качелями и каруселями. День выдался ясный, солнечный и довольно теплый для конца зимы. На неласковом бледно-голубом небе не было видно ни облачка. Люди радовались хорошей погоде и спешили воспользоваться счастливой возможностью погулять на свежем воздухе. В парке толпился народ. Я села за столик под зонтиком, рядом с горками и качелями, чтобы не упускать Хейдена из вида. Вскоре пришли супруги Роу. Они вскользь упомянули, что не имеют собственных детей, видимо, желая объяснить свою реакцию на шумную возню и громкий смех ребятишек, от которого оба подпрыгивали на стульях. Я уже успела забыть, как режет непривычный уху пронзительный визг оравы разбушевавшихся детишек. Дуэйн Роу шутливо заметил, что это напоминает ему годы службы в полиции, когда приходилось разгонять молодежные вечеринки.

Дуэйн Роу был невысокого роста и плотного, крепкого, как у борца, телосложения. Он носил кепку с эмблемой бейсбольного клуба «Дарем буллз», которую при знакомстве со мной снял, а потом снова водрузил на голову. У меня в памяти остался венчик коротко подстриженных, поседевших раньше времени волос, на которых местами виднелись проплешины. Я догадалась, что кепка является неотъемлемым атрибутом, с которым он никогда не расстается. Вельветовая куртка и полинявшие голубые джинсы придавали Дуэйну вид «своего парня» и давали возможность не выделяться из толпы других мужчин средних лет, которых было полно в парке. Кэролайн представляла собой полную противоположность мужу. Спортивная, стройная крашеная блондинка, она превосходно сохранилась, и только глаза выдавали возраст, который Кэролайн так тщательно старалась скрыть. Тем не менее я вполне могла представить ее в толпе поклонников в возрасте от двадцати до пятидесяти и старше. Далеко не каждая женщина может похвастать тем же. Она умудрялась щеголять в джинсах с заниженной талией, которые носят девчонки вдвое моложе, и не выглядеть при этом молодящейся и жалкой. Несколько папаш, якобы присматривающих за своими отпрысками, вертелись поблизости от нашего столика и бросали на Кэролайн недвусмысленные взгляды. Дуэйн сохранял невозмутимый вид и словно ничего не замечал.

Кэролайн принадлежала к типу южанок, которых неудержимо тянет побыть с вами на короткой ноге. Вместо традиционного рукопожатия она быстро обняла меня за плечи.

— Ах, дорогая моя, ну как нам искупить вину? — затараторила Кэролайн, устремив на меня горящий взгляд. Казалось еще мгновение, и она упадет передо мной на колени перед всем честным народом. — Ну отхлещите нас но щекам или вылейте на голову содержимое своего бокала. Словом, делайте что хотите!

— Думаю, в этом нет надобности, — ответила я. Мы сели за столик, и я отыскала взглядом Хейдена. Он играл с детьми возле качелей. Ребята разговаривали с сыном дружелюбно, и они вместе весело смеялись. Я подумала, что, возможно, дети его не узнали и не имеют понятия, кто его мать.

— Мне нравится ваша прическа, — заметил Дуэйн.

— Благодарю. — Вчера, пока Хейден находился в школе, я сделала стрижку и покрасила волосы на три тона темнее. Я также надела огромные солнцезащитные очки и все-таки привлекла к себе несколько недоброжелательных взглядов. — Итак, что вы хотите сообщить?

Усевшись рядом со мной, Кэролайн извлекла из большой потертой кожаной сумки папку. Создавалось впечатление, что она не расстается с этой сумкой со времен ранней юности.

— Сначала позвольте сказать несколько слов о нас. Дуэйн шесть лет служил офицером полиции в Балтиморе, а потом еще восемь — в Рестоне, в штате Виргиния. В Рестоне я работала репортером в газете, там мы и познакомились. Когда муж решил оставить работу в полиции, мы переехали сюда, потому что я здесь выросла, а на тот момент моя мама сильно болела. Сейчас ей лучше, но нам здесь понравилось, и мы открыли свою контору. Сейчас бюро в основном занимается такими делами, как разводы, мошенничество при страховании…

— Выслеживание людей, — продолжила я.

Дуэйн добродушно рассмеялся.

— Именно так, — ничуть не смутилась Кэролайн. — Это не так романтично, как людям кажется, но я вижу, вы, к счастью, не страдаете таким заблуждением. А теперь о вашем деле. Месяцев пять назад нам позвонили из другого сыскного бюро на западном побережье…

— Вы упоминали об этом в своем сообщении.

— Дорогая, думаю, миссис Рен будет признательна, если ты наконец перейдешь к сути дела, — деликатно заметил Дуэйн.

— Да нет, пусть продолжает, — откликнулась я. — Просто мне все это кажется довольно странным.

— Как бы там ни было, мы с Дуэйном обычно располагаем достаточной дополнительной информацией, чтобы выявить тех, кто обращается к нам с просьбой найти человека, преследуя неблаговидные цели. Мы не помогаем фанатам, гоняющимся за знаменитостями, и не работаем со страховыми компаниями, которые имеют дурную репутацию.

— И это немного сужает поле деятельности, — с улыбкой заметил Дуэйн.

Кэролайн слегка шлепнула его по руке.

— Я стараюсь рассказать то, что ей нужно знать. — Она взглянула на меня. — Разве он сам не просил меня поторопиться?

Я кивнула, чувствуя, что, несмотря на мою решимость сохранить неприступный вид, все это становится очень забавным.

— Вот видишь? — обратилась Кэролайн к мужу. — А теперь заткнись, пока я не закончу. Так вот, когда Дуэйн еще работал в Рестоне, у него был напарник, который потом переехал на Запад. Он работает на фирму, о которой я говорила, она гораздо больше нашего бюро. По-моему, у них работает двадцать детективов и имеется куча денег. Этот парень позвонил Дуэйну и представил все так, будто вы привлекались по гражданскому делу, но сбежали и сменили имя, чтобы избежать вызова в суд. Они знали ваше повое имя и адрес. От нас только требовалось установить, что это именно вы, и сообщить ваш распорядок дня. Мы с мужем покопались в Интернете и узнали вашу историю. Должна сказать, даже тогда мне показалось, что такое дело противоречит нашим принципам, но к тому моменту мы уже взялись за работу. А потом я подумала, что, возможно, за те годы, что прошли после ареста мужа, вы тоже успели что-нибудь натворить. Затем появился мистер Притчет, и мы передали ему материалы расследования, которые он использовал, чтобы привязаться к вам. Я слышала, он стал приставать, когда вы отправились за покупками?

— Откуда вы знаете?

— Да мы переговорили с мистером Притчетом, — ответил Дуэйн. — Позвонили и недвусмысленно выразили неудовольствие по поводу грязной кампании, которую он затеял. Но фирма моего приятеля уже выписала чек за работу, и Притчет заявил, что больше не нуждается в наших услугах, и повесил трубку.

— Как здорово, что вы ходите за покупками поздно вечером, — доверительным тоном заметила Кэролайн, пододвигаясь поближе и кладя руку на плечо. Я едва удержалась, чтобы не отпрянуть в сторону. — Что может сравниться с пустым магазином, когда там только ты и «Мьюзак»? Такую мелодичную тихую музыку по-прежнему называют «Мьюзак»? Как бы там ни было, но у меня сердце разрывается на части, когда я думаю о безобразных приставаниях этого типа. Поверьте, мы этого не хотели. Дуэйн также имел серьезный разговор со своим приятелем из Лос-Анджелеса.

— Закончилось тем, что мы лишились нескольких выгодных деловых связей.

Мне очень хотелось относиться к этим людям с симпатией, но после слов Дуэйна я не сдержалась и выпалила:

— Вчера вечером мне пришлось рассказать сыну правду об отце. Раньше я говорила, что он обычный преступник и его уже нет на свете.

Некоторое время они молчали, и мы втроем смотрели на качели. Ловко раскачиваясь ногами, Хейден взлетал высоко вверх, и его волосы развевались на ветру. Небо стало затягивать облаками, похолодало, и у детей изо рта и носа вылетали клубочки пара, которые быстро таяли в воздухе.

— Благослови его Господь, такой славный малыш, — задумчиво проговорила Кэролайн. Но когда женщина повернулась ко мне лицом, я увидела плотно сжатые губы и холодный взгляд. — Узнав, что невольно стали причиной ваших несчастий, мы провели собственное расследование биографии мистера Притчета, и у нас имеются некоторые соображения, как заставить его отвязаться от вас.

— Во-первых, вам действительно нужно что-то ответить прессе, — заметил Дуэйн. — Понимаю, это кажется глупостью, но если люди не услышат вашу версию, они решат, что вся болтовня на ваш счет — сущая правда. Дженнифер Маклин сделала самый подробный репортаж, и только ей удалось взять интервью у Притчета. Поэтому полезнее всего привлечь ее и попросить взять интервью у вас. Это нелегко, но когда вы объясните, что являетесь такой же жертвой, как и Притчет, люди с большей готовностью проявят к вам сочувствие и сострадание.

— Постойте. — Я сделала предостерегающий жест рукой. — Сначала скажите, каким образом вашему приятелю из Лос-Анджелеса удалось меня отыскать. Вам это известно?

Кэролайн бросила вопросительный взгляд на мужа и вздохнула. Дуэйн утвердительно кивнул.

— Ваша мать умерла в прошлом году, не так ли?

Черт побери! Так и есть!

— Да, прошлой зимой. Она никогда не жаловалась и говорила, что у нее обычные болячки, как у всех пожилых людей. А это оказался рак желудка. Она оставила записку, где просила не устраивать похороны, потому что не хочет, чтобы я приезжала и снова привлекала всеобщее внимание.

— Она хотела сделать как лучше, — сочувственно заметил Дуэйн. — Однако в завещании упомянула ваши настоящее и теперешнее имена, и оно было оформлено на ваш банковский счет, когда определилась сумма. Вы подписались своим именем.

Я приехала на две недели и разложила все вещи по ящикам и коробкам, а потом наняла людей, чтобы вывезти их в «Гудвилл». Мне не хотелось встречаться со старыми друзьями, и я выходила из дома всего несколько раз. Хейден бродил по дому, удивленно озираясь по сторонам. Малыш чувствовал мое настроение и старался не путаться под ногами. Сын переходил из одной пустой комнаты в другую, играл с карманным компьютером и рассматривал фотографии на стене, пока я их не упаковала. Он спрашивал о людях на снимках, а я говорила, чтобы он не мешал, потому что мне надо сосредоточиться. Я с большим убытком продала дом банку и оставила себе только три коробки с памятными вещами, важными документами и фотографиями, папку с подшивкой маминых редакционных статей, вырезанных из газет. Находясь в доме матери, я вспоминала о ней не часто, тратя всю мысленную энергию на проклятия в адрес Рэнди.

— Я не знала, к чему все приведет, — обратилась я к супругам Роу. — Думала, все про меня забудут, но на самом деле всегда чувствовала, что рано или поздно мать меня разоблачит.

Глава 8

Узнав радостную новость, мама не выразила особого восторга.

— Ты хорошо расслышала, что я сказала? Скоро ты станешь бабушкой.

— Да-да, конечно, я рада за вас обоих, — откликнулась мама с тревогой в голосе. Даже по телефону чувствовалось, что она не особенно довольна. — Передай Рэнди мои поздравления. Только я думала, вы хотите подождать с детьми еще пару лет. А на работе ты уже сообщила?

— Мама, о беременности стало точно известно только вчера.

Я общалась с матерью из кухни нового дома в колониальном стиле, площадью три тысячи квадратных футов, с цокольным этажом и гаражом на две машины. Особняк стоял в самом конце тупиковой улицы, и поэтому первоначальная цена поднялась на двадцать тысяч долларов, хотя он ничем не отличался от своих соседей и находился всего в десяти минутах езды от старого дома, где мы провели последние пару лет. Мы с Рэнди называли его «наш стартовый рубеж». Новое жилище было огромным, со сводчатыми потолками и лестницей в модернистском стиле, ведущей из холла на цокольный и верхний этажи. В просторной кухне легко заблудиться, а кладовая по размеру скорее напоминала спальню. Нам обоим надоел старый дом, в котором мы стали чувствовать себя стесненно и неуютно. Когда Рэнди повысили по службе и назначили главным контролером по округу, он сразу заявил, что хочет отсюда переехать. Я решила, что, возможно, муж робеет перед вышестоящими сотрудниками. У всех его новых коллег по работе были семьи в отличие от прежней команды, состоявшей из сумасбродных выпускников школы бизнеса, которые только собираются стать настоящими профессионалами в своем деле. Втайне я надеялась, что муж пока не чувствует давления с их стороны и у меня в запасе имеется достаточно времени до того момента, когда численность семейства Мосли существенно возрастет, заполнив собой новые хоромы.

Однако в последние пару недель я по понятным причинам чувствовала себя паршиво и пребывала в состоянии депрессии. Мои переживания носили двойственный характер. Еще не прошло потрясение от слов врача, который сообщил о беременности, а это повлекло за собой массу других сопутствующих проблем. Очень скоро нам придется изменить привычный образ жизни, ограничить расходы, позаботиться о том, чтобы в новом доме малыш чувствовал себя в полной безопасности. Одним словом, нужно решить множество самых разных вопросов, от которых голова идет кругом.

Мама, как всегда, оказала достойную поддержку. — Милая, не подумай, что я не рада, — заявила она во время очередного телефонного разговора. — Новость просто замечательная. Ты ведь знаешь, я жду ее с самого дня вашей свадьбы. Это ты до хрипоты спорила, утверждая, что без ума любишь работу и, прежде чем завести ребенка, хочешь добиться впечатляющих результатов и сделать карьеру. Ты и меня приучила думать так же.

Мама перечисляла очевидные факты, испытывая удовлетворение от возможности побыть в роли человека, который смеется последним. Действительно, счастье материнства обрушилось на меня неожиданно, и я оказалась совершено к нему не подготовленной. Тем более что в последние годы я не раз громко заявляла мужу и всем окружающим о своем нежелании иметь детей.

— Нет, не сейчас, еще не время, — упорствовала я.

— Ну а хотя бы до сорока лет мы успеем? — интересовался Рэнди, и я, не обращая внимания на саркастический тон мужа, настаивала, что это действительно самый подходящий возраст для рождения ребенка.

До того утра, когда я узнала, что стану матерью, сорокалетие маячило где-то в отдаленном будущем и было понятием довольно абстрактным. Но теперь я понимала, что когда достигну этого почтенного возраста, моему ребенку придет время получать водительские права. А потом начались мучительные приступы тошноты.

Мама с упоением описывала все страдания, которые ей пришлось претерпеть в ожидании моего появления на свет. Она не переставая вещала об отеках на ногах, болях в спине, судорогах и внезапных истериках без причины.

— Знаешь, ведь говорят, у дочери беременность протекает так же, как у ее матери. Как подумаю о мучениях, которые тебе придется переносить все эти девять месяцев… Да, не позавидуешь, — говорила она, изображая тревогу, из-под которой сквозило злорадство.

После смерти папы мама, мягко говоря, стала вести себя более раскованно. Она прямо-таки расцвела и превратилась в местного оракула, сведущего абсолютно во всех вопросах. Она безвозмездно работала в молодежном центре, преподавала в воскресной школе и писала статьи для газеты «Тейперсвилль диспэч», которые печатали на странице писем в редакцию. Честно говоря, я называла это состояние «расцветом», только когда мать не доводила меня до белого каления. Как правило, после очередного разговора по телефону я приходила к выводу, что имею дело с человеком, страдающим навязчивыми идеями. Мама звонила по нескольку раз в неделю и подвергала критике все стороны нашей с Рэнди жизни, которые мне самой казались огромной удачей, непонятно почему и совершенно незаслуженно обрушившейся нам на голову золотым дождем. Наша жизнь могла служить классическим примером осуществления «американской мечты». Все складывалось настолько удачно, что иногда даже становилось не по себе. Во время беременности на меня нахлынули воспоминания обо всех обидах и душевных ранах, которые мама регулярно наносила мне с самого детства и по сей день. Я объясняла свое состояние гормональным сдвигом и мысленно пыталась ее оправдать, но внутренний голос не уставал нашептывать: «Она всегда к тебе придиралась, потому что знала: тебя папа любит гораздо сильнее, чем ее».

Я носила под сердцем ребенка, а у матери наступил климакс. И все же период, в который мы вступали, обещал стать замечательным.

— После рождения ребенка мне придется провести у вас несколько месяцев, — тараторила мама, и я представила, как она слоняется по дому, в котором я выросла, с телефоном, зажатым между подбородком и плечом, одной рукой поливая цветы, а другой набирая на компьютере очередную статью. На заднем плане слышались подозрительно знакомые звуки, напоминающие стук клавиш. — Рэнди придется потерпеть мое присутствие, но будь уверена, не пройдет и пары дней, как он сам станет меня благодарить.

— Конечно, станет, — вяло согласилась я.

Рэнди вел себя с мамой подчеркнуто вежливо, но в ее отсутствие не скрывал своей неприязни. Муж объяснял скептицизм и насмешки в ее адрес тем, что мама всегда стремится выставить меня в самом невыгодном свете и после пятиминутного общения с ней всем становится известно о моих недостатках, как реальных, так и созданных богатым маминым воображением. А правда заключалась в том, что эти два человека были полными противоположностями. Мама вечно суетилась и не могла ни на чем сосредоточиться. Она доводила Рэнди до бешенства, когда ему случалось провести в ее компании несколько часов. Муж был похож на луч лазера, сконцентрированный в одной точке, а мама постоянно отвлекала его внимание. Поначалу я пыталась выступать в роли третейского судьи, но быстро сообразила, что эти двое во мне не нуждаются, и заняла позицию наблюдателя, с интересом следя за развитием их отношений.

Поднявшись с табурета, я стала вышагивать по новому паркетному полу, а мама все не унималась и продолжала что-то лопотать мне в ухо. Рэнди прикрепил к двери кладовой стеллаж для баночек со специями. Открыв дверцу, я в очередной раз восхитилась великолепной полировкой, а потом принялась расставлять баночки с корицей, петрушкой и эстрагоном так, чтобы все этикетки были повернуты в одну сторону. Никогда в жизни я не пользовалась этими приправами, так как наш ужин обычно состоял из полуфабрикатов, что меня вполне устраивало. Поймав себя на мысли, что мои манипуляции напоминают действия больного навязчивым неврозом, я демонстративно повернула баночку с паприкой этикеткой назад.

— Ты что, собираешься работать до самых родов? — поинтересовалась мама. — Просто хочу сказать, что привыкла видеть в тебе карьеристку. Знаю, ты любишь все планировать заранее, и создается впечатление, что новость о ребенке прежде всего ошарашила тебя саму.

С того момента как мама начала писать статьи в рубрику «Что слышно в городе?», ее лексикон регулярно пополнялся модными словечками, и эта привычка страшно раздражала, так как она, как правило, вставляла их совершенно не к месту. За все время, проведенное в отчем доме, я не слышала от нее слова «карьеристка». Скорее всего следующим маминым перлом станет «синергия». После общения с мамой мне страстно хотелось воскресить из мертвых папу, потому что таков был единственно верный способ заставить ее закрыть рот. Понимаю, это всего лишь дешевая шутка, хотя мама не стала бы возражать.

— Мама, мы хотели подождать с ребенком, но противозачаточные таблетки дают только девяносто девять процентов гарантии. Ничего не поделаешь, я стала редким исключением, которое только подтверждает правило.

В этот момент из соседней комнаты раздался тихий уверенный голос мужа:

— Пора. Пора дать жизнь нашему ребенку.

— Может быть, стоит подать в суд на компанию, которая производит противозачаточные таблетки? — спросила мама, наполовину в шутку, наполовину всерьез. Фармацевтические компании стараются всеми правдами и неправдами избежать судебных процессов и огласки в прессе.

— Разумеется, мама, забеременевшая замужняя женщина вызовет нежелательную реакцию прессы.

Я с опозданием отреагировала на замечание мужа и бросила взгляд в угол, где Рэнди удобно устроился в кожаном кресле, которое купил на премиальные деньги, чтобы потешить себе душу. Мне сначала показалось, что он смотрит на меня и взглядом просит закончить затянувшуюся беседу с мамой. Так часто случалось прежде. Однако лицо мужа было закрыто газетой, но не местной, а старым выпуском «Чикаго трибюн». Я так и застыла на месте, а мозг начал лихорадочно работать. На прошлой неделе Рэнди ездил в Чикаго по делам, и я нашла эту газету у него в чемодане, когда забирала оттуда грязное белье. На первой странице писали о злодейском убийстве целой семьи. Именно эту статью под заголовком «Зверское убийство семьи в тихом городе. Уцелевший спасся в соседней комнате» внимательно изучал мой муж. Заголовок сразу привлек внимание, когда я разбирала чемодан Рэнди, а сенсационные подробности, упомянутые в статье, вызывали дрожь. Убийство произошло в пригороде Чикаго, преступник проник в дом и убил супружескую пару и их дочь. Газета высказывала предположение, что убийство носит ритуальный характер, так как все трупы были изуродованы особым способом. Младший сын, имя которого не упоминалось из-за незначительности его особы, успел спрятаться в комнате для гостей и остался в живых. Его на какое-то время поместили в больницу, чтобы дать возможность оправиться от нервного потрясения, а потом отпустили и отдали под опеку родственников. Просто невообразимо!

Глядя на знакомый заголовок, я задавала себе вопрос, зачем мужу понадобилось перечитывать вышедшую на прошлой неделе газету из другого города, которую он, должно быть, подобрал в аэропорту в день прибытия или отъезда.

Словно легкая рябь пробежала по гладкой поверхности воды. Страшная догадка вихрем пронеслась в сознании и с глухим всплеском ушла в черную глубину.

— Ты уже сказала Рэнди, что тебе предлагают повышение по службе? — не отставала мама.

Компания «Шоу ассоушиэйтс» предложила мне должность начальника отдела маркетинга, что было неслыханной честью для человека, который проработал там менее десяти лет, тем более если речь идет о женщине. Благодаря мне компания заключила пару выгодных сделок и получила хорошую прибыль, а я сама вырвалась из заколдованного круга, именуемого дискриминацией по разным признакам. Это была мелкая рекламная фирма, всего с тридцатью штатными сотрудниками и парой продавцов, работавших за комиссионное вознаграждение. Однако дела шли очень хорошо. Мне предложили новую должность на прошлой неделе, но к тому времени я уже запланировала визит к врачу.

— Я знаю, ты не хочешь, чтобы я пошла по твоим стопам, — стала я оправдываться перед мамой. — Но с этого момента мне придется думать не только о своих личных интересах.

— Многие женщины работают целый день, что не мешает им быть хорошими матерями. Думаю, я тебя замечательно воспитала, но это можно было сделать ничуть не хуже, работая с девяти утра до пяти вечера.

— Никто в этом не сомневается, мама, — попыталась я прервать ее излияния и вдруг почувствовала страшную усталость и опустошенность.

В то время мамина болтовня меня быстро утомляла, впрочем, как и все вокруг. Любая мелочь выводила из себя, хотя никто особенно не испытывал мое терпение. Подойдя кокну, я стала разглядывать внутренний двор. Он был небольшим, но гораздо просторнее того пятачка, что остался вместе со старым домом в прежней жизни. Чтобы содержать двор в безупречном порядке, Рэнди приобрел специальную газонокосилку, которой обрабатывают площадки для верховой езды. Здесь же росли два маленьких дубка, и лет через десять они станут красивыми деревьями. Но тогда их тень едва прикрывала цементную купальню для птиц. В отдалении, за границей нашего землевладения, обозначенной серым дощатым забором, находилась мастерская Рэнди, где он хранил свой инструмент. В старом доме у него была отдельная комнатка в подвале, обустройство которого мы так и не закончили. Доступ туда для меня был категорически закрыт, потому что муж называл ее своим «убежищем для мужских занятий». Он там поднимал тяжести, делал разные упражнения, чтобы сохранить фигуру, «бродил» по Интернету. Не знаю, что именно он там делал… Когда я пару раз спросила о мужа о причинах регулярного затворничества и стала подтрунивать над туманными ответами, Рэнди разразился гневной речью и заявил, что такому человеку, как он, необходимо иметь место, где можно уединиться. Ведь подолгу службы часто приходится иметь дело с людьми, чье общество не доставляет удовольствия, но приходится терпеть их присутствие, так как это входит в его обязанности. Я прекратила расспросы, и вот теперь у мужа появилась собственная мастерская, где он навел идеальный порядок и с гордостью называл «своим рабочим кабинетом». Мастерская представляла собой небольшую пристройку сборной конструкции, и меня совсем не интересовало, что там происходит. По крайней мере именно так я говорила Рэнди. Но он все равно повесил на дверь замок.

— Мы все обсудили еще до свадьбы, — сказала я в трубку. — Рэнди всегда хотел, чтобы я сидела дома и растила детей. Кроме того, я вижу массу подтверждений того, что вые папой все сделали правильно. Нужно приложить все усилия и постараться, чтобы ребенок был счастлив и смог добиться успеха в жизни. — Я поймала себя на мысли, что говорю словами из какой-то популярной брошюры. — В любом случае на это уйдет всего несколько лет. Как только малыш пойдет в школу, я вернусь на работу.

— Если не заведешь к тому времени еще одного ребенка.

Я думала о такой вероятности, и это не вызывало большого энтузиазма. Вдруг я почувствовала на себе чей-то внимательный взгляд. Обернувшись, я увидела Рэнди, который стоял, прислонившись к дверному косяку. Он стоял, скрестив на груди руки, и язвительно улыбался.

— Мама, мне надо идти. Рэнди передает тебе привет.

— Я правда очень рада. Жду не дождусь, когда малыш появится на свет. Буду его баловать, и вы мне не посмеете помешать. — Мама жеманничала, и хотя это еще больше меня утомляло, я вымученно улыбнулась и сказала, что очень ее люблю.

— Иди ко мне, мамочка! — позвал меня Рэнди, широко расставив руки.

Я понимала, как много для него значит наш ребенок. Из коротких обрывков разговоров было ясно, что у него самого детство было ужасным. Мать Рэнди, алкоголичка, бросила сына совсем маленьким. До шестнадцати лет мальчик рос в приемных семьях и государственных школах-интернатах, а потом стал пробивать себе дорогу в жизни. Он выполнял самые грязные работы, пока не добился академической стипендии. Думая о детстве мужа, я вдруг испытала острое чувство вины перед мамой за свой раздраженный тон. Ведь я от нее всю жизнь видела только любовь и заботу, и, несмотря на то что ее привязанность ко мне была отравлена злостью на отца, ни одному из родителей никогда не приходило в голову меня бросить.

Я позволила Рэнди себя обнять и крепко к нему прижалась, стараясь привыкнуть к незнакомому ощущению новой крохотной жизни, которая растет внутри меня. Маленькое существо, которое мы сотворили с ним вместе.

За окном, в купальне для птиц, с криками дрались между собой голубые сойки. Не знаю почему, но я вдруг вспомнила о семье Рено, убийство которой произвело сенсацию три года назад. Его так и не раскрыли. Интересно, где сейчас убийца? Почему людей не тревожит ответ на этот вопрос? Почему никого не волнует проблема ответственности и наказания за совершенное преступление?

Противно засосало под ложечкой. Чувство тревоги было таким сильным, что казалось, еще чуть-чуть и его можно будет потрогать руками. Я понимала, что мы с Рэнди уже никогда не сможем позволить себе праздную жизнь, легкомысленное отношение к доходам и многие другие вещи, раньше представлявшиеся нам вполне естественными. Теперь всегда придется быть настороже и не забывать об угрозах, которых так много в окружающем мире.

Я ласково взъерошила мужу волосы, и он повел меня наверх, в вечернюю прохладу, подальше от досадного птичьего гама за окнами.

Глава 9

До середины интервью Дженнифер Маклин с одиннадцатого канала вела себя вежливо и сдержанно, а потом неожиданно подложила мне свинью. Я-то до самого последнего момента думала, что все идет хорошо.

Два дня супруги Роу тщательно готовили меня к интервью, задавали вопросы, на которые, по их мнению, придется отвечать, и редактировали ответы. Люди не должны думать, что я оправдываюсь или говорю неискренне. Кэролайн и Дуэйн считали, что мое публичное выступление станет ответом на голословные обвинения и впоследствии сыграет исключительно важную роль в восстановлении доброго имени. Они предоставили в мое распоряжение закрытую заднюю веранду своего жилого дома на ферме, который находится к западу от Рэли, в сорока минутах езды от моего дома. Оттуда открывался живописный вид на холмистую сельскую местность, и никто не мешал мне записывать на пленку варианты ответов на предполагаемые вопросы. Я не собиралась пускать репортеров с камерами к себе домой, и пока они не досаждали и держались в стороне. Вероятно, выжидали и хотели посмотреть, вызовет ли моя история широкий интерес у публики, какие получит рейтинги и отклики на сайте. Какими бы ни были их мотивы, я не хотела впутывать сюда Хейдена. Мы запланировали интервью на понедельник, после двенадцати дня, когда сын еще будет в школе.

Дуэйн и Кэролайн взяли на себя все организационные вопросы, и я уже чувствовала себя обязанной и со страхом думала о том, что во многом завишу от этих людей. Действительно, только им я могла рассказать о своих переживаниях. До недавнего времени я сама не понимала, как для меня важно перед кем-нибудь выговориться.

Маклин и ее команда приехали к назначенному времени и в течение часа устанавливали аппаратуру, маневрируя между огромными кадками с пальмами и вазонами с цветущими кактусами, стараясь не задеть замысловатые оросительные установки и сложную систему освещения. Стены веранды были стеклянными, и она напоминала огромный террариум, а сама Кэролайн называла ее «мой кусочек Флориды». В другое время дар Кэролайн разводить экзотические растения, обходившийся в немалые деньги, произвел бы на меня огромное впечатление, но тут подошел оператор и спросил, не хочу ли я подкрасить лицо. Решить этот вопрос самостоятельно было не под силу, и я бросила вопросительный взгляд в сторону мистера Роу.

— Может быть, стоит немного подрумянить щеки? При этом освещении вы выглядите бледнее, чем на самом деле, — деликатно заметил Дуэйн, и я поняла, что похожа на выходца с того света.

Кто-то из коллег спросил Дженнифер Маклин о супругах Роу. Они решили, что Кэролайн и Дуэйн — мои агенты по связям с общественностью или адвокаты.

— Они частные детективы, — неуверенно ответила Маклин. — Их позиция мне пока не ясна.

В этом мы с ней были солидарны.

Потом нас усадили за стол со стеклянной столешницей, установив одну камеру за спиной у Маклин, а вторую — сзади меня, чтобы все могли видеть наши лица. Дженнифер начала с краткого вступления, вероятно, подготовленного дома. Мне показалось, что журналистка хочет посмотреть на мою реакцию. Супруги Роу предвидели такой оборот событий и подготовили меня должным образом, поэтому я сумела с безучастным видом выслушать заявление журналистки, ничем не выдав своих чувств.

— Рэндол Роберте Мосли, по кличке Странный Убийца, как называли его в печати из-за привычки по-особому уродовать тела своих жертв, почти десять лет терроризировал огромную территорию на Западе и Среднем Западе страны. В период с 1988 по 2000 год он убил не менее двенадцати человек, но, возможно, жертв гораздо больше. В конце концов Мосли схватили в его собственном доме, в Эль-Рее, штат Калифорния, отчасти благодаря информации, которую сообщила властям его жена, прожившая с ним четыре года. Мосли был осужден в 2001 году и сейчас находится в Калифорнийской тюрьме, в камере смертников, и ждет, когда приговор приведут в исполнение. Как сообщалось на прошлой неделе в программе новостей пятого канала, бывшая жена Мосли последние шесть лет проживает в районе Треугольника, занимает престижную должность и растит сына убийцы, которому на момент ареста отца исполнилось полгода. Нина Мосли в законном порядке поменяла имя и полностью порвала с прошлой жизнью. Ее разоблачил Чарльз Притчет, отец Кэрри Притчет, ставшей одной из жертв Мосли.

Маклин отвела взгляд от камеры и улыбнулась мне. Я наблюдала ее на экране телевизора в течение многих лет и знала, что она считается хорошим профессионалом с отличными деловыми качествами. Камера представляла в самом выгодном свете серьезные манеры, проницательный взгляд и гладкие, как у младенца, щечки Дженнифер.

— Во время интервью с мистером Притчетом я спросила, почему по прошествии стольких лет он хочет, чтобы все узнали, кто вы такая. Ведь вы просто пытаетесь наладить свою жизнь, что сделал бы каждый из нас, пережив такое страшное испытание. Какими, по вашему мнению, мотивами он руководствуется?

После слов журналистки я стала дышать глубже и ровнее. Ответ на этот вопрос был заготовлен заранее, но я действительно собиралась сказать, что думаю, и в моем серьезном тоне не было ничего напускного.

— Трудно представить себе горе, которое пришлось пережить мистеру Притчету и семьям остальных жертв. Я разделяю их скорбь и ежедневно молюсь за всех. Не проходит и дня, чтобы я в очередной раз не сожалела о том, что не смогла предотвратить страшную смерть их близких. Но все эти годы Рэнди обманывал меня точно так же, как всех остальных, начиная со своих сослуживцев и людей, с которыми мы ходили в одну церковь. Ведь его никто ни в чем не подозревал.

— Мистер Притчет обращает внимание на факт, что некоторые поддельные документы, обнаруженные в доме, где вы проживали с мистером Мосли, были выписаны на ваше имя. — Маклин одарила меня очаровательной улыбкой, словно желая сказать, что просто исполняет свои служебные обязанности, представляя точку зрения обеих сторон, и не желает мне зла. — Кажется, там нашли целый набор водительских прав из разных штатов и паспорта с вашей фотографией, но с другим именем вместо вашего настоящего. Кроме того, на двух местах преступления обнаружили ваши фрагменты ДНК.

— Да, правда. Но как объяснил прокурор коллегии присяжных во время судебного процесса, люди, которые живут вместе, могут быть носителями фрагментов ДНК партнера, что и произошло в моем случае, когда на одежде мужа обнаружили мои волосы. Он мог снять их с костюма, который носил, или из нашей общей машины, а потом нарочно или случайно оставил на месте преступления.

— А фальшивые документы, удостоверяющие личность?

Я напустила на себя задумчивый вид.

— Я много думала об этом. Не знаю, что творилось в голове у Рэнди, но этого не удалось определить и многочисленным психиатрам, которые впоследствии с ним беседовали. Они так и не пришли к согласию по поводу того, является ли он на самом деле психически больным или симулирует невменяемость. Во всяком случае, общеизвестно, что жизнь серийных убийц заполнена самыми невероятными фантазиями, которые толкают их на преступление, и часто эти фантазии не имеют ничего общего с действительностью. Возможно, Рэнди думал, что когда его разоблачат, он заставит меня бежать вместе с ним, шантажируя нашим сыном. Что бы ни думал мой бывший муж, он просчитался. Я связалась с местными властями, когда поняла, что в доме творится что-то неладное, и позвонила в полицию сразу же, как только подтвердились мои подозрения.

Маклин кивала, и мне казалось, что все идет хорошо. Глянув в сторону супругов Роу, я увидела, что они ободряюще улыбаются.

— Вы помните человека по имени Лейн Докери? — неожиданно спросила журналистка.

На мгновение у меня случился полный провал памяти. Потом я вспомнила имя, но не могла сообразить, какие с ним связаны ассоциации.

— Вы имеете в виду автора документальных детективных романов? — наконец выдавила я.

Маклин кивнула.

— Он с самого начала проявлял интерес к истории Рэнди, не так ли?

— Не только он. — Я вспомнила, что, кроме Лейна Докери, был еще один тип по имени Рональд, но его книги расходились хуже, чем у Докери. — Но я сказала, что мне неинтересно с ними сотрудничать, и отказалась от предложенных денег.

— Удивляет ли вас, что мистер Докери недавно снова занялся изучением вашего дела, чтобы закончить работу, которую начал еще во время судебного процесса, а шесть недель назад он пропал, и семья объявила его в розыск?

Я чувствовала, как вытягивается мое лицо, на котором застыл объектив камеры.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — заикаясь, ответила я и, несмотря на то что мое изумление было абсолютно искренним, по взгляду Маклин поняла, что проигрываю. — С какой стати он снова взялся об этом писать, когда прошло столько лет? — спросила я вслух.

Кэролайн изо всех сил пыталась привлечь мое внимание, делая жест рукой, как будто хотела перерезать себе горло. Это означало, что мне нужно немедленно замолчать.

— Не знаю, — ответила Маклин. — Мы сами узнали об этом совсем недавно, когда изучали факты для сегодняшнего интервью. Мы позвонили мистеру Притчету и спросили, не связывался ли с ним Докери. Мистер Притчет утверждает, что нет, но предполагает, что всплыла какая-то новая информация, которая и заинтересовала мистера Докери.

— Не имею представления, что все это значит, — ответила я, стараясь собраться с мыслями.

Маклин изобразила недоумение.

— Возможно. Докери тоже вас выследил. Его родственники заявляют, что ведется расследование, но в течение нескольких недель им не сообщили ничего нового. Женщина явно хотела, чтобы я сорвалась и допустила какой-нибудь промах, но я только молча кивала.

В конце интервью Маклин поинтересовалась, каким образом последние события влияют на моего сына.

— Что ж, мы получили возможность узнать, кого можно считать настоящими друзьями, — ответила я. — Но я стараюсь не втягивать сына в эту историю.

Маклин согласилась, что мы имеем такое право. Оператор отключил оборудование и стал собираться. Дженнифер наклонилась через стол и погладила мою руку, сказав напоследок, что у нее самой есть маленькая дочь и она вырежет из интервью последний вопрос.

— Докери, — раздраженно повторил Дуэйн, словно это имя было ругательством. Съемочная группа уехала, и мы остались сидеть втроем среди терракотовых вазонов с экзотическими растениями. Он взглянул на жену. — Мы должны провести дополнительное расследование. — Мистер Роу обратился ко мне: — Так, значит, он не пытался с вами связаться?

— Да я и думать о нем забыла. — Мне страшно хотелось закурить, и за неимением лучшего я даже подумывала свернуть в трубочку пальмовый лист и зажечь его. — А сейчас мне нужно идти. Я должна быть дома, когда сын вернется из школы.

Кэролайн выглядела удрученной.

— Позвольте мне заехать за вами, чтобы вместе провести уик-энд. Все расходы за мой счет, — обратилась она ко мне. — Обещаю составить вам хорошую компанию, и мы, разумеется, не станем копаться в этом дерьме. Просто позволим себе расслабиться. Я даже заплачу за няню для вашего сына.

Должна признаться, предложение Кэролайн пришлось мне по душе, и я уже открыла рот, чтобы согласиться, но вместо этого стала рассказывать о записке, которую Чарльз Притчет оставил на ветровом стекле моей машины. Потом я заговорила об убитой девушке из штата Теннесси.

— Знаете, ребята, я и вправду до смерти перепугана и страшно боюсь за сына, — сказала я напоследок глухим от волнения голосом.

Глава 10

Я чувствовала, как внутри бьется крошечное сердечко малыша.

Лежа в кровати с книгой в мягкой обложке в одной руке, я прижимала другую к выпуклому животу, где зародилась хрупкая новая жизнь, движения которой временами ошеломляли быстротой, но чаще представляли собой равномерный, приглушенный шум. Пульс бился за двоих, и за последние шесть месяцев я к этому привыкла. Именно о таких ощущениях я много раз слышала от беременных женщин. Как объяснить восхитительное чувство, казавшееся неуместным И нелепым на фоне отекших ног, бесконечных болей в спине и общего нетерпения? Его нельзя ни понять, ни объяснить, можно только пережить самой. Когда я брала руку Рэнди и клала себе на живот, чтобы он почувствовал, как бьется сердце ребенка, он начинал говорить обычные в таких случаях банальности, но я понимала, что его пугают перемены, происходящие у меня внутри. Иногда я даже думала, что, как ни странно, он их не принимает. Ладонь мужа всегда была потной, и стоило мне отпустить руку, он сразу убирал ее с живота.

Удивительное чувство единения с крошечным существом, которое безраздельно принадлежит мне и в то же время ведет свою собственную жизнь, помогло избавиться от замкнутости. Временами казалось, что мое сердце готово выпрыгнуть наружу от переполнявшего счастья, но потом безоблачная радость вдруг сменялась беспричинной паникой, становилось трудно дышать, а сердце трепыхалось, словно пойманная в силки птичка. Я старалась дышать ровно и глубоко, как учит методика Ламаза, убеждая себя, что волнение может навредить ребенку.

В тот вечер меня охватили тревога и раздражение. Ведь человек привыкает ко всему, даже если речь идет о таинстве формирования новой жизни. Кроме того, Рэнди, готовясь ко сну, шумел гораздо больше, чем обычно. Муж закрыл дверь в ванную, но я слышала, как он расплескивает воду, и мысленно представила лужи на линолеуме, на которых можно легко поскользнуться, что в моем положении очень опасно. Рэнди шумно прополоскал рот, дважды ополоснулся сам, сбил мыльницу, которую тут же принялся устанавливать на место, громко чертыхаясь.

После того как я бросила работу, распорядок дня в корне изменился. Привычка засиживаться допоздна сильно беспокоила нас обоих. Я никак не могла улечься спать и часами бродила по дому, а утром спала почти до полудня. Меня непреодолимо влекло в магазины, где я покупала вещи для будущего ребенка, перекладывала их дома с места на место и часто возвращала обратно в магазин. Ничего не нравилось, и все вызывало раздражение. За последние два месяца стены в спальне перекрашивались дважды, так как я не могла выбрать между светло-голубым и цветом морской волны. В руководствах по уходу за младенцами не было единого мнения по поводу того, какой именно цвет наилучшим образом стимулирует работу детского мозга.

Через закрытую дверь было слышно, как Рэнди чистит зубы ультразвуковой щеткой. Разумеется, он стоит над умывальником и разбрызгивает вокруг хлопья пены. Не понимаю, почему нельзя чистить зубы с закрытым ртом, как делаю это я. Рэнди явно хотел, чтобы я отреагировала на его не совсем обычное поведение. Весь этот шум и грохот были детским озорством, уловкой, чтобы привлечь внимание к своей персоне. Но я серьезно увлеклась третьей частью книги Энн Рул «Чужой рядом со мной» и, несмотря на то что мужу удалось-таки меня отвлечь, делала вид, что ничего не слышу, чтобы лишний раз не тешить его самолюбие. Ах, эта супружеская жизнь! Древнейшее из всех состязаний, что существуют на свете. Оно начинается с мелких обид и придирок и ведется один на один в супружеских спальнях во всем мире и заканчивается ничьей. В этом сражении никто не наступает, не отступает и не сдается.

Рэнди зашел в спальню и стал вытирать лицо полотенцем. Не поднимая головы от книги, я напомнила, что нужно выключить свет в ванной. Муж бросил на меня раздраженный взгляд, как будто ему нанесли страшную обиду, и с силой ударил по выключателю.

— Осторожно, ты его сломаешь, — спокойно заметила я.

Рэнди ничего не ответил и скрипя зубами от ярости наконец улегся в постель, где устроил целое представление. Он долго поправлял одеяло, взбивал подушку, ворочался с боку на бок и в конце концов выключил лампу на прикроватной тумбочке. Я уже не могла сосредоточиться на книге и, положив ее себе на живот, стала ждать, когда муж угомонится. В этот момент Рэнди начал тяжело вздыхать, явно намекая, что его нужно пожалеть.

— Если тебя что-то тревожит, почему не рассказать мне сразу? — спросила я медовым голосом.

Рэнди подскочил как ужаленный и злобно уставился на меня, но сразу же сменил гнев на милость и грустно покачал головой. Это выражение обиженного мальчика, у которого отняли любимую игрушку, было мне хорошо знакомо и могло означать лишь одно: мужу от меня что-то нужно.

— Прости, но твой распорядок дня просто бесит, а гормональные сдвиги превратились в проклятие. Через шесть часов нужно встать и идти на работу, а ты все еще не спишь.

— Ведь ты сам настоял, чтобы я оставила работу.

— Не знал, что из-за этого ты лишишься сна.

— Милый, если ты переживаешь из-за нарушения режима, потерпи еще несколько месяцев. Тогда придется вставать по три раза за ночь, кормить и укачивать ребенка и менять пеленки. И потом, я уже не раз говорила, что могу читать внизу и не беспокоить тебя.

— Но я хочу быть рядом с тобой, — многозначительно проговорил Рэнди. Впрочем, возможно, в его словах звучала насмешка. В последнее время мне трудно было определить настроение мужа, и я не улыбнулась в ответ, как это бывало прежде. Рэнди снова напустил на себя мученический вид и постучал пальцами по мягкой обложке книги, которая лежала у меня на животе. — В последнее время ты читаешь слишком много этой чепухи, и я беспокоюсь о твоем здоровье.

— Я нашла целую коробку с книгами в твоем старом «кабинете».

В первые месяцы беременности мы по выходным разбирали так называемый «кабинет», который на самом деле был обычной кладовой, и переносили вещи вниз, в комнату для гостей, так как хотели сделать в «кабинете» детскую. Разбирая стенной шкаф, я наткнулась на большую картонную коробку, полную дешевых книг в пожелтевших мягких обложках, где описывались различные преступления, которые произошли на самом деле. Каждая такая книжка стоила от пятидесяти центов до двух долларов. Когда я их обнаружила, Рэнди поначалу смутился, а потом заявил, что купил их в библиотеке на распродаже. Никогда прежде не слышала, чтобы он посещал библиотеку. По-моему, у него даже читательского билета не было. Большинство книг посвящалось серийным убийцам. О многих преступлениях я слышала, так как они получили широкую огласку в средствах массовой информации, но были и такие, о которых я ничего не знала. На обложках обычно изображались всякие ужасы наподобие семейной фотографии, забрызганной кровью, или жутких портретов преступников. Почти в каждой книге страниц десять — пятнадцать занимали фотографии, чередующиеся с текстом. Там были школьные портреты мальчиков, которые, став взрослыми, резали на части живых людей в темных подвалах, места преступлений, с трупами в канавах или собственных спальнях и другие ужасы. Все фотографии были рассчитаны на то, чтобы будоражить воображение обывателя, не вызывая при этом чувства брезгливости. Краткие аннотации на задней обложке, обычно принадлежали не критикам, а представителям системы полицейских органов. Книга Энн Рул посвящалась знаменитому серийному убийце Теду Банди, но были также и неофициальные версии: об «убийце с Зеленой реки», Джоне Уэйне Гейси и Ричарде Рамиресе. Перу Лейна Докери принадлежали две книги: одна о Джеффри Дамере, а вторая — о нелегальном иммигранте, который садился на поезда у границы с Аризоной и подозревался в многочисленных убийствах женщин в маленьких заброшенных городках. Я смутно помнила шумиху, которую подняли средства массовой информации, когда книга вышла в свет. Некоторые критики называли ее расистской. До знакомства с этими литературными шедеврами я считала, что большинство извращенцев относятся к категории «средних американцев», и все мои сведения о них ограничивались образами, которые навязывают популярные фильмы.

Не знаю почему, но я глотала книги одну за другой и за два месяца беременности прочла от корки до корки целых шесть. У меня произошел эмоциональный срыв, и мы с мужем считали, что во всем виноват гормональный сдвиг, на который удобно списывать абсолютно все. В голове бродили самые жуткие картины мира, в который предстояло вступить моему сыну. К тому времени мы уже знали, что родится мальчик, и, хотя Рэнди не скрывал восторга, я временами испытывала некоторое разочарование. Какая-то неясная тревога заставляла меня повернуться лицом к самому худшему в человечестве, чтобы заранее узнать обо всех кошмарах, которые могут подстерегать ребенка в этом диком мире, неусыпно следить за ним и оградить от всех бед и несчастий. Где-то в подсознании, на фоне монотонного, непрекращающегося жужжания, всплывали наполовину стертые образы членов семьи Рено. Их лица с портретов из газет преследовали меня во время ночных странствий по извилистым лабиринтам сновидений и, казалось, хотели что-то сообщить, но я затыкала уши и убегала прочь.

Взглянув на обложку, Рэнди пожал плечами и привел такой же довод, как и в тот раз, когда я впервые обнаружила эти книги:

— Я тоже прошел через увлечение этой ерундой.

— Я понимаю, почему они так затягивают, — сказала я непринужденно. — Похоже на высококалорийную и вредную, но очень вкусную пищу. Листаешь себе страницу за страницей. Раньше я о них и не слышала.

— Осторожно, такая пища портит зубы, — заметил Рэнди, поворачиваясь спиной. — Тебе следует сделать перерыв и для разнообразия почитать любовные романы.

— Хочешь, чтобы я стала сексуально озабоченной и начала к тебе приставать?

— Я не хочу, чтобы тебя по ночам мучили кошмары, — хмыкнул в ответ муж. — Когда ты наконец засыпаешь, то спишь очень беспокойно. Прошлой ночью я подскочил в половине пятого из-за твоих криков. Я тебя разбудил, но могу поклясться, ты ничего не помнишь. Ведь так оно и есть?

По телу пробежала холодная дрожь. Мысль о том, что я просыпалась, но ничего не помню, вызывала испуг и раздражение. Возможно, Рэнди все придумал, но зачем ему это понадобилось? Хотел лишний раз намекнуть на вредную привычку читать по ночам? Может быть, и так, но под ложечкой снова противно засосало, и я подумала, что, наверное, муж говорит правду и я действительно просыпалась и разговаривала с ним, а теперь ничего не могу вспомнить. Такие провалы памяти вызывали тошнотворное чувство страха — обычно это происходит с людьми, напивающимися в стельку или находящимися под действием наркоза.

Бросив взгляд на загнутый уголок страницы, я решительно закрыла книгу и положила ее на столик возле кровати.

Рэнди пожелал мне спокойной ночи и небрежно чмокнул в щеку. Я лежала в темноте, слушая удары собственного сердца, и представляла Теда Банди, сидящего рядом с юной мисс Рул и разговаривающего с ней по телефону через стеклянную перегородку. Хотел ли Банди ее убить? Думал ли, что его тайные страсти обеспечат этой женщине успешную карьеру? Я размышляла о том, как эти психопаты охотятся на людей, калеча и уничтожая всех, кто попадается на их пути, даже тех, кого их животные потребности не задели напрямую. Последняя из прочитанных книг из запасов Рэнди называлась «Мститель по прозвищу Черный Георгин». Ее написал человек, который считал своего отца серийным убийцей. Подумать только, собственный отец — серийный убийца! Я лежала в постели, дрожа от страха, и в миллионный раз задавала себе одни и те же вопросы: «Как им удается сохранить тайну? Как они могут притворяться обычными людьми и ухитряются обманывать даже ближайших родственников, которые до последнего момента ни о чем не подозревают?»

Глава 11

Томас Бисли, заместитель директора школы, где учится Хейден, позвонил мне домой. Он разговаривал официальным менторским тоном, хотя при наших личных встречах казался человеком мягким и слабохарактерным. Хорошо, что он работает в младших классах, потому что с подростками таким людям просто не справиться.

Однако звонок из школы в разгар занятий всегда является дурным знаком.

— Миз[117] Рен, — начал Бисли, — Хейден сегодня подрался с одноклассниками. Если можете, зайдите, пожалуйста, в школу. Нам нужно поговорить.

— За все время учебы в вашей школе Хейден ни разу не ввязывался в драки, — резко ответила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Я говорила чистую правду, и уж кто-кто, а Бисли это прекрасно знает. У Хейдена никогда не возникали проблемы с дисциплиной, и я не могла представить, чтобы сын ни с того ни с сего набросился с кулаками на другого ребенка, если только его не довели до крайности, не загнали в угол… — Наверняка его спровоцировали.

— Я готов обсудить все подробности лично с вами. Хейден сейчас здесь, в кабинете, и вы сможете выслушать его мнение по этому поводу. Когда вас ждать?

Я наскоро подкрасила лицо, только для того, чтобы темные круги под глазами не бросались в глаза, пригладила волосы и отправилась в школьный городок, где находится Центр начального образования города Кэри. Эта частная школа в десяти минутах езды от нашего дома не относится к самым дорогим в округе, но считается ступенью выше по сравнению с муниципальной, которая в результате непонятного пересмотра границ избирательных округов находится дальше, и Хейдену пришлось бы каждое утро тратить двадцать минут, чтобы добраться туда на автобусе. Территория частной школы, где учится сын, оборудована гораздо лучше, чем в школах, которые финансируются из муниципального фонда, что служит основанием для более высокой платы за обучение. Светло-коричневые здания с фасадами, отделанными штукатуркой с каменной крошкой, сгруппировались вокруг центрального административного корпуса. Учебные классы располагались по левую и правую стороны, а спортивный зал с современным оборудованием и здание концертного зала находились сзади. Стоявший у входа охранник спросил мое имя, и я терпеливо объяснила, что у меня назначена встреча с заместителем директора, но все равно пришлось подождать, пока он сообщит о моем прибытии в административный корпус. Я поняла, что с помощью этого маленького спектакля мне хотят показать, что пока ребенок находится на территории школы, ему ничего не угрожает. К несчастью, я пребывала не в том настроении и не оценила старания охранника должным образом.

Через стеклянные перегородки я увидела внутри здания секретаршу, нескольких учителей, слоняющихся возле кабинета, и какого-то ребенка, который с отсутствующим видом сидел в приемной, беспокойно болтая ногами. Я вошла и назвала секретарше свое имя. Подняв голову, она задержала на мне взгляд чуть дольше, чем предписывают приличия. Впрочем, за последние недели я успела привыкнуть к таким взглядам, так как сталкивалась с ними всякий раз, когда выходила из дома. Казалось, женщина сейчас спросит: «Это не вас я недавно видела по телевизору? Ах да, ну конечно…» Вместо этого она кивнула:

— Подождите минуту, вас сейчас примут.

Директор школы так часто отсутствовал, принимая участие в различных конференциях и других мероприятиях, которые проводятся в округе, что родители имели все основания усомниться в его существовании. Как правило, если возникала такая необходимость, мы решали все вопросы с его заместителем, Томасом Бисли, в компетенции которого находится абсолютно все: от вопросов дисциплины до родительских собраний, педсоветов и меню в школьном кафе. Я часто сочувствовала этому человеку и даже искренне его жалела, но в данный момент сентиментальность представлялась совершенно неуместной. Когда через несколько минут дверь кабинета открылась, гневные слова были готовы сорваться с уст. Однако, как оказалось, меня ждала встреча не лично с Бисли, а с целым семейством, состоящим из мамы, папы и чада. Когда я узнала мальчишку, суетливо крутившегося возле папаши, то почувствовала, что скопившаяся злость сейчас вырвется наружу. Лица ребенка не было видно за окровавленными бумажными полотенцами, но огненно-рыжую кудрявую шевелюру хорошо знали все родители, дети которых учатся в этой школе. С семейством Хейлов я была знакома не лично, а только понаслышке, но этого вполне хватало, чтобы окончательно убедиться в правоте сына. В этой ссоре его вины нет, мой мальчик защищал правое дело, а из-за окровавленных полотенец нахально ухмыляется единственный в школе хулиган и возмутитель спокойствия. В новом учебном году, который начался в августе, Эштона Хейла поймали в библиотеке, когда он загружал в компьютеры порнографию. Это в семь-то лет! Потом он несколько раз устраивал пожары в школьном парке и так довел нескольких учителей, что те стали всерьез подумывать о другом месте работы.

Эндрю Хейл, отец Эштона, бледный и чахлый тип, работал на руководящей должности в одной из компаний в Рисерч-Трайэнгл-Парк. Он в течение двадцати лет устранял неисправности в сетевых системах и за это время ухитрился сколотить неплохое состояние. Папаша Хейл не рискнул встретиться со мной взглядом и быстро ретировался на задний план, а его сынок, нагло уставившись на меня из-за бумажных полотенец, промямлил что-то невнятное, явно желая продемонстрировать свое остроумие. Хорошо, что я не расслышала слов и не наговорила маленькому паршивцу грубостей. Но уже в следующий момент мне такая возможность представилась, так как на сцену вышла мамаша Эштона, Джерри, эдакая провинциальная «альфа-мама»,[118] существенно улучшившая свою внешность за счет всевозможных косметических ухищрений. Дама пребывала в состоянии крайнего возбуждения.

— Вы оба, ступайте в машину и ждите меня там, — раздражен но прикрикнула она на своих мужчин. — Я хочу поговорить с Ли… то есть с Ниной.

— Привет, Джерри.

Бисли выглядывал из-за двери, затравленно озираясь по сторонам. Он все еще надеялся избежать сцены в своем кабинете. Казалось, его только что выбросило с «американских горок».

— Миссис Хейл, — робко начал Бисли, — мне нужно поговорить с миз Рен, а потом…

— Мы сейчас закончим, — оборвала его Джерри и устремила на заместителя директора испепеляющий взгляд.

Бисли вздохнул и попятился назад, оставив дверь кабинета открытой.

— Школьная медсестра говорит, что, возможно, моему сыну придется наложить швы, — заявила Джерри, грозно поджав губы. Вероятно, это был излюбленный прием запугивать супруга, но на меня ее злобная физиономия не произвела должного впечатления.

— Жаль, что так случилось, — ответила я, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие и не отхлестать эту дуру по щекам прямо здесь, в приемной. Я подумала о Хейдене, который трясется от страха в кабинете Бисли, пока эта тетка пыхтит и пыжится передо мной. — Уверена, Хейдену пришлось защищаться.

Джерри неожиданно рассмеялась, издавая звуки, характерные при рвотном рефлексе.

— Ну разумеется! Я уже переговорила со своим адвокатом, и, если школа не примет соответствующих мер, он свяжется с администрацией. Ваш сын нанес Эштону серьезные раны. Я не шучу, миз… даже не знаю, как вас называть! — Женщина картинно вскинула руки. — Может быть, вам лучше уехать и подыскать Хейдену другую школу, пока он не оправится от душевной травмы, которую вынужден переживать?

Как будто он переживает эту травму из-за меня!

— Довольно, — ответила я свистящим шепотом и решительно двинулась на нахалку. В нос ударил резкий запах духов. Господи, находятся же люди, готовые купить любую дрянь, лишь бы она была в красивой упаковке и модной бутылочке! — Я хочу услышать об этом происшествии из уст мистера Бисли, который, полагаю, знает гораздо лучше, что стало причиной ссоры. Если Хейден виноват, не сомневайтесь, я его накажу. Но если выяснится, что зачинщиком был Эштон, то иметь дело с адвокатом придется вам.

Джерри оскорбительно рассмеялась мне в лицо, но на сей раз, ее смех прозвучал неестественно, и я это сразу почувствовала.

— Да вы, оказывается, мерзкая особа, — заявила Джерри напоследок и на цыпочках поспешно направилась к выходу, словно хотела поскорее убежать из школы, дабы не взлететь на воздух от распиравшей обиды и злости.

Оказывается, в двадцать первом веке родители подравшихся школьников начальных классов начинают разбирать проблемы детей, угрожая друг другу судебными исками.

Личный кабинет Бисли был заставлен картотечными шкафами и вазонами с цветами. На стенах висели разные дипломы, а рядом красовалась фотография самого Бисли, сохранившаяся с тех времен, когда он зарабатывал себе на жизнь, тренируя футбольную команду. Рядом с Хейденом сидела женщина, которую я раньше не встречала. Сын даже не поднял глаз, когда я вошла в кабинет. На его лице не было видно ни синяков, ни царапин, ни других следов недавней драки. Незнакомая женщина встала и, протянув руку, представилась как Рейчел Даттон. Торопливо ответив на рукопожатие, я стала лихорадочно соображать, что означает ее присутствие в кабинете Бисли. Грузная женщина в брючном костюме обезоруживала своей доброжелательностью, и я сразу же почувствовала себя легко и непринужденно, как будто Рейчел была адвокатом, защищающим мои интересы. Вероятно, в этом и заключалась ее роль. На лице женщины выделялись миндалевидные глаза удивительного переливчато-зеленого оттенка, проницательные и понимающие. Коротко подстриженные волосы, обрамляющие лицо, только подчеркивали атмосферу вдумчивого спокойствия, которую она излучала.

Я села на ее место рядом с Хейденом и, взяв сына за подбородок, заглянула ему в глаза. Хейден не отвел взгляда, в котором читался вызов.

— Все хорошо, дружок. Я на твоей стороне, — успокоила я сына, а потом обратилась к двум взрослым: — Что ж, давайте послушаем.

Бисли возился с кипой бумаг, лежавших на столе, и беспомощно хлопал глазами.

— Учитель Хейдена, мистер Дрейк, сказал, что мальчики затеяли драку в коридоре, по пути в лабораторию, где находятся компьютеры. Совершенно очевидно, что из потасовки Хейден вышел победителем, ведь вы сами видели Эштона. У другого мальчика, которого ударил Хейден, распухло ухо, но медсестра говорит, что это не опасно.

Обняв сына за плечи, я почувствовала, как он вздрогнул, а потом уставился в окно, не замечая присутствия Бисли.

— Что они тебе сказали, милый?

Рейчел Даттон водрузила свой внушительный зад на стол Бисли и, откашлявшись, произнесла:

— Миз Рен, я слышала все эти разговоры по поводу ваших семейных дел и прекрасно понимаю, что ни вы, ни Хейден ни в чем не виноваты, но ведь людям не закроешь рот. Особенно детям. Как бы там ни было, Хейдену следует научиться себя сдерживать, когда затевается драка, и четко понять, что бросаться на людей с кулаками нельзя.

— Они тебя обзывали, — прошептал Хейден и посмотрел на меня, но тут же отвел взгляд и снова уставился в окно. — Говорили, что тебя нужно посадить в тюрьму вместе с папой, а Эштон сказал, что ты сучка.

— Хейден, нельзя обращать внимание на болтовню таких людей, — обратилась я к сыну, а потом повернулась к Бисли и Даттон: — Почему учитель не прекратил это безобразие до начала драки? Почему никто не говорит о том, чтобы наказать Эштона?

— Очевидно, мистер Дрейк не знал, что происходит, пока не началась драка, — откликнулся Бисли. — Послушайте, миз Рен, обычно мы заставляем мальчиков извиниться и пожать друг другу руки, но, принимая во внимание тот факт, что у Эштона сильно разбита губа, я буду вынужден подумать о карательных мерах…

— Ни в коем случае! — оборвала я Бисли, делая протестующий жест рукой. — Во всяком случае, не раньше, чем, как вы выразились, «карательные меры» будут приняты в отношении Эштона и остальных детей, которые оскорбляли моего сына. Я понимаю, что Хейден провинился, но выходку других детей также нельзя оставить безнаказанной, принимая во внимание те гадости, что они ему наговорили.

— Да, но Хейден утверждает одно, а остальные ребята говорят другое.

— Что?! Так нападающих было не двое, а больше?

— Нам известно, что в драке участвовало не менее пяти человек, — ответил Бисли и тяжело вздохнул.

— Пять человек нападают на моего сына, и он же еще оказывается виноват?! — Теперь настал мой черед посмеяться, хотя ничего веселого в этом не было.

— Хейден — единственный, кто остался цел и невредим. — Бисли бросил в сторону сына восхищенный взгляд.

Подумать только! Цел и невредим! Я была готова лопнуть от злости, но положение спасла мудрая Рейчел Даттон, которая вовремя вмешалась в разговор:

— Миз Рен, мы с Томасом обсуждали этот вопрос до вашего прихода и, кажется, нашли подходящее решение. Мы предлагаем оставлять Хейдена после уроков в течение двух недель. Официально такая мера называется «временным исключением с пребыванием в стенах школы», но ваш сын не пропустит ни одного урока, а после уроков он до конца дня будет сидеть в моем классе и может использовать это время для самостоятельных занятий и выполнения домашнего задания.

Бисли не скрывал, что благодарен Рейчел за своевременное вмешательство.

— У Рейчел большой опыт работы с неуравновешенными детьми. Она часто оставляет их после уроков… — Увидев выражение моего лица, он быстро поправился: — Нет, мы не считаем Хейдена неуравновешенным ребенком, просто он не всегда может сдержать свои эмоции, и сейчас лишнее внимание ему не повредит.

— И тогда Джерри Хейл не станет обращаться к адвокату.

— Просто она от нас отстанет, миз Рен, — пожал плечами Бисли. — Думаю, при сложившихся обстоятельствах подобные тяжбы вам совершенно ни к чему.

Мне хотелось дать волю своим чувствам, расшвырять все бумаги, аккуратно сложенные на столе у Бисли, перевернуть картотечные шкафы и разбить кофейную чашку с эмблемой штата Северная Каролина о его тупую лысую голову. Рейчел Даттон догадалась, что творится у меня на душе, и оценила серьезность моих намерений, но вынести добрый сочувственный взгляд учительницы у меня не хватило сил. Сделав судорожный глоток, чтобы избавиться от комка в горле, я ласково погладила сына по голове.

— Послушай, Железный Майк, как ты смотришь на то, чтобы посидеть пару недель дома и не трястись по утрам в автобусе?

Хейден с горестным видом пожал плечами.

— Они все равно будут обзываться и говорить гадости, только в следующий раз постараются, чтобы никто этого не услышал.

Бисли наклонился к Хейдену через стол.

— Сынок, обещаю, что мальчишки больше не будут тебе досаждать. Сделаю все, что от меня зависит. Я вызову каждого к себе в кабинет, и мы серьезно поговорим об их поведении. Но и ты должен пообещать, что в следующий раз, вместо того чтобы раздавать зуботычины, обратишься за помощью к кому-нибудь из учителей. Договорились?

Хейден в ответ только пожал плечами.

— Хейден, милый… — Я бросила на сына умоляющий взгляд.

— Договорились, — выдавил он через силу.

Итак, конфликт мало-мальски разрешился. В этот момент зазвенел звонок, и коридоры школы наполнились обычным шумом и гамом, который несся нам вслед до самых дверей. Было три часа дня, и все школьные автобусы выстроились шеренгой у обочины, отравляя воздух смесью из выхлопных газов и запаха старого ржавого железа. Когда мы сели в машину, я обратилась к сыну:

— Ты не должен реагировать на их выходки, иначе придется драться всю жизнь.

— Знаешь, мама, а я уже готов к тому, чтобы драться всю жизнь.

* * *

К десяти часам, когда стали передавать вечерние новости, я чувствовала такую душевную опустошенность, что даже не было сил разозлиться на Дженнифер Маклин. Наше интервью закончилось так быстро, что я даже не успела оценить свои ответы на вопросы журналистки и понять, какое произвела впечатление на людей. Впрочем, на все уже было наплевать, и просто хотелось, чтобы поскорее наступил конец безумию и я снова могла вести тихую жизнь под чужим именем. После суда над Рэнди я затратила немало трудов, чтобы ее наладить. Я хотела, чтобы мои усилия не пропали зря, чтобы Хейден заводил новых друзей и по-прежнему считал своего отца обычным мошенником, который не стоит того, чтобы о нем вспоминали.

Конечно, я понимала, что это невозможно, и даже испытывала радость, что больше не надо лгать. Во всяком случае, теперь не надо дрожать от страха, что в один прекрасный день Хейден узнает правду об отце. Просто налетел ураган и разрушил ставшую привычной жизнь, и теперь придется разбираться с последствиями катастрофы.

Кэролайн Роу позвонила сразу же после программы новостей.

— Совсем не так плохо, как вы предполагали, — проговорила она с напускной бодростью, которая ей совсем не шла.

— Вопрос о Докери прозвучал, как и хотела Маклин. Она представила дело так, будто я имею какое-то отношение к его исчезновению, и я выглядела виноватой.

— Но вы ни в чем не виноваты и выглядели как порядочный человек, который хочет вернуться к нормальной жизни. Не сомневайтесь: тех, кому это понятно, гораздо больше, чем вам кажется.

— Что ж, полагаю, частный детектив разбирается в подобных вещах лучше.

— Именно поэтому я вам и звоню, — рассмеялась в ответ Кэролайн. — Я на пару дней уезжаю из города, чтобы выяснить несколько вопросов и найти по ним зацепки, и вернусь в начале следующей недели. Вот тогда, если не возражаете, мы и встретимся. Может быть, и вам с Хейденом тоже следует уехать и снять жилье на берегу океана. В это время года там безлюдно.

Предложение Кэролайн мне понравилось, и я ответила, что подумаю. Однако, повесив трубку, я представила бескрайние песчаные пляжи и отливающий стальным блеском океан под неласковым зимним небом. В конце концов, если дело только в уединении, можно спокойно сидеть дома и сэкономить на гостинице. Из окна спальни виднелись нескончаемые ряды однотипных строений — упакованные жилища упакованных людей, чье мнение по поводу моего показанного по телевидению интервью будет таким же поверхностным и предсказуемым, как цветовая гамма в их кухнях.

Глава 12

— Кажется, мы кое-что откопали, и это поможет избавиться от Притчета, — сообщил Дуэйн.

Мы сидели в ресторане «Чэмпс», за столиком у окна с видом на аллею, проходящую по торговому центру «Саутпойнт-Молл». В разгар рабочего дня народу было немного, в основном продавцы, которые сидели во дворах, курили и разговаривали по мобильным телефонам. Мимо пробежал трусцой спортсмен-любитель, настраивая на ходу ай-под. Приехав ко мне, супруги Роу мгновенно определили, что мне необходимо прогуляться по свежему воздуху, и сразу же перешли от слов к делу. Я не только не поехала на берег океана, чтобы провести там уик-энд, но во время отсутствия Кэролайн даже не удосужилась выйти из дома. Мы с Хейденом пересмотрели все детские фильмы на дисках, однако разговаривали мало, и я старательно убеждала себя, что причин для мрачного настроения нет и я вполне готова в понедельник отправить сына в школу.

Но как только Хейден сел в автобус, я почувствовала, что страшно скучаю без него.

Сегодня Кэролайн Роу выглядела так же паршиво, как я себя чувствовала. Темные круги под глазами, скорбные складки возле рта… Крашеные белокурые волосы небрежно собраны на затылке в узел, из которого выбивались тонкие неряшливые прядки. Женщина выглядела измученной и опустошенной, и я впервые заметила, что она выглядит старше меня.

Развернув большую салфетку, я вынула столовый прибор, а потом снова принялась его заворачивать. Супруги Роу молча наблюдали за моими действиями.

— Ладно, что у вас есть против этого человека? — спросила я наконец.

— Вот так-то лучше, — радостно откликнулся Дуэйн, вынул из большой сумки с ремнем ноутбук и включил его.

Подошел официант и принял у нас заказ. Постучав по клавишам, Дуэйн повернул компьютер так, чтобы мне был виден экран. Он прокрутил фотографию бритоголового верзилы с бугристым лбом и подбородком с ямкой посередине. Мужчина сердито уставился в объектив. Потом загрузилась какая-то информация на стандартных бланках, которая заняла несколько страниц.

— Никогда раньше не приходилось видеть список судимостей? — спросила с улыбкой Кэролайн.

Я отрицательно покачала головой.

— Это только краткая сводка, а для загрузки всего списка потребовалось бы не менее часа.

Бланки с информацией продолжали появляться на экране, а Дуэйн перевел курсор на следующее окно, где открылся документ с одним текстом, который также занял несколько страниц. Дуэйн стал его прокручивать, и вдруг Я увидела имя Рэнди, а внизу страницы стояла дата — прошлая суббота — и еще два имени, одно из которых принадлежало Кэролайн.

— Кто такой Альфред Одом? — поинтересовалась я, стараясь разобрать, что там написано, а потом обратилась к Кэролайн: — И вообще где это вы были?

— В тюрьме «Сан-Квентин», а Эл Одом — тот человек, список судимостей которого вы только что видели. Он приговорен к смертной казни за убийство охранника в магазине, которое совершил девять лет назад. За последние два дня мне удалось побеседовать с ним дважды. Эл был посредником, передавшим деньги Чарльза Притчета другому заключенному по имени Ларе Уиндхолм, чтобы тот организовал в тюрьме покушение на Рэнди.

— Ах да… — Я с трудом вспомнила имя Уиндхолма, хотя его следовало знать, ведь именно этот человек стал тринадцатой жертвой Рэнди, когда попытался его убить. В то время это событие не слишком широко освещалось в средствах массовой информации, не считая обзоров новостей, которые, к несчастью, и побудили меня рассказать сыну ложь о его отце. — А вы виделись с Рэнди?

— Я просила о встрече, но он отказался. — Кэролайн внимательно следила за выражением моего лица. — Понимаю, надо было заранее спросить вашего разрешения, но мне не хотелось обременять вас еще и этим. В любом случае мне немного удалось сделать после того, как он отказался встретиться. У меня нет никаких доказательств его причастности к новым преступлениям, а потому о легальном расследовании не может быть и речи. Я надеялась, Рэнди обрадуется возможности с кем-нибудь побеседовать. Сколько лет он провел в камере смертников? Шесть? Такие заключенные содержатся в полной изоляции, и у них практически нет возможностей для общения. Возможно, ему донесли, что я беседовала с Одомом, ведь в тюрьме новости распространяются очень быстро.

Я сидела молча и наблюдала в окно за охранником, который праздно подпирал стену книжного магазина «Барнс энд Ноубл», провожая взглядом высоких и стройных девушек-продавщиц, проходящих мимо.

— Вам не страшно посещать подобные места? — спросила я Кэролайн, а потом обратилась к Дуэйну: — И вы не боитесь ее туда отпускать?

— Ужасно страшно, — тихо ответила миссис Роу.

— Именно поэтому я и отпускаю ее, — откликнулся Дуэйн. — Кэролайн — человек благоразумный и всегда действует осмотрительно. Эл Одом не получал денег непосредственно от Притчета, но именно он передал Уиндхолму его задание убить Рэнди. Уиндхолм задушил двух девочек-подростков и ждал смертной казни. Таким образом, Рэнди, сам того не ведая, единственный раз в жизни совершил доброе дело. Первоначально деньги были переданы совсем другому человеку, тюремному охраннику, а уже потом попали к Одому. Он мечтает о публичном выступлении, главным образом из желания напакостить охраннику. Скорее всего они не поладили между собой.

— Из переданных денег каждый получил треть, — подхватила Кэролайн. — Только Уиндхолм об этом не знал, он-то думал, что причитается более половины. Обычная для тюрьмы бухгалтерия. С охранником я не общалась и не вижу в этом необходимости. Думаю, того, что мы знаем, вполне достаточно, и когда сообщим об этом Притчету, он от вас отвяжется.

— А что, если Одом все придумал? — спросила я.

— И все равно я уверен, что это дает нам большое преимущество, — пожал плечами Дуэйн. — В любом случае такая информация опорочит его в глазах общественности. Кроме того, хотя у меня нет точных доказательств, подозреваю, что для финансирования преступной сделки Притчет использовал наличные средства своей компании. Именно сумма вознаграждения, названная Одомом, фигурирует в бухгалтерских книгах Притчета за тот квартал, где указано, что она израсходована на переносные морозильные камеры, которые, как выяснилось, вообще не работают. Уж поверьте мне, всю сумму просто списали со счета.

— И эти сведения вы добыли всего за пять дней? — удивилась я.

— Мы работаем оперативно, — с проказливым видом усмехнулась Кэролайн.

— Однако мы не собираемся передавать их в суд, — нахмурился Дуэйн, — и не хотим выносить дело на такой уровень. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

Разумеется, я все прекрасно понимала. Вероятно, добывая компромат на Притчета, Дуэйн действовал не совсем законно, и одному Господу известно, какие легенды придумала Кэролайн, чтобы получить доступ в самую надежно охраняемую тюрьму. В ответ на мой вопрос она заявила, что действовала прямо, не прибегая ни к каким уловкам, и на Одома ее вывел сам начальник тюрьмы, который подозревает, что этот заключенный замешан в покушении на Рэнди, но доказать ничего не может.

— Рэнди доставляет ему массу хлопот, постоянно дерется с другими заключенными и охранниками, часто попадает в карцер. Начальник тюрьмы сказал еще кое-что, и думаю, вам следует об этом знать. — Приподняв брови, Кэрол бросила многозначительный взгляд на мужа, который утвердительно кивнул в ответ. — Он подозревает, что Рэнди незаконно общается с неизвестным лицом, которое находится на свободе. За исключением обмена документами с адвокатами, вся корреспонденция Рэнди тщательно прочитывается, и, вероятно, начальник тюрьмы узнал из нее нечто весьма тревожное. Писем он мне не показал, так как нужен специальный ордер, чтобы тюремные власти могли оставить их у себя или снять копии, однако то, что он сообщил об их содержании, меня потрясло и имеет непосредственное отношение к Притчету и Докери. На письмах стоит имя «К.Б. Тейлор». Вам оно ничего не говорит?

— Ничего. — Я пожала плечами.

— Вместо адреса указан номер абонентского ящика, и мы не можем установить личность человека, с которым переписывается Рэнди, так как для этого тоже нужен ордер. Кроме того, нет никаких доказательств, что в результате этой переписки совершено преступление. Тем не менее в письмах содержатся ссылки на владельца фирмы, обслуживающей крупные мероприятия, и на писателя. Все это навело начальника тюрьмы на мысль, что серьезные основания для беспокойства все-таки есть, особенно после покушения на Рэнди.

Я начала размышлять вслух, и супруги Роу внимательно следили за выражением моего лица.

— Итак, Рэнди имеет зуб на Притчета и Докери. Принимая во внимание, что один из них пытался его убить, а второй заплатил за это, ничего удивительного тут нет. Мой бывший муж — человек мстительный и злопамятный. — Я хотела рассмеяться, но вместо смеха из горла вырвался глухой сдавленный звук.

— Так вы не знаете, с кем он может переписываться? — поинтересовался Дуэйн.

— Не имею ни малейшего представления, — покачала я головой. — Кругом полно психов, которые восторгаются такими типами, как Рэнди. Разве мало женщин, которые стремятся установить отношения с сидящими в тюрьме убийцами?

— Ну, подобные вещи случаются, однако не так часто, как вы думаете, — неуверенно заметила Кэролайн. — Тем не менее нужно рассмотреть и такой вариант. Я с ужасом думаю о том, что на свободе у Рэнди есть человек который действует от его имени.

— Не могу представить никого, кто бы захотел взяться за подобное дело, — ответила я. Однако в душе зашевелился мстительный червячок.

Кэролайн пообещала начальнику тюрьмы сообщить все, что удастся узнать, но только с разрешения своего клиента.

— Разумеется, я поделюсь с ним информацией, если у вас нет возражений, — закончила она свою речь.

Я рассеянно кивнула, стараясь собраться с мыслями.

— Следовательно, Притчет истратил эти деньги, чтобы организовать покушение на Рэнди, а когда оно не удалось, старый мерзавец стал преследовать меня?

— Дело не только в деньгах, — откликнулся Дуэйн. — Одом считает, что старикан несколько лет старался завербовать подходящего человека, который выполнит это задание. Среди заключенных прошел слух, что предлагается заключить некий договор, но до тех пор, пока кому-нибудь не удастся войти в доверие к заключенным, они будут молчать. Слишком велика вероятность попасть в ловушку. По нашим сведениям, в то время как Притчет обхаживал нужных людей, по отношению к ним было сделано несколько «жестов доброй воли». Например, охранник получил новый мотоцикл, а Одом — оплачиваемую работу на законных основаниях. Сделать это непросто. А теперь отвечаю на ваш вопрос: да, именно после неудачного покушения на Рэнди Притчет обратился в фирму, где работает мой приятель, и серьезно занялся вашими поисками.

Официант принес заказанные блюда, и супруги Роу набросились на еду, как будто не ели целую вечность. Я вяло ковыряла вилкой салат, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Этот тип охотился за мной два года. Потерпев неудачу в достижении первоначальной цели, он решил разрушить мою жизнь.

Прикрыв рот ладонью, Кэролайн тихонько рыгнула и, смутившись, совсем по-девичьи повела плечами. Ее щеки снова порозовели, и я поняла, что эта женщина находится в своей стихии. Из слов Кэролайн я знала, что раньше она работала репортером, и можно предположить, что в этой должности миссис Роу умела навести страх на всех, с кем приходилось сталкиваться.

— Во время поездки я посвятила часть времени многочисленному клану Притчетов, — продолжала Кэролайн. — Мало кто из близких родственников испытывает симпатию к сэру Чарльзу, и они охотно делятся своими впечатлениями с незнакомыми людьми. У меня создалось впечатление, что он навязал семье «новые деньги»[119] и пару неудачных браков. Кроме того, широко известна история о серьезном конфликте между Кэрри и ее отцом. Они здорово поссорились в ночь перед убийством. Бывший муж сестры Притчета рассказал мне, что, по словам его бывшей жены, Чарльз возмущался образом жизни дочери. За несколько лет Кэрри успела сменить три колледжа и была зачислена в четвертый. Ее все время исключали, и она переходила в следующий колледж. В личном деле девушки зафиксировано два ареста за незначительные правонарушения. Итак, папаша обвиняет дочь в беспутном поведении и требует, чтобы она взялась за ум, в противном случае мистер Притчет грозится лишить Кэрри денежной поддержки. Большинство членов семьи сходятся во мнении, что Кэрри была, как выразился один из них, «слишком легкомысленной и беспечной», чтобы обеспечить себе независимую жизнь. Ссора была бурной. Отец считал, что проявляет обычную родительскую строгость, а Кэрри решила, что он от нее отрекается. Подруги говорят, что, когда Притчет ушел из ее квартиры, девушка горько плакала и была страшно расстроена. — Кэролайн на мгновение умолкла, видимо, вспомнив, что речь идет о погибшей молодой женщине. — В следующий раз Притчет увидел дочь уже после визита Рэнди.

Некоторое время за столом царило молчание, а потом Дуэйн тихо сказал:

— Я связался с издателем и агентом Лейна Докери — хотел убедиться, что в момент исчезновения он работал над книгой о Рэнди. Они не пожелали говорить, видимо, решив, что я работаю на какого-нибудь другого издателя. Но я связался с сестрой Докери, которую зовут Джанин. С тех пор как пропал брат, она не находит себе места и уверена, что его уже нет в живых и он стал жертвой преступления. Джанин сказала, что брат не имел привычки надолго исчезать из вида и не подавать о себе вестей. Она перебирает вещи в кабинете Докери и говорит, что хорошо знает, что и где там находится. Если сестра Докери найдет что-нибудь интересное, то сразу же свяжется со мной.

Я слушала вполуха, а сама думала о Рэнди, удивляясь, почему требуется так много времени, чтобы стереть это чудовище с лица земли. Я желала бывшему мужу вечных мук в аду, чтобы и после смерти его душа не знала покоя. Пусть она продолжает жить и чувствовать боль в сто раз острее, чем на этом свете. Пусть загубленные жертвы терзают рассудок убийцы и выворачивают его наизнанку и он никогда не сможет избавиться от этого жуткого хоровода, а они будут приходить снова и снова, не давая передышки, не оставляя ни искры надежды, и никогда не закончится их вечная месть.

Моя душа требовала отмщения, и хотя я понимала всю грешность своих мыслей, продолжала страстно молить Всевышнего о торжестве справедливости, хотя бы в загробном мире. Здесь, на земле, ее жалкие крохи разбрасываются наобум, и редко кому воздается по заслугам.

— Похоже, Притчет не верит в Бога, — тихо сказала я, когда официант убрал со стола посуду, — и считает, что должен сам вершить правосудие.

— У него есть для этого средства/ — заметил Дуэйн. — Большинство потерпевших на его месте сделали бы то же самое.

— Тем не менее никто из них не последовал примеру Притчета, — возразила я. — Эти люди сделали все возможное, чтобы жить дальше. Уж поверьте, я знаю, что значит отказаться от мести. История с вендеттой, которую затеял Притчет, означает лишь то, что он сам уже обречен. — Лица супругов Роу вытянулись, и они с изумлением уставились на меня. — Позвольте мне объяснить, — быстро поправилась я. — За те годы, что прошли с ареста Рэнди, и по сей день, я, как могла, старалась наладить свою жизнь, которая никак не связана ни с ним, ни с тем, что он натворил, ни даже с той долей вины, что лежит на мне. Не могу сказать, что мне это полностью удалось, но у сына остается шанс на нормальную жизнь. Ради его благополучия я готова поступиться многим и верю, что мои старания не пропадут зря. Что касается Притчета, то его поступки свидетельствуют о нежелании избавиться от призраков прошлого. Он никогда не выкинет из головы навязчивую идею о мести. Представьте только, как это изматывает человека и опустошает душу! Просто невозможно не сойти с ума. Я, при всем желании, не могу причинить Притчету больший вред, чем он наносит себе сам.

— Нина, такие люди, как он, не сходят с ума, — категорично заявил Дуэйн. — Они лелеют свое горе и постоянно подливают масла в огонь. Вы же слышали, что говорят Притчете родственники. Этот тип всегда был самодовольным мерзавцем, задолго до того, как случилось несчастье Кэрри. Чарльзу непременно нужен враг, с которым он будет сражаться, а иначе этот человек просто умрет от скуки.

Я хотела попросить Дуэйна называть меня Ли, но потом передумала. Какая теперь разница? Газеты раскрыли мое инкогнито, и все знают, кто я на самом деле. «Можно снова стать самой собой», — усмехнулась я про себя.

— Вы человек порядочный, — вмешалась Кэролайн, — а Притчет хочет разрушить вашу жизнь.

— Это могу сделать только я сама.

Супруги Роу переглянулись между собой и тяжело вздохнули. Дуэйн закрыл ноутбук.

Я извинилась перед ними и, поблагодарив за участие, заплатила за наш обед.

Глава 13

Это случилось 14 августа 2000 года, в субботу, между девятью утра и часом дня. Над низиной, где находился наш городок, шла страшная гроза, которая началась еще ночью, и под ее прикрытием, в общественном парке, менее чем в пяти милях от нашего дома, была убита шестнадцатилетняя девушка Дафни Снайдер. Через неделю она должна была пойти в выпускной класс средней школы. Дафни была начинающим художником-графиком и сама придумала рисунок для обложки дневника. С десятого класса она встречалась с одним парнем и на следующий год собиралась поступать вместе с ним в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. С напечатанной в газете фотографии девушка смотрела на мир ясными синими глазами. Тело нашли ближе к вечеру, брошенное в общественном туалете в парке — низеньком бетонном строении с крышей из зеленой черепицы и двумя деревянными дощечками «М» и «Ж» на дверях. Убитую девушку нашли подростки, забежавшие в туалет, чтобы покурить.

Парк находился в стороне от автомагистрали, и Рэнди обычно ездил мимо него на работу. Я и сама каждый день ездила по этой дороге, когда отправлялась куда-нибудь по делам. В ту субботу мимо парка проехало так много машин, так много потенциальных свидетелей, которые ничего не заметили.

* * *

С момента появления на свет Хейдена, после которого прошло полгода, Рэнди стал каким-то дерганым и постоянно раздражался и злился. Теперь муж доводил меня до бешенства. Он с тупым видом слонялся по дому, барабанил пальцами по всему, что попадалось под руку, нервно дергал себя за волосы и грыз ногти, а потом вдруг замыкался в себе и часами не произносил ни слова. В ответ на свои вопросы я слышала от мужа лишь нечленораздельные звуки. Поначалу я пыталась себя убедить, что таким образом Рэнди приспосабливается к новой для себя роли отца, которая требует внимания и времени. Однако жестокая правда заключалась в том, что он совсем не помогал кормить, укачивать, пеленать и купать нашего новорожденного сына. Со всем приходилось справляться самой, не считая первых трех недель, когда рядом была мама.

К тому времени я уже поняла, что гормоны здесь ни при чем и вовсе не они были причиной моего подавленного настроения во время беременности. И не из-за послеродовой депрессии я постоянно боялась за Хейдена и не доверяла малыша заботам Рэнди, даже когда он изъявлял такое желание. Перед глазами стояла картина: муж держит на руках младенца, а я в этот момент говорю или делаю что-нибудь, что выводит Рэнди из себя, и он хватает сына и разбивает его крошечную головку с незажившим родничком о первый подвернувшийся под руку острый угол. Я понимала нелепость этой мысли, но выбросить ее из головы не могла.

Еще в родильной палате, когда Рэнди взял Хейдена на руки в первый раз, я почувствовала, как внутри меня все напрягается от дурного предчувствия. Три недели спустя, сразу после отъезда мамы, я поняла, что боюсь оставаться наедине с собственным мужем. Пока мама гостила в доме, Рэнди всячески нас избегал, и она не уставала делать замечания по этому поводу, желая выразить свое неудовольствие. «Почему он так редко берет ребенка на руки и ведет себя, как будто ему все осточертело? Почему он вечно бесится и дергается как ужаленный? Создается впечатление, что ему противно прикоснуться к собственному сыну!» Оправдывая мужа перед мамой, я старалась оправдать себя.

Потом, в первую ночь после отъезда мамы, я рано легла спать и вдруг проснулась и увидела сидящего в спальне Рэнди с Хейденом на руках. Муж смотрел на меня, сердито насупившись, почти со злобой и странным вожделением. Тяжелые веки никак не открывались, и до Рэнди еще не дошло, что я просыпаюсь. Он наклонился к малышу и стал что-то нашептывать ему на ухо, но я не могла разобрать слов и только видела лицо мужа, который смотрел на Хейдена, как на свою собственность, и в его взгляде светилась воинственная алчность, а не родительская гордость. Сын казался таким беззащитным и крошечным в огромных мускулистых ручищах Рэнди, совершенно не приспособленных, чтобы держать это хрупкое создание, не повредив его. Я сделала вид, будто только что проснулась, и, сладко зевнув, потянулась. Рэнди тут же сменил выражение лица, и я последовала его примеру, стараясь, чтобы муж ничего не заподозрил.

* * *

Утром 14 августа муж ушел из дома на рассвете, даже не приняв душ, чего с ним прежде никогда не бывало. По скомканным простыням я поняла, что он провел бессонную ночь. Рэнди сказал, что идет по делам, и прежде чем я успела спросить, когда он вернется, захлопнул за собой дверь. В то утро меня мучили пульсирующая головная боль и ощущение, что я спала слишком глубоко. Мысли разбегались в разные стороны, и я всерьез задумалась о раннем уходе мужа только после того, как приняла душ и приступила ко второй чашке крепкого кофе. Потом я покормила Хейдена и уложила в кроватку, чтобы он еще немного подремал. Убедившись, что детский монитор находится в кармане, я спустилась вниз.

Прежде чем взять с прикроватной тумбочки стакан с остатками воды и поставить в посудомоечную машину, я почему-то стала внимательно рассматривать его на свету, поворачивая в разные стороны. Вечером, перед сном, Рэнди принес мне стакан воды, и я поняла, что ищу в нем осадок. Господи, какой осадок? А если найду, то разве узнаю, что это такое? Неужели я всерьез решила, что муж: хочет меня отравить? Когда в голову приходят такие дикие фантазии, самое время обратиться за консультацией к психиатру.

Рэнди вернулся домой после полудня, когда обычно заканчивается перерыв на обед. Я приготовила на гриле бутерброды с тунцом и уже взяла поднос, чтобы предложить мужу поесть, и тут увидела, как он выглядит. На Рэнди был надет синий дождевик с капюшоном, но, несмотря на это, он насквозь промок, и струйки воды стекали с одежды на пол прихожей. Когда он, не говоря ни слова, прошел мимо, было слышно, как в ботинках хлюпает вода.

— Ты везде разносишь грязь! — заорала я, чувствуя, что срываюсь на истеричный визг, но остановиться уже не могла. За последние пять месяцев я превратилась в настоящую мегеру, и это стало единственным оружием против безразличия и раздражительности мужа.

Ответа не последовало — только громко хлопнула дверь, а затем в душе полилась вода. В раздражении я подняла руки к потолку, собираясь разразиться очередной тирадой, но, вспомнив, что рядом никого нет, бессильно опустила их вниз. Подойдя к основанию лестницы, я обнаружила, что дело оказалось гораздо хуже, чем думалось поначалу. Повсюду валялись клочья мокрой травы, скользкие стебли и листья каких-то растений, комья земли и грязи.

— Рэнди, черт тебя побери!

Сгорая от злости, я бросилась наверх и по пути заглянула на секунду в детскую. Хейден не спал, но лежал тихо, с интересом наблюдая за подвижной моделью космического корабля, который вертелся над кроваткой. Грязные следы вели в спальню. Через закрытую дверь ванной слышался шум включенной на полную мощность воды. Я распахнула дверь настежь, хотя знала, что Рэнди ненавидит любое вторжение в свою «частную жизнь» и непременно обрушится на меня с самыми обидными оскорблениями. Но гнев затуманил рассудок, и я думала лишь о том, что затрачу не один час на уборку и чистку ковров.

В ванной комнате было полно пара, грязная одежда мужа валялась грудой на полу, а сам он орал из-за занавески, чтобы я убиралась вон. Взглянув на его одежду, я поняла, что большие размытые пятна на рубашке и джинсах вовсе не грязь, а кровь. Их ни с чем нельзя перепутать. Подняв с пола рубашку, я смотрела на нее как завороженная, и все гневные слова по поводу чистоплотности мужа вдруг застряли в горле. Небесно-голубая рубашка из тонкого хлопка с застежкой на пуговицах была перепачкана землей и брызгами крови, слившимися от сырости в сплошное пятно. Я ясно ощущала в воздухе особенный запах с привкусом меди.

Резко отдернув занавеску душевой кабины, Рэнди сорвал с вешалки полотенце, и тут до меня дошло, что я все еще держу в руках окровавленную рубашку. Отшвырнув ее в угол, я застыла в дверях и с отсутствующим видом наблюдала, как пар из ванной комнаты клубами валит в спальню. Рэнди яростно растирался полотенцем, которое постепенно окрашивалось в красный цвет. Кровь шла из глубоких ран на правой щеке и на левой руке. Прижав полотенце к щеке, муж тихо и отчетливо проговорил:

— Пошла вон. Я все расскажу, когда выйду из ванной, если ты дашь мне пару долбанных минут, чтобы вытереться и одеться.

Я молча попятилась из ванной и плотно закрыла за собой дверь, а потом в полном оцепенении спустилась в детскую и, склонившись над кроваткой Хейдена, стала лепетать какую-то бессмыслицу, чтобы хоть на время выбросить из головы навязчивые мысли. Я уговаривала себя, что переживаю за здоровье мужа и боюсь, что раны окажутся серьезными.

— Я подрался с одним придурком из «Хоум депо»,[120] — заявил Рэнди, выходя в коридор и прижимая к раненой руке бумажные салфетки. Не знаю, сколько времени я провела в детской, но муж уже успел мало-мальски привести себя в порядок и надеть футболку и шорты. Закрыв дверь в детскую, я стала спускаться по лестнице, но Рэнди меня обогнал и попросил принести бинты из шкафа в холле.

Пока я перевязывала мужу руку, он поведал очередную историю, как у этих идиотов из «Хоум депо» закончились все запасы мульчи, и осталось два последних мешка, и тут появился какой-то кретин, один из ублюдков, что сидят за рулем «вольво», и стал претендовать на злополучные мешки. Оказывается, муж вскочил с постели ни свет ни заря и, даже не приняв душ, отправился в проливной дождь в магазин покупать мульчу! Мужчины затеяли словесную перепалку, а потом подрались прямо в магазине, где продается все необходимое для садоводства.

— Хорошо, что продавцы пригрозили позвать полицию, а то я бы покалечил эту скотину. Думаю, он отделался сломанным носом, — закончил рассказ Рэнди и поморщился, когда я приложила к щеке смоченную в спирте марлю.

— Возможно, придется наложить швы, — заметила я, открывая вторую упаковку перевязочных материалов. Рана на щеке оказалась очень глубокой и не переставала кровоточить. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и протянула бинты мужу. — Давай прикладывай их сам. Если ты не можешь сдерживать гнев, то, наверное, нужно…

— Нужно что? — ледяным голосом осведомился Рэнди, забирая у меня из рук бинты. — Что мне нужно?

— Думаю, тебе надо посоветоваться с соответствующим специалистом.

Презрительно хмыкнув, он направился к зеркалу в прихожей и стал прикладывать к ране влажные бинты.

— Какая ты неинтересная. Я знаю наизусть все, что ты скажешь, — с возмущением отчеканил муж. — Мне пришлось вступить в драку, затеянную каким-то идиотом. Я всего лишь защищался, а ты, не разобравшись, обвиняешь меня. Я не допущу, чтобы всякий недоносок из магазина учил меня жизни, и не позволю тебе командовать и унижать меня дома.

— Рэнди, ведь у нас теперь есть ребенок. — Я старалась, чтобы мой голос звучал уверенно и спокойно. — Что, если сюда придет полиция? Вдруг продавцы из «Хоум депо» записали твой номерной знак и тебе предъявят обвинение в нападении на человека?

— Говорю же, что драку затеял не я!

— Полиция далеко не всегда вдается в такие тонкости. Что, если у служащих из «Хоум депо» будут из-за тебя неприятности на работе и они захотят отомстить? Если о твоей выходке узнают, то при очередном сокращении воспользуются любым предлогом, чтобы от тебя избавиться. Ты не подумал, что можешь стать первым кандидатом на увольнение? Сейчас, когда я ничего не зарабатываю и нужно кормить ребенка и содержать дом, ты не имеешь права остаться без работы или нарываться на неприятности с законом. Больше мне нечего сказать. — Я прекрасно понимала всю глупость своих доводов, тем более что вся история с дракой была полной чушью, но остановиться не могла, потому что тогда в голову полезут страшные мысли.

Муж бросил на меня сердитый взгляд и, вздохнув, пробормотал:

— Обалдеть можно от твоих фантазий. Я пошел в мастерскую.

Я слышала, как громко хлопнула задняя дверь, и пошла в кухню. Подойдя к окну, я наблюдала за Рэнди, который шел к мастерской. Дождь немного утих, но он снова промок до нитки, пока возился с ключами у входа в свой «рабочий кабинет». Наконец он нашел нужный ключ, открыл замок и, оглянувшись на дом, направился в мастерскую. Бинты скрывали лицо мужа, и я не видела его глаз, но была абсолютно уверена: он меня заметил.

Потом я снова поднялась в детскую и долго сидела у кроватки Хейдена, гладя сына по пухлым щечкам и мягким младенческим волосам, а он внимательно смотрел на меня глазами своего отца. Не знаю, сколько времени мы так просидели.

* * *

Рэнди вернулся, когда почти стемнело. Мы молча сидели в маленькой комнате на цокольном этаже и с безучастным видом жевали остывшую пиццу. Потом я сказала, что хочу посмотреть десятичасовые новости и узнать прогноз погоды на завтра. Если день выдастся ясным, утром можно погулять с Хейденом в парке. Пусть малыш подышит свежим воздухом. Рэнди завелся с полуоборота и заявил, что хочет смотреть бейсбол. Не припомню, чтобы он раньше проявлял интерес к спорту. Я решила, что он просто вредничает и хочет отомстить мне за любопытство или робкую попытку осудить его поведение. Не знаю, какие мысли посетили мужа, пока я обрабатывала его раны. Спорить не было сил, и, взяв тарелку, я поднялась в спальню и включила телевизор.

Главной новостью дня, о которой говорили на всех каналах, было зверское убийство школьницы Дафни Снайдер. Полиция не сообщала подробности, но на отснятой пленке я сразу узнала парк, куда собиралась утром на прогулку с Хейденом. Камера мельком скользнула по качелям и гимнастическим снарядам «джунгли», по скамейкам возле площадки для игры в софтбол и остановилась на группе репортеров, которые показывали на безобразное серое строение у них за спиной, где нашли тело девушки. Я сама не раз заходила в этот туалет и мысленно представила немытые кафельные стены и заросшие грязью световые люки, из-за которых у посетителей, поднимающихся с унитаза, создавалось впечатление, что они находятся глубоко под водой. Как жутко умирать в таком заброшенном месте! Потом на экране появилась фотография Дафни, сделанная во время школьного бала прошлой весной, и диктор стал рассказывать о ее короткой жизни. С фотографии смотрела хорошенькая девушка с густыми каштановыми волосами, уложенными в прическу для вечернего торжества и покрытыми лаком, хотя они смотрелись бы не хуже, завяжи их Дафни в обычный «конский хвост». Наверное, Дафни любила веселые компании. На ее добродушном лице застыла печальная улыбка, как будто девушка догадывалась о своей страшной судьбе. А может быть, в тот вечер ее парень выпил лишнего и огорчил несносным поведением. Теперь уже никто этого не узнает.

На вопросы репортеров отвечал дядя Дафни, который стоял на парадном крыльце дома, где жила семья Снайдер. Он сказал, что родители девушки не в состоянии общаться с прессой, но они благодарят всех, кто сочувствует их горю и молится за них. Когда один из репортеров спросил, что следует сделать с мерзавцем, убившим Дафни, в голосе мужчины послышались враждебные нотки.

— Я христианин и не стану говорить о наказании для этого чудовища, но не сомневаюсь, что Господь все видит и покарает его… — Голос прервался от горя. В следующую минуту канал переключился на пресс-конференцию, которую провели экспромтом в полицейском участке. Офицер, ведущий рубрику «Вопрос — ответ», не стал вдаваться в подробности относительно связи этого преступления с другими убийствами.

— Почерк убийцы тот же, что и в ряде недавних преступлений, но в настоящий момент ничего другого я сказать не могу, — заявил он.

Оторвав взгляд от экрана, я увидела Рэнди, стоящего в дверях спальни со скрещенными на груди руками. Он тоже смотрел на экран. От неожиданности я вздрогнула, но муж повернулся и посмотрел на меня с добродушной понимающей улыбкой. В его взгляде давным-давно не отражалось подобных чувств.

— Ну что говорят синоптики? Будет ли завтра дождь? — ласково спросил Рэнди. — Я вот подумал, что могу погулять с Хейденом, если ты не возражаешь. В последнее время я малость обленился, а ведь тебе тоже хочется отдохнуть и заняться своими делами.

— Да нет, я не устала. Рэнди, тебе надо сходить к врачу…

— Да, завтра я пойду с ним гулять, а ты можешь поспать, — продолжал муж, как будто не слыша моих слов. — Мы вернемся после обеда, и тогда можно будет поговорить. А сейчас давай спать.

Возможно, Рэнди на короткое время заснул, а вот мне не спалось. Услышав ровное дыхание мужа, я тихонько встала и прошла в детскую. В голове вертелась одна-единственная мысль: забрать ребенка, сесть в машину и как можно быстрее уехать куда глаза глядят, а уж потом сообщить в полицию. Однако, взяв сынишку на руки, я обнаружила, что Рэнди стоит в коридоре, загородив собой дверь.

— Что-то не спится, — обратился он ко мне. — Пойду вниз, посмотрю какой-нибудь фильм на DVD. Хочешь пойти со мной?

Я молча покачала головой, вернулась в спальню и, не выпуская из рук Хейдена, присела на кровать, чувствуя, как все тело бьет озноб. Вскоре пришел Рэнди со стаканом воды в руках. Он стоял надо мной и ждал, пока я выпью все до дна. Что мне оставалось делать? Я пила воду и смотрела на мощные руки мужа с похожими на веревки венами, а потом куда-то провалилась и заснула мертвым сном. Последнее, что осталось в памяти, — это страшная слабость в руках, и когда Рэнди осторожно забрал Хейдена, я не могла сопротивляться.

Глава 14

Я проснулась внезапно и увидела, что уже давно рассвело. Утром этого дня семья Дафни Снайдер впервые осознала, что она навсегда ушла из их жизни. Я сидела на кровати как аршин проглотивши и ловила ртом воздух, а голова раскалывалась от тупой свинцовой боли. Так гадко мне не было даже после самого тяжелого похмелья. Утренний свет, струившийся из-за штор, резал глаза, и я ничего не видела. В доме стояла мертвая тишина, и, кроме меня, в нем не было ни души.

— Нет, только не это! — простонала я, спуская ноги на пол. Держась за стену, чтобы не упасть, я кое-как доковыляла до детской. Кроватка сына стояла пустая.

Голова кружилась, к горлу подступила тошнота. Я направилась вниз и едва успела дойти до раковины, как меня вырвало. Не знаю, какую гадость дал мне Рэнди, но она оказалась гораздо сильнее обычного успокоительного. После приступа рвоты мысли немного прояснились, но зрение до конца не восстановилось, и все предметы расплывались перед глазами и мерцали, как лед при ярком солнечном свете. Вытерев слезы, я огляделась по сторонам и увидела на доске для разрубки мяса записку, прижатую каким-то предметом.

«Дорогая, я пошел подышать свежим воздухом с Хейденом и заодно закончить кое-какие дела. Буду дома после обеда. Если захочешь поговорить до нашего прихода, позвони.

Целую, Рэнди».

На записке лежал ключ от мастерской мужа. Разумеется, на нем не было опознавательных знаков, и я не уверена, что отличила бы его от других ключей в связке, и все же я не сомневалась: это именно тот самый ключ.

Мне так хотелось сразу же позвонить в полицию. Да, именно так и следовало сделать… Нет, надо было позвонить вчера, когда он, весь мокрый и перепачканный кровью, еле доплелся до спальни. И я могла бы сказать оператору или диспетчеру, понятия не имею, кто там у них отвечает на телефонные звонки… Да, я могла бы сказать: «Не знаю, имеет ли это какое-нибудь отношение к недавнему убийству девушки, которое произошло рядом с моим домом, но…»

Вообще-то даже не надо набирать номер 911, потому что я прекрасно знаю полицейского Тода Клайна, который по-прежнему живет рядом с нашим старым домом. Именно он несколько лет назад делал бередящие душу намеки по поводу убийства семьи Рено, и хотя мы больше не соседи, все равно ходим в одну церковь и часто встречаем там Тода с семьей. Правда, церковь мы посещаем гораздо реже, чем прежде. Учтивый, обходительный Тод Клайн, с традиционными полицейскими усами и бочкообразной грудной клеткой. Он рассказал, что Труди и Доминик Рено претерпели страшные мучения от рук убийцы, который сотворил что-то ужасное с их глазами… Рено. О Господи, неужели это Рэнди?! Вчера вечером я не смогла позвонить в полицию после программы новостей потому что муж не спускал с меня глаз и наверняка не позволил бы рыться в справочнике с телефонными номерами прихожан нашей церкви. Но я могла оказать сопротивление и не пить воду из чашки, которую принес Рэнди. Могла ударить его кухонным ножом и, схватив сына на руки, сесть в машину и мчаться на предельной скорости домой, в Орегон…

Слишком поздно. Я взяла ключ, но тут же выронила его. Пальцы совсем не хотели слушаться. Наверное, еще не прошло действие той пакости, которой угостил муж. В ушах звучал настойчивый голос: «Теперь ты все знаешь. Расскажи». Его эхо громом отражалось от длинного кухонного стола и разносилось по опустевшему дому. Я словно примерзла к полу, а потом схватила ключ и, зажав его в кулаке, перечитала записку. Разжав ладонь, снова посмотрела на клочок бумаги, начиная наконец понимать, что впервые за долгие годы совместной жизни муж пытается со мной поговорить и хочет, чтобы разговор получился содержательным.

* * *

Внутренний двор еще не просох после вчерашней грозы, но небо прояснилось, и в утреннем свете лужайка сияла россыпью капелек-бриллиантов. Сгрудившиеся у кормушки птицы испуганно вспорхнули, когда я проходила мимо них к мастерской Рэнди, а потом снова стали стайками спускаться на землю. Словно весь мир оцепенел вместе со мной. От дома до мастерской всего шагов двадцать, но я всегда чувствовала, что их разделяет бездонная пропасть, та самая, что лежит между тайным миром Рэнди и нашей совместной жизнью. И вот сейчас он наконец решил открыть свои секреты.

Мастерская представляла собой обычную складскую пристройку площадью десять квадратных футов, воздвигнутую двумя парнями, которых прислали из хозяйственного магазина, и они притащили на грузовой платформе все необходимое для строительства и кучу разного хлама. По обе стороны пристройки было по два маленьких окошка, заклеенных изнутри бумагой. За все время, что мы прожили в новом доме, я ни разу сюда не заходила, уважая право мужа на уединение, в котором он так нуждался. Рэнди любил при каждом удобном случае напоминать, как это важно для его душевного покоя. Вставив ключ в замочную скважину, я на секунду замерла, лелея в душе робкую надежду, что все страхи окажутся напрасными и муж прижал свою записку каким-нибудь старым ключом. Может быть, ему действительно захотелось пообщаться с нашим малышом, может быть… Но нелепая надежда тут же испарилась как дым. Бросив замок на траву, я повернула ручку и открыла дверь.

Внутри было темно. Тонкие лучики дневного света с трудом пробивались через бумагу, которой Рэнди закрыл окна, и я с трудом отыскала выключатель. Прикрепленная на потолке лампочка без плафона залила помещение мутным желтоватым светом, оставлявшим местами пятна тени. В воздухе стоял странный запах, определить который я не могла. Пахло лекарством или каким-то химическим препаратом… Даже при включенном свете помещение казалось замкнутым пространством и вызывало клаустрофобию. Посреди комнаты, на полу, настланном досками из клееной фанеры, стоял одинокий стул на колесиках, который пришлось отодвинуть в сторону, чтобы пройти. Я оставила дверь открытой и все время следила за ней, опасаясь, что Рэнди выскочит из дома через черный ход, размахивая ножом, как Синяя Борода, чтобы наказать непокорную супругу.

Пока я не видела ничего, что могло бы навести на тревожные мысли. По обе стороны вдоль стен выстроились большие стеллажи с полками и выдвижными ящиками из светлого неполированного дерева, с ручками из желтой меди, а сзади находился большой встроенный шкаф, к двустворчатой двери которого был прикреплен какой-то рисунок. Рассматривать его я пока не решилась. Когда я открыла первый ящик слева, от неожиданности перехватило дыхание: там было полно боеприпасов, коробок с патронами различного калибра, аккуратно уложенных одна на другую. Взяв в руки первую попавшуюся коробку, я прочла: «Ремингтон 357», «Холлоу-Пойнт, 50». В следующем ящике находилось оружие — шесть револьверов в кожаной кобуре. Я не поняла, какой они модели и калибра, но вид у них был зловещий. Рэнди говорил, что когда-то увлекался стрельбой и тренировался вместе с коллегами по работе, но ни словом не обмолвился о том, что имеет огнестрельное оружие. В третьем ящике находилась коллекция ножей в кожаных футлярах. Они были так хорошо начищены и смазаны, что казались эластичными на ощупь. Я достала несколько штук и удивилась их разнообразию. У одного из ножей было длинное зубчатое лезвие, у другого — более короткое, с загнутым крючком на конце, а лезвие третьего ножа было зазубренным с одной стороны и гладким с другой. Все три были отлично наточены, и когда я уронила один из них острием вниз, он легко вошел в деревянную столешницу. Положив ножи на место, я стала открывать другие ящики, где обнаружила множество инструментов, назначения которых не знала. Один из них напоминал присоску, а другой, сделанный из серебра, походил на хирургический инструмент. Здесь же были рулоны клейкой ленты, портативный прибор с миниатюрным экраном и надписью «GPS», пара перчаток, сетка для волос и бобины толстой веревки, аккуратно уложенные симметричными штабелями.

К горлу снова подступила тошнота. Я все время оглядывалась на открытую дверь, которая находилась совсем близко, но казалась такой далекой.

Перейдя на другую сторону и открыв первый ящик, я обнаружила аккуратно разложенные документы в ламинированных суперобложках. Первыми попались под руку водительские права с фотографией Рэнди, выданные в штате Висконсин на имя Джеральда Хэмби, и удостоверение личности на имя Уильсона Хэмби из штата Делавар. Я рылась в документах и доставала паспорта, банковские и кредитные карты с поддельными именами. В тот момент мне стало интересно, есть ли на этих картах деньги. Впоследствии на суде обнаружилось, что на каждом счете лежало по несколько тысяч долларов. Рэнди всегда отличался трудолюбием и умел экономить, так что деньги у него водились. Теперь стало ясно, почему муж всегда держал меня в стороне от финансовых дел семьи, разглагольствуя об обязанности настоящего мужчины содержать жену и детей. Правда, я никогда и не стремилась заняться денежными вопросами и в душе испытывала благодарность за то, что Рэнди избавил меня от этих хлопот.

Потом на глаза попалась папка с моими инициалами, из которой в ящик выпало еще несколько банковских карт и других документов. С удостоверения личности, выданного в штате Делавар, смотрело мое лицо, и такая же фотография красовалась на водительских правах штата Калифорния. Правда, Рэнди переименовал меня в Дебру Хэмби. Пересмотрев все документы, я разложила их на столе.

Результат оказался впечатляющим: пять удостоверений личности для Рэнди и три для меня. Мы назывались супругами Хэмби или Джонсон. В паспорте с моей фотографией, точно такой же как на остальных документах, стояло имя Дарлин Джонсон. Проглотив застрявший в горле комок, я вдруг отчетливо поняла, что происходит, как будто внутри меня заговорил чей-то уверенный громкий голос: «Он думает, что ты все стерпишь и будешь жить дальше как ни в чем не бывало. Он уверен, что ты давно что-то заподозрила». Моя реакция была характерной для человека, стремящегося себя защитить, когда единственным способом не сойти с ума и не начать рвать на себе волосы является приступ ярости. Сукин сын и в самом деле решил, что я соглашусь разделить его тайную жизнь, как будто речь идет о таких обыденных вещах, как проступок пешехода или невинные слабости наших соседей вроде пристрастия Фелисити Конрад к обезболивающим наркотическим препаратам или любовных похождений Дэна Янгблада. Все местные кумушки знали пикантные подробности из жизни этих людей и не уставали их смаковать, когда Фелисити и Дэна не оказывалось поблизости. Подобные мелкие грешки воспринимаются как естественные издержки спокойной жизни по установленным нормам эдакой тихой заводи, в глубинах которой шастают акулы. К акулам наши соседи приспосабливаются довольно легко.

Теперь понятно, как мало я значу для Рэнди, который видит в жене лишь робкую сообщницу, готовую примириться с чем угодно, коль скоро он осчастливил ее своим доверием. Казалось, меня безжалостно отхлестали по лицу. Возможно, муж вообразил, что если проявит некоторое терпение и кое-что разъяснит, сложившаяся ситуация не покажется такой извращенной и дикой…

А что, собственно, в ней плохого? Пока известно лишь одно: муж незаконно хранит оружие и имеет кучу фальшивых документов в своей «мастерской» за домом. Других улик я еще не нашла.

Я положила документы обратно в ящик, стараясь вспомнить, в каком порядке они лежали. Теперь остался большой встроенный шкаф во всю стену. Подойдя поближе, я все же рассмотрела рисунок, приколотый к двустворчатой двери, и у меня снова похолодело внутри. Это был один из набросков, сделанных Рэнди, наподобие моего портрета, который он нарисовал, когда мы только начали встречаться. С тех пор словно прошла тысяча лет. Карандашный рисунок, сделанный неумелой рукой, на котором изображен мальчик-подросток с копной волос, похожих на парик, что придает ему сходство с манекеном. В лице подростка было что-то фальшивое и неестественное: искривленные в усмешке тонкие губы, пухлые щеки и нахмуренный лоб. Как будто парня застали в момент занятия самоанализом, результаты которого привели его в замешательство. А потом я обратила внимание на прищуренные глаза, смотревшие куда-то в сторону. В их взгляде светилось предвкушение чего-то губительного, какая-то мерзкая тайна и сладострастие. Рисунок был черно-белым, и на первый взгляд глаза мальчика не представляли собой ничего особенного, не считая не по-детски злобного выражения. Это лицо никого не напоминало, но потом я задумалась, и страшный ответ пришел на ум сам собой, как ни старалась я отогнать его прочь. Да, этот пристальный взгляд хорошо знаком. Именно так смотрел на меня вчера Рэнди. Взгляд, за которым скрывается жуткая тайна, сотворенное им чудовищное зло. Это портрет мужа в юности. Потом на ум пришла еще более жуткая мысль. Что, если я ошибаюсь и Рэнди изобразил не себя, а Хейдена, каким он хочет его видеть через несколько лет? Да, вероятно, это наш сын, которому уготовано безрадостное будущее — жить в плену у страшной тени собственного отца.

Я медленно открыла двустворчатые дверцы, потянув их на себя, и в следующий момент земля ушла из-под ног.

* * *

Часом позже я топталась во дворе, что-то бормоча себе под нос, только чтобы не сойти с ума. Когда наш бывший сосед полицейский Тод Клайн вышел из мастерской, в которой провел всего несколько минут, на нем не было лица.

— Мне нужно позвонить и вызвать подкрепление. А еще необходимо получить ордер, — сказал Тод.

— Этого нельзя делать! — воскликнула я. — Вы же обещали. Ведь с ним Хейден.

Тод вымученно улыбнулся, желая приободрить меня, но сам стоял бледный как мел. Ветеран-полицейский никак не мог прийти в себя.

— Пока не увидел все собственными глазами, думал, это просто ваши фантазии. Нет, Нина, с этим надо покончить немедленно.

Не помню как, заглянув в шкаф Рэнди, вышла из мастерской. Сначала ноги заплетались и не хотели слушаться, но потом я вдруг сорвалась с места и побежала через двор к дому. Смутно припоминаю, как схватила телефонный справочник с номерами прихожан и стала искать имя Тода Клайна. Что я ему говорила, тоже не помню. В памяти осталось только чувство огромного облегчения, когда я услышала в трубке знакомый голос и поняла, что Тод дома. Кажется, он сказал, что обычно семья выезжает на воскресный обед, но сегодня пришлось изменить традиции, потому что у одной из дочерей заболел живот.

Память четко сохранила весь период времени с того момента, как я повесила трубку и до приезда Тода. Эти двадцать минут стали для меня самыми страшными в жизни. По крайней мере до появления в ней мистера Притчета.

Клайн на минуту задумался, а потом снова обратился ко мне:

— Нина, не знаю, что и сказать. Мы сделаем все, чтобы обеспечить безопасность Хейдена, но сначала нужно узнать, где сейчас находится Рэнди и вызвать сюда как можно больше людей. Можете ему позвонить, чтобы мы смогли установить его местонахождение?

— Позвонить-то я могу, но как узнать, что он не врет? Вполне вероятно, что он сейчас за нами наблюдает.

— Я тоже об этом подумал, — согласился Клайн и, взяв меня под руку, повел к дому. Дверь в мастерскую осталась открытой настежь. — Послушайте, мне действительно нужно связаться с коллегами и объяснить начальнику сложившуюся ситуацию, чтобы он прислал сюда как можно больше людей.

Так я и стояла, не в силах пошевелиться. Казалось, еще минута, и от страшного напряжения затрещат кости и лопнут все сухожилия, и от меня останется лишь кучка мышц и внутренностей, пульсирующих на натертом до блеска полу кухни. Клайн позвонил с мобильного телефона в полицейский участок и принялся что-то взволнованно объяснять, а потом снова попросил меня позвонить Рэнди.

— Мне нужно ваше разрешение, чтобы отследить звонок. Если Рэнди ответит, мы сможем хотя бы приблизительно установить, где он находится. Сможете поговорить с ним так, чтобы он не догадался о нашем присутствии? — Вид у Клайна был очень серьезный. — Вы должны взять себя в руки.

Такой уверенности у меня не было, но требовалось немедленно узнать, где находится Хейден, и я решилась позвонить Рэнди с домашнего телефона. После второго сигнала он ответил. Клайн пододвинулся совсем близко, и я чуть отстранила телефон от уха, чтобы он мог слышать наш разговор.

— Как провела утро, Нина? — По голосу Рэнди я поняла, что он улыбается.

— Чувствую себя как с похмелья. Где вы сейчас, мальчики? — Мой голос звучал на удивление ровно и уверенно.

— Видишь ли, так как парк около нашего дома оцеплен полицией, я отвез Хейдена в Уэсли-парк, недалеко от оздоровительного комплекса в центре города. Ты знаешь это место? — Голос мужа звучал спокойно и бодро, как будто он не оставлял никакого ключа и не держал в заложниках собственного сына.

— Была там пару раз. — Горло сжала невидимая железная рука, и я судорожно сглотнула. — А как себя чувствует малыш?

— Замечательно. Сидит в кресле рядом со мной.

— Так, значит, мальчики, вы уже уехали из парка?

— Мы в машине. Хочешь, чтобы мы приехали домой, Нина?

В первое мгновение я не поняла, что он имеет в виду. Тод Клайн поднял свой мобильный телефон вверх и стал подавать знаки, чтобы я продолжала беседу.

— Думаю, я готова к разговору, если ты об этом, — быстро сориентировалась я.

— Если бы ты знала, милая, как давно я хочу с тобой поговорить.

— Неужели ты думаешь, что мне нельзя доверять? — спросила я, поднося руку к покрывшемуся испариной лбу.

Рэнди надолго замолчал, и это мне очень не нравилось, но Клайн уже подал знак, что все прошло успешно.

— Это очень серьезное дело. Я и сейчас не уверен, что ты меня правильно поймешь, — наконец откликнулся Рэнди.

— Ребята, на данный момент я знаю только одно: хочу, чтобы вы поскорее вернулись домой.

— Будем минут через сорок пять.

— Так долго?

— Вовсе не долго. Слышишь меня? Спасибо тебе, родная. — Рэнди отключился.

Я положила трубку.

— Господи! Ведь он убьет Хейдена, правда?

Тод Клайн смущенно погладил меня по руке.

— Вряд ли. Из штаба передали, что запеленговали его сигнал. Он в получасе езды от дома. Это ближе, чем центр города, но времени на подготовку достаточно. Пойду встречу коллег. Я стану так, чтобы вы меня видели, и объясню, что вы должны делать, пока он не приехал. Давайте отрепетируем весь сценарий, идет?

Я кивнула, стараясь понять и запомнить, что он говорит.

Тод снова потрепал меня по плечу, желая подбодрить, и подвел к столу.

— Правильно сделали, что позвонили мне. Может быть, вы спасли не одну жизнь.

— Тод, ведь вы были в мастерской, — обратилась я к Клайну, хватая его за рубашку. Сейчас мне было необходимо за что-то уцепиться. — Тот предмет… в чашке Петри… или как там называется эта посудина… Это то, о чем я подумала?

Клайн на секунду замялся, а потом утвердительно кивнул.

— Он точно такой же, как те, что я видел раньше. Отдельно от тела трудно определить, что это такое.

Перед глазами проносились обрывочные, похожие на вспышки воспоминания. Когда я старалась сосредоточиться, все мое существо сопротивлялось, но я снова и снова мысленно возвращалась в мастерскую Рэнди. Однако воспроизвести полную картину так и не удалось. Я помнила, как открыла шкаф, в котором нашла компьютерный монитор, пустой и безмолвный, а на выдвижной полке ниже стояла клавиатура. Стены шкафа были оклеены цветными фотографиями с изображением отдельных частей лица и тела. Рассеченный подбородок, чьи-то окровавленные зубы, обнаженные мышцы… Изображенные на некоторых снимках сцены казались специально смоделированными: разорванные в клочья тела, окровавленные куски плоти на натертом до блеска деревянном полу или простынях, пропитавшихся кровью. Похоже на картинки из документальных книжек о различных преступлениях, которые я читала во время беременности, за исключением того, что самые страшные места не были затемнены или смазаны. На изуродованных телах я видела лица с пустыми глазницами. Иногда вместо глаз вставлены различные предметы наподобие полированных камешков, игральных кубиков с «шестеркой» или миниатюрных пружинок. На одном снимке на том месте, где когда-то был глаз, сидела луковица, из которой рос неизвестный цветок.

Наткнувшись на стул на колесиках, я едва не вскрикнула и машинально закрыла рот рукой. Этот жест всегда выглядел неестественным, уместным лишь в кино и на театральной сцене, но здесь, в мастерской, я повторила его непроизвольно, словно хотела защититься от витавшей в воздухе заразы. Казалось, стоит сделать хоть один вздох, и если я не умру на месте, то до конца дней останусь зачумленной. Птицы на улице страшно галдели. Похоже, они передрались, когтями вырывали друг у друга перья и выклевывали черные бусинки глаз. В ушах стоял шум крыльев. Отодвинув в сторону стул, я на трясущихся ногах направилась к двери, а потом что есть духу побежала к дому. Нужно было срочно найти номер телефона и хоть кому-нибудь позвонить.

Кроме фотографий, там было еще кое-что. Рядом с компьютером стояло мелкое блюдо, дюйма три глубиной, наполовину заполненное похожей на молоко жидкостью. К краю блюда были прислонены два кровоостанавливающих хирургических зажима, в которых, в самом центре блюда, был закреплен шар размером с мячик для игры в пинг-понг, похожий на огромную жемчужину, пронизанную прожилками лопнувших сосудов. Тягучий сгусток ткани, образовавшийся в том месте, где стальной инструмент сжал шар, напоминал белок куриного яйца. Я сразу поняла, что передо мной, хотя никогда прежде не видела ничего подобного. В воспаленном мозгу назойливый голос шептал: «В этой миске находится человеческий глаз, помещенный в консервант». На другом краю блюда, как раз напротив хирургических зажимов, лежал скальпель. На настольном компьютере я заметила маленькие тоненькие ломтики, разложенные будто для анализа.

Тод Клайн окинул меня понимающим взглядом и покачал головой.

— Нина, Рэнди хочет, чтобы его поймали. В конечном счете типы вроде него именно так и поступают. Нагонят на всех страху, а потом хотят получить награду в виде всеобщего признания за свои «подвиги», которые, по их мнению, под силу только сверхчеловеку. Следователь-профайлер рассказывал нам об их замашках несколько лет назад, после того как произошло несчастье с семьей Рено.

— Типы? — переспросила я, как будто не понимая, о ком идет речь, и на секунду превращаясь в обычную провинциальную домохозяйку. — Господи, Тод! Мы же сидели рядом в церкви!

— Простите, Нина, — тихо сказал Клайн, — но то, что я увидел в мастерской… Поймите, речь идет не о внезапном срыве, и Рэнди не находился в состоянии аффекта.

Возразить было нечего.

Тод вышел из кухни, оставив меня наедине с горьким сознанием, что он абсолютно прав и весь этот кровавый ужас продолжается много лет, возможно, в течение всей жизни Рэнди. Во всяком случае, той ее части, которую мы прожили вместе. Клайн упомянул еще одно обстоятельство, которое не было сил признать. Он тоже заглядывал в шкаф и, знаю, увидел там кое-что. И я не могла не заметить той проклятой фотографии на стенке, приколотой рядом с компьютером, прямо на уровне глаз человека, сидящего за ним и блуждающего одному Господу известно по каким сайтам в Интернете. На фотографии был изображен маленький мальчик, лежащий в грязи, среди прошлогодней листвы, в каком-то заброшенном овраге. Шея ребенка была неестественно изогнута, а лицо с пустыми глазницами застыло в безмолвном крике. Лицо Таил ера Рено.

Глава 15

В пять минут третьего Рэнди въехал на подъездную дорожку, ведущую к дому. Я стояла на парадном крыльце, стараясь ничем себя не выдать, и думала л ишь о том, как бы поскорее взять Хейдена на руки. Из нового дома, находившегося в конце тупиковой улицы, хорошо просматривалась вся дорога до самой Мейпл-авеню, основной магистрали, ведущей из нашего квартала в город. Охваченная паникой, я не сводила глаз с перекрестка, нервно переминаясь с ноги на ногу, и когда уже решила, что Рэнди не вернется домой и я больше не увижу сына и останусь одна в этом кошмаре, из-за поворота появилась его машина.

Стоял ясный день, и вся улица была погружена в ленивую послеполуденную дремоту. Тони и Шейла Джонсоны, жившие через два дома от нас, сидели на веранде. Шейла читала журнал, а Тони трепался по радиотелефону. Бетси Моррисон наблюдала за сынишкой, который плескался в детском бассейне, а Макс Флорес подстригал газонокосилкой траву. Сосед работал без рубашки, и вокруг его вспотевшей волосатой груди и спины с прилипшими травинками кружили стаи комаров. Тод Клайн отъехал на несколько проездов вниз по улице. Я смотрела на припаркованный к тротуару «экспедишн», но самого Тода не видела, хотя точно знала, что он где-то поблизости. Над всем миром словно воцарилось сонное безразличие, и бодрствовала одна я, и без того проспавшая слишком долго.

Клайн попросил, чтобы я вывела, из гаража «аккорд» и поставила его по центру подъездной дорожки, надежно ее перекрыв. Рэнди остановил «БМВ» за моей машиной и заглушил двигатель. Было слышно, как он включил ручной тормоз. Я уже шла через двор ему навстречу.

Открыв дверцу, муж бросил недоуменный взгляд на стоящую посреди дорожки машину.

— Собиралась ее помыть, — быстро объяснила я, чувствуя, как дрожит голос.

На оживленном лице Рэнди на мгновение промелькнуло доныне незнакомое доверительное выражение, от которого я почувствовала себя так, будто получила удар в самое сердце. Но стоило мужу посмотреть мне в глаза, и его лицо разочарованно вытянулось, а в печальном взгляде появился горестный упрек. Пока я открывала заднюю дверцу «БМВ», Рэнди неподвижно стоял рядом. Хейден сидел в детском кресле и, увидев меня, заулыбался и радостно замахал ручонками. Я принялась возиться с ремнями, чувствуя, как горячие слезы заливают лицо. Наконец сынишка оказался у меня на руках.

Подняв голову, я увидела, что Рэнди по-прежнему стоит рядом, вытянув руки по швам. Увидев мои слезы, он грустно улыбнулся:

— Неужели ты и правда думала, что я причиню малышу вред?

Я стала пятиться назад к дому, не спуская глаз с мужа, а он с застывшим лицом шел за мной.

В этот момент на улице хлопнула дверца автомобиля, из которого вышел Тод Клайн и окликнул Рэнди по имени. Нас разделяло ярдов двадцать.

Муж повернулся и увидел направляющегося к нам Клайна, на поясе которого висел служебный револьвер.

— Послушай, Рэнди, можно с тобой поговорить?

Я словно примерзла к месту, со страхом наблюдая, как сокращается расстояние между нами и Клайном, и шептала какие-то ласковые слова в крошечное, нежное ушко сына. Он не мог их понять, а я продолжала твердить, что все будет хорошо и мама защитит своего сыночка от всех бед и несчастий. Я целовала головку, покрытую мягкими младенческими волосами, но малыш, видимо, что-то почувствовал и принялся громко плакать.

В конце улицы, на перекрестке с Мейпл-авеню, послышался визг шин, и появились следующие друг за другом три полицейские машины. Бетси Моррисон поднялась с кресла и вышла на тротуар, чтобы ничего не пропустить. Шейла Джонсон схватила мужа за локоть и стала показывать пальцем в нашу сторону. Рэнди собирался что-то ответить Тоду Клайну, но вдруг быстро повернулся ко мне и посмотрел в глаза. В его голосе слышалась такая безграничная и непостижимая тоска, что на мгновение показалось, будто мы снова в его квартире, как тогда, в первые дни знакомства, когда я с замиранием сердца слушала романтические бредни Рэнди и верила всей его лжи.

— Нина, а я-то надеялся, что мы еще сможем начать с тобой новую жизнь.

На Рэнди были широкие шорты цвета хаки, какие летом носят все мужчины его возраста в нашей округе. В их глубоких карманах с клапанами можно спрятать все, что угодно. Правая рука мужа потянулась к карману, отвисшему под тяжестью какого-то предмета.

— Осторожно, он вооружен! — крикнула я Клайну.

Тод выхватил револьвер, когда Рэнди уже повернулся в его сторону. Муж действительно хотел достать оружие — компактный пистолет сорок четвертого калибра с автоматическим взводом, который он обычно хранил в машине, но зацепился курком за подкладку кармана. Он так и не успел вынуть пистолет. Тод не стал требовать, чтобы Рэнди бросил оружие на землю и поднял руки вверх, а без предупреждения дважды выстрелил в него. Выстрелы попали в цель, Рэнди судорожно подпрыгнул на месте, продолжая держать правую руку в кармане шорт и удивленно разглядывая кровавое пятно, растекающееся по рубашке, а потом повалился на бок в траву. Его дыхание стало тяжелым, с хрипами и свистом. Клайн подошел к нему и наступил на левую руку, а потом, наклонившись, принялся выкручивать правую, пока не вынул ее из кармана. Полицейские машины остановились возле дома, и вскоре во дворе собралась толпа офицеров, один из которых тут же вызвал по рации «скорую помощь». Рэнди не мог говорить и только с вызовом смотрел на полицейских, а изо рта и носа у него шла кровавая пена. Полицейский извлек из его кармана пистолет и быстро попятился назад, держа оружие за ствол.

Макс Флорес стоял к нам спиной, продолжая косить траву, и ничего не слышал, пока из дома не вышла его жена и не показала, что происходит у соседей. Газонокосилка заглохла, и теперь за нами наблюдала вся округа.

Я вдруг услышала собственный крик. Один из офицеров подошел и, взяв меня под руку, повел в дом. У меня началась истерика, я вцепилась в Хейдена мертвой хваткой, и полицейскому пришлось изрядно повозиться, прежде чем удалось высвободить малыша из моих объятий.

— Вы его задушите, — приговаривал офицер, стараясь, придать голосу мягкость, но я продолжала его отталкивать и не отдавала сына.

Наконец я совсем обессилела и, отдав ребенка, застыла у окна, наблюдая, как в наш двор стягивается все больше и больше народа. Офицеры полиции в мундирах и люди в гражданской одежде, вероятно, детективы, заполнили лужайку перед домом. Вскоре толпа стала такой многолюдной, что я потеряла Рэнди из вида. Полицейские подходили к Клайну, хлопали его по плечу и спрашивали, не ранен ли он. Я слышала, как Рэнди задыхается от кашля, а где-то в отдалении уже звучала сирена «скорой помощи». Почему-то мне казалось, люди надеются, что врачи опоздают и не успеют спасти мужа. Не знаю, на что надеялась я сама.

Однако медики успели вовремя.

Глава 16

После совместного обеда с Дуэйном и Кэролайн остаток недели прошел спокойно. Начиная с выходных дней и до среды мое имя не упоминалось ни в газетах, ни на телевидении. И только в воскресном выпуске «Ньюс энд обсервер» появилась статья, где в хронологическом порядке перечислялись преступления Рэнди, сообщались подробности о его аресте и последующем судебном процессе, а также упоминалось несколько нелепых измышлений мистера Притчета. Кроме того, в статье цитировались слова прокурора, который шесть лет назад добился вынесения смертного приговора моему бывшему мужу. Он заявил, что для его ведомства моя персона не представляет ни малейшего интереса и что с момента завершения судебного процесса у него не появилось никаких оснований заподозрить меня в причастности к преступлениям, совершенным Рэнди. Журналисту удалось побеседовать с родственниками погибших, но все они отказались выступить с какими-либо заявлениями и в один голос твердили о нежелании ворошить прошлое.

В этом наши желания полностью совпадали. Исключение составлял один Притчет, ставший заложником собственного горя. Я понимала, что ничто не сможет излечить его охваченную смятением душу.

Возможно, мне следовало вернуться на работу в «Дейта менеджере», но теперь временная передышка представлялась заслуженным отпуском, и я целыми днями слонялась по дому, читала журналы и занималась уборкой. Без Хейдена дом казался пустым. Когда он находился в школе, я то и дело поглядывала на застывшие стрелки часов и с нетерпением ждала момента, когда можно забрать оставленного после уроков сына.

В среду, пообедав позже, чем обычно, я принялась пылесосить нижний этаж, намереваясь убрать гостиную и коридор и вымыть посуду, а потом отправиться за своим малышом в школу. Закончив уборку, я выключила пылесос, и в этот момент на улице послышался шум, который диссонансом прорезал катившийся к закату короткий зимний день. Вой сирен раздавался недалеко от нашего дома, он то затихал, то становился еще громче. В голове промелькнула мысль, что на магистрали 1-40, должно быть, произошла авария. Потом донесся голос диктора из оставленного включенным телевизора.

И тут я принялась себя уговаривать, что ослышалась.

Я зашла в маленькую комнату, трясясь, как в лихорадке. В нижней части экрана бежала строка «Срочные новости». Взяв в руки дистанционный пульт, я усилила громкость. Суровая женщина-диктор исчезла с экрана, а вместо нее появилась сцена, при виде которой подкосились колени. Она была снята широкоугольным объективом, с вертолета, летящего над территорией учебного центра Кэри. Я сразу узнала скошенные крыши зданий, гимнастический зал, площадку для спортивных игр. Несколько служебных машин с включенными мигалками беспорядочно сгрудились перед зданием, расположенным справа от административных помещений.

— Подробности происшествия продолжают поступать на одиннадцатый канал новостей, — говорил голос за кадром. — Для тех, кто подключился к нам только сейчас, сообщаем следующее: полиция Кэри подтверждает смерть одного человека на территории учебного центра Кэри. Это начальная школа, которая находится правее Дэвис-драйв. Руководство школы заявляет, что на момент совершения преступления большинство учащихся уже ушли из школы, и просит родителей звонить только в том случае, если есть основания считать, что их дети находятся на территории школьного городка на дополнительных занятиях. Телефонные линии в школе перегружены, и родителей просят обращаться в полицейское управление города Кэри, в случае если…

Я наконец стряхнула с себя оцепенение и, схватив с приставного столика сумочку, бросилась в гараж. Дверь гаража еще не успела открыться, и я все еще рылась в сумочке в поисках ключей от машины, когда за спиной раздался вой полицейской сирены. Звук был таким неожиданным и резким, что сердце едва не выпрыгнуло из груди. Я оглянулась и увидела полицейскую машину, останавливающуюся у кромки подъездной дорожки.

— Ли Рен? — обратился ко мне офицер, выглядывая из окна машины.

— Что с моим сыном?

Полицейский вышел из машины и, открыв заднюю дверцу, пригласил меня сесть.

— Мэм, приказано доставить вас в школу. Другими сведениями я не располагаю, но уверен, что вам все объяснят на месте.

* * *

Всю дорогу я просила полицейских ехать поскорее. Они включили сирену и мигалку и стали обгонять все идущие впереди машины, которые уступали дорогу и съезжали к обочине. Мы добрались до учебного городка за пять минут, которые показались мне вечностью. За это время я успела позвонить по мобильному телефону супругам Роу, лишь для того, чтобы не молчать и отогнать сам собой напрашивающийся вывод.

Дуэйн взял трубку после второго звонка.

— Привет, Нина, мы сегодня в ваших краях. Мне нужно дать показания на бракоразводном процессе в Рэли. Вы подумали о нашем предложении приструнить Притчета?

— Что-то произошло в школе, где учится Хейден. Об этом сообщают по телевидению, а я сейчас еду туда вместе с полицейскими, но мне не говорят, что случилось с сыном. — Я с удивлением отметила, что мой голос звучит неестественно спокойно. В такой ситуации любой стал бы кричать и биться в истерике, а я словно окаменела и совсем не чувствовала сердца, которое, казалось, делает не более одного удара в минуту. Такое ощущение, будто погружаешься в зимнюю спячку и смотришь на окружающий мир через щель в пещере, а снаружи происходят события, на которые нельзя повлиять.

Дуэйн спросил, где находится школа, и я монотонным голосом объяснила, как до нее добраться. Было слышно, как он нервно щелкает пальцами, и я мысленно представила встревоженное лицо сидящей рядом Кэролайн.

— Пожалуйста, приезжайте скорее, — попросила я и повесила трубку.

Через минуту мы подъехали к школе, и водитель стал лавировать между автомобилями, выстроившимися по кольцевой транспортной развязке. Наконец он припарковал машину, и я стала лихорадочно дергать за ручку дверцы, которая никак не хотела открываться. Тут меня осенило, что это полицейская машина. Сидевший на переднем сиденье офицер открыл дверцу. Выйдя из машины, я сразу заметила Бисли, который стоял в толпе полицейских у входа в учебный корпус, тот самый, что показывали в программе новостей. Ноги сами понесли меня к заместителю директора. Офицер, который привез меня сюда, шел следом и уговаривал успокоиться, но потом отстал.

Заметив меня, Бисли стал говорить, что потрясен происшедшим. Под ногами разверзлась черная бездна, и я боялась, что не выдержу и потеряю сознание.

— Где Хейден? — обратилась я к Бисли, но, глядя на лица стоявших вокруг людей, поняла, каким будет ответ.

— Приехала мать, — раздался голос в толпе, и я испугалась, что сойду с ума прямо сейчас. Мужчина, одетый в форму цвета хаки, с галстуком на шее, решительно взял меня под руку и повел к административному корпусу.

— Кто-нибудь может сказать, где мой сын? — повторила я вопрос.

Мужчина в форме представился агентом сыскной полиции Джастином Мэтьюсом. Это был молодой жизнерадостный человек со здоровым цветом лица, и только ранняя седина на висках говорила о том, что его профессиональный опыт не ограничивается компьютерным тренажером, который моделирует криминальные ситуации. При других обстоятельствах я нашла бы его симпатичным.

— Миз Рен, вы должны знать правду: вашего сына похитили. Преступник, личность которого пока не установлена, зашел в класс, где в тот момент находился Хейден, убил учительницу и, забрав вашего сына, покинул территорию школы. Мы не знаем, были ли у преступника сообщники, но располагаем описанием машины, на которой он увез Хейдена. Два свидетеля видели, как из учебного городка выезжает пассажирский мини-фургон последней модели, бежевого или желтоватого цвета. Вам знакома такая машина?

Я покачала головой. На таких машинах разъезжает половина родителей в Кэри. Господи, кому понадобилось похищать Хейдена, и какой в этом смысл?

— Мы уже связались с «Амбер алерт»[121] и взяли для этого фотографию из школьного дневника вашего сына, — продолжал Мэтьюс, — но нужно узнать кое-какие подробности. Можем мы рассчитывать на вашу помощь?

— Похитили, — машинально повторила я, чувствуя, что начинаю задыхаться, и все вокруг вдруг замелькало, как в калейдоскопе.

Потом меня привели в кабинет Бисли и посадили на стул, тот самый, который Рейчел Даттон любезно уступила во время нашей импровизированной беседы, состоявшейся на прошлой неделе. Мэтьюс вместе с другим офицером полиции держали меня под руки, а потом он попросил кого-то из коллег найти врачей «Скорой помощи».

— У нее шок, — тихо сказал Мэтьюс.

— Нет, я чувствую себя нормально, — откликнулась я, моргая. Постепенно предметы в комнате перестали мелькать и встали на свои места. Теперь я отчетливо видела компьютер на письменном столе Бисли, цветы в вазонах и фотографию его самого в бытность тренером футбольной команды. Я сфокусировала взгляд на Мэтьюсе. Он не должен усомниться в моей способности ясно мыслить. — Что вы хотите узнать, и чем я могу помочь?

Он достал блокнот и ручку, другие офицеры, столпившиеся в кабинете, также принялись что-то записывать. Один из них выходил в приемную и по рации передавал мои слова диспетчеру, который находился где-то на другом конце провода. Я слышала о службе «Амбер алерт», видела большие щиты с объявлениями вдоль шоссе, в которых описывались особые приметы, одежда и указывались регистрационные номера.

Мне никогда не приходило в голову, что все это действует на самом деле.

Меня спросили, во что был одет Хейден, когда пошел в школу, и я описала голубые джинсы сына, кроссовки и светло-коричневую футболку. Потом задали вопрос о шрамах, и я рассказала о маленьком пятнышке слева под подбородком, которое осталось с прошлого года, когда Хейден ударился во время занятий в бассейне. Вдруг перед глазами ясно предстала картина, как патологоанатом поднимает рукой в резиновой перчатке мертвую голову сына и пытается отыскать шрам. Организм отреагировал мгновенно — меня вырвало прямо в корзинку для мусора, стоявшую у стола Бисли. Когда приступ рвоты прошел, я стала лихорадочно рыться в сумочке в поисках мятных таблеток и, найдя их, положила одну в рот, а потом протянула жестяную коробочку полицейским. Офицеры поглядывали на меня с опаской.

— Все хорошо, мне уже лучше, — обратилась я к Мэтьюсу. — Давайте продолжим. Я хочу помочь, чем смогу.

Мэтьюс спросил, не знаю ли я конкретного человека, который мог замыслить зло против меня, Хейдена или его учительницы.

До меня наконец дошло, о какой учительнице идет речь. Господи! Ведь полицейские говорят о миз Даттон! Нет, не может быть!

Потом Мэтьюс попросил полицейских выйти из кабинета и закрыл за ними дверь.

— Я следил и продолжаю следить за тем, что пишут о вас в газетах. Мы уже связались с властями Калифорнии и выясняем, не может ли ваш бывший муж пролить свет на это дело. Думаете, это возможно?

— Возможно. Но ведь он сидит в камере смертников, и я, честно говоря, не знаю…

— А что вы думаете по поводу Притчета?

— Он меня ненавидит. — Я неуверенно пожала плечами. — Но ведь это не он, правда? То есть я хочу сказать, что Притчет старается мне напакостить, и все об этом знают. Он ведет себя по-ребячески глупо, как злобный мстительный мальчишка, но непохоже, что этот человек способен похитить ребенка.

— Большинство преступников, с которыми мне довелось иметь дело, характеризовались как «мстительные» и ведущие себя «по-ребячески глупо», — спокойно возразил Мэтьюс. — Это особенно справедливо в отношении лиц, совершающих насильственные преступления. Вам известно, где сейчас находится мистер Притчет?

— Мои частные детективы знают… То есть это его частные детективы. — Я принялась объяснять Мэтьюсу, какую рол ь Дуэйн и Кэролайн играют в моей жизни, и в этот момент в приемной раздался голос самого мистера Роу. Он беседовал с полицейскими, пытаясь выяснить, где я нахожусь в данный момент. Я попросила следователя, чтобы ему разрешили войти.

Кэролайн, разумеется, сопровождала мужа. Мэтьюс пригласил обоих в кабинет и посторонился, когда Кэролайн подошла ко мне и обняла за плечи.

— Миз Рен говорит, вы можете подсказать, где найти Чарльза Притчета, — обратился Мэтьюс к супругам Роу. — Мы можем обзвонить все отели, но я думаю, так будет быстрее…

— Он остановился в отеле «Хилтон», в Рэли, — прервала его Кэролайн, извлекая из сумочки два листка бумаги и передавая их Мэтьюсу. — Вот краткие сведения, которые нам удалось добыть об этом человеке. Я записывала их на ходу, и, боюсь, вы не разберете мои каракули, так что придется вам помочь. Как вы считаете, можно ли нам принять участие в этом деле?

Мэтьюс кивнул в мою сторону.

— Миз Рен не думает, что Притчет причастен к похищению, но нам все равно нужно с ним поговорить. — Он бросил оценивающий взгляд на Дуэйна. — Мистер Роу, вероятно, у вас имеется некоторый опыт работы в правоохранительных органах?

— Четырнадцать лет. Шесть в Балтиморе, и еще восемь — в Виргинии.

— Может ли, по вашему мнению, Притчет быть похитителем?

— Нельзя ли сначала рассказать, что произошло? Не хочу соваться в чужие дела, но мое участие принесет пользу, учитывая, что в последние несколько недель мы от имени Нины проводили расследование.

Мэтьюсу не слишком понравилось предложение Дуэйна.

— Миз Рен рассказала, как вы ее выследили по заданию Притчета, а потом, когда он стал делать публичные заявления, пришли к ней и предложили свои услуги, просто так, по доброте душевной…

— Ну, на ее месте я бы тоже не стал за них платить, — признался Дуэйн. — Если хотите, я дам несколько телефонов для справок, по которым можно все о нас узнать.

Только сейчас я поняла, что супруги Роу вызывают у Мэтьюса подозрение, и мне захотелось крикнуть ему в лицо: «Что же вы делаете! Ведь они хотят помочь! Прекратите задавать идиотские вопросы и отправляйтесь искать ребенка! Найдите моего сына!» Бедняжка Хейден, наверное, он перепуган до смерти. Меня снова начало трясти, и Кэролайн попросила мужчин оставить нас вдвоем на несколько минут.

Дрожь прекратилась быстрее, чем я ожидала. Кэролайн протянула коробку с салфетками, которую нашла у Бисли в одном из ящиков письменного стола, но они не пригодились, так как слез не было.

— Если с ним что-нибудь случится, я не переживу, — призналась я Кэролайн.

Она не стала тратить время на банальные слова утешения и только сказала:

— Понимаю.

Несколько минут спустя Мэтьюс вернулся в кабинет вместе с Дуэйном, Томасом Бисли и еще одним офицером полиции.

— Мэм, если вы не возражаете против участия супругов Роу, то и я согласен. Их опыт может пригодиться, — обратился ко мне Мэтьюс.

— Я хочу, чтобы они остались.

— Хорошо. Мистер Бисли, можно нам просмотреть материал, снятый камерой наблюдения? Возможно, миз Рен сможет опознать преступника.

— Значит, все снято на пленку?! — в ужасе воскликнула я. — Когда я приехала на прошлой неделе, чтобы встретиться с мистером Бисли, охранник только что не подверг меня личному досмотру. Как мог посторонний проникнуть в класс?

— Охрана дежурит в учебном городке только во время занятий, — промямлил Бисли, на которого было жалко смотреть.

Все сидели с невозмутимыми лицами, как будто речь шла о какой-нибудь досадной оплошности в финансовой смете. Но я-то знала, что в школе боятся самих детей. Наших детей. Поэтому и была поставлена охрана.

* * *

Бисли постучал по клавишам, а потом повернул монитор в нашу сторону, чтобы был виден экран. Я непроизвольно прижала ладонь ко рту, но усилием воли заставила себя убрать ее. Кэролайн сомневалась, следует ли мне смотреть запись, и высказала свои соображения Мэтьюсу.

— Она сама решит, — ответил следователь. — Камера установлена только в коридоре, и то, что происходило в классе, снято не было.

Кэролайн все же взяла меня за руку, и мы приступили к просмотру. Все присутствующие столпились вокруг стола заместителя директора и уставились на экран, нервно шаркая ногами по полу и теребя руками подбородки. Бисли и Мэтьюс уже видели эту пленку, но все остальные испытывали навязчивое тошнотворное чувство, которое охватывает людей, когда они следят за ходом подобных событий. Вспомнились жуткие сцены кровавой бойни в школе «Колумбия», окровавленный ребенок, падающий из окна, охваченные паникой станции метро, авиакатастрофы, снятые в режиме реального времени. Мне пришло в голову, что и этот материал рано или поздно появится в Интернете и люди с больной психикой будут смотреть и пересматривать его по нескольку раз вовсе не для того, чтобы оказать помощь в поисках моего сына, а просто ради острых ощущений. То, что вызывает тошноту у одних, доставляет патологическое удовольствие другим.

Съемка велась сверху, камерой, установленной над дверью, выходящей в школьный двор. На экране появились ряды шкафчиков для одежды, расположенные по обе стороны коридора, между которыми находились двери классных комнат. Изображение было несколько искаженным. Бисли показал на экран и сообщил, что Рейчел Даттон обычно проводила внеклассные занятия в третьей комнате слева. Сегодня Хейден был ее единственным учеником.

Какой-то мужчина зашел в коридор и прошел под камерой. Табло в нижнем левом углу экрана показывало пятнадцать часов двадцать девять минут. Я замерла, уставившись на экран, и ловила ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сейчас мой ребенок находится в заложниках у этого человека, который увез малыша неизвестно куда. Сознание отказывалось признать страшный факт.

Впрочем, фактом это можно назвать лишь в случае, если Хейден до сих пор жив.

Я не могла оторвать глаз от худосочной фигуры преступника, одетого в мешковатые джинсы, стянутые в талии широким ремнем, и толстовку с капюшоном, натянутым на голову. Повернувшись спиной к камере, он пошел вдоль коридора и остановился у третьей двери слева. За спиной у мужчины висел рюкзак, нагруженный чем-то тяжелым. Мэтьюс спросил, не кажется ли мне этот человек знакомым, но я его никогда прежде не видела.

Убийца осторожно открыл дверь классной комнаты и, быстро зайдя внутрь, захлопнул ее за собой. В коридоре все было тихо и спокойно. Бисли, щелкнув мышкой, стал прокручивать запись вперед, и в углу экрана стремительно замелькали минуты.

— Сколько времени он находился в классе? — поинтересовался Дуэйн.

— Шестнадцать минут, — ответил Мэтьюс — И действовал при этом очень оперативно, если учесть, что он успел связать обоих, а потом убил и изуродовал учительницу.

— Что он с ней сделал? — спросила я, и все присутствующие стали старательно отводить глаза в сторону. — Что он сделал с учительницей? — повторила я вопрос.

Мэтьюс переглянулся с полицейскими, но говорить никому из них явно не хотелось. Бисли сидел, подперев рукой голову, и задумчиво изучал компьютер. Дуэйн обратился к Мэтьюсу и сказал, что я рано или поздно узнаю обо всем из газет. Минуту помедлив, Мэтьюс придал лицу решительное выражение и сообщил:

— Мы думаем, что, зайдя в класс, преступник сразу перерезал ей горло. В помещении находились другие учителя, но они не слышали криков, так что все произошло очень быстро. Потом он изуродовал труп так же, как это делал со своими жертвами ваш муж.

— Мой бывший муж, — услышала я издалека собственный голос, чувствуя, что к горлу снова подступает тошнота. Я вспомнила глаза миз Даттон. Сколько в них светилось участия и терпения, когда после драки с Эштоном Хейлом учительница приняла сторону моего сына. Она смотрела мне в лицо и предлагала помощь.

— Он вынул у нее?… — Голос оборвался в середине фразы, и страшные слова застряли у меня в горле.

— Да, — коротко ответил Мэтьюс.

— Он что-нибудь вставил вместо них?

— Похоже на косточки от каких-то плодов, — сказал сыщик после секундной паузы. — Судебные эксперты установят, что это такое.

— Боже правый! — выдохнул Бисли. — Миз Рен, она так старалась помочь Хейдену.

— Не сомневаюсь, — глухо откликнулась я.

В глазах заместителя директора стояли слезы, которые он, сердясь на свою слабость и бормоча извинения, принялся вытирать рукой. Присутствующие сделали вид, что ничего не замечают, и Бисли, повернувшись к компьютеру, остановил пленку. Часы в углу экрана показывали пятнадцать часов сорок пять минут. Дверь классной комнаты открылась, и из нее вышел убийца в темных солнцезащитных очках. Нижнюю часть лица скрывала бандана. Из-под натянутого на голову капюшона виднелась только тонкая полоска светлой кожи. Передняя часть толстовки и длинные рукава пропитались кровью, стекающей по рукам убийцы. Преступник с трудом удерживал Хейдена, который отчаянно сопротивлялся. Кэролайн взяла меня за руку, но я, похоже, полностью утратила способность осязать и ничего не почувствовала. Запястья и лодыжки сына были обмотаны клейкой лентой, которая также закрывала его рот, и в следующий момент я ощутила на губах горьковатый привкус клея и почувствовала, как проклятая лента стягивает мне лицо. Но мой малыш продолжал сопротивляться, стараясь вырваться из цепких рук мерзавца. Наконец Хейдену это удалось, но он тут же упал на пол, и я вздрогнула, как будто сама ударилась о твердые плиты. Преступник схватил сына за шиворот и, встряхнув, приподнял вверх. Было видно, как шевелятся под банданой его губы. Он шептал какие-то угрозы, и Хейден вдруг затих и перестал вырываться.

Проходя под камерой, убийца продолжал что-то говорить, но теперь его лицо было повернуто вверх, как будто он разговаривает с людьми, которые впоследствии просмотрят запись… Нет, будто он обращается ко мне одной.

Я смотрела на лицо сына с огромными, расширившимися от ужаса глазами, которые выделялись над полоской клейкой ленты, закрывающей рот, и не узнавала его. Хейден тоже смотрел в камеру, когда убийца вел его к выходу. Потом изображение исчезло.

— Я понимаю, вам очень тяжело, миз Рен, — обратился ко мне Мэтьюс, — но я должен знать, не показался ли вам знакомым этот человек. Может быть, его манера двигаться наводит вас на какие-нибудь мысли?

Я боялась говорить и только покачала головой. В будущем мне потребуется ясный ум, и никто из присутствующих не должен думать, что у меня не хватит сил ответить на вопросы, какими бы жестокими они ни были. Нет, я сделаю все, что от меня зависит, только бы мой сын остался жив. Я мысленно повторяла одну и ту же молитву-заклинание, засевшую в голове: «Господи, милый Боженька, пусть мой мальчик будет жив и здоров! Я сделаю все, что ты хочешь, пусть он только вернется домой и снова будет рядом!»

Наверное, жертвы Рэнди тоже молились и просили у Всевышнего того же, что и я.

Потом я сказала Мэтьюсу, что хочу просмотреть запись еще раз.

Глава 17

Мы нашли Притчета в ресторане отеля «Хилтон», где он ужинал в обществе мужчины средних лет и молодой женщины. Кроме них, в тускло освещенном зале никого не было, и только одинокий официант со шваброй в руках топтался у входа на кухню. Мы подошли к столику, за которым сидел Притчет и его спутники, и тут он поднял глаза. Оттолкнув Дуэйна и Кэролайн, я ринулась к нему, и Мэтьюс с двумя полицейскими едва успели меня удержать. Притчет встал и посмотрел мне в лицо.

— Я видел «Новости» и все знаю, — заявил он, не дав нам сказать ни слова, и махнул рукой в сторону телевизора, висевшего над пустым баром. Взглянув мельком на полицейских, он обратился к Мэтьюсу: — Не имею никакого отношения к этому происшествию и никогда не преследовал подобных целей.

Глядя на сердито поджатые губы Притчета и видя его готовность затеять очередной скандал, я поняла, что он действительно не замешан в похищении Хейдена, но по-прежнему не сомневается, что я виновна в убийстве его дочери.

И все же я двинулась на Притчета, чтобы дать выход скопившейся внутри злости.

— Вы угрожали моему сыну в тот первый вечер, когда отыскали меня! — прошипела я сквозь стиснутые зубы.

Видя, что я готова вцепиться в Притчета, Дуэйн предусмотрительно схватил меня за руку. Притчет заметно побледнел, но его лицо не утратило решительного выражения.

Мэтьюс попросил меня не давать воли чувствам, если я хочу остаться в зале до конца беседы. Потом он обратился к Притчету и спросил, чем тот занимался в течение сегодняшнего дня. Тут Притчет представил своих спутников, которые, несмотря на неожиданный поворот событий, вежливо улыбнулись и пожали сыщику руку.

— Знакомьтесь, Элиот Тейлиз и Дениз Сэндерс. Они являются представителями моей компании и прилетели сюда, чтобы обсудить мероприятия по продвижению нового товара на рынке. Весь день мы были заняты на телеконференциях.

— Вы же продали свою компанию, — ядовито заметил Дуэйн.

— Но я по-прежнему являюсь членом совета директоров, — парировал Притчет, несколько озадаченный осведомленностью Дуэйна, но, узнав частного детектива, понимающе кивнул. — Слышал, вы с женой помогаете миссис Мосли. Что ж, одно другому не мешает, — заметил он, небрежно, словно от мухи, отмахиваясь от Дуэйна, и снова обратился к Мэтьюсу, стремясь доказать свое алиби: — Послушайте, я не планировал визит мистера Тейлиза и миз Сэндерс. Этот вопрос решился в последнюю минуту, и компания предупредила меня об их приезде только позавчера. Позвоните туда сами, и все подтвердят мои слова.

Тейлиз и Сэндерс изо всех сил старались поддержать Притчета, и Мэтьюс отправил их за другой столик, чтобы полицейские могли спокойное ними побеседовать. Мэтьюс заявил Притчету, что полиция намерена проверить все его телефонные звонки и личные визиты с момента приезда в город.

— Пожалуйста, — согласился Притчет. — Я распоряжусь, чтобы сотрудники отела представили распечатку всех звонков, сделанных из моего номера. — Он по-прежнему обращался к Мэтьюсу, справедливо полагая, что именно сыщику решать, останется ли этот инцидент досадным недоразумением или превратится в затяжную неприятность. Вдруг Притчет повернулся ко мне, его глаза горели негодованием. — Я не смог бы причинить боль ни одному ребенку, особенно после того, что случилось с моей дочерью. — Секунду помолчав, он не удержался и нанес давно заготовленный удар: — По крайней мере вы теперь понимаете, что это такое и как себя чувствуют родители замученных детей.

— Долго вы готовили свою речь? — презрительно фыркнул Дуэйн.

— Девять лет, с того самого дня, когда зверски убили мою девочку, — ответил Притчет с чувством уязвленного достоинства, по-прежнему непреклонный в своей ненависти. — Но это вовсе не означает, что я похитил ее сына.

Кэролайн обругала старика «сукиным сыном» и раздраженно бросила:

— Ведь это вы подставили их под удар, затеяв дурацкие публичные разоблачения. По вашей милости ее лицо не сходило со страниц газет и телеэкранов, что в конце концов и привело к трагедии.

— В таком случае, миссис Роу, придется вам признать и свою долю вины, — улыбнулся в ответ Притчет.

Мэтьюс предложил мне подождать в вестибюле, но я с безучастным видом ответила, что прекрасно себя чувствую.

Дуэйн вынул из кармана чек и, разорвав его на четыре части, бросил в стоящую перед Притчетом тарелку с крошками горчичного хлеба и остатками пасты.

— Вот наша доля вины и ответственности. Это ваша плата за то, что мы нашли ее. Я носил чек с собой в надежде швырнуть его вам в лицо. С самого начала я чувствовал, что затевается какая-то мерзость. И если вы втянули меня в историю с похищением ребенка и запятнали репутацию… — Поймав предостерегающий взгляд Мэтьюса, он на мгновение замолчал. — Что бы вы ни предприняли, мистер Притчет, вашу дочь не вернешь.

— Так же как ваш вычурный спектакль и игра в оскорбленную добродетель не вернет ей сына, — ответил Притчет. — Если вас не устраивает вознаграждение, обратитесь в компанию «Макклеллан асоушиэйтс», ведь наняли вас они, а не я. Думаю, вы сами все прекрасно понимаете.

Мэтьюс уселся на стул, где до него сидел мистер Тейлиз и вынул из кармана сложенный газетный листок. Это была статья, которую мне засунули под щетку стеклоочистителя в тот вечер, когда Притчет начал меня преследовать. В ней писали об убийстве женщины в штате Теннесси. Кэролайн передала ее сыщику вместе с другими бумагами и сделала соответствующие пояснения еще до нашего отъезда из школы. Мэтьюс показал статью Притчету и поинтересовался, зачем ему понадобилось прикреплять ее к ветровому стеклу моей машины.

— Статью мне прислал неизвестный за несколько недель до того, как стало известно, где проживает миссис Мосли, — объяснил Притчет, умышленно называя меня прежним именем, в надежде что я стану его исправлять. Но я не собиралась доставлять старому мерзавцу такое удовольствие. — Честно говоря, я решил, что это она прислала мне статью в качестве предупреждения. Люди, которых наняли ее искать, оказались не в меру сентиментальными и предупредили, что она не сможет больше скрывать свое имя и местонахождение. — Притчет бросил многозначительный взгляд в сторону супругов Роу.

Я не знала, смеяться мне или криком кричать от его тупости.

— Знаете, я еще могу понять, что вы считаете меня соучастницей Рэнди и не в силах повлиять на вашу точку зрения. Но неужели вы всерьез решили, что я похитила собственного сына? Зачем мне это?

Притчет не нашелся что ответить, однако не утратил хладнокровия, хотя было видно, что это стоит ему огромных усилий. Казалось, он понял, что терпит фиаско, его лицо вытянулось, а губы сжались в тонкую ниточку. Не найдя вразумительного ответа, он решил, что лучшая защита — это нападение, и принялся осыпать меня обвинениями, которые я слышала сотни раз.

— Почему на поддельных документах было ваше имя? Там, в так называемой мастерской, где ваш муж хранил свои трофеи, оно красовалось на водительских правах и паспортах. А что вы скажете о фрагментах ДНК? — Ничего более оригинального Притчет придумать не смог.

— Потому что, мистер Притчет, Рэнди — сумасшедший! — выкрикнула я в отчаянии. Мне хотелось взять в руки мегафон и орать ему это в лицо до тех пор, пока проклятый старикашка не научится рассуждать разумно. — Он ненормальный и меня чуть не свел с ума! А вот вас ему и впрямь, похоже, удалось лишить рассудка. Возможно, я должна поплатиться за несчастье, которое произошло с Кэрри, но мой сын не виноват. Умоляю, если вы что-то знаете и можете нам помочь, сделайте это, пожалуйста!

Но Притчет отвернулся и больше на меня не смотрел. Он обратился к Мэтьюсу и попросил назначить ему время, чтобы прийти завтра в полицейский участок и сделать официальное заявление. Мэтьюс сказал, что это можно сделать сегодня вечером. Притчет подозвал Тейлиза и попросил позвонить в Лос-Анджелес.

— Передайте, что мне потребуется адвокат.

Притчет сложил на груди руки и пустым взглядом смотрел куда-то мимо меня. Глядя на него, я почувствовала, как мой гнев постепенно угасает. Когда он наконец вызвал официанта и попросил принести стакан виски, всем стало ясно, что этот человек морально сломлен и ничто на свете ему уже не поможет.

* * *

К вечеру я приехала домой, медленно поднялась наверх и остановилась у двери, ведущей в спальню Хейдена. Зайти туда я не решалась. Мэтьюс назначил полицейских, которые будут по очереди дежурить у дома, и нашел пару специалистов, чтобы отслеживать телефонные звонки. Я подписала необходимые документы, дающие разрешение на прослушивание всех входящих звонков с домашнего и мобильного телефонов. Кэролайн приехала вместе со мной, и ей потребовалось не более двух минут, чтобы обосноваться в комнате для гостей и разобрать сумку. Сейчас она сидела внизу и звонила по телефону. Мне было слышно, как она стучит по клавишам ноутбука и бормочет про себя расписание самолетов. Дуэйну пришлось вернуться домой, чтобы собрать вещи. Он собирался вылететь ближайшим рейсом, сегодня вечером или завтра утром. Я не знала, как благодарить супругов Роу за бескорыстную помощь и участие в моей судьбе, но стоило об этом заикнуться, как они отмахнулись и сказали что не намерены вести глупые разговоры. Я вдруг почувствовала себя сторонним наблюдателем в игре, последствия которой коснутся меня одной.

Первым делом Дуэйн решил лететь в Детройт — родной город Лейна Докери. У него была договоренность с Джанин, сестрой Докери, которая обещала пересмотреть бумаги брата и передать Дуэйну все, что имеет отношение к нашему делу. Мистер Роу собирался провести в Детройте несколько часов и отправиться дальше на запад, чтобы добиться личной встречи с моим бывшим мужем.

— Тюремные чиновники беседовали с Рэнди и утверждают, что он очень расстроен тем, что случилось с Хейденом, — тихо сказала Кэролайн. Я не слышала, как она подошла, и едва не лишилась чувств, когда она положила прохладную руку мне на плечо. — Я не хотела вас напугать. Просто думала, что вы заснули, и старалась не шуметь.

Слова Кэролайн вызвали у меня смех, но она продолжала настаивать, что мне требуется отдых. Как можно заснуть, когда по телевизору передают десятичасовые новости и без умолку говорят о страшных событиях в школе? В который раз описывают мини-фургон, который, по словам очевидцев, отъезжал зигзагами от школы примерно в то время, когда совершилось преступление. Канал Си-эн-эн подхватил новость и передает ее по всей юго-восточной зоне, а служба «Амбер алертс» регулярно вклинивается со своими сообщениями в комедийные сериалы, реалити-шоу и баскетбольные матчи. Интересно, телезрители приглушают в таких случаях звук? Сама я всегда именно так и поступала.

— Если Притчет ни при чем, значит, это дело рук Рэнди, — сказала я. — Не знаю, каким образом и кого он нанял, но без него не обошлось. Я все думаю о письмах, про которые говорил начальник тюрьмы «Сан-Квентин» когда вы туда ездили. Возможно, Рэнди охотится вовсе не за Притчетом и не за Докери.

— Вероятно, вы правы, — откликнулась Кэролайн. — Мы проверяем все тюремные знакомства Рэнди с момента его появления в тюрьме «Сан-Квентин». За абонентским ящиком, куда Рэнди отправляет письма, установят слежку. Если удастся доказать его причастность к преступлению, упомянутому в статье, что Притчет оставил на ветровом стекле вашей машины… Он утверждает, что получил ее от неизвестного лица… Мэтьюс говорит, что эксперты пока ничего не установили. И все же убийцей девушки из штата Теннесси и похитителем вашего сына скорее всего является один и тот же человек. Мы связались с местными полицейскими органами, и нам сообщили, что труп девушки был изуродован таким же способом, что и тело Рейчел Даттон.

— Тем самым, что Рэнди практиковал на всех своих жертвах. Бывший муженек нашел себе преемника, сообщника, который должен завершить то, что не удалось ему самому. Нет, я понимаю, что, наверное, есть люди, которые желают мне зла, но при чем же здесь Хейден? — Я бессильно опустила руки.

— И не пытайтесь понять. Фантазии Рэнди может понять только такой же псих, как он сам. Этим делом занимаются и полиция, и специалисты из тюрьмы «Сан-Квентин», и мы с Дуэйном. Но нужно подписать ордера и приказы, позаботиться о технической стороне… Знаю, все это кажется вам полной чушью, но иначе нельзя, и на такие процедуры требуется время.

Я застыла на пороге темной комнаты сына. Его кроватка была наполовину разобрана. Если мне и захочется вздремнуть сегодня ночью, то только здесь, на его маленьком матрасике, под плакатом с героями любимого мультсериала и свидетельством об окончании первого класса, которое я поместила в рамку и повесила на стену в прошлом году. Хейден говорил, что все это ерунда. Вдруг я подумала о Рейчел Даттон — был ли у нее муж, или приятель, или подружка? Я абсолютно ничего не знаю об этой женщине, даже ее возраста. Кому из родственников сообщили о ее смерти? Наверное, сначала зазвонил телефон, а потом пришли полицейские и осторожно постучали в парадную дверь.

— Я знаю, что вчера хотел сказать Притчет, — прошептала я.

— И что же? — поинтересовалась Кэролайн.

— Когда он сказал: «Вы теперь понимаете, что это такое», то был абсолютно прав. Я считала себя несчастной, потому что Рэнди меня обманывал, а я позволяла себя обманывать. Теперь уже не так важно, до какой степени я разрешала вводить себя в заблуждение. Мне казалось, я понимаю чувства людей, в семьи которых Рэнди принес столько горя, способна сопереживать. Чушь! Дикая чушь! Лицемерие самого низкого пошиба!

Кэролайн пыталась что-то сказать, но я резко оборвала ее:

— Нет, все это время я чувствовала свою вину, страдала из-за нее и не отказывалась от ответственности, забывая при этом о самом главном. Притчет хотел сказать, что теперь я знаю, что значит ни за что не отвечать, когда от тебя ничего не зависит. Когда с тобой что-то делают, а ты чувствуешь собственную беспомощность, и это самое страшное. А ведь Притчет и многие другие люди живут с этим чувством долгие годы.

— И что, разве стало легче оттого, что вы поняли Притчета? Или, может быть, это поможет вернуть Хейдена?

— Не знаю.

— Прекрасно знаете, что не поможет, а поэтому выкиньте все лишнее из головы и сосредоточьтесь на том что действительно можно сделать. Если не можете уснуть пойдемте со мной вниз и вместе разберемся в записях, сделанных во время судебного процесса над Рэнди. Я заказала копии, когда мы только начали расследовать покушение, организованное Притчетом. Возможно, удастся отыскать что-нибудь полезное.

Я, словно лунатик, послушно побрела за Кэролайн и стала читать копии, не понимая ни единого слова. С таким же успехом мне можно было дать записи, сделанные на незнакомом иностранном языке.

А в голове стучал маятник часов, которые ведут обратный отсчет жизни моего сына, в то время как кто-то подписывает ордера и приказы и согласовывает действия технических служб.

Глава 18

— Нe знаю точно, как я их выбирал. Могу только сказать, что дело не только во внешности, хотя она тоже имеет значение. Скорее здесь действует какой-то внутренний инстинкт, когда вы встречаетесь взглядом с незнакомым человеком, и в тот же миг возникает притяжение, такая вспышка чувств. Правда, в данном случае все чувства были только с моей стороны. Во всяком случае, насколько известно мне… Я сразу выделял их из толпы. Они казались избранными, выдвигались на первый план, как будто на них падал луч прожектора. В зале суда стояла мертвая тишина, которую нарушал только ровный голос Рэнди. Назначенные судом общественные защитники подали заявление о невиновности по причине невменяемости и дали понять, что подсудимый не будет давать показания. Однако пока Рэнди лежал в больнице, залечивая раны, нанесенные Тодом Клайном, он успел пообщаться с полицией и сделать пространное и исчерпывающее признание. Поначалу диагноз врачей был неутешительным: пришлось удалить значительную часть селезенки и не работало одно легкое. Рэнди опасался, что умрет, так и не поведав миру о своих подвигах. Адвокаты хотели выступить с ходатайством об изъятии признания, но, по слухам, Рэнди попросил их этого не делать, понимая, что наступает его звездный час. Несмотря на то что голос, записанный на цифровом магнитофоне, звучал резкой подсудимый часто прерывался, чтобы выпить воды или откашляться, было отчетливо слышно каждое слово.

В течение всего судебного процесса обвинители прокручивали отрывки из признания Рэнди, и в тот день, когда я давала показания, выбрали этот кусок. Включенный на максимальную громкость звук с металлическим звоном отскакивал от желтых казенных стен зала суда, где председательствовала Рита Оливер, грузная дама-судья с седыми волосами и проницательными голубыми глазами. Она принадлежала к типу женщин, у которых все ходят по струнке. Когда родственники жертв вели себя слишком эмоционально, Рита Оливер делала знак, и их быстро уводили из зала. Наводящие вопросы со стороны защиты и обвинения пресекались одинаково быстро и решительно. Несколько раз она беседовала с Рэнди, и даже он относился к этой женщине с подчеркнутой почтительностью. Главный обвинитель — Энтони Тернбулл — невысокий красивый мужчина чуть за шестьдесят, питал слабость к галстукам-бабочкам и держался как настоящий профессионал, несмотря на некоторую изнеженность в манерах. Он предупредил, что признание Рэнди может повергнуть меня в шок и вызовет такие же чувства у присяжных, репортеров и родственников погибших, которые собрались для прослушивания записей. Мужчины и женщины, занявшие места на скамье присяжных, вобрали головы в плечи и наклонились к громкоговорителям, которые установили по обе стороны от стола, где сидели обвинители. Во время прослушивания записей я сидела на свидетельской трибуне, тупо уставившись на свои руки.

Лишь однажды я встретилась взглядом с Рэнди, который смотрел на меня как голодный хищник, наметивший добычу. На прошлой неделе ко мне зашел один из адвокатов Рэнди Алан Бейер, преисполненный собственной значимости мужчина с кудрявой шевелюрой и внушительным животом — результатом неумеренного потребления пива. Он выбрал из гардероба Рэнди костюм, чтобы тому не пришлось предстать перед судом в тюремной одежде. Сначала я хотела сжечь или выбросить все вещи бывшего мужа, но обвинители сказали, что некоторые предметы его одежды могут впоследствии служить в качестве улик. Мы с мамой собрали все, что принадлежало Рэнди, и вынесли в гараж.

Даже в чистой наглаженной рубашке с галстуком Рэнди выглядел неряшливо. Он отрастил волосы и редкую бородку, что придавало ему еще более агрессивный вид.

Его голос на пленке звучал непринужденно, как будто он оживленно беседовал с друзьями за бокалом коктейля.

— В тот самый момент, когда я выделял этих людей из толпы и для меня наступало озарение, все практически было уже решено. Я следил за ними, находясь на почтительном расстоянии, изучал их походку и одежду, манеру общения с людьми на улице. То есть мне хотелось знать, ведут ли они себя вежливо или грубят, дают ли чаевые официантам. По таким мелочам можно узнать очень многое, даже не обмолвившись с человеком ни словом. Если речь шла о женщине, а обычно так и бывало, я запоминал ее прическу и фирму, обувь которой она носит, старался определить размер одежды, ну… и другие разные мелочи.

— А что вы делали, когда они садились в машину? — раздался голос следователя, который присутствовал во время записи признания.

— Я был готов следовать за ними. Поймите, первая встреча с избранниками чаще всего происходила в баре или ресторане, пару раз это случилось в аэропорту. Просто сидишь и наблюдаешь, а когда видишь, что они собираются уходить, нужно следовать за ними. Я все готовил заранее, брал напрокат машины через фирму, где работал, ведь моя работа связана с постоянными разъездами Правда, самые первые случаи, как с семьей Рено, были исключением.

— А Дафни Снайдер? Она ведь тоже жила в Эль-Рее — обронил один из допрашивающих.

— Да, она отличалась от всех остальных, — откликнулся Рэнди после долгой паузы, и в его голосе слышалось не то раскаяние, не то тоска по прошлому, трудно определить, что именно. — Ей одной удалось сбить меня с ног. Эта девочка задела меня за живое. Родители должны гордиться такой дочерью.

Официально Рэнди судили за убийства, совершенные в Калифорнии, и поэтому родители Дафни Снайдер присутствовали в зале суда. Я узнала их, так как прежде видела портреты в газете, и теперь на них устремились взгляды всех присутствующих в зале. Репортеры глазели на убитых горем людей с нескрываемым любопытством. Мистер Снайдер смотрел в затылок Рэнди, как будто хотел прострелить его одним усилием воли. Миссис Снайдер, казалось, провела без сна все пять месяцев после убийства дочери. Она встала со своего места в конце ряда и, не оглядываясь, твердой походкой направилась к выходу. В следующую минуту за ней последовал муж.

— Но в большинстве случаев все происходило в отдаленных городах, — мечтательно продолжил Рэнди. — Вот почему вам, ребята, потребовалось так много времени, чтобы меня поймать. Большинство серийных убийц действуют не более чем в паре часов езды от собственного дома. Думаю, этот факт вам известен. Я прочел в газетах, что вы, ребятки, вызвали из Федерального бюро профайлера. Мы с ним встретимся?

— Если вы не будете отвлекаться и продолжите свою историю, — ответил один из следователей.

Рэнди рассмеялся в ответ, понимая, что с ним ведется игра, которая доставляет ему огромное удовольствие.

— Нет, я действительно хочу с ним встретиться. Очень интересно услышать его мнение. Ну да ладно, вернемся к моей истории. Я много путешествовал по делам службы и полагал, что выследить преступника, который выбирает свои жертвы наугад, практически невозможно. Многие преступники выдают себя, выбирая жертве явным внешним сходством или специализируясь на проститутках, что-нибудь в подобном роде. А у меня все они были совершенно разными. Я видел человека, чувствовал притяжение и знал, что это мой избранник. Потом я выслеживал, где живет будущая жертва, и охота начиналась. Вечерами, после собраний и конференций, когда другие придурки напиваются в барах или ищут бордель, где торгуют не слишком уродливым товаром, я вел свое расследование, присматривался к дому, объезжал весь квартал, изучая его особенности. В наше время в Интернете можно найти любые планы эвакуации, но я предпочитал пользоваться отпечатанными на картографической бумаге.

Всю информацию о домах последних жертв Рэнди обнаружили в ноутбуке, принадлежащем компании, где он работал, а также в компьютере, который он хранил в мастерской. Благодаря этому же компьютеру открылось пристрастие Рэнди к сайтам, которые вызывают у нормального человека чувство омерзения, где во всех подробностях показывались хирургические операции, процедура вскрытия трупов и другие садистские картинки. На нескольких сайтах обнаружили фотографии глаз, сделанные крупным планом.

— Я наблюдал за домом, знакомился с распорядком дня семьи: когда они уходят из дома и возвращаются и когда ложатся спать. Потом нужно было собрать все необходимые инструменты. Уверен, ребята, вам знакомы все орудия труда, которые жена нашла у меня в мастерской. Их нельзя взять с собой в самолет, но по дороге в местных магазинах всегда можно купить ножи, клейкую ленту и все остальное. Мне это доставляло удовольствие. Поблизости всегда находилась река или пруд, куда можно выбросить инструменты, когда в них отпадет надобность. Я никогда не покупал их в одном и том же месте, а поэтому, братцы, вам никогда не удалось бы вычислить меня по чекам. А потом последний или предпоследний вечер я проводил в городе и осуществлял задуманное… И знаете, как я себя чувствовал? Как будто иду на концерт или презентацию. Я всегда знал, что прославлюсь и мне воздастся должное, и потому старался, чтобы каждый случай стал особенным, не похожим на все предыдущие. По окончании представления я возвращался в отель и приводил себя в порядок, а потом отправлялся в аэропорт и летел домой, в объятия любящей супруги. Представьте себе, ни одна живая душа не догадывалась ни о чем.

— Тем не менее вы всегда использовали одни и те же методы, — напомнил один из следователей. — Выкалывали глаза и вставляли вместо них инородные предметы. Правоохранительные органы страны понимали, что имеют дело с серийным убийцей. Рано или поздно мы бы отследили ваши маршруты и установили, что в места совершения преступлений все время вылетает одно и то же лицо.

— Говорите что угодно, если вам от этого легче, — поддразнил следователя Рэнди, и даже на пленке в его голосе слышалось неприкрытое самодовольство. — Только «рано или поздно» так и не настало. Упомянутые правоохранительные органы никогда не проводят таких сопоставлений, и вам бы ни за что меня не поймать, если бы не звонок жены.

Мои ладони стали мокрыми от пота, и я принялась вытирать их о кресло, но кожаная обивка не впитывала влагу, и пришлось вытирать руки о подол юбки. Тернбулл и работающие под его началом обвинители дали советы относительно моего внешнего вида. Рекомендаций по поводу свидетельских показаний они дать не могли. Я надела строгую темно-синюю блузку и юбку в тон. Обвинитель и его консультант сказали, что мы должны выглядеть «пострадавшими, но не жалкими».

— Итак, эти люди, показавшиеся вам… — послышался шорох перелистываемых бумаг, — «избранными», а вы использовали именно это слово, всегда жили в домах, в пригородных районах, не так ли?

— Не все. Вот Кэрри Притчет жила в квартире, что сильно осложняло дело, потому что кто-то из соседей мог выглянуть из окна, выходящего во двор, и увидеть-, как я взламываю дверь.

С балкона, где сидели родственники, послышалось сдавленное рыдание, и я увидела искаженное болью лицо мужчины в третьем ряду, которого сразу же узнала по газетным фотографиям. Это был отец Кэрри Притчет, который, по слухам, сделал состояние, обслуживая модные мероприятия, проводимые в Голливуде. Судья Оливер нахмурилась и посмотрела в его сторону. Притчет закрыл рот рукой, но не сдержался и всхлипнул еще пару раз. Должно быть, он почувствовал, что я смотрю на него, потому что, подняв голову, посмотрел мне прямо в лицо. Это был суровый взгляд человека, поглощенного своим горем, и я, боясь показаться назойливой, опустила глаза. Невозможно представить себе боль, которую Рэнди причинил этому человеку.

Энтони Тернбулл поднялся и выключил магнитофон. Весь вид обвинителя говорил, что он занимается делом исторической важности и несет на своих плечах бремя всей американской юриспруденции, которое накопилось за прошедшие годы и еще накопится в будущем. Его едва заметная шепелявость лишь подчеркивала значимость момента. Тернбулл обратился ко мне по имени, которое я носила в замужестве, хотя нас с Рэнди давно развели. Наверное, хотел, чтобы присяжные прочувствовали, чего мне стоило решиться на предательство мужа.

— Миссис Мосли, вы слышали, что говорил ваш муж о своих возвращениях домой. Теперь, когда мы знаем, что во время командировок он совершал убийства, скажите, выглядел ли он смущенным, потерявшим душевное равновесие?

— Нет, сэр.

— Не замечали ли вы, что он чем-то подавлен и находится в состоянии душевного расстройства?

— Не припоминаю ничего подобного.

— И после всего услышанного защита хочет, чтобы мы поверили в невменяемость мистера Мосли? — заявил он, облокотившись на скамью присяжных. — Нас пытаются убедить, что подсудимый является душевнобольным и не ведает, что творит. Призываю присяжных задуматься, можно ли считать психически ненормальным человека, который тщательно, до мельчайших деталей, планирует каждое убийство, следит за домом намеченной жертвы и даже изучает план эвакуации и предусматривает все пути к отступлению. Можно ли требовать для него оправдательного приговора и признать невиновным по причине невменяемости? По мнению государственного обвинителя, которое подтверждают свидетельские показания миссис Мосли, мистер Мосли является полностью вменяемым и при совершении преступлений действовал четко и планомерно, как не знающий жалости профессиональный убийца. Только холодный, расчетливый ум человека с умственными способностями выше среднего уровня способен разрабатывать подобные планы, осуществлять их и потом так ловко вводить в заблуждение всех окружающих, что даже собственная жена, с которой он долгие годы жил под одной крышей, ни о чем не подозревала.

Я вспомнила синяки и ссадины на лице и теле Рэнди, его нелепые оправдания, все подарки, что он мне дарил, когда мы начали встречаться. Золотое ожерелье и компакт-диски, которые он записывал, воскресные поездки и мой портрет, преподнесенный на третьем свидании. Незавершенный рисунок, сделанный неумелой рукой, портрет, отражающий несбыточные желания. Даже тогда Рэнди пытался мной манипулировать, заставлял поверить в собственную неадекватность. Я вспомнила, как он кричал во сне, как часами выслушивал мои откровения, словно в тот момент весь мир для него сосредоточился на мне одной.

Тернбулл в задумчивости скрестил на груди руки.

— Действительно, за последние несколько дней, во время дачи свидетельских показаний мы убедились, что мистер Мосли всю жизнь занимался обманом. Мы выслушали коллег, которые и не догадывались, что скрывается у него внутри. Он выдумал себе биографию, утверждая, что провел детство в сиротских приютах и приемных семьях, где над ним издевались воспитатели и приемные родители. На самом же деле, просмотрев документы, мы обнаружили, что хотя мать временами обращалась с ним жестоко, а отец оставил семью, когда подсудимому было три года, над ним установили опеку только в четырнадцатилетнем возрасте. Обвиняемый проживал только в одной приемной семье, где о нем заботились, как о собственном ребенке до момента гибели этой семьи при пожаре Дома, когда подсудимому было семнадцать лет.

— Протестую! — заявил главный защитник Бейер — Считаю этот намек неуместным. Мистер Мосли не только не обвиняется в смерти приемных родителей, но, как известно, сам факт совершения преступления при этом несчастном случае не был установлен и не обсуждался ни одним из правоохранительных органов.

— Протест принят. Мистер Тернбулл, прошу вас придерживаться выдвинутых обвинений. — Внушительная фигура судьи Оливер, облаченной в судейскую мантию, грозно возвышалась над трибуной, олицетворяя справедливость и беспристрастность. — Прошу не учитывать предположений обвинителя по поводу смерти приемных родителей мистера Мосли, — обратилась она к присяжным.

Тернбулл нахмурился. Ему явно хотелось продолжить, но вместо этого он сел и включил магнитофон. Главный обвинитель ничего не потерял, предоставив Рэнди возможность самому поведать о совершенных «подвигах».

Он говорил долго, описывая в мельчайших подробностях убийство Кита и Лесли Хьюзов, заколотых ножом в своем доме в Сан-Бернардино в начале января 1999 года.

— Они спали, и я успел надеть на Кита пластиковые наручники до того, как Лесли проснулась. Да, то дельце заняло у меня три часа. Сначала я выпустил из них всю кровь. Кажется, в тот раз я вставил вместо глаз разноцветные лампочки с рождественской елки?

Кто-то из следователей подтвердил, что именно так все и было. Пока прослушивали запись, заместитель главного обвинителя Глэдис Мейсенхеймер, элегантная темноволосая дама лет сорока с небольшим, отдала присяжным фотографии с места преступления. Едва взглянув на глянцевые снимки, они передавали их по цепочке дальше.

Мне вспомнилось, что в тот год, разбирая украшения для рождественской елки, я недосчиталась одной гирлянды лампочек. Рэнди так волновался по поводу предстоящей командировки и радовался, что сможет провести канун Рождества дома и отдохнуть. Я снова посмотрела на бывшего мужа. Он понял, что я тоже все помню и, глядя на меня, беззвучно, одними губами прошептал: «Я тебя люблю».

Какое мерзкое притворство! Господи, сколько еще можно слушать его исповедь?! Рэнди самое место в камере, где его привяжут ремнями к стулу и сделают смертельный укол. Таким способом он хочет еще немного побыть в центре внимания, продлить для себя момент славы. Он наслаждается побледневшими от ужаса лицами присяжных и горестными воплями родственников, которые так часто раздаются в зале суда. Несмотря на то что я успела многое узнать о тайной жизни бывшего мужа, только сейчас до меня дошло, с каким страшным садистом мы имеем дело.

После того как Рэнди закончил рассказ об убийстве супругов Хьюз, Тернбулл выключил магнитофон и снова подошел к свидетельской стойке.

— Нина, — обратился он ко мне мягким голосом, — я знаю, что некоторые считают вас соучастницей преступлений, совершенных бывшим мужем, или полагают, что вы его покрывали. Вот почему я должен задать вам этот вопрос. Приходила ли вам когда-нибудь в голову мысль, что он может совершить такие жуткие преступления? Возникала ли догадка, что вы живете под одной крышей с сумасшедшим?

Я заранее обдумала ответ на этот вопрос и хотела заговорить, но вдруг закашлялась.

— Нет, — ответила я прокашлявшись. — Самое худшее, что я могла предположить, — это любовная связь с другой женщиной, да и то, потому что он временами от меня отдалялся. Но я убеждала себя, что рано или поздно все мужья начинают вести себя подобным образом. Из дома он уезжал на длительное время только по делам службы. У него была своя комната на цокольном этаже, а в новом доме он обзавелся мастерской, но я никогда туда не заходила и не находила ничего, способного навести на подозрение, что он… что он занимается тем, чем занимался много лет.

— Значит, он ни разу себя не выдал?

Защитник стал протестовать, заявив, что Тернбулл задает мне наводящие вопросы, и судья Оливер предложила ему изменить формулировку вопроса.

— Я вообще его снимаю, чтобы порадовать защиту, — пожал плечами Тернбулл. — И у меня остается лишь один последний вопрос. Нина, вам достаточно ответить «да» или «нет». Вплоть до последних выходных вы с мужем жили вместе, одной семьей. Я говорю о той субботе, когда он пришел домой, перепачканный кровью Дафни Снайдер. Так вот, до той самой субботы вас не посещала мысль, что мистер Мосли может быть серийным убийцей?

Никогда в жизни ложь не давалась мне так легко.

Глава 19

Кэролайн разбудила меня в десять утра. Невероятно, но я все-таки уснула, и последнее, что осталось в памяти, были часы, которые показывали четыре утра.

— Он мертв? — был мой первый вопрос.

— Нет, — покачала головой Кэролайн. — Но сейчас звонит Дуэйн, он собирается сообщить мне последние новости и хочет, чтобы вы тоже послушали. Джанин Докери встретила его в аэропорту, и они уже несколько часов занимаются нашим делом.

Я не переодевалась со вчерашнего дня. Налив из бутылочки колпачок листерина, я направилась вслед за Кэролайн вниз, полоша на ходу рот. Она перебралась из комнаты на кухню, поближе к кофейнику. Яркий солнечный свет, пробивавшийся через занавески, ударил в глаза, и я зажмурилась.

— Милый, она здесь, — сказала в трубку Кэролайн и нажала кнопку громкоговорителя.

— Нина, как вы себя чувствуете? — Дуэйн старался придать голосу деловитую бодрость, но не мог скрыть усталость. Наклонившись над раковиной, я сплюнула листерин. Похоже, Дуэйн спал даже меньше, чем я.

— Что удалось выяснить?

— Джанин уже рассортировала бумаги брата, как она считает, в хронологическом порядке. Приходится прислушаться к ее мнению, так как у мистера Докери своя система, разобраться в которой сложно. Теперь нам точно известно, что он действительно работал над книгой о Рэнди. По-видимому, он занимался ею все эти годы и собрал целую папку газетных вырезок, где говорится об апелляциях, которые подавал Рэнди, и об отказах. Докери чувствовал, что время уходит, и когда Рэнди казнят, появится множество законодательных барьеров, которые помешают работе над книгой. Первым делом он хотел найти вас и вот как объяснял свое стремление в самых ранних записях: «Без версии бывшей жены получится очередная судебно-полицейская история весьма низкого пошиба, а рынок итак переполнен подобным чтивом».

— Именно так он и считал, — вмешался в разговор грубый женский голос, явно принадлежавший заядлой курильщице, одной из тех, что привыкли выслушивать многочисленные нарекания по поводу своей пагубной привычки.

— Это Джанин, — пояснил Дуэйн.

— Спасибо вам за помощь, — поблагодарила я Джанин.

— Найдите моего брата, — откликнулась она, и Дуэйн пообещал сделать все, что сможет.

— Итак, Докери был уверен, что книгу о Рэнди можно написать, только зная точку зрения его бывшей жены, но ему не удалось вас отыскать, Нина.

— Потому что он не обратился к нам, — едко заметила Кэролайн, но тут же спохватилась и закрыла рот рукой. Я знаю, о чем она подумала. Не напади они с Дуэйном на мой след, вполне возможно, Хейдена бы не похитили. — Простите мою глупость. — Она взяла меня за руку.

— Не найдя Нины, он захотел повидаться с Рэнди. По-видимому, у них состоялась по крайней мере одна встреча с глазу на глаз, так как она отмечена у Докери в еженедельнике, и ее факт подтвердили власти Калифорнии. На мою просьбу встретиться для беседы Рэнди ответил отказом. Кстати, Нина, он говорит, что хочет побеседовать с вами.

— Как вам кажется, он знает, кто похитил Хейдена?

— Трудно сказать. Он решительно отрицает свою причастность к этому делу. Возможно, он сам все организовал, а теперь выжидает и получает кайф, мучая вас. А возможно, он действительно ничего не знает, но хочет вызвать наш интерес, чтобы встретиться с вами и доставить себе радость, слушая ваш расстроенный голос. Принимая во внимание его биографию, могу поручиться, он хочет с этого что-то получить. При этом я убежден, что он не поможет нам найти Хейдена. — Я поняла, что Дуэйн не уверен ни в одной из своих теорий, а просто считает нужным учесть все варианты. Хотя ему лучше знать.

— Если есть хотя бы самый мизерный шанс, я буду с ним разговаривать. — Кэролайн мое решение явно не нравилось, но мне уже было все равно. Если Рэнди понадобилась личная встреча, чтобы пудрить мне мозги, это ничтожная плата за возможность получить путеводную нить которая поможет вернуть сына. Может быть, я сумею подыскать для него нужные слова.

— Кэролайн, у тебя ведь есть контактный телефон тюрьмы. Позвони туда, когда мы закончим разговор но сначала выслушай меня до конца. Думаю, у нас появилась еще одна версия, которую стоит проверить. В записях своей беседы с Рэнди Докери упоминает, что тот посоветовал ему найти человека по имени Карсон Бекмэн Вам что-нибудь говорит это имя?

Кэролайн застучала по клавишам компьютера, чтобы найти имя, которое показалось ей знакомым. Но мне не нужно было копаться в памяти.

— Это единственный человек, оставшийся в живых после визитов Рэнди, — сказала я.

— Вообще-то их двое. После ареста Рэнди, когда его лицо не сходило с экранов телевизоров, женщина по имени Патрисия Лайнбергер узнала в Рэнди человека, напавшего на нее пятнадцать лет назад. Это случилось до того, как был и совершены убийства, о которых узнала вся страна. Следователь-профайлер из Федерального бюро, который впоследствии допрашивал Рэнди, считает, что это был его первый опыт. Он попытался затащить женщину в машину, когда та возвращалась домой из бара, недалеко от места, где он жил с приемными родителями. Ей удалось убежать, но женщина так перепугалась, что заявила о происшествии в полицию. Карсон — совсем другое дело. Рэнди убил трех членов его семьи. Это было его предпоследнее убийство, менее чем за год до того, как Нина сдала его полиции. Карсону на тот момент было четырнадцать лет, и он выжил, потому что спрятался в комнате для гостей.

— Я помню, как он давал свидетельские показания, и это воспоминание одно из самых страшных в жизни, — сказала я, чувствуя, как руки снова становятся мокрыми. — Защита пригласила его на свидетельскую трибуну как раз в тот день, когда я находилась в зале суда. Бедный парень.

— Создается впечатление, что его жизнь с тех пор не стала лучше, — заметил Дуэйн. — Рэнди посоветовал Докери найти Карсона и объяснил причину. Позвольте, я зачитаю несколько строк из записей Докери: «Р. P.M. говорит, что их обоих связывает загубленное детство, и что К.Б. имеет для него большое значение». Докери предполагает, что, возможно, эти двое, преступник и жертва, стали общаться после того, как Рэнди вынесли приговор.

Я застыла на месте от страшной догадки.

— «К.Б.»? Разве не эти инициалы стояли на письмах к Рэнди, которые так обеспокоили начальника тюрьмы «Сан-Квентин»?

Кэролайн уставилась на меня, открыв от удивления рот.

— К.Б. Тейлор.

— Где сейчас находится Карсон Бекмэн?

— Точно не знаю. После убийства семьи дядя по отцовской линии стал его законным опекуном. У Докери была назначена с ними встреча, о чем свидетельствует пометка в календаре. По словам Джанин, это было всего за пару недель до исчезновения Докери.

— Ровно за две недели, день в день, — подтвердила Джанин.

— Последние полчаса я постоянно набираю номер дяди, но никто не отвечает. Я оставил сообщение на автоответчике. Знаете, девчонки, прежде чем звонить вам, я пообщался по телефону с Мэтьюсом.

— Но почему человек, пострадавший от руки Рэнди?… — Я покачала головой в паяном недоумении. — И вообще зачем ему понадобилось с ним общаться?!

— Не знаю, — откликнулся с другого конца Дуэйн. — Послушайте, мне незачем лететь в Калифорнию, раз Рэнди не желает со мной разговаривать. Но дядя Бекмэна живет недалеко от Чикаго, и миз Докери предложила отвезти меня туда сегодня днем.

— Несколько недель назад я пыталась с ними связаться, но они отказались со мной разговаривать, — снова прозвучал в трубке прокуренный голос. — Надеюсь, когда они узнают о том, что случилось с вашим мальчиком, то перестанут упорствовать.

Кэролайн тут же заявила, что нечего терять время на разговоры с нами, а нужно немедленно отправляться в путь.

* * *

День тянулся мучительно долго. Полицейские запретили выходить из дома, на случай если похититель вдруг захочет со мной связаться. После разговора с Дуэйном позвонил Мэтьюс и предостерег нас от поспешных выводов.

— Даже если этот парень, Карсон Бекмэн, замешан в похищении, никто не знает, где он сейчас находится. Нам удалось найти квартиру, где он жил до ноября прошлого года, но владелец дома говорит, что его выселили и никто не знает адреса, по которому он проживает. Его последняя фотография сделана почти восемь лет назад. За это время он успел превратиться из подростка во взрослого мужчину и скорее всего выглядит совсем иначе. Дуэйн говорит, что отправит мне по факсу более позднее фото, если удастся взять его у дяди.

Остаток дня прошел спокойно, без телефонных звонков и сообщений по электронной почте на компьютер Кэролайн или мой. Я бродила по дому и пыталась поесть, но удалось запихнуть в рот только половинку сандвича. Меня неотступно преследовали глаза Хейдена, когда он проходил под камерой в школьном коридоре. Они были такие огромные и испуганные, такие беспомощные и умоляющие. И вот его уже нет целые сутки, и все это время мой сын находится в обществе человека, который перерезал горло Рейчел Даттон, извращенца, перенявшего дикие привычки бывшего мужа.

Кэролайн старалась меня развлечь. Поначалу она болтала разную чепуху, но, слушая мои ответы невпопад, решила, что пора перейти к обсуждению возможных сценариев, по которым будут развиваться дальнейшие события. Карсон, безусловно, может быть похитителем. А может быть, он просто несчастный парень, сломленный трагедией, которая случилась с его семьей. Возможно, он и сам уже мертв. Пока она без умолку болтала, я тупо смотрела в окно. Полицейская машина стояла поперек улицы, и сами полицейские поминутно стучали в дверь и спрашивали, как у нас идут дела. Меня раздирали два противоречивых желания: пригласить их в дом погреться или обругать и послать к черту за то, что они не ищут Хейдена. Ведь это их работа, но вместо того, чтобы осматривать окрестности, они торчат здесь и ждут непонятно чего. Бездействие полиции доводило до бешенства.

Я все еще надеялась, что полицейские в это время расклеивают повсюду фотографии Хейдена, разговаривают с людьми, ищут свидетелей. Может быть, кто-то опознает машину или найдется человек, который узнал похитителя, когда тот проезжал мимо. Если так, он непременно сообщит в полицию. Возможно, случится чудо, и моего малыша спасет удачливый уличный полицейский, и через минуту нам позвонят и сообщат об этом.

Действительно, нашлись люди, которые видели машину. Полицейские обнаружили ее брошенной в четырех кварталах от школы Хейдена. Она стояла на крытой автостоянке рядом с бизнес-парком. Установленная поблизости камера наблюдения сняла мини-фургон, когда он проехал мимо примерно через двадцать минут после нападения на школу. Лица водителя нельзя было рассмотреть ни на одном из полученных стоп-кадров. Мэтьюс сообщил нам новости за минуту до того, как во время показа очередной мыльной оперы по Сорок первому каналу, на экране побежали строки информационного сообщения.

— Предполагается, что у преступника имелась еще одна машина. Мы опрашиваем людей, проживающих в данном районе, но пока не можем сообщить ничего утешительного. — Мэтьюс говорил усталым, расстроенным голосом. — Вы уже поговорили с бывшим мужем?

— Я позвоню в тюрьму «Сан-Квентин» прямо сейчас, как только положу трубку.

Глава 20

Как только Карсон Бекмэн занял место на свидетельской трибуне, я поняла свою ошибку по поводу рисунка, приколотого к дверям стенного шкафа в мастерской Рэнди, находившейся за нашим новым домом. Это вовсе не был портрет Хейдена в будущем или Рэнди в юности. Нет, на портрете был изображен тот самый парень, что стоит сейчас на свидетельской трибуне. Те же неулыбчивые тонкие губы, округлые щеки и пустые глаза. Даже безжизненные, похожие на парик волосы такие же, как на рисунке, только сейчас я рассмотрела, что они светлые, с некрасивым грязноватым оттенком. Рэнди выбрал этого парня для своего рисунка точно так же, как меня много лет назад, и я вдруг почувствовала, что между мной и Карсоном существует невидимая связь, какое-то странное родство, и от этого становилось тревожно на душе.

Люди, присутствующие в зале суда, знали его историю и ожидали увидеть по-детски непосредственного, болезненно трогательного подростка, но к тому моменту Карсону уже исполнилось шестнадцать лет, и все увидели молодого мужчину с сутулой спиной и неловкими манерами. Он был одет в костюм с галстуком, из которого давно вырос, и всякий раз, когда делал глоток, тесный воротничок рубашки поднимался вверх. Карсон занял место на свидетельской трибуне и стал монотонным голосом отвечать на вопросы защиты. Ровная интонация и полное отсутствие эмоций казались противоестественными. Юноша рассказывал, как Рэнди лишил жизни всю его семью, и каждый ответ на вопрос адвоката представал слабым, едва слышным всплеском на гладкой поверхности воды.

— Когда вы поняли в ту ночь, что в доме творится что-то неладное? — спросил Алан Бейер.

Государственный защитник сидел на адвокатской трибуне, и каждый раз, когда Карсон смотрел в его сторону, в поле зрения неизбежно попадал Рэнди. Я следила за происходящим из галереи для публики и думала о том, что выглядела на свидетельской трибуне точно так же, как сейчас Карсон. Как же я тогда проклинала в душе необходимость лицезреть бывшего мужа! Карсон с отрешенным видом смотрел вдаль, в одну точку над дверью зала суда, где висела табличка «Выход».

Бейер был младшим из защитников Рэнди, и присяжные относились к нему с большей симпатией, чем к остальным. Его старший коллега Гэвин Пламмер, лысый мужчина хмурого вида, имел обыкновение пускаться в пространные рассуждения и уходить в сторону от обсуждаемого вопроса, за что неоднократно получал замечания от судьи. В тот день большую часть вопросов задавал Бейер. В ожидании ответа он принялся накручивать на палец завиток седеющих волос, а потом повторил вопрос.

Карсон сидел в расслабленной позе, и на его губах играла улыбка, по которой я поняла, что парню выписывают сильнодействующие успокоительные средства. После ареста Рэнди я сама стала принимать не менее одной таблетки ксанакса в день.

— Когда Дана меня разбудила, — ответил наконец Карсон вялым голосом.

— И что вам сказала сестра?

— Что в доме кто-то чужой.

Парень не сказал ничего нового, и защитник сразу же задал следующий вопрос:

— Как она узнала?

— Услышала мамин крик. Думаю, она успела крикнуть один раз, а потом он заклеил ей рот.

— Кто «он»?

— Мистер Мосли.

Я осталась в зале суда, пройдя через мучительную процедуру, которую адвокаты называют «повторным перекрестным допросом». Мне она представлялась в высшей степени оскорбительной, но Тернбулл и другие обвинители посчитали, что отказаться от нее я не могу. Защита снова и снова вызывала меня для дачи свидетельских показаний, стремясь отстоять свою точку зрения относительно психической неуравновешенности Рэнди на момент совершения преступлений. Тернбулл подозревал, что защита уцепится за решение Рэнди оставить мне ключ от мастерской. Ведь он прекрасно знал, что я там найду и какую это вызовет реакцию, а следовательно, предвидел мои действия и действительно хотел, чтобы его поймали, предали суду и казнили. По мнению Тернбулла, это станет неоспоримым подтверждением, указывающим на неспособность Рэнди мыслить разумно. «Они делают последнюю, отчаянную попытку спасти его от смертельной инъекции. Весьма оригинально, но вполне осуществимо», — заключил обвинитель.

Но еще хуже было то, что с этой же целью вызвали на свидетельскую трибуну единственного оставшегося в живых после кровавой охоты Рэнди. Несмотря на то что семья Бекмэнов была убита за пределами штата, защита настояла на необходимости выслушать свидетельские показания Карсона, которые, по ее мнению, сыграют важную роль в оценке психического состояния Рэнди в момент совершения убийств. Несмотря на оговорку, что свидетель дает показания против воли, Бейер и его брюзгливый коллега сослались на какой-то древний прецедент, и судья Оливер была вынуждена согласиться на вызов Карсона для дачи свидетельских показаний.

И вот теперь Карсон ерзает на месте для свидетелей, устремив глаза в одну точку. Подбородок юноши покрывала угревая сыпь, тусклые волосы растрепались. Болезненно-желтый цвет лица говорил о долгих месяцах, проведенных в доме, откуда он выходил только в школу. Тетя и дядя по отцовской линии, которые после смерти родителей Карсона официально взяли мальчика под опеку, сидели здесь же, в галерее, недалеко от меня, но встретиться с ними глазами я не могла.

Бейер сложил пальцы в замок и облокотился на стол.

— Что Дана попросила вас сделать?

— Она сказала, что нужно пройти по коридору и спрятаться в комнате для гостей, — откликнулся Карсон. Он вдруг оживился, как будто успокоительные средства внезапно перестали действовать, и заговорил торопливо и сбивчиво: — Сестра сказала, что надо выпрыгнуть в окно, но мы находились на третьем этаже, и думаю, она плохо соображала, что говорит. Я перепугался и пошел за ней, и пока мы шли по коридору, из спальни родителей слышался шум, но дверь была закрыта, и мы ничего не увидели. Когда мы добрались до комнаты для гостей, то услышали, что дверь в спальню родителей открылась и кто-то окликнул Дану по имени. Но не мама и не папа. Я не мог оглянуться, потому что сестра толкала меня перед собой, а когда я очутился в комнате, захлопнула дверь. Живой я ее больше не видел.

В зале суда стояла мертвая тишина, которую нарушало только прерывистое дыхание Карсона. Судья Оливер спросила, не хочет ли он прервать показания и сделать перерыв, но юноша только покачал головой и одарил судью обаятельной улыбкой, что при данных обстоятельствах выглядело более чем странно.

— Предпочитаю поскорее с этим покончить, — заявил он.

Бейер продолжал задавать вопросы, и Карсон стал рассказывать, как он сидел, затаившись, в комнате для гостей и боялся шелохнуться, не говоря уже о том, чтобы включить свет. Так он сидел в полной темноте, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Сестра вскрикнула только один раз, а потом послышался шум борьбы.

— Такие странные, хлюпающие звуки… Знаете, так бывает, когда идешь по луже. Как будто кого-то бьют о стену или об пол, не знаю, — продолжал свой рассказ Карсон, и мало кто из присутствующих в зале суда мог смотреть на него в этот момент. Я была в числе этих немногих и не могла оторвать взгляд от лица юноши, на котором застыло сладострастное напряжение, как будто он находится под воздействием неясных, внезапно нахлынувших чувств. Потом оно снова приобрело безразличное выражение. Тогда я решила, что эта вспышка является результатом страшной травмы, пережитой в детстве.

— Сколько времени вы находились в комнате для гостей? — задал очередной вопрос Бейер.

— Полицейские потом сказали, что больше часа, но я не знаю. Часов у меня не было.

— И когда вы оттуда вышли?

— Когда он мне разрешил.

Бейеру не было нужды отрывать взгляд от стола, чтобы почувствовать напряженное внимание зала.

— Кто разрешил? Мистер Мосли?

Карсон кивнул, а потом наклонился к установленному на свидетельской трибуне микрофону и прошептал: — Да.

— Значит, он знал, что вы там прячетесь?

Юноша стал бледным как смерть, и я испугалась, что сейчас он потеряет сознание и свалится со стула. Но он сидел на месте с застывшим лицом и продолжал говорить едва шевеля губами:

— Я сел на пол, спиной к двери, на случай если он попытается войти. Я уже решил, что, наверное, умру. Потом я услышал, как кто-то выходит из комнаты родителей и идет по коридору, и закрыл рукой рот, чтобы не закричать. Помню, как я старался не дышать, боялся, что он меня услышит. Потом все стихло, и я подумал, что, возможно, он уже ушел и я должен выбраться из дома или помочь Дане и маме с папой. Но я страшно испугался. Какой же я трус!

— Сынок, никто не считает тебя виновным в смерти семьи. Ты ничем не мог им помочь, и благодари Господа, что сам остался в живых, — принялся утешать его Бейер.

— Как бы не так! — неожиданно огрызнулся Карсон, и мы все застыли в напряжении, наблюдая за этой переменой. Юноша бросил злобный взгляд на заботливого защитника, а потом посмотрел на Рэнди. — Он прекрасно знал, где я прячусь, стоял за дверью, напротив меня, а потом заговорил как ни в чем не бывало. Он сказал: «Я знаю, что в этой семье есть мальчик, но я нигде не могу его найти. Скоро у меня самого будет сын. Жена еще этого не знает, но я уверен, что родится мальчик». А потом я, должно быть, пошевелился, потому что он прошептал: «Тсс». После этого он сказал, чтобы я посидел в комнате еще несколько минут и только потом вышел. Он запретил искать родителей или сестру, а велел сразу идти вниз и вызвать полицию. Он ушел, а я сделал все, как он велел. Бейер переключил внимание на присяжных.

— За все время, в течение которого мистер Мосли совершал свои самые страшные преступления, он никогда прежде не оставлял кого-либо в живых. Перед тем как покинуть дом Бекмэнов, он даже беседовал с Карсоном, прекрасно понимая, что мальчик сможет опознать его голос в полиции, что он и сделал полтора года спустя. Просим уважаемых присяжных задуматься, может ли человек, находящийся в здравом уме и соблюдающий свои интересы, совершать подобные действия. Или же мы имеем дело с душевнобольным, не способным мыслить логически и разумно рассуждать, подтверждением чего служит его четко выраженное желание быть арестованным и преданным суду. — Рэнди понял, куда клонит адвокат, и что-то сердито зашептал ему на ухо. Государственный защитник удовлетворил претензию своего подзащитного с явной неохотой и снова повернулся к свидетельской трибуне. — Еще один последний вопрос, юноша, и вы свободны. Можете ли вы предположить какую-либо причину, кроме умопомешательства, по которой мистер Мосли вас пощадил, после того, что он сделал с вашей семьей? Известна ли вам разумная причина, которой он руководствовался, оставляя вас в живых?

Судья взглянула на Тернбулла, ожидая, что он заявит протест. Обвинитель действительно уже поднялся с места, но в этот момент раздался голос Рэнди, обращенный непосредственно к Карсону, который неподвижно сидел на свидетельской трибуне, бледный как полотно.

— Причина ему известна, — заявил Рэнди.

Карсон уставился на него, как будто желая испепелить взглядом, а потом твердо ответил:

— Нет, неизвестна.

Судья Оливер попросила Рэнди попридержать язык если он не хочет быть приведенным к присяге. Бейер и его напарник нахмурились, и Бейер взял подсудимого за руку. Но Рэнди смотрел только на Карсона и беззвучно произносил какие-то слова, совсем как тогда, когда я давала свидетельские показания, а его губы шептали: «Я тебя люблю». «Да, ты знаешь причину», — беззвучно повторял Рэнди.

Коллеги Тернбулла вывели меня из здания суда через заднюю дверь, чтобы избавить от встречи с толпой репортеров, сгрудившихся у парадного входа. Задняя дверь вела в частный многоэтажный гараж, которым пользовались работники суда и свидетели, вызванные для дачи показаний. Холодное мрачное строение из бетона вполне могло вызвать приступ паранойи или клаустрофобии даже у людей с более устойчивой психикой, чем у тех, что обычно оставляли здесь свои машины. Тернбулл поклялся, что это был мой последний вызов в суд и теперь я могу прийти туда только по собственному желанию, если захочу присутствовать при вынесении приговора. Главный обвинитель предполагал, что это произойдет на следующей неделе.

— Существует ли вероятность, что его признают невиновным? — поинтересовалась я.

— Вероятность существует всегда, — ответил Тернбулл, теребя руками галстук-бабочку. — Но я думаю, присяжные разгадают уловку, к которой прибегла зашита, ссылаясь на невменяемость подсудимого. Сегодняшний допрос этого мальчика выглядел топорной работой, и присяжные, как правило, весьма отрицательно относятся к подобной тактике.

— В таком случае мне нет необходимости присутствовать при вынесении приговора.

Я направилась к своему «аккорду», но вдруг, услышав сзади звук открывающейся двери, оглянулась и увидела Карсона Бекмэна, который шел между рядами автомобилей в сопровождении дяди и тети. У меня было твердое намерение поскорее сесть в машину и умчаться домой, но при виде щуплой фигурки, семенившей между двух опекунов, я вдруг изменила решение. Не знаю, что на меня накатило, но я уже не могла уехать просто так.

Они остановились около большого внедорожника серебристого цвета, и Карсон стал открывать заднюю дверцу. Я быстро направилась к ним и, остановившись на некотором расстоянии, откашлялась. Юноша и его дядя оглянулись и посмотрели в мою сторону. Дядя Карсона, одетый в костюм-тройку, был пожилым мужчиной с белоснежной шевелюрой и измученным лицом. Он выглядел настоящим аристократом.

— Простите за беспокойство, — обратилась я к ним, чувствуя, как дрожит мой голос, но тут же взяла себя в руки и продолжила: — Меня зовут Нина Сарбейнс, в прошлом Нина Мосли. Карсон, могу я с вами поговорить? Это не отнимет много времени.

Дядя юноши хотел вмешаться и вежливо попросить меня оставить их в покое. Я уже слышала слова, которые он хочет мне сказать, но Карсон кивнул и отошел от родственников на некоторое расстояние. Я пошла следом и, когда молодой человек оглянулся, не сдержалась и взяла его за руку. Он вздрогнул, и я быстро убрала руку.

— Я только хочу сказать, что разделяю ваше горе, — торопливо начала я, чувствуя, как все нужные слова застревают в горле. Я собиралась сказать, что понимаю невослолнимость его утраты, случившейся по вине моего мужа и, хотя мы с ним находимся в разном положении, Рэнди и у меня отнял слишком много.

Некоторое время юноша разглядывал меня, не скрывая любопытства. Мои слова его не обидели, но и не утешили. Молчал он достаточно долго, и я успела пожалеть о своем внезапном порыве.

— Я плохо себя чувствую, — вымолвил он наконец тихим глухим голосом. — Я не должен так себя чувствовать, — продолжил он, как будто пугаясь собственных слов и отсутствия в них каких-либо эмоций. — Со мной происходит что-то нехорошее.

— Не говорите так, гоните от себя подобные мысли, — обратилась я к Карсону умоляющим голосом. — Именно этого и добивается Рэнди, и мы не можем доставить ему такую радость после всего, что он с нами сотворил. — У меня не находилось слов, чтобы выразить свои чувства и поделиться ими с этим мальчиком, как я и намеревалась. Я хотела сказать, что знаю, как трудно справиться с чем-то огромным и ужасным, что давит на грудь, словно каменная глыба, и кажется, никогда не будет этому конца. Но вдруг испугалась собственной самонадеянности, которая толкнула меня подойти к Карсону и отвести его в сторону для бесполезного разговора. С моей стороны это было непростительной наглостью.

— Потом вам станет лучше, — лепетала я, понимая, какими неубедительными и казенными кажутся мои слова.

Какой напыщенной лицемеркой выгляжу я сама, пытаясь помочь этому юноше понять, что творится у него на душе, после того, как мой муж отправил на тот свет всю его семью, а я в это время предпочитала оставаться в счастливом неведении. Было так удобно делать вид, что все идет как надо. Теперь мне хочется, чтобы он сбросил с плеч груз прошлого, именно к этому я отчаянно стремилась сама долгие годы, не имея ни малейшего понятия, о чем в действительности идет речь. Душа кричала, что меня, подло обманув, обокрали, но ведь у Карсона отняли гораздо больше.

— Никто не может приказать вам перестать предаваться горестным мыслям. Это придет само собой, когда вы решите, что пора начать новую жизнь, — сбивчиво закончила я свою речь.

— Но я этого не хочу, — тихо откликнулся Карсон, и на его лице промелькнуло выражение страха и неуверенности, как тогда, на свидетельской трибуне. Казалось, юноша о чем-то меня умоляет и ждет, чтобы кто-нибудь его приободрил, помог прийти в себя и отыскать в своей душе нечто очень важное, но постоянно ускользающее и эфемерное.

Я слишком поздно поняла, что, кроме глупых извинений и банальных слов утешения, предложить мне ему абсолютно нечего. Дядя Карсона уже шел по гаражу в нашу сторону, и я несказанно обрадовалась возможности убежать как можно дальше от чужого горя и отчаяния, к которому так неосторожно приблизилась. Пожав холодную, безжизненную руку юноши, я направилась к своей машине. Смелости оглянуться у меня не хватило.

Глава 21

Несколько часов спустя после разговора с Дуэйном на подъездной дорожке появилась машина Мэтьюса. Сирена была выключена, но, увидев, как сыщик торопливо идет по тротуару по направлению к парадной двери, мы с Кэролайн поняли, что у него есть важные новости. Я открыла дверь, и Мэтьюс зайдя в дом, кивнув нам обеим.

— Нужно поговорить, — обратился он к нам, бросая на кушетку портфель, который тут же открыл и принялся рыться в его содержимом. Он вынимал пачки распечатанных документов, отсканированные фотографии и отчеты, раскладывал их по стопкам, а мы с Кэролайн следили за его действиями, не отрывая глаз. Наконец Мэтьюс открыл ноутбук и поставил его рядом с Кэролайн.

— Вам уже удалось пообщаться с бывшим мужем? — обратился он ко мне.

— Тюремное начальство пообещало связаться со мной сегодня днем. Мы все еще ждем их звонка. Кэролайн считает, они сами хотят получить от Рэнди какую-нибудь информацию. Есть ли новости о моем сыне?

— К сожалению, нет, — грустно покачал головой Мэтьюс. — Но в течение последних двух часов я разговаривал по телефону с Дуэйном и полицейскими управлениями Детройта. Дуэйн извиняется, что все это время не давал о себе знать, но он решил, что дело пойдет быстрее, если мы сначала получим вот эту информацию. Он отправил ее по электронной почте. Я вам все объясню, но сначала хочу показать кое-что Нине. — Сыщик на некоторое время замолчал и принялся копаться в бумагах, пока не нашел то, что искал, и передал мне сделанную на сканере фотографию с крупным зерном, которую явно отправили по факсу. Я сразу узнала тонкие губы и темные глаза Карсона Бекмэна, но он сильно отличался оттого юноши, который выступал со свидетельскими показаниями в зале суда. Черты стали более вытянутыми, исчезла детская округлость щек, как будто кожа потеряла упругость, превратив лицо в обвисшую маску. Это придавало ему отрешенное выражение и делало похожим на животное, застывшее в нерешительности у реки, которую нужно перейти вброд. В правом ухе Карсона красовались три серьги, а в левом — две. Темное неряшливое пятно на подбородке лишь подчеркивало его неухоженный вид. — Вы его где-нибудь встречали в последнее время? — спросил Мэтьюс.

— Кажется, нет, но не уверена, — ответила я, пожав плечами.

Мэтьюс говорил взволнованно, стараясь вложить в свой краткий отчет всю информацию, но понимал, что это невозможно.

— Вот удостоверение личности Карсона с последнего места работы, он работал в службе доставки примерно полгода назад. Фотография сделана год назад, и с тех пор он вполне мог изменить внешность. Тем не менее мы отослали копию фотографии в полицейское управление города Мерфи в штате Теннесси, и нам ответили, что она соответствует описанию человека, подозреваемого в убийстве Джули Крейвен. — Он вынул еще одно фото, на котором была изображена девушка-студентка, и передал его мне, внимательно наблюдая за моим лицом, которое вытянулось от удивления.

— Боже правый! — воскликнула я.

— Похожа на нее, правда? — отозвался Мэтьюс, и я поняла, что мы подумали об одном и том же.

— На кого? — поинтересовалась Кэролайн.

— На учительницу моего сына, Рейчел Даттон, — ответила я и, взяв фотографию дрожащими пальцами, положила на место.

— Это еще ни о чем не говорит, — предупредил Мэтьюс, которому наконец удалось разложить все бумаги в нужном порядке. Откинувшись на кушетку, он сделал глубокий вздох и продолжил рассказ: — Серийные убийцы, особенно на ранней стадии, часто выбирают жертвы с определенными внешними данными. Итак, если сложить вместе все, что нам удалось выяснить в течение последних нескольких часов, получается самая убедительная версия из всех, что у нас имеются. Ну ладно. Итак, после убийства семьи Бекмэнов Карсон остался на попечении дяди по отцовской линии, мистера Джо Бекмэна, и его жены Лори.

— Дуэйн поехал к ним, — сообщила Кэролайн.

— Оттуда он мне и позвонил. Сестра Лейна Докери пыталась связаться с родственниками Карсона сразу после исчезновения брата, но они не захотели с ней разговаривать. Либо их первая беседа с Докери прошла плохо, либо Карсон сказал, чтобы они ни с кем не общались и не обсуждали это дело. Точно мы не знаем. Но когда Дуэйн сообщил о похищении Хейдена, они смягчились. Карсон жил в семье дяди и тети после убийства родителей и ушел от них два года назад, переехав на съемную квартиру в другом конце города. Они думали, что племянник до сих пор живет там, но шесть недель назад им позвонил агент по недвижимости и сообщил, что квартира изъята за неплатеж. Там осталось несколько коробок, и дядя с тетей, передав право аренды другому лицу, забрали их и сложили в гараже. Они утверждают, что с тех пор не виделись и не общались с Карсоном. Дуэйн узнал от них часть истории, а я связался с местным полицейским управлением, где мне тоже кое-что рассказали, но самое важное выяснилось, когда я увидел личные вещи Карсона, которые говорят сами за себя. — Мэтьюс показал несколько рукописных листков, при виде которых у меня екнуло сердце, потому что я узнала почерк. — Джанин Докери говорит, что в коробках с вещами Карсона нашла часы брата. На них выгравированы инициалы Лейна Докери. Дядя с тетей до сих пор вели себя довольно сдержанно и не хотели обсуждать эту тему, но Дуэйн сказал, что сестра Докери совсем обезумела от горя и обвиняет их в исчезновении брата. Тут тетушку прорвало, а дядя стал звонить адвокату. Дуэйн убедил Джо Бекмэна, что будет лучше, если он станет для нас помощником, а не досадной помехой. Похоже, у бедных стариков ум за разум заходит от проделок племянничка.

Взяв Мэтьюса за руку, я почувствовала частое биение пульса под горячей кожей.

— Начните все с самого начала, — попросила я.

Сделав еще один глубокий вздох, он продолжил рассказ:

— Да-да, конечно. Все время, пока Карсон жил в доме дяди и тети, с ним возникали разные проблемы.

— И это вполне закономерно, принимая во внимание пережитую трагедию, — заметила Кэролайн.

— Согласен. Однако когда занимаешься расследованием уголовных дел так долго, как я, нельзя не заметить, что очень часто жертва превращается в агрессора, а то и преступника. К сожалению, такова правда жизни, и ярким примером, подтверждающим этот факт, служит Чарльз Притчет. Дуэйн говорит, что тетушка твердит о различных видах лечения, которые постоянно проходил Карсон, проживая в их доме, и заявляет, что они сделали для племянника все, что смогли. Их дети давно выросли и обзавелись своими семьями, и тут вдруг на голову сваливается трудный подросток. Когда взрослые дети приезжали в отпуск или просто навестить родителей, они изо всех сил старались, чтобы Карсон почувствовал себя членом семьи, но Джо Бекмэн утверждает, что чем больше они старались найти с мальчиком общий язык, тем сильнее он отдалялся и уходил в себя. По существу, им пришлось смириться, что приходится кормить, содержать и терпеть у себя в доме постороннего человека. Джо и Лори намекнули на какие-то неприятности с властями, но вдаваться в подробности не стали. Вот почему я решил обратиться к местной полиции. Карсон теперь взрослый человек, и все документы, где говорится о правонарушениях, совершенных в подростковом возрасте; обычно уничтожаются, но, например, в моем управлении не всегда придерживались такого правила. Вот я и решил попытать счастья, отправился в архив и объяснил ситуацию. Я сказал, что, будучи подростком, парень вполне мог попасть в группу риска. В результате работники архива нашли то, что нужно.

Мэтьюс извлек еще несколько листов бумаги и протянул нам. Это были отчеты полиции, в одном из которых говорилось об избиении женщины, в котором подозревался Карсон.

— Тогда ему было шестнадцать лет, — сообщил Мэтьюс. — Всего несколько месяцев спустя после того, как Карсон давал свидетельские показания в суде, он напал на одну из девочек прямо в школе. Тяжких телесных повреждений он не нанес, но сильно напугал, и родители заявили в полицию, после чего его исключили из школы. Судья учел прошлое подростка и настоял на условном наказании, и Карсону разрешили завершить среднее образование в частной школе. — Мэтьюс передал нам еще один отчет полиции. — В этом случае вина не доказана, но Карсона вызывали и допрашивали по подозрению в подглядывании за женщинами, по жалобам соседей. Думаю, эти документы явно свидетельствуют о том, что молодой человек сбился с пути.

Я стала перебирать бумаги и отыскала листок, который с самого начала привлек мое внимание.

— Что вы об этом думаете? — обратилась я к Мэтьюсу, протягивая листок.

— Да, это письмо Рэнди, — подтвердил он. — Их достаточно много, и, похоже, Карсон сохранил большинство из них, поэтому напрашивается вывод: он хотел, чтобы в один прекрасный момент письма нашли. Они с Рэнди поддерживали отношения в течение нескольких лет, вот почему я спросил, успели ли вы побеседовать с бывшим мужем.

— Но зачем Карсону понадобилось переписываться с человеком, истребившим всю его семью?! — в недоумении воскликнула Кэролайн.

— У него неустойчивая психика, — пожал плечами Мэтьюс. — То есть я не знаю наверняка, потому что у нас есть только ответы Рэнди. Думаю, вы правы и тюремное начальство в Калифорнии тоже использует свой шанс и пытается добиться от Рэнди признания. Я связался с ними, и мне ответили, что в камере Рэнди произвели обыск, однако ничего не нашли. Он знает, что корреспонденция заключенных просматривается, и, думаю, выбрасывал письма Карсона сразу после прочтения. Во всяком случае, он успел от них избавиться до начала всей этой истории. — Он посмотрел мне в глаза. — Нам нужно немедленно позвонить в тюрьму «Сан-Квентин» и попросить, чтобы вам как можно скорее позволили переговорить с Рэнди.

— Подождите. Сначала расскажите о Карсоне, ведь это он находится на свободе, а не Рэнди, — возразила я.

— Хорошо. Как я уже сказал, он окончил среднюю школу, а потом сменил несколько работ здесь же, недалеко от дома. Никаких записей о его внеаудиторной работе в школе не осталось, но для парня его возраста это вполне естественно. Мы не нашли ни друзей, ни знакомых, и поэтому полиция Детройта обратилась к коллегам Карсона с последнего места работы. До беседы с Докери он иногда навещал дядю и тетю, а потом исчез, и они ничего не слышали о племяннике, пока хозяин квартиры не позвонил и не попросил забрать его вещи.

Мэтьюс выложил копии писем, которые Рэнди писал Карсону.

— Мы постарались разложить их в хронологическом порядке. Первое письмо было отправлено более двух лет назад, сразу после Нового года. Рэнди ссылается на «твердое решение» Карсона, и мы с Дуэйном считаем, что речь идет о каком-то внутреннем голосе, который заставил юношу написать ему. В то время ему исполнился двадцать один год, а большинство серьезных психических заболеваний часто проявляется в возрасте от восемнадцати до двадцати или чуть больше. Вот что пишет Рэнди: «Ты пишешь, что старался все забыть, но видения продолжают тебя преследовать. Они приходят снова и снова, и таблетки, которые выписывает доктор Вейл, не помогают. Думаю, тебе следует спросить себя, почему из множества людей на свете ты решил обратиться именно ко мне. — Рэнди выделил последние слова. — У тебя в голове уже созрел ответ, и нужно только набраться мужества, чтобы посмотреть в лицо действительности. Ответа на твой вопрос я дать не могу, но хочу предложить свою помощь, ведь, в конце концов, я твой должник. И все же считаю необходимым ознакомить тебя с основными правилами. Уверен, тебе известно, что вся корреспонденция в тюрьме просматривается, и самое большее, что я могу сделать, — это дать что-то вроде карты, с помощью которой ты отыщешь собственный путь к решению всех вопросов. Вот тебе мой первый совет: немедленно брось принимать таблетки. Наркотики только отупляют душу и искажают действительность».

— О Господи!.. — выдохнула Кэролайн.

Мэтьюс представил нам другие письма.

— Обратите внимание, как Рэнди обращается к Карсону после нескольких месяцев переписки. Он называет его сыном. — Я вспомнила, как Рэнди старался связаться с нами после отправки в тюрьму, и как он адресовал все письма Хейдену. От этого воспоминания мне сделалось нехорошо. — Их шифр не отличается сложностью, да и не было нужды делать его замысловатым. Тюремные цензоры, если им не дается особое распоряжение, просматривают письма только на предмет открытого упоминания преступной деятельности. Начальника тюрьмы в письме Рэнди насторожила ссылка на «дом поставщика» непосредственно после покушения, организованного Притчетом. Людям вроде нас с начальником тюрьмы, которым в ближайшем будущем не грозит стать владельцами собственных домов, сразу же бросились в глаза многочисленные упоминания различной недвижимости. Вот смотрите, что пишет Рэнди: «Я предлагаю начать с чего-нибудь более старого. Вполне подойдет дом, требующий ремонта или реконструкции. Здесь риск гораздо меньше, так как подобные строения обычно стоят особняком, вдали от густонаселенных кварталов. Знаю, в них нет того очарования и романтики, как в зданиях, которые ты называешь «домом своей мечты», но я настоятельно рекомендую начать с чего-нибудь самого элементарного. В противном случае «идеальный дом» может оказаться тебе не по зубам». Рэнди явно намекает на необходимость выбрать подходящий район. Он советует Карсону познакомиться с другими потенциальными покупателями, которые проявляют интерес к данному объекту, и рекомендует изучить «луч обзора». Мы решили, что он имеет в виду членов семьи и соседей.

— То есть это руководство по охоте на человека, — уточнила я.

— Похоже на то. Вскоре после этого в других письмах начинают появляться ссылки на «дом поставщика». По времени они совпадают с неудачным покушением на Рэнди.

— Он натравил Карсона на Притчета?

— Утверждать мы не можем. — Мэтьюс многозначительно посмотрел на нас с Кэролайн. — Но для подобного дела Карсон явно не самый лучший кандидат, и в последних письмах Рэнди явно чувствуется раздражение. Вот послушайте: «Несмотря на пространные послания, в которых ты с непристойным самодовольством хвастаешь, как замечательно все прошло в Теннесси, и пытаешься убедить, что твой первый дом может стать самым лучшим и двигаться дальше нет смысла, мы оба прекрасно понимаем, что это неправда. Если хочешь в конце концов стать владельцем солидного имущества, нужно построить здания всех типов».

— Да, это он, — согласилась Кэролайн. — Он натравил его на Притчета после того, как тот вас разоблачил.

— Во всяком случае, последнее письмо, которым мы располагаем, написано непосредственно после визита Докери к Карсону, перед тем как Карсон исчез из поля зрения. Рэнди пишет: «Итак, ты видишь, я могу прислать тебе нужных клиентов. Дом писателя откроет тебе новые дороги и принесет новые доходы. Теперь нас связывает не только прошлое, но и настоящее, и обозримое будущее. Ты — это мои руки».

Мэтьюс бросил последний листок на стол, и они с Кэролайн выжидающе посмотрели на меня. Сквозь стиснутые зубы я попросила Мэтьюса позвонить в тюрьму и по возможности ускорить встречу с бывшим мужем.

* * *

Снова этот голос.

Удивительно, но, несмотря на полную уверенность, что я навсегда стерла его из памяти, при первых же словах, раздавшихся в телефонной трубке, мне померещилось, что он неотступно преследует меня. С того самого дня, когда я в последний раз видела Рэнди в зале суда, такого самонадеянного и изъеденного пороками. Не успели мы обменяться любезностями с тюремным начальством и установить магнитофоны, как он тут же принялся нашептывать мне на ухо, как будто мы снова были вместе, в той самой комнате.

— Нина, это ты?

Мэтьюс и Кэролайн стояли за спиной и слушали разговор через динамик. Детектив научил меня, как себя вести и сдерживать страх и ненависть, которые станут естественной реакцией на слова Рэнди. Нужно, чтобы Рэнди почувствовал себя хозяином положения и рассказал все что знает. А я думала только о Хейдене.

— Привет, Рэнди. Это я.

— Господи, у тебя ужасный голос! Я сразу чувствую когда ты сдерживаешь слезы и хочешь казаться сильной Научные теории утверждают, что, если постоянно сдерживаться, можно заболеть раком. Телесная оболочка человека начинает задыхаться от скопившихся эмоций и сама себя отравляет. Нужно дать волю чувствам хотя бы раз в жизни.

Веселость Рэнди была напускной, и попытка оскорбить меня презрительными насмешками провалилась, но это не радовало. Мешали гулкие удары пульса в висках.

— Рэнди, ты знаешь, почему я пришла. Кто-то похитил нашего сына, и мне нужно знать, что тебе об этом известно.

— Не торопись, — откликнулся Рэнди, и в его голосе отчетливо слышалась издевка. — Мы не разговаривали с тобой в течение шести лет, и скорее всего мне так и не удалось бы с тобой побеседовать. Так что, имей в виду, теперь ты будешь слушать меня.

Прозвучавшая в его голосе безысходность поразила. Неужели все эти годы он долгими бессонными ночами представлял себе наш разговор и обдумывал, как меня больнее ранить? Если так, я готова вытерпеть любую боль, она уже не имеет значения.

— Я тебя слушаю, Рэнди.

— Не сомневаюсь, да еще в компании полицейских, которых битком набито в комнате. — Казалось, бывший муж сумел взять себя в руки, и его голос стал более ровным и спокойным. — Помнится, в последний раз мы виделись в зале суда, когда ты разыграла сцену и поведала всему свету о потрясении, которое пережила, разгадав мою сущность. Все хочу спросить, тебя проинструктировали заранее?

— Нет, это запрещено.

— Кто бы сомневался, — откликнулся Рэнди с неприкрытым ехидством. — Послушай, Нина, не нагоняй на меня тоску, и так все осточертело. Здесь нечем себя поддержать, кроме как мыслями о тебе и о том, что тебе сейчас приходится переживать. Так что, будь добра, раздели мои страдания.

— Я умираю, — откровенно призналась я.

— Ага, наконец-то я слышу некое подобие правды, — злорадно заметил Рэнди. — Знаешь, Нина, ты ведь совсем не глупа и о многом догадалась задолго до того, как я преподнес тебе в подарок заветный ключ.

— Подарок обернулся проклятием. Похоже, с самого начала ты стремился причинить мне боль, сначала ложью и напускной таинственностью, а потом, когда это перестало действовать, обрушил на меня страшную правду. Ты настоящий садист, Рэнди, и действительно, в глубине души я всегда это знала. Только никак не хотелось верить, что я живу с таким чудовищем.

Вдруг, совершенно некстати, нахлынули воспоминания, как мы с Рэнди сидели в его комнате в ту ночь, когда у меня началась истерика, и я полчаса рыдала, оплакивая разрыве Брэдом. Моя выходка выглядела дешевой мелодрамой и представляла собой жуткое зрелище, особенно если учесть, что мы к тому времени встречались всего несколько месяцев. Но он сидел рядом, ласково поглаживал меня по плечу и осторожно утирал слезы кончиками пальцев, а потом сказал: «Я буду заботиться о тебе и беречь». В его словах было столько нежности, что душу охватил трепет и закружилась голова. Это было захватывающее чувство. Ведь Рэнди знал, что я никогда не смогу любить его так, как навеки ушедший призрак прошлого, и все равно предлагал свою любовь, не ставя никаких условий. А я в тот момент нуждалась в чьей-нибудь заботе и не представляла, как смогу выжить в одиночестве.

— То, во что хочется верить, и во что веришь на самом деле — совершенно разные вещи. Во всяком случае, именно так и бывает чаще всего, — заметил Рэнди. — Знаю, ты не поверишь, но я никогда в жизни не испытывал по отношению к тебе ни ненависти, ни садистских наклонностей. Ты была частью моей жизни, как и другие люди, которых я знал. Я даже подумывал поделиться с тобой своими тайнами еще до случая с девчушкой Снайдер. — Его голос стал вдруг мечтательным, и в нем послышались восторженные нотки. — Даже не представляешь всю силу ощущений, которые охватывают тебя, когда другой человек находится в твоей полной власти и…

— Не представляю. А теперь скажи, где Карсон Бекмэн?

— Посмотрите-ка, она сердится, — хмыкнул Рэнди и вдруг закашлялся. Оправившись от приступа, он извинился. — Прости, но, кроме курения, здесь больше нечем заняться. Надо сказать, я получаю от него огромное удовольствие. Поскольку наш разговор записывается, я не собираюсь ничего утаивать. Хочу, чтобы потом ты слушала его снова и снова, выискивая все новые подробности и скрытый смысл. Однако должен заметить, и учти, делаю это совершенно бескорыстно, ничего подобного в моих откровениях не будет. Я подал почти все предусмотренные законом апелляции и нисколько не сомневаюсь, что после случая с похищением даже трусоватые власти этого штата быстренько назначат дату казни. Так что, Нина, я больше не хочу лжи между нами, особенно когда речь идет о том, что ты и без меня очень скоро узнаешь. Понимаю, ты сейчас страдаешь, но, возможно, наступит время, когда неизвестность покажется недоступной роскошью, потому что иногда лучше как можно дольше не знать конца истории. А сейчас я скажу тебе всю правду. Спрашивай, Нина.

— Где Карсон Бекмэн? — повторила я свой вопрос.

— Ума не приложу. Вот уже несколько недель, как мы с ним не общаемся, ни по телефону, ни по почте. С тех самых пор, как в первый раз услышали о тебе в программе новостей. Поначалу я хотел, чтобы он охотился за Притчетом, но Карсон — парень со средними возможностями и к тому же грешит высокопарностью. Он так и не преуспел в этом деле. Думаю, он просто отправил старому дураку статью как предупреждение, решив таким образом убить двух зайцев: похвастаться своими первыми подвигами и напугать Притчета до смерти. Придумано неплохо, но я, разумеется, имел в виду совсем другую расплату. Но потом Притчет отыскал тебя, и вот я вознагражден. Ты вместе с дружками-полицейскими воображаешь, что я, подобно дьяволу, завладел душой Карсона и поработил его волю, ну или что-то в том же духе. Уверяю, этот юноша действует сам по себе и я не превращал его в того, кем он является на самом деле, а просто узнал, вычислил среди толпы.

— И кто же он?

— Разумеется, он такой же, как я. Прирожденный убийца, психопат, или какой там еще ярлык вы собираетесь на него навесить. Вы и представить не можете, что я почувствовал, когда мы случайно встретились. Я всегда придерживался мнения, что в мире, где мы живем, нет места для Бога, главной движущей силой здесь является случайность и каждый держит ответ только перед самим собой. Но после встречи с Карсоном я изменил свои убеждения потому что понял: тот факт, что из множества людей в мире я встретил именно его, нельзя списать на случайное стечение обстоятельств. Нет, тут нечто гораздо большее… Сначала я увидел его мать и сестру, когда они шли по Эшлэнд-авеню, и обе были избранными. Раньше такого никогда не бывало. Две избранницы сразу! Но тогда я решил, что это просто счастливая случайность или же все дело в моем вкусе, который развивается и претерпевает изменения. Я пошел за женщинами и стал наблюдать за их домом, как обычно и делал. Когда я второй день сидел в засаде… Черт побери! Никогда не забуду! Стояла ясная холодная погода. Когда Карсон вышел из школьного автобуса, остановившегося прямо перед домом, там никого не было. Спустя десять минут он выскальзывает через заднюю дверь и несет на руках, словно младенца, мешок из джутовой ткани. Знаете, в таких обычно возят картофель. Оставив мешок во дворе, он возвращается в дом и вскоре появляется с лопатой в руках и начинает рыть за домом глубокую яму. Я стоял совсем близко, и не будь мальчишка так поглощен своим делом, он мог бы меня заметить. Это совсем не походило на похороны домашнего любимца семьи. Карсон поминутно озирался по сторонам, чтобы не пропустить, если кто-нибудь вдруг вернется домой. Соседям его не было видно из-за деревьев, что представляло большое удобство и для меня, когда наступил час проникнуть в дом. Выкопав яму, парень перевернул мешок вверх дном, и оттуда вывалился труп кошки, разрубленный на части. Я наблюдал за лицом Карсона, когда он производил эти действия, и могу поклясться, что картины, возникавшие в тот момент в его воображении, сильно возбуждали мальчишку. Он свернул мешок и, засыпав ямку, направился в дом, так ни разу и не оглянувшись. Я застыл на месте и боялся вздохнуть, понимая, что встретил нужного человека и узнал его.

— И поэтому ты оставил его в живых?

— Ну конечно. Разумеется, я не провидец и не предполагал, что он свяжется со мной. Просто хотелось спустить его с привязи и дать возможность свободно бродить по белому свету, наслаждаясь мыслью, что именно я дал ему толчок, принимая во внимание то, что случилось с его ничего не подозревающей семьей. То, что я с ними сотворил, может привести к грани безумия даже человека с нормальной психикой, а о таких, как Карсон, нечего и говорить. — Рэнди просто констатировал факты, как будто выступал на научной конференции. — Когда он все-таки со мной связался, я поначалу смотрел на это как на отношения между учителем и учеником и думал, что смогу сообщить много полезного и уберечь его от ошибок, которые совершил я сам. Не стану отрицать, общение с Карсоном стало для меня спасением, но я и не думал использовать его в качестве орудия в своих руках, пока Притчет не сообразил организовать покушение и не натравил на меня верзилу с пудовыми кулаками. Это произошло несколько месяцев спустя после первого письма Карсона. И снова я воспринял это как сигнал, посланный высшей силой, которая дает мне в руки инструмент, пускай незаточенный и неотшлифованный. Я решил, что парень может пригодиться, но, к сожалению, он совсем неопытный и ничему не обучен, поэтому на расстоянии им управлять трудно. Если же он приложит усилия и научится направлять свои порывы в нужное русло, то превзойдет меня и затмит мои достижения. Однако на данный момент трудно сказать, как он поступит. Честно говоря, я хотел, чтобы он сразу убил вас обоих. Даже не знаю, что означает вся эта история с похищением ребенка. Возможно, парень задурил себе голову голливудскими фильмами и вообразил, что сможет с кем-то поторговаться.

— Боже мой, Рэнди! Ведь Хейден и твой сын! — воскликнула я, позабыв все наставления Мэтьюса проявлять сдержанность.

— Теперь он об этом никогда не забудет, — парировал Рэнди, — так же как и ты.

— Прощай, Рэнди.

— Нина, ты меня слышишь? Если Карсон с тобой свяжется, советую отнестись к нему серьезно. Что бы ни случилось с Хейденом, думаю, он ничего не предпримет не обратившись предварительно к тебе лично. Надеюсь за годы общения я сумел передать ему частицу своей одержимости.

— Когда ты перестанешь мучить меня и всех остальных?

— Урона, который я нанес за свою жизнь, хватит на долю нескольких поколений. Спроси любого из родственников моих жертв. Что до тебя, то зло, которое я несу, оборвет жизнь будущих поколений.

Я невольно рассмеялась, но смех прозвучал жутковато.

— Ты просто жалок, Рэнди. От всей души желаю тебе почувствовать боль, когда будут делать смертельный укол и игла войдет в твое тело. Надеюсь, это очень больно. — Я с грохотом бросила трубку на рычаг.

Подбежала Кэролайн и обняла, желая успокоить, а Мэтьюс отвел глаза в сторону.

Глава 22

Поздно вечером Кэролайн отправилась в магазин за продуктами. Я уже два дня не выходила из дома, и в холодильнике остался только кусок курицы весьма неаппетитного вида, литр выдохшейся кока-колы, немного сыра и контейнеры с замороженным ужином. Заправка к салату и виноград превратились в несъедобную кашу. В отсутствии Кэролайн я лежала на кушетке и думала о Хейдене, Карсоне и о странном переплетении наших судеб. Мэтьюс давно уехал, предварительно заверив нас, что непременно позвонит, если узнает что-нибудь новое. По телевизору показывали очередной комедийный сериал, и я вдруг с удивлением обнаружила, что заранее записанный смех, который страшно раздражал даже в любимых программах, стал оказывать успокаивающее действие, как шум прибоя на далеком морском берегу.

Я не заметила, как уснула, и проснулась от стука входной двери. На пороге стояла Кэролайн с ключом в руках. Щеки журналистки горели от возбуждения, и никаких пакетов с продуктами при ней не было. Сев на кушетку, я с недоумением смотрела на нее, моргая сонными глазами.

— Ну, что еще стряслось?

Кэролайн оглянулась, бросив украдкой взгляд на открытую дверь, через которую была видна полицейская машина, стоявшая у тротуара, а потом закрыла дверь и обратилась ко мне:

— Я полностью вам доверяю и надеюсь, вы не наделаете глупостей. Не заставляйте меня пожалеть о своем поступке. Кто-то прикрепил эту записку к ветровому стеклу моей машины, пока я была в магазине. — Кэролайн сунула руку в карман пальто и вынула оттуда конверт.

Дрожащими руками я взяла простой белый конверт для писем, точную копию того, что аналогичным способом передал мне Притчет. Помнится, Карсон Бекмэн отправил Притчету статью в таком же конверте. Я заметила, что у Кэролайн тоже дрожат руки. В конверт был вложен листок бумаги с посланием, написанным маркировочным карандашом печатными буквами: «Езжайте в указанном направлении и будьте на месте в девять часов. Никаких друзей и полиции, только Нина, в противном случае пропадет и второй». Под посланием объяснялось, куда нужно ехать, с указанием названий улиц и поворотов. По описанию я поняла, что назначенное место находится в получасе езды к западу от Кэри, в Четхэм-Каунти. Это был один из немногих оставшихся между Рэли, Даремом и Чапел-Хиллом районов, где, главным образом, находятся фермерские земельные участки вперемежку с небольшими жилыми комплексами и наступающими на сельскохозяйственные земли новостройками. Редкое в наши дни местечко, жители которого все еще выступают против магазинов «Уолмарт».

Руки дрожали так сильно, что я не могла удержать листок и положила его на журнальный столик.

— Что значит «пропадет и второй»? Не понимаю, — обратилась я к Кэролайн.

— Я решила, что сначала вам лучше прочесть письмо, — ответила она. — А сейчас давайте присядем. — Журналистка вручила мне еще один сложенный вдвое листок бумаги, который прилагался к посланию.

Это была отсканированная фотография Хейдена. Он лежал на кушетке, покрытой пледом, рисунок которого пользовался популярностью в семидесятые годы прошлого века. Запястья и лодыжки мальчика были обмотаны клейкой лентой. Сзади виднелась голая бетонная стена без окон. Наверное, мой сын находится в каком-то подвале или погребе. Рот Хейдена был тоже заклеен лентой, как на снимке, сделанном камерой наблюдения в школе. Вот только сейчас левый глаз сына закрывал темный, неряшливо вырезанный кусок марли, приклеенный серой лентой.

— О Боже! — Я невольно закрыла рот рукой, как тогда, много лет назад, в мастерской Рэнди. — Его глаз!

Кэролайн присела рядом и осторожно забрала фотографию.

— Мы должны немедленно пойти и сообщить обо всем полицейским, а они позвонят Мэтьюсу. Он может вызвать отряд полицейского спецназа, который прибудет через час, и уже вечером мы сможем забрать Хейдена домой.

— Нет, ни за что на свете, — решительно ответила я тоном, не терпящим возражений. Я уже представила, как полицейские выносят из дверей какого-нибудь сарая маленький мешок для трупов. Перед глазами мелькали сцены из вечерних программ новостей, где показывали попавших в безвыходное положение заложников. Такие истории редко имели счастливый конец, особенно если учесть, что Карсон такой же психопат, как Рэнди, если не хуже. Я снова взяла фотографию и показала Кэролайн. — Видите, что он сделал с глазом? Если у этой сволочи поднялась рука покалечить ребенка, неужели он остановится перед убийством?

— Если вы отправитесь туда одна, он убьет вас обоих, — пыталась вразумить меня Кэролайн.

Мне было трудно дышать, голова гудела, а в висках стучали два тяжелых молота. Но вдруг шум стих, и наступила полная тишина.

— А может быть, и нет, — спокойно возразила я. — Возможно, ему нужна я, а не Хейден. Наверное, именно поэтому Карсон и похитил малыша. Вы же слышали, что сказал по телефону Рэнди. Он использует Карсона как последнюю возможность покончить со мной. Это его единственный и последний шанс подчинить меня своей воле. Если бы Карсон хотел убить Хейдена, то не стал бы посылать письмо. Он бы просто убил мальчика и где-нибудь закопал, а потом вернулся за мной.

— Может быть, он так и поступил, — проговорила Кэролайн, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче. — Мы ведь не знаем, когда была сделана фотография и что произошло с тех пор.

— Не заставляйте меня рисковать жизнью сына, Кэролайн. У вас нет на это права.

Кэролайн понимала серьезность моих намерений и знала, что переубедить меня невозможно, и все же сделала последнюю попытку.

— По крайней мере разрешите позвонить Дуэйну, ведь уже в течение получаса Карсон находится где-то поблизости. Наверняка он следил за домом и поехал за мной до магазина, чтобы оставить свое послание. Возможно, он и сейчас наблюдает за нами.

Я с сомнением покачала головой и показала Кэролайн маршрут, который написал для меня Карсон.

— В таком случае он следит за нами не несколько часов, а гораздо дольше. Он знает, что здесь полно полицейских, и если за все это время полиция не заметила Карсона, почему вы решили, что они нападут на его след сейчас?

— На автостоянке рядом с магазином должны быть установлены камеры наблюдения. Может быть, нам удастся установить, на какой машине он ездит, и…

— Прекратите, Кэролайн. — Я положила руки на плечи журналистки. — Если потребуется, я найду способ обмануть и полицию, и вас. Карсон не требует выкупа, он вообще ничего не просит и не собирается оставлять нас в живых. Уж это я знаю точно. Вы помните, что сказал Рэнди? Он посоветовал отнестись к Карсону серьезно, и думаю, у него имелись на то все основания. Понимаете, у меня наконец-то появилась возможность что-то сделать, и я нуждаюсь в вашей помощи, но не могу подвергать риску жизнь другого человека, черт возьми! Вы уже сделали для меня гораздо больше, чем я могла рассчитывать, но сейчас речь идет о самом главном, и вы можете оказать мне услугу ценою в жизнь, которая станет искуплением за помощь Притчету, за то, что вы меня выследили и за все, к чему это привело. Помогите мне спасти сына и, ради Бога, молчите. Ничего и никому не говорите — ни Дуэйну, ни полицейским.

Кэролайн опустила голову, и я увидела, что по ее щекам катятся слезы, но она не произнесла ни слова и не стала меня отговаривать. Потом подошла к дорожной сумке и извлекла пистолет, который на вид весил фунтов пятьдесят.

— Если вы решили туда ехать, то должны взять с собой оружие. Я еду с вами, по крайней мере провожу вас до дома. Если хотите, могу подождать в самом конце подъездной дорожки, но я еду, и мое решение обсуждению не подлежит!

— Поверьте, я хочу, чтобы вы поехали со мной, — заверила я Кэролайн. — Но сейчас нам надо пойти и выгрузить из машины продукты, пока полиция ничего не заподозрила.

Глава 23

— Раз уж настаиваете на этой авантюре, я требую, чтобы вы надели бронежилет, — заявила Кэролайн. — Мы с Дуэйном всегда возим их в машинах, на случай если произойдет какая-нибудь стычка. А уж после того, что с ним случилось во время работы в полиции…

Стараясь отговорить меня от встречи с Карсоном, Кэролайн полночи рассказывала о том, как для Дуэйна закончилась карьера полицейского, не упуская ни одной кровавой подробности. К тому времени он отслужил положенный срок в качестве уличного полицейского, разъезжающего в патрульной машине, и работал агентом сыскной полиции. Как-то раз Дуэйн вместе с напарником отправился арестовывать нечистого на руку члена городского совета, которого кто-то вовремя предупредил о визите полицейских. Мошенник сам открыл дверь и вежливо пригласил их в дом, а потом расстрелял в упор с расстояния трех футов. Напарник Дуэйна погиб на месте, а сам он был тяжело ранен в грудь и голову. После этого член городского совета пустил себе пулю в лоб. Вот так Дуэйн Роу оставил службу в полицейском управлении города Рестона, штат Виргиния, получив полный пенсион и инвалидность в придачу. На полученные наличные деньги он открыл собственное дело. Кэролайн встретилась с будущим мужем, когда делала репортаж об этом происшествии для местной газеты.

Сражаясь с ремнями и пряжками на жилете, журналистка вспоминала все новые и новые устрашающие подробности, пытаясь достигнуть своей цели с помощью цифр. Дуэйну перелили почти двадцать пинт крови прямо в отделении экстренной медицинской помощи и за полтора года сделали восемь различных хирургических операций, а потом, в период выздоровления, который длился четыре года, он проходил болезненное физиотерапевтическое лечение. В тех местах, где пули попали в голову, волосы так и не отросли, вот почему он старается не снимать бейсболку.

Бессильно опустив руки, я согнулась под тяжестью громоздкого и неудобного кевларового жилета и сказала Кэролайн, что не хочу вызвать у Карсона подозрений. Но переубедить ее было невозможно.

— В своей записке он не говорит о каких-либо ограничениях, касающихся мер безопасности, — твердила она как заведенная.

Было бессмысленно напоминать, что мы имеем дело с человеком, который вряд ли станет разбираться в нарушениях предписанного этикета. Кэролайн чувствовала свое бессилие и страшно испугалась, потому что события явно выходили за рамки ее сценария. Журналистка мечтала об отряде полицейского спецназа, высаживающегося из вертолета, и снайперах на деревьях, а мне только хотелось обнять сына, живого и невредимого. Я обязана пойти к моему мальчику хотя бы для того, чтобы мы оба не чувствовали себя одинокими, когда Карсон решит нанести последний удар.

Кэролайн помогла мне надеть пальто и, отступив на несколько шагов, смерила оценивающим взглядом.

— Если он станет вас обыскивать, то сразу все поймет.

— Это не имеет значения, потому что вы будете все держать под контролем, — произнесла я отстраненно, как будто речь шла о другом человеке. Если дело обернется так, как только что предположила Кэролайн, шансов выжить у меня не останется, но самое главное — это спасти Хейдена.

— Да, если все пойдет по плану, — откликнулась Кэролайн, словно читая мои мысли. — Ведь мы беремся за это дело, не зная, куда можем вляпаться. Все наши предположения могут оказаться неправильными. Возможно, у Карсона есть сообщник и около дома нас ждет засада. Или он может заметить меня, когда мы подъедем ближе…

— Вы правы, нам ничего не известно, — прервала я Кэролайн. — А поэтому лучше отправиться немедленно с тем, что у нас все-таки имеется. — Часы показывали половину восьмого. Поездка займет минут тридцать — сорок пять, и нужно иметь в запасе достаточно времени на случай пробок на дороге и других непредвиденных обстоятельств.

Кэролайн вложила один револьвер в наплечную кобуру, второй — в поясную, а кроме того, прихватила с собой короткий нож, который тоже пристегнула к поясу. Ссуженный мне пистолет я положила в правый карман пальто.

Кэролайн наклонилась ко мне совсем близко и стала что-то беззвучно шептать, а потом сказала:

— Аминь.

— Аминь, — эхом откликнулась я.

* * *

Часть прошлой ночи мы провели, отыскивая в Интернете информацию о месте, где Карсон назначил мне встречу, и рассматривали сделанные со спутника фотоснимки. Это был небольшой дом в центре участка площадью пять акров, право собственности на него принадлежало банку, но владельцем закладной являлся некий мистер Абрахам Локк. Мы нашли его номер в телефонном справочнике, и Кэролайн указала его в записке с кратким планом наших предполагаемых действий, которую мы оставили для полицейских в надежде, что ее найдут, если дела пойдут совсем плохо. Мы с Кэролайн планировали свои действия исходя из соображений, что мистер Локк не является сообщником Карсона. Скорее всего его вообще нет в городе, а может быть, и в живых тоже. Локку семьдесят восемь лет, и прошло десять лет, как он овдовел, а его единственный взрослый сын живет во Флориде.

На найденных в Интернете фотоснимках был виден уютный одноэтажный домике подвалом, несколькими чуланами и мастерской. Маловероятно, чтобы там имелись тайные убежища. Изучив присланную Карсоном фотографию, Кэролайн пришла к выводу, что Хейдена скорее всего держат в подвале. Я с ней согласилась, но смотреть на снимок более двух секунд не могла, так как мне сразу становилось плохо. Однако Кэролайн не отставала и снова и снова совала его мне в лицо, спрашивая, что я там вижу, и где, по моему мнению, находятся выходы, и как мы спустимся вниз и выведем оттуда Хейдена. Мы прорабатывали разные сценарии, но конечный результат получался никуда не годным.

Впрочем, времени на размышления не оставалось, и мы направились в гараж. Дверь за собой я запирать не стала, сказав Кэролайн, что собираюсь привезти Хейдена домой еще до наступления ночи.

* * *

Кэролайн остановилась на пару минут, чтобы поболтать с полицейскими, чья машина стояла на улице.

— Хочу отвезти ее машину на станцию техобслуживания, — говорила Кэролайн, наклонившись к окну полицейской машины. — Еще до похищения Нина договорилась, чтобы проверили тормоза, а мне все равно необходимо подышать свежим воздухом. Не тревожьте ее без нужды, она приняла ксанакс и теперь должна поспать.

Когда мы выехали из своего квартала, я выползла из-под одеяла, которым накрылась, скорчившись на полу у заднего сиденья.

— Как противно заставлять вас лгать, — сказала я.

— Мне тоже не слишком приятно.

Стояло холодное хмурое утро, затянутое облаками небо предвещал о л ибо холодный дождь, либо мокрый снег. Движение на федеральной автостраде было довольно оживленным, что вполне естественно для буднего дня. Глядя в окно, я наблюдала за жителями пригородной зоны, едущими на работу в город. Они болтали по мобильным телефонам и напевали вполголоса мелодии, которые передавали по радио. А я вдруг подумала, что они ни о чем не подозревают и даже не догадываются, что, возможно, я еду повидаться с сыном в последний раз. Все эти люди не имеют понятия, что едут по одной дороге с женщиной, которая совсем недавно, как и они, веселилась и пребывала в счастливом неведении, а теперь вынуждена бороться за жизнь самого любимого в мире существа. Мне хотелось попросить их сбавить скорость. Неужели они не знают, как часто происходят на дороге аварии, стоит только на секунду отвести в сторону взгляд, чтобы ответить на телефонный звонок или настроиться на другую станцию? Я так хотела предостеречь их и сказать, что нельзя отпускать от себя любимых людей, особенно детей. Нужно без раздражения прощать их шалости и досадные выходки и наслаждаться каждым мгновением, проведенным вместе с ними. Как мало внимания уделяла я Хейдену, не следила за ним как положено, не поощряла его увлечений, не сохранила в памяти его взгляд и смех, когда он рос и взрослел. Обычно все это делаешь, когда ребенок только появляется на свет, но проходит время, и забываешь, что каждую секунду в нем происходят изменения и что с каждым прожитым днем количество драгоценных дней, которые осталось провести вместе, уменьшается на один! О Боже, спаси и сохрани моего милого сыночка!

Я молилась за Хейдена и за всех мчащихся на бешеной скорости автомобилистов, отгородившихся от окружающего мира окнами своих машин и ведущих опасную игру со смертью. Я молила Господа, чтобы они набрались мудрости и стали более осмотрительными и ответственными и чтобы никогда не чувствовали грызущего душу страха, который терзает меня. Сколько их, задыхающихся от невысказанных подозрений, которые так хочется прогнать прочь, потому что связаны они с самыми близкими людьми? Хорошо ли они присматривают за детьми, и кто из них скрывает свои тайны? В душе мне хотелось позавидовать их неведению и забывчивости, но сейчас, стоя на краю пропасти, я понимала, что такое желание является самым опасным из соблазнов. Ведь к роковой черте меня привело упорное нежелание посмотреть в лицо действительности.

Как только мы съехали с автострады номер 40, минули Чапел-Хилл и оказались в Четхэм-Каунти, машин стало гораздо меньше, а две широкие дороги превратились в узкие дорожки, проходящие через поля и лес. Я все время смотрела на часы. Прошлой ночью время тянулось страшно медленно, и это доводило до бешенства, зато сейчас оно летело чересчур стремительно, и я не успевала отсчитывать минуты.

Мы точно следовали указаниям Карсона и свернули на Олд-Листра-роуд, заметив на повороте заброшенный фермерский дом с потрескавшимися стенами, окруженный зарослями кудзу. Проехав еще милю, мы добрались до границы владений Абрахама Локка. В конце посыпанной гравием подъездной дорожки виднелся светло-коричневый металлический почтовый ящик. Не сбавляя скорости, Кэролайн проехала мимо и поехала дальше по шоссе, пока не нашла подходящую боковую дорогу, на которой можно развернуться. Стоящие плотной стеной деревья придавали пейзажу мрачный вид, как и дома, повернутые окнами в противоположную от шоссе сторону. Всего в нескольких милях отсюда беспорядочные застройки уже начали вытеснять сельских жителей, но здесь они пока прочно удерживали позиции.

Для нас это было совсем скверно, потому что, когда мы свернули с подъездной дорожки, ведущей к дому Локка, нас стало совсем не видно со стороны шоссе. Кэролайн остановила машину, и мы поменялись местами. Она улеглась на пол, укрывшись тем же одеялом, что и я, когда мы тайно убегали из дома. Руки в перчатках стали липкими от холодного пота, несмотря на то что в машине был включен обогреватель. Я развернулась и медленно поехала назад по Олд-Листра-роуд к подъездной дорожке. Было уже без десяти девять, и я не переставала себе твердить, что скоро верну сына.

— Так, давай повторим еще раз, — раздался сзади голос Кэролайн.

Mы все уже повторили много раз, я даже потеряла счет, но спорить не стала и сказала именно то, чего ждала от меня Кэролайн:

— Если он выйдет обыскивать машину без Хейдена, вы стреляете в него прямо там, и да поможет нам Господь. — Я не могла скрыть скептического отношения к плану, в котором мы старались учесть все непредвиденные обстоятельства. — В противном случае я захожу в дом одна, а вы ждете десять секунд и потом идете за мной. Если Хейдена нигде не видно, я громко говорю: «Где он?» — а вы идете кругом и проверяете дверь в подвал. Если верить фотоснимкам, туда можно подойти со стороны двора. Однако скорее всего Хейден будет вместе с Карсоном, а значит, придется вести переговоры о его освобождении.

— Чего сам Карсон делать не собирается, иначе он упомянул бы об этом в своей записке.

— Мы ничего не знаем точно.

Кэролайн решила, что настал час «суровой любви», когда пьяницу или наркомана лишают последнего утешения ради его же блага.

— Нет, знаем. Он собирается убить вас обоих. Я не зайду в дом, пока мы не будем точно знать, что Хейден жив, но если кому-нибудь из нас обеих представится хорошая возможность выстрелить в Карсона Бекмэна, необходимо ее использовать. Не вздумайте его ранить, цельтесь в грудь или лоб. В грудь целиться легче, потому что она больше по размеру, а значит, лучше подходит для мишени. Вот и стреляйте в грудь, если сможете.

Кэролайн как заведенная повторяла свои руководства к действию.

— А что, если на нем тоже кевларовый жилет? — поинтересовалась я.

— Тогда цельтесь прямо в его поганые глаза. — Голос Кэролайн звучал спокойно и ровно, а именно это мне сейчас и было нужно. — Вы уже привыкли к бронежилету?

Я в третий раз проверила застежки и сообщила Кэролайн, что готова к встрече с Карсоном. За всю мою жизнь, полную лжи, отравленную добровольной слепотой и отказом видеть то, что само бросается в глаза, эта ложь стала одной из величайших.

* * *

Без пяти девять я свернула на посыпанную галькой дорожку, ведущую к дому Локка. В ушах отдавался шорох каждого камушка, трущегося о шины. Узенькая дорожка свернула вправо, и за поворотом показался дом, в точности такой, как на фотографиях, — одноэтажное ранчо в окружении деревьев, ветви которых местами доставали до ветхой кровли. В конце дорожки виднелся гараж на две машины, в котором стояли внедорожник «тойота-лендкрузер» и легковой «линкольн». Кэролайн, скорчившаяся на полу возле заднего сиденья, спросила, где мы находимся, и я описала дом и окрестности, стараясь не разжимать губ.

— У Лейна Докери был «лендкрузер», — вспомнила Кэролайн.

— Должно быть, Карсон поменял номерные знаки, — предположила я.

Заглушив двигатель, я откинулась на спинку сиденья и попыталась сглотнуть, но помешал спазм в горле. Потом я сняла перчатки и, сунув руку в карман пальто, нащупала пистолет. В гараже, за «лендкрузером», виднелась дверь, ведущая в дом. Можно было также пойти по выложенной кирпичом пешеходной дорожке вокруг гаража, которая вела к парадному входу.

— Вы его видите? — спросила шепотом Кэролайн.

— Нет.

— Уверена, что он-то вас видит. Идите в дом.

Мне наконец удалось сбросить оцепенение и выбраться из машины. На морозном воздухе изо рта шел пар, и я вдруг почувствовала приступ тошноты. Гнетущая тишина окутала весь мир плотным саваном, и только холодный северный ветер гулял высоко между кронами деревьев, равнодушно перебирая ветви, которые время от времени жалобно стонали и поскрипывали. Выпрямив спину, я пошла вокруг гаража к парадной двери. Шторы на всех окнах в доме были задернуты, а слева на меня наступали густые деревья, сквозь которые виднелась полоска шоссе, находящегося в пятидесяти ярдах. На нем не было видно ни одной машины.

Подойдя к ничем не украшенной парадной двери, я подняла руку, чтобы постучать, но в этот момент из-за двери чей-то голос отчетливо спросил:

— С кем это вы разговаривали в машине?

— Сама с собой, — не задумываясь, соврала я.

— Заходите и поднимите руки вверх, чтобы я их видел.

Голос говорившего со мной человека сильно дрожал, как будто он боялся не меньше меня, хотя вряд ли такое возможно. От страха вдруг наступила удивительная легкость, как будто я покинула телесную оболочку и лечу сама по себе, готовая в любую минуту рассыпаться на множество призрачных частиц.

Парадная дверь вела в полутемную прихожую и коридор, а справа находилась просторная гостиная. Из-за отсутствия освещения и плотно задернутых штор создавалось впечатление сумрачного подводного царства, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. В нос ударил омерзительный запах. Присмотревшись, я увидела лежащее в коридоре тело, завернутое в полиэтиленовую пленку, так что черты лица различить не представлялось возможным, но по размеру это был взрослый мужчина, а не ребенок. По краям рулона застыла запекшаяся кровь, а с конца высовывались две пожелтевшие ноги с длинными загнутыми ногтями на больших пальцах. Интересно, какую смерть принял Абрахам Локк? Может быть, Карсон просто постучал в дверь и зарезал старика прямо на пороге дома или проник в дом ночью и убил его сонного. Успел ли он проснуться и увидеть направленное на него лезвие? Оставил ли Карсон нетронутыми глаза? Возможно, они смотрят на нас из-под полупрозрачного савана.

На память пришли письма Рэнди, в которых он советовал Карсону выбирать жертвы из числа беззащитных стариков, ведущих уединенный образ жизни. Пройдет много времени, прежде чем об их исчезновении заявят в полицию. С молодыми, общительными людьми дело обстоит сложнее. Возможно, Карсон убил Локка лишь потому, что дом старика стоит вдали от шоссе и идеально подходит для безумных планов психопата.

Полы в доме были деревянными, а стены оклеены бледно-желтыми обоями с рисунком, когда-то они радовали глаз, но теперь выцвели и приобрели болезненно-желтушный вид. На оштукатуренном потолке виднелись сырые пятна, а высоко по углам висела паутина. Здесь было очень холодно, ненамного теплее, чем на улице. Где-то в дальней комнате громко тикали часы.

Я осмотрелась и увидела справа от себя Карсона Бекмэна, сидящего в большом кресле, обитом плюшем, которое стояло перед пустым холодным камином. Он пристально следил за мной из темноты, оценивая степень моего страха, и на его лице отразилось явное удовольствие, когда я вздрогнула от неожиданности. За спиной у Карсона, над каминной плитой, было прикреплено чучело крупного окуня, покоробившейся от времени серебристой рыбы с открытым ртом и мраморными шариками вместо глаз. На стенах висели семейные фотографии в рамках, на которых были изображены Локк с покойной супругой и ребенком, одетыми по моде десятилетней давности. Под плотно занавешенным окном стояла кушетка со старым серым одеялом, накинутым на подушки. На Карсоне была надета специальная сбруя, к которой он ремнями пристегнул моего сына. Он явно смастерил эту штуку сам, потому что Хейден давно вырос из вожжей-поводков, предназначенных для маленьких детей. Однако когда Карсон поднялся с кресла, стало ясно, что его изобретение действует очень эффективно и тело сына движется в унисон с Бекмэном. Хейден держал перед собой руки, обмотанные клейкой лентой, и такой же лентой был заклеен рот. Оба глаза закрывали марлевые повязки-заплатки, но босые ноги убийца оставил свободными, и малыш отчаянно брыкался. Видя беспомощность сына, я застонала от боли, и он, услышав мой стон, стал извиваться и кричать, но из-за клейкой ленты, которой был закрыт рот, крики превращались в нечленораздельное мычание. Карсон держал в руках обрез дробовика, который направил на меня.

Я продолжала стоять с поднятыми вверх руками, и его лицо расплылось в хищной улыбке, которую можно сравнить с ухмылкой акулы из темных глубин океана.

— Я не могу купить такую штуку в Иллинойсе из-за проблем с психикой, — сказал Карсон, кивая на обрез. — Но мне повезло, у владельца дома в чулане нашелся дробовик-двустволка. Вчера я сделал пару выстрелов во дворе, и одно из деревьев расщепилось надвое, так что не вздумайте со мной шутить.

Я не могла отвести взгляд от Хейдена, который изо всех сил старался вырваться из рук мучителя. Карсон покачивался из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие. Мой малыш весил ни много ни мало пятьдесят фунтов и отчаянно сопротивлялся.

— Не бойся, детка, — выдохнула я. — Мама с тобой.

Передо мной стоял совсем другой Карсон, совершенно не похожий на юношу, которого я в последний раз видела в зале суда. Он также сильно отличался от человека, изображенного на снимке с удостоверения личности, которое показывал Мэтьюс. Бекмэн похудел, обрюзг и, несмотря на высокий рост, весь съежился, будто что-то пожирало его изнутри. Казалось, стоит Карсону наклониться, и он переломится в талии пополам. Он носил длинные мешковатые джинсы, в которых легко запутаться, и не по размеру большие расшнурованные ботинки, вероятно, найденные в том же чулане, что и обрез. Лицо, покрытое морщинами и оспинами, казалось в полумраке комнаты изможденным, и Карсон выглядел вдвое старше своих лет. В пустых, бездушных глазах, под которыми залегли темные мешки, зияла бездна. Убийца устремил на меня пристальный взгляд, и его губы стали растягиваться в глубокомысленной улыбке, как будто по скале пробежала трещина.

— Отпусти сына, — потребовала я.

— Мальчик будет гордиться тем, что я совершил, — сказал Карсон, наводя на меня обрез.

Я вдруг ясно поняла, что сейчас он меня убьет, и тут сработал инстинкт самосохранения. Отскочив в сторону, я двинулась на Бекмэна, стараясь дотянуться до сына. Затея оказалась неудачной, так как бронежилет защищает только грудь и спину, оставляя открытыми бока, где нет ничего, кроме парусиновых ремней и пряжек. Грянул глухой выстрел, будто каменная стена обрушилась на мраморный пол, и в следующее мгновение я почувствовала сильный удар в правый бок, которым меня отбросило к стене. Ноги подкосились, и я сползла на пол лицом вниз, чувствуя, что не могу дышать. Услышав приближающиеся шаги, перевернулась на спину. Правый бок совсем онемел, рука не хотела слушаться, и я не могла дотянуться до кармана, где лежал пистолет. Грудь тяжело вздымалась, и я тщетно старалась сделать вдох. Казалось, на меня навалилась огромная каменная плита в тонну весом и выдавила из легких весь воздух.

Звон в ушах мешал услышать слова Карсона, который подошел совсем близко и стоял надо мной с обрезом в руках. Из одного ствола еще шел дым, а другой находился в тридцати сантиметрах от лица, и я чувствовала запах сгоревшего пороха.

— Я хотел убить вас обоих еще на прошлой неделе, — сообщил Карсон с рассеянной улыбкой. — Но потом я следил за вами и доехал до школы, когда вы забирали Хейдена, и вот там-то и увидел эту учительницу. Это именно мой тип женщины, и я сразу понял, что она — избранная, и поменял планы. Думаю, вашего мужа мой поступок взбесил, но это всего лишь короткая отсрочка.

Я хотела возразить, что Рэнди мой бывший муж, но не смогла и почувствовала, что задыхаюсь.

Не знаю, что насторожило Карсона, я сама ничего не слышала, но он вдруг резко вскинул голову, быстро повернулся и выстрелил по окну из второго ствола. Для человека, к которому привязан ремнями ребенок, он действовал на удивление ловко и стремительно. Занавески разлетелись в стороны, раздался звон разбитого стекла, и я увидела промелькнувшую в воздухе руку Кэролайн, которая тут же исчезла. По-видимому, она шла к парадной двери, осторожно пригнувшись к земле, но Карсон услышал ее шаги. Я хотела закричать, но грудь обожгло каленым железом. Хейден тоже пытался кричать через закрывающую рот клейкую ленту, и Карсон ударил его по уху, а потом обратился ко мне:

— Нечестно, — упрекнул он. — Вы должны были прийти одна. Не то чтобы я рассчитывал на вашу порядочность… Что ж, одну я уже пристрелил и готов уложить всех, кто сюда сунется, сколько бы их ни явилось. Господи, какое потрясающее чувство!

Он опустился на колени и погладил меня по волосам. Его рука сразу же покрылась свежей кровью, и Карсон поднес ее к моему лицу. Весь мир вокруг завертелся водном огромном водовороте, я вдруг почувствовала, как нога Хейдена уперлась мне в руку и попыталась ее схватить, но Карсон меня оттолкнул. Потом он встал, переломил обрез, отбросил в сторону стреляные гильзы и вытащил из кармана джинсов два новых патрона.

— Могу вас утешить, — снова обратился ко мне Карсон. — Я не смог убить мальчишку. Рэнди сказал, что убийство ребенка — это нечто совершенно особенное, ведь дети и сами существа особые и воспринимают мир по-другому. Так что это работа тонкая и деликатная. Он считает, что мы с ним одинаковые, но я совсем другой, поэтому и не смог причинить боль ребенку, даже глаз его не тронул. Просто нужно было как-то вас сюда заманить. И ведь хотел же убить, но так и не смог. Он так похож на меня в детстве, до того, как все началось, и я хочу дать малышу шанс. Заберу его с собой, подальше от вас и его папаши, и он станет мне братом.

Я судорожно хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и в этот момент вспомнила окуня, висящего над каминной плитой, и представила, какой задыхается и бьется о грязное дно какой-нибудь лодки-плоскодонки.

— Ваш муж единственный из всех сразу же догадался, кто я есть на самом деле, — тихо проговорил Карсон, перекатывая патроны между пальцами. — Узнай об этом кто-нибудь другой, и меня тут же упрятали бы в психушку. Но Рэндол все понимает и знает, что значит жить в полном одиночестве и не иметь рядом никого близкого по духу, никого, кто бы мог представить, что творится у тебя внутри. Когда я подрос, то сразу понял, что со мной происходит что-то неладное. Я представлял в мечтах, как буду издеваться над людьми, и понимал, что поступаю плохо, но об этом никому нельзя было говорить. Поэтому вместо людей я стал убивать животных. Но вот в мой дом пришел Рэндол Роберте Мосли, и все изменилось. С тех пор как Рэнди ушел, сохранив мне жизнь, он незримо присутствует рядом. Я по-прежнему мечтал о том часе, когда кто-нибудь окажется в моей полной власти, но теперь я еще думал и о Рэнди. Мне хотелось пообщаться задолго до того, как я и в самом деле впервые решился ему написать. Просто пошел и опустил письмо в почтовый ящик. Это самый смелый поступок в моей жизни. Когда он ответил, я понял, что Рэнди знает, о чем я веду речь, несмотря на то что мы зашифровывали письма. Именно тогда я почувствовал, что могу осуществить свои мечты. Он дал мне силу, и я перестал сопротивляться и принял себя таким, как есть. А потом я стал искать лицо, которое приходило ко мне в мечтах.

— Он… он просто вонючая куча дерьма, — с трудом выдавила я.

— Знаю, — печально откликнулся Карсон. — Только и я не лучше.

Он наконец вложил патроны в патронник и стал закрывать дробовик, но в этот момент Хейден в очередной раз брыкнул ногой, и ее защемило между стволами и коробкой. Мальчик закричал от боли, и Карсон, рассмеявшись, высвободил ногу. Парадная дверь распахнулась, и в коридор вползла Кэролайн. Сжимая револьвер обеими руками, она целилась в Карсона, а потом раздались два выстрела, которые болезненно отдались в ушах, словно два маленьких взрыва. Карсон не успел сообразить, что происходит, его голова дважды дернулась в разные стороны, и в следующее мгновение из раздробленного черепа хлынула кровь и брызгами разлетелась мозговая ткань. Я закричала, умоляя Кэролайн не стрелять, чтобы не ранить Хейдена. Карсон, скорчившись, завалился на бок, и его изуродованное лицо повернулось в мою сторону. Хейден все еще бился в его объятиях, и оба были перепачканы лившейся ручьем кровью.

Кэролайн осторожно положила револьвер на тонкий ковер и посмотрела на меня. Крупная дробь разворотила ей спину, и огромная рана выше пояса открывала окровавленные мышцы и сухожилия. Голубой дым, заполнивший комнату, разъедал глаза.

— Я позвонила… Прежде чем выйти из машины, я позвонила полицейским, — прошептала Кэролайн.

Я не могла ей ответить и молча ползла по комнате, царапая ногтями пол. Добравшись до Хейдена и Карсона, я принялась рвать ремни и разматывать клейкую ленту. Когда мне удалось снять кусок ленты, закрывавшей рот, малыш закричал: «Мамочка!» Я спрашивала, что у него болит, но сын только горько плакал. Наконец удалось справиться с ремнями, и Хейден упал ко мне на руки. Повязки с глаз он отклеил сам и, беспомощно мигая, смотрел на меня. При виде этой бездонной синевы я не выдержала и разрыдалась вместе с сыном.

Наконец малыш перестал всхлипывать и пролепетал:

— Мамочка, ты вся в крови. Тебе больно?

Я не стала говорить сыну, что с каждой минутой дышать становится все труднее.

— Хейден, — обратилась я к сыну, взглянув на Кэролайн, — нужно снять с кушетки одеяло и положить ей на спину. Прижми его как можно крепче.

Хейден исполнил просьбу, хотя и не хотел от меня отходить. Когда сын положил на спину Кэролайн одеяло, та жалобно застонала. С точки зрения гигиены, наши действия вряд ли можно назвать правильными, но кровотечение было обильным, гораздо сильнее, чем у меня. Кэролайн не надела жилет, и от выстрела ее ничто не защитило. Журналистка пристально смотрела на меня, и я испугалась ее измученного, страдальческого вида. Вероятно, у нее был шок, и последующие слова женщины лишь подтвердили догадку.

— Что за чепуха, я даю тебе бронежилет, а ты умудряешься получить рану в единственное незащищенное место. — На лице Кэролайн отразилось недоумение. — Наверное, возникнут неприятности из-за того, что я не вызвала полицию раньше. Не смей умирать, непременно доживи и все объясни Дуэйну.

Эпилог

Казнь Рэндола Робертса Мосли назначили на шесть часов утра, десятого марта. Когда я приехала в тюрьму, еще не рассвело, но у ворот уже маршировала небольшая группа противников смертной казни с плакатами и зажженными свечами в руках. Из газет и телерепортажей я знала, что среди протестующих было несколько родственников тех, кого загубил Рэнди. У меня вызывали восхищение их идеализм и чувство всепрощения, но присоединиться я не могла. По крайней мере не для того, чтобы спасать Рэнди.

Я сидела в комнате для зрителей, где находилось еще одиннадцать человек, главным образом родственники жертв и пара свидетелей, представляющих прессу. Ни один из адвокатов Рэнди не пришел. Вскоре появился начальник тюрьмы, представился присутствующим и вкратце рассказал о предстоящей процедуре и правилах поведения. Мистер Дженкинс, невысокий мужчина лет шестидесяти с небольшим, был одет в повседневный костюм, который состоял из рубашки без воротничка и куртки цвета хаки. Он призвал нас сдерживать чувства, несмотря на то что зрелище предстоит очень тягостное. Начальник тюрьмы также заметил, что при обычных обстоятельствах заключенному предоставляется последнее слово, но так как мистер Мосли не вполне владеет собой, он не станет делать какие-либо заявления.

В течение последнего года, после жуткой истории с Карсоном Бекмэном, Рэнди несколько раз пытался со мной связаться, но я не обращала внимания на его просьбы и была рада, что сегодня ему не позволят выступить. Думаю, у него было достаточно возможностей для объяснений за два года наших встреч, три года супружеской жизни и еще за семь лет, когда я страдала в полном одиночестве. Хотелось верить, что больше я не услышу из уст Рэнди ни единого слова.

Без пяти шесть заключенного внесли в камеру. Передвигаться сам он не мог, так как два охранника держали его за ноги, а два других — за руки. Меня поразило, как сильно он растолстел. С того дня, когда бывший муж оставил мне ключ от мастерской, он набрал не менее ста фунтов. Кроме того, он был совершенно лысым, из-за чего казался еще более жалким. Рэнди извивался и вырывался из рук охранников, что совсем не соответствовало грозному образу безжалостного убийцы. Некоторые из присутствующих смущенно заерзали на местах, и я понимала почему. Из кинофильмов мы знали, что подготовка к казни проходит торжественно, приговоренный к смертной казни преступник ведет себя спокойно и солидно, а невинно пострадавшие получают заслуженное удовлетворение. Однако Рэнди, как всегда, решил все испортить. Он пронзительно визжал через вставленный в рот резиновый загубник и пытался оттолкнуть охранников, когда те стали пристегивать его ремнями к столу. Брезентовые ремни фиксировали руки и ноги, и я невольно вспомнила сцену с Хейденом и Карсоном Бекмэном. Я оставила сына у Макферсонов. Они снова начали общаться с нами после того, как я стала знаменитостью, знакомство с которой льстит самолюбию обывателя. Надо же, для этого нужно было, чтобы меня подстрелили, только и всего! Я спросила Хейдена, не хочет ли он поехать со мной, и в душе поблагодарила Господа, услышав отказ. Однако принимать за него решение мне не хотелось.

Справа от меня сидел Дэнис Хьюз, младший брат Кита. Рэнди убил Кита и Лесли Хьюзов меньше чем за год до того, как я узнала, что беремен на Хейденом. По левую руку сидели Пол и Кэтрин Циммерман. Их дочь Джейн была убита вскоре после того, как мы с Рэнди поженились. Это случилось во время его командировки в Миннеаполис.

Дэнис крепко сжимал мне правую руку, а Кэтрин — левую.

Большинство родственников погибших отказались от приглашения присутствовать на казни. Несмотря на то что некоторые из них выступали в программе новостей против смертной казни, большинство было удовлетворено приговором, но наблюдать, как его приводят в исполнение, им не хотелось. Чарльз Притчет тоже присутствовал в комнате для зрителей и сидел сзади меня справа. Разговаривать с ним не хотелось, и на сей раз наши желания наконец-то совпали.

Хирурги извлекли из моего бока более сорока дробин. Сила удара была так велика, что я получила перелом двух ребер и уже никогда не смогу спать на этом боку. Кроме того, пришлось удалить часть печени, и, как мне потом сказали, если бы врачи-спасатели промедлили еще несколько минут, я бы умерла от потери крови. Слава Богу, они приехали в дом Абрахама Локка вовремя. К счастью, печень восстанавливается в размерах, но все же пришлось провести пару недель в больнице в бесконечных беседах с детективом Мэтьюсом и другими полицейскими, которые дружно осуждали мои действия. Но больше всех злился Дуэйн Роу, с которым мы с тех пор не обмолвились и парой слов, несмотря на то что с его женой стали близкими подругами. Поначалу Дуэйн пришел в ярость и, пожалуй, подал бы на развод, если бы не переполнявшее его счастье, что Кэролайн осталась в живых и все закончилось хорошо. Ее раны оказались менее серьезными, чем мои, но потребовались многочисленные пересадки кожи, и на восстановление здоровья ушло несколько месяцев.

Я отказалась от предложений писателей и кинопродюсеров, но дала на это разрешение супругам Роу, и, как потом выяснилось из газет, они продали авторские права за кругленькую шестизначную сумму. Сестра Лейна Докери начала писать собственную книгу.

Когда Рэнди наконец пристегнули к столу ремнями, он перестал вырываться, как будто все его силы мгновенно иссякли. Врачи установили стол в наклонное положение, чтобы приговоренный к казни мог смотреть на нас. Стекло, разделяющее комнату для зрителей и камеру, не было зеркальным, и начальник тюрьмы заверил, что Рэнди будет хорошо нас видеть. Он не преминул оказать прощальные знаки внимания всем свидетелям, по очереди глядя на каждого и корча страшные рожи. За спиной доносились последние проклятия Притчета. Потом взгляд Рэнди остановился на мне, и он попытался изобразить зловещую ухмылку, но помешал зажатый между зубов резиновый загубник, и я увидела перед собой тяжелобольного человека.

И все же я заставила себя улыбнуться бывшему мужу. Когда врач стал делать первую внутривенную инъекцию наркотического препарата, который должен был успокоить Рэнди, я не отрываясь смотрела ему прямо в глаза и хотела, чтобы последним, что он увидит на этом свете, стало мое лицо.

Рэнди не мог сдержать мучивший его страх, но вскоре наркотик стал действовать на нервную систему, и черты лица сразу обмякли, придав ему бессмысленное выражение. Потом сделали еще одну внутривенную инъекцию другого препарата, который вызывает паралич и остановку сердца. Несколько долгих минут Рэнди еще дышал, а потом вдруг затих, и врач констатировал смерть.

* * *

Два месяца спустя я сидела в Пуллен-парке вместе с Джанни Докери и наблюдала за играющими на утреннем солнышке детьми. Джанин прилетела сегодня утром и улетала на следующий день, чтобы встретиться с издателями в Нью-Йорке. Глядя на яркий солнечный свет, я вспомнила первую встречу с Дуэйном и Кэролайн Роу в этом же парке прошлой зимой. Как много всего произошло с тех пор. С Дуэйном мы больше не встречаемся, а с Кэролайн видимся лишь время от времени. Из-за шумихи, поднятой прессой вокруг дела Карсона Бекмэна, супругам Роу стало сложно соблюдать анонимность, необходимую в их работе, и они отошли отдел и организовали маленькую фирму, где работают другие частные детективы, главным образом из числа бывших полицейских, которых Дуэйн знает лично. Кэролайн сообщила, что детектив Мэтьюс оставил службу в полиции Кэри и тоже работает в их фирме.

— Роу хорошо знают свое дело, — заметила Джанин, когда я сообщила ей последние новости. — И они оказали большую помощь в написании книги.

Сестра Докери выглядела значительно лучше, чем я себе представляла, впервые услышав ее голос по телефону. Стройная кареглазая женщина пятидесяти восьми лет, с приятными чертами лица и каштановыми волосами. Джанин немного горбилась из-за преждевременной атаки остеопороза, но морщинки, собиравшиеся на лице, когда она улыбалась, скорее его украшали, а не портили. Хриплый гортанный голос остался прежним, и я с наслаждением слушала рассказ о готовящемся выходе в свет ее документальной книги, которую Джанин по-прежнему называла «книгой Лейна», хотя со слов Кэролайн я знала, что почти всю работу она сделала сама.

— Простите, что от меня было мало толку, — с сожалением проговорила я. — Но мне так хотелось поскорее все забыть.

Джанин махнула рукой, давая понять, что нисколько меня не осуждает, и принялась за вафельный рожок с мороженым, тщательно следя, чтобы ни одна крошка не упала на розовый брючный костюм. Потом она бросила взгляд на качели.

— Спасибо, что дали возможность познакомиться с Хейденом. Мне необходимо видеть эту спасенную жизнь и знать, что смерть Лейна все же не была напрасной.

В одном из последних писем Карсона Бекмэна, адресованном Рэнди, упоминалось «размещение имущества писателя». Рэнди ответил, что идея Карсона очень впечатляет, «но будет лучше, если ты найдешь для него место как можно дальше от границ собственной недвижимости». После смерти Карсона Джанин вместе с отрядом полиции штата Иллинойс прочесали кварталы вокруг дома, где он снимал комнату до того, как его выселили, но ничего не нашли. Тогда они принялись за пригороды, где жили дядя и тетя Бекмэна. В трех кварталах от их дома находилась заброшенная строительная площадка, работы на которой были прекращены по требованию защитников окружающей среды. Они подали в суд и выиграли дело, не позволив строителям загрязнить берег озера, где находится птичий заповедник, но часть участка уже расчистили бульдозерами и вырыли котлованы под фундамент. Тело Лейна Докери нашли в одном из пустых подвалов под грудой строительного мусора. Его горло было перерезано, глаза удалены, а вместо них в пустые глазницы вставлены шарики, скатанные из страниц, которые убийца вырвал из документальных романов Докери. Я прочла новость о смерти писателя с чувством горького раскаяния, вспоминая, как желала ему всяческих несчастий. А ведь Докери всего лишь хотел рассказать людям историю, которая, по его мнению, вызовет огромный интерес.

Читатели явно разделяли его точку зрения, судя по тому, что документальный роман о Рэнди Мосли и Карсоне Бекмэне, который написала Джанин Докери, стал бестселлером в интернет-магазинах «Амазон» за две недели до поступления книги в продажу. Она мне об этом сообщила, но не из гордости, а желая предупредить, что бремя популярности придется нести еще некоторое время. Хотя я сказала Джанин, что хочу забыть прошлое, забвение давно перестало быть для меня выходом из трудного положения. Я не могла выбросить из памяти часть своей жизни, и мы обе это понимали.

— Хейден просто молодец, несмотря на все ужасы, что ему пришлось пережить, — улыбнулась Джанин, наблюдая за моим сыном.

— Поначалу все было очень скверно, — призналась я. — Хейден не получил телесных повреждений, но врачи несколько дней держали его в больнице, чтобы вывести из шокового состояния. По ночам его мучили кошмары, и мы оба ходили на консультации к психиатру.

Не знаю, помогли ли мне визиты к психиатру, которого порекомендовали в больнице, но сыну они явно пошли на пользу. Хейден вернулся в школу и наверстал все занятия, которые пропустил, когда после похищения я держала его дома до конца зимы. И вот сейчас мои малыш вместе с Калебом Макферсоном и другими ребятами раскачиваются по очереди на качелях, взлетая так высоко, что дух захватывает. Я окликнула сына и попросила быть осторожнее.

— Не волнуйся, мамочка! — весело откликнулся он и, не обращая внимания на мою просьбу, стал раскачиваться еще сильнее. Со стороны забава с качелями представлялась опасной, и я от волнения стала нервно потирать руки.

Джанни Докери прикрыла прохладными ладонями мою руку, желая успокоить.

— Он не боится, и это добрый знак, — проговорила она спокойным и твердым голосом.

Мне тоже хотелось в это верить. Хотелось набраться силы и храбро смотреть в лицо миру, где существует множество вещей, которых следует бояться. А я пренебрегла простой истиной, заключающейся в том, что иногда страх нашептывает очевидные истины и их обязательно нужно знать, и это пренебрежение стоило мне многих лет жизни. Наверное, отголоски страшной ошибки будут преследовать меня до конца дней.

— Я стараюсь определить границу между осмотрительностью, присущей нормальному здоровому человеку, и паранойей. Должна признаться, это трудно, и мне приходится туго.

— Ваша правда, задача не из легких, — подтвердила Джанни, не собираясь меня утешать, и мы обе рассмеялись. — Многие люди идут по жизни, не замечая, что происходит вокруг, и большинство из них это устраивает. Вы с Хейденом знаете о настоящих опасностях, которые подстерегают в нашем мире, гораздо больше, чем нужно. Но ведь опасности — это не вся жизнь. Оглянитесь вокруг и подумайте о том, что вы живы и оправились от ран, и это — счастье. Ваш сынишка — тоже счастливый дар, и теперь только от вас зависит, как лучше воспользоваться тем, что даровано судьбой. Что толку все время думать о старых ранах?

С самого начала поднятой вокруг нас с Хейденом шумихи никто не говорил мне таких задушевных слов, и я, не выдержав, расплакалась. Джанин вытащила из сумочки бумажный носовой платок и деликатно отошла в сторону, пока я вытирала глаза. Я уже видела в ней настоящего друга. Сестра Докери направилась к качелям и попросила Калеба сесть рядом с Хейденом, а потом стала раскачивать их обоих. А я, глядя на них, думала: как замечательно, что Джанин завершила работу брата.

Зазвонил мобильный телефон, я вынула его из переднего кармана шорт и по определителю номера поняла, что звонит кто-то с работы, хотя на сегодня я взяла выходной. Впрочем, мне сразу стало ясно, что означает этот звонок. После возвращения на работу мой шеф Джим Пендергаст от вялых романтических прелюдий перешел к более решительным действиям и даже несколько раз пригласил меня вместе пообедать. Теперь он настойчиво добивается, чтобы я назначила дату совместного ужина. Пока я не принимаю его ухаживаний, оправдываясь, что очень трудно найти для Хейдена приходящую няню, но на самом деле просто не решаюсь оставить сына одного. Однако сейчас, наблюдая, как он бесстрашно раскачивает ногами качели, будто хочет долететь до солнца, и даже не думает смотреть вниз, я решила, что пора ответить на звонок.

Билл Флойд

ДЕТЕКТИВ

(роман)

«Жизнь подобна пиру Дамокла: меч свыше грозит нам вечно».

Вольтер

Необычный роман для Артура Хейли — мастера «синтетической прозы», создавшего шедевры этого жанра — «Отель», «Аэропорт», «Колеса».

Блистательный психологический триллер, в котором убийца исповедуется перед детективом, словно перед священником, — а детектив, бывший когда-то священником, не в силах нарушить тайну исповеди…

Главный герой, полицейский-ас Малколм Эйнсли, охотится на серийного убийцу терроризирующего целый американский штат…

Часть I

Глава 1

В десять тридцать пять вечера двадцать седьмого января Малколм Эйнсли уже был на полпути к выходу из отдела по расследованию убийств, когда услышал за спиной телефонный звонок. Чисто инстинктивно Малколм приостановился и оглянулся. Позже ему не раз пришлось пожалеть, что он сделал это.

Детектив Хорхе Родригес проворно подскочил к свободному столу, снял трубку, послушал и окликнул Эйнсли:

— Это вас, сержант!

Эйнсли положил на стол книгу, которую держал в руках, и вернулся к своему рабочему месту. Движения его были четкими и легкими. Только что разменявший пятый десяток детектив Эйнсли обладал крепким сложением, ростом выше среднего и выглядел не хуже, чем в те времена, когда играл опорным защитником в школьной футбольной команде. Лишь небольшой живот был ему упреком в злоупотреблении гамбургерами, но таков уж удел сыщика — вечная сухомятка, все бегом.

Этим поздним вечером на пятом этаже главного здания полицейского управления Майами, где располагался отдел по расследованию убийств, царила полная тишина. Здесь работали семь следственных групп, каждая из которых включала сержанта и трех сыщиков-детективов. Но группа, которая дежурила сегодня, находилась на выезде, ей предстояло начать расследование трех не связанных друг с другом убийств, происшедших за последние несколько часов. В Майами, штат Флорида, человеческие существа истребляли себе подобных без устали.

Официально рабочий день в отделе длился десять часов. Но почти всегда приходилось задерживаться. Вот и у Эйнсли с Родригесом смена давно закончилась, а они только-только поставили точку.

Эйнсли подумал, что наверняка звонит его жена Карен. Хочет узнать, когда он явится домой, ознаменовав тем самым начало долгожданного отпуска. Что ж, хотя бы в этот раз он сможет ей сказать, что уже выезжает, что привел в порядок отчетность, подчистил все дела и никто не помешает им теперь отправиться вместе с Джейсоном завтра утренним рейсом «Эйр Канада» из Майами в Торонто.

Эйнсли была необходима эта передышка. Хоть он все еще и пребывал в отменной физической форме, однако не чувствовал больше того неиссякаемого запаса энергии, с которым пришел на работу в полицию десять лет назад. Накануне, когда брился, заметил, что седины прибавилось, а волос стало меньше. Морщины к тому же… Ясно, отчего все это: работа в «убойном» отделе — сплошная череда стрессов. Во взгляде — настороженном и испытующем — проступили скепсис и даже цинизм, порожденные годами соприкосновения с людскими мерзостями.

К нему незаметно сзади подошла Карен и, словно прочитав по своему обыкновению мысли мужа, слегка взъерошила ему волосы со словами: «Мне лично ты очень нравишься».

Малколм привлек Карен к себе и крепко обнял. Она едва была ему по плечо, он щекой ощутил мягкую шелковистость ее волос; соприкосновение их тел всегда возбуждало обоих. Малколм чуть приподнял пальцем ее подбородок, они поцеловались.

«Я хоть и кроха, — сказала ему Карен вскоре после помолвки, — зато во мне бездна любви к тебе… и всего прочего, что тебе пригодится в жизни». Так и оказалось.

…Ожидая услышать голос Карен, Малколм, расплывшись в улыбке, снял трубку.

— Это Рэй Аксбридж, — произнес звучный баритон, — капеллан тюрьмы штата Флорида.

— Мы знакомы. — Эйнсли пару раз сталкивался с Аксбриджем, тот пришелся ему не по душе. Тем не менее он спросил вежливо: — Что побудило вас обратиться ко мне, святой отец?

— Одного нашего заключенного должны казнить завтра в семь утра. Его зовут Элрой Дойл. Он говорит, что знает вас.

Эйнсли моментально почувствовал, как вскипает злость.

— Еще бы не знать! Это ведь я засадил Зверя в Рэйфорд.

Ответная реплика прозвучала сдержанно:

— Хочу напомнить вам, сержант, что речь идет о человеке. Я предпочел бы не прибегать в разговоре к подобным прозвищам.

Эйнсли сразу вспомнил, почему в первую встречу Рэй Аксбридж вызвал в нем антипатию: осел велеречивый…

— Бросьте, его все называют Зверем, — сказал Эйнсли, — включая, кстати, и его самого. Для такого извращенного убийцы кличка даже мягковата.

Прозвище это пошло от доктора Сандры Санчес, помощника судебно-медицинского эксперта округа Дейд, которая, увидев изуродованные тела первых двух из двенадцати жертв Элроя Дойла, не сдержалась:

— Боже милостивый! Я достаточно повидала ужасов, но это — дело рук какого-то зверя в человеческом обличье!

Ее слова почти в точности повторяли потом многие. Аксбридж между тем продолжал:

— Мистер Дойл попросил меня связаться с вами и передать, что он хотел бы встретиться с вами перед смертью. — Священник помедлил, и Эйнсли понял, что собеседник смотрит на часы. — До казни осталось чуть больше восьми часов.

— Дойл объяснил, зачем я ему понадобился?

— Он отлично понимает, что вы более чем кто-либо другой способствовали его аресту и осуждению.

— И что ж? — спросил Эйнсли нетерпеливо. — Он перед смертью хочет плюнуть мне в лицо?

Последовала пауза, после которой капеллан произнес:

— Я имел подробную беседу с заключенным, но должен вам напомнить, что содержание разговоров между духовным лицом и приговоренным к смерти является сугубо конфиденциальным и не подлежит…

— В таком случае я должен напомнить вам, что нахожусь в Майами, то есть в шестистах километрах от вас, и не собираюсь всю ночь гнать машину только потому, что этот псих смеха ради захотел увидеться со мной.

Эйнсли пришлось подождать, пока священник сказал:

— Он говорит, что ему нужно сделать признание.

Эйнсли был поражен. Он ожидал чего угодно, только не этого.

— В чем он хочет признаться? В совершенных им убийствах?

Вопрос напрашивался сам собой. На всем протяжении долгого судебного разбирательства, в ходе которого Дойл был обвинен в чудовищном двойном убийстве и приговорен к смертной казни, он твердил, что невиновен, несмотря на всю тяжесть улик, предъявленных следствием. Столь же горячо он отрицал свою причастность к десяти другим убийствам, которые ему не инкриминировались, хотя детективы были убеждены, что они тоже дело его рук.

Непостижимая жестокость этих двенадцати убийств потрясла и повергла в ужас всю страну. По окончании процесса один из известнейших обозревателей писал: «Содеянное Элроем Дойлом может служить самым сильным аргументом в пользу смертной казни. Но какая жалость, однако, что смерть от электрического разряда слишком быстра и ему не придется испытать мучения, которым он подверг своих жертв!»

— Не знаю, в чем он хочет признаться. Это вам предстоит выяснить самому.

— Черт возьми!

— Простите?

— Я сказал «черт возьми», святой отец. Держу пари, вам тоже доводилось говорить так.

— Не надо мне грубить.

Эйнсли вдруг в голос застонал, осознав, какая перед ним дилемма.

Если сейчас, на самом краю бездны. Зверь решился признать справедливость обвинений против себя в суде или тем более — сознаться в совершении остальных убийств, это необходимо запротоколировать. Пусть с одной лишь целью — заставить заткнуться горстку горлопанов, в том числе и из организации противников смертной казни, которые даже сейчас считали Дойла ни в чем не повинным и твердили, что его сделали козлом отпущения, поскольку общественность требовала найти виновного как можно скорее. Признание Дойла их угомонит.

Большой вопрос, конечно же, на какое такое признание решился Дойл? Даст ли он показания в чисто юридическом смысле этого слова или же захочет излить душу, чтобы получить отпущение грехов? На суде один из свидетелей отозвался о нем как о религиозном фанате, у которого «дичайшая мешанина в башке».

Как бы то ни было, только Эйнсли, досконально знавший дело, способен довести его до конца. А значит, он должен, просто обязан отправиться в Рэйфорд.

Эйнсли со вздохом откинулся на спинку кресла. Как некстати! Карен будет в бешенстве. Не далее как на прошлой неделе она подстерегла мужа на пороге дома. Было около часа ночи, так что она успела хорошо продумать свою сердитую речь. Эйнсли в тот день пришлось заниматься убийством, которое произошло в ходе перестрелки между двумя бандитскими кланами. Случай сложнейший, он опоздал к праздничному ужину в связи с годовщиной их свадьбы. Жена встретила его у входной двери, сменив нарядное платье на розовую ночную рубашку.

— Малколм, — сказала она, — так дальше продолжаться не может. Мы почти тебя не видим. Мы ни в чем не можем положиться на тебя. Даже когда ты дома, ты так измотан, что спишь на ходу. Пришла пора что-то менять в нашей жизни. Ты должен решить наконец, что тебе дороже. — Карен отвела взгляд. Потом закончила уже спокойнее: — Я говорю совершенно серьезно, Малколм. Поверь, это не блеф.

Он очень хорошо понимал, что имела в виду Карен. И был полностью с ней согласен. Однако что-то изменить было гораздо труднее, чем могло показаться на первый взгляд.

— Вы меня слушаете, сержант? — Тон Аксбриджа становился все более настойчивым.

— К сожалению, да.

— Так вы приедете или нет?

Подумав, Эйнсли ответил:

— Как вы думаете, святой отец. Дойл… Ему нужна исповедь в общепринятом смысле этого слова?

— К чему вы клоните?

— Ищу путь к компромиссу, чтобы не ездить в Рэйфорд. Не могли бы вы сами исповедать Дойла, но в присутствии представителя тюремной администрации? Тогда это можно трактовать как официальное признание, которое вносится в протокол.

Эйнсли знал, что зашел слишком далеко, и потому бурная ответная реакция не удивила его.

— Во имя всего святого! Как вы можете так говорить? Тайна исповеди священна! Уж вы-то должны это знать!

— Да, верно, извините. — Ему и в самом деле стоило повиниться перед Аксбриджем за последнюю попытку отбрыкаться от поездки. Теперь выбора не осталось.

Проще всего долететь до Джексонвилла или Гейнсвилла: тюрьма штата располагалась недалеко от этих двух городов. Проблема в том, что ночью туда не было рейсов. Успеть в Рэйфорд до казни Дойла можно только на машине. Восемь часов езды… Времени в обрез.

Эйнсли бросил взгляд на Родригеса, который вслушивался в разговор. Прикрыв трубку ладонью, Эйнсли негромко сказал:

— Нужно отвезти меня в Рэйфорд. Подыщи патрульную машину, заправь ее и жди на нашей стоянке. И захвати мобильный телефон.

— Слушаюсь, сержант. — Хорхе быстро вышел.

— Я хочу, чтобы до вас дошло, Эйнсли, — священник говорил с нескрываемой злостью, — разговор с вами мне крайне неприятен. Я позвонил вам против своей воли, потому что меня попросил об этом человек, который обречен на смерть. Дойл знает, что вы в прошлом священнослужитель. Мне он исповедоваться не желает. Он готов раскрыть свою душу только перед вами. И как ни ужасна для меня подобная идея, я обязан уважить его просьбу.

Суть дела, казалось, начала проясняться.

Эйнсли ожидал чего-то в этом роде, как только услышал в трубке голос Рэя Аксбриджа. Жизненный опыт помог ему усвоить две вещи. Во-первых, прошлое иногда напоминало о себе совершенно неожиданно, а некоторые детали его прошлого, без сомнения, были Аксбриджу известны. Во-вторых, к бывшему священнику особенную предубежденность испытывали именно бывшие собратья. Остальные были вполне терпимы, даже миряне-католики, даже служители других религий… Но только не католические пастыри. Когда Эйнсли был в мрачном расположении духа, то приписывал это зависти — четвертому из смертных грехов.

Уже десять лет прошло с тех пор, как Эйнсли сложил с себя сан, и теперь он с полным правом мог сказать Аксбриджу:

— Послушайте, святой отец, как офицера полиции меня интересуют только те признания Зверя, которые имеют отношение к совершенным им преступлениям. Если именно в этом он захочет исповедаться мне перед смертью, я готов его выслушать, хотя у меня неизбежно возникнут к нему вопросы.

— То есть вы устроите ему допрос? — взвился Аксбридж. — Неужели даже сейчас в этом есть необходимость? Эйнсли тоже не мог больше сдерживаться:

— Именно допрос! Если вы смотрите телевизор, то знаете, как это происходит. Мы сидим в маленьких комнатках без окон и задаем подозреваемым вопрос за вопросом.

— Дойл уже вне подозрений.

— Он по-прежнему подозревается в совершении других преступлений. Интересы общества требуют, чтобы мы выяснили все обстоятельства дела.

— Общественные интересы или личные амбиции, сержант? — съязвил Аксбридж.

— Что касается моих амбиций, то они были полностью удовлетворены, когда Зверя признали виновным и приговорили к смерти. Лишь профессиональный долг велит мне установить, по возможности, все факты.

— А меня больше беспокоит душа этого человека.

— Так и должно быть. — Эйнсли слегка улыбнулся. — Мое дело факты, ваше — душа. Займитесь душой Дойла, пока я в пути, а по приезде я приму у вас эстафету.

После этого Аксбридж заговорил официально:

— Я настаиваю, Эйнсли, чтобы вы дали мне сейчас твердое обещание, что в процессе общения с Дойлом не будете выдавать себя за представителя церкви. Кроме того…

— У вас нет никакого права отдавать мне приказы, святой отец.

— Мое право от Бога! — пророкотал Аксбридж.

— Мы попусту теряем время, — отозвался Эйнсли, не выносивший театральной патетики. — Передайте Дойлу, что я буду в вашем заведении раньше, чем он выпишется оттуда. И уверяю вас, я не собираюсь ни за кого себя выдавать.

— Дайте мне честное слово.

— О, Бога ради! Считайте, что я его уже дал. Если бы мне хотелось щеголять в сутане, я бы остался священником. — И Эйнсли положил трубку.

Он сразу же поднял ее снова и отбарабанил по кнопкам номер начальника отдела лейтенанта Лео Ньюболда, который по случаю выходного дня должен был находиться дома. На звонок отозвался приятный женский голос с заметным ямайским акцентом:

— Квартира Ньюболдов.

— Привет, Девайна! Это Малколм. Могу я поговорить с боссом?

— Он спит, Малколм. Разбудить?

— Боюсь, что придется, извини.

Эйнсли ждал в нетерпении, сверяясь с часами, просчитывая расстояние, которое предстояло преодолеть, и время, которое для этого потребуется. Если не возникнет непредвиденных препятствий, они успеют. Но времени все равно остается в обрез.

Он услышал, как со щелчком была снята трубка параллельного телефона. Потом заспанный голос:

— Привет, Малколм. Какого дьявола? Разве ты не в отпуске? — У Лео Ньюболда тоже был ямайский выговор.

— И я так думал, сэр. Но тут кое-что случилось.

— Вот так всегда!.. Ладно, рассказывай.

Эйнсли кратко изложил свой разговор с Аксбриджем.

— Должен выезжать немедленно. Звоню, чтобы получить добро.

— Даю. Кто тебя повезет?

— Я беру Родригеса.

— Хорошо, только приглядывай за ним, Малколм. Этот кубинец водит машину как полоумный.

— Сейчас это как раз то, что мне нужно, — улыбнулся Эйнсли.

— А как же твой отпуск с семьей? Насмарку?

— Похоже на то. Я еще не говорил с Карен. Позвоню ей с дороги.

— Черт побери! Сожалею, что так вышло.

Эйнсли посвятил Ньюболда в их планы отметить завтра восьмой день рождения своего сына Джейсона одновременно с семидесятипятилетием отца Карен, бригадного генерала, отставника канадской армии Джорджа Гранди. Гранди жили в пригороде Торонто, на двойное торжество собиралась вся семья.

— В котором часу завтра самолет на Торонто? — спросил Ньюболд.

— В девять ноль пять утра.

— А казнь Зверя?

— В семь.

— Стало быть, освободишься ты в восемь и в Майами уже не успеешь. А из Джексонвилла или Гейнсвилла есть рейсы на Торонто? Ты узнавал?

— Нет еще.

— Тогда я этим займусь. Позвони мне через часок.

— Спасибо, позвоню.

Прежде чем выйти из отдела, Эйнсли взял портативный диктофон и спрятал его в карман пиджака. Что бы ни взбрело Дойлу сообщить напоследок, его слова переживут его самого.

В вестибюле здания главного полицейского управления рядом со стойкой дежурных его уже дожидался Родригес.

— Я взял документы на машину — тридцать шестой бокс на стоянке. И мобильный телефон. — Хорхе был самым молодым детективом в их отделе, и Эйнсли частенько приходилось помогать ему, но сейчас его юношеское рвение оказалось как нельзя кстати.

— Тогда поехали.

Они быстро вышли из здания и сразу почувствовали удушающую влажность, которая обволакивала Майами много дней кряду. Эйнсли взглянул на небо. Яркие звезды, луна и лишь кое-где крохотные кучевые облачка.

Несколько минут спустя они выехали на Третью Северо-Западную авеню (Хорхе, естественно, за рулем). Через два квартала начиналась эстакада федеральной дороги номер девяносто пять, протянувшаяся на пятнадцать километров в северном направлении. Она выводила затем на Флоридское шоссе, по которому им предстояло мчаться долгих четыреста пятьдесят километров.

Часы показывали двадцать три десять.

Сине-белый «шевроле импала» имел полную полицейскую оснастку и был снабжен кондиционером.

— Включить маячок и сирену? — спросил Хорхе.

— Пока не надо. Посмотрим, как пойдут дела. Поддай-ка для начала газу.

Транспортный поток почти иссяк, и их автомобиль легко набрал сто двадцать километров в час. Они могли себе это позволить: автомобиль с полицейской маркировкой не остановят за превышение скорости даже за пределами Майами.

Удобно устроившись на сиденье, Эйнсли некоторое время смотрел в окно. Потом он вдруг решительно взял трубку сотового телефона и набрал свой домашний номер.

Глава 2

— Я не верю, Малколм! Я просто отказываюсь в это поверить!

— Боюсь, что дело обстоит именно так, — сказал он уныло.

— Ах, ты боишься! Чего же, позволь поинтересоваться, ты боишься?

А ведь всего полминуты назад, услышав его голос, Карен радостно спросила:

— Когда ты будешь дома, милый?

Как только он сказал, что нынешней ночью домой не приедет, она, обычно такая сдержанная, выплеснула весь свой гнев. Он пытался объясниться, рассказать, чем приходится заниматься, но безуспешно.

— Значит, ты боишься обидеть это отребье рода человеческого, этого подонка, которого и казнить-то мало! Боишься упустить новые омерзительные подробности очередного расследования, так? Тогда почему же ты не боишься — ни чуточки не боишься — довести до слез своего сына в его день рождения? А ведь он так ждал, считал дни, надеялся на тебя…

Каждое ее слово — правда, подумал Эйнсли с тоской. Но все же… Ну как ей объяснить?! Как растолковать, чтобы поняла, что сыщик, а тем паче детектив из отдела расследования убийств, на службе всегда. Что он обязан был поехать. Что нет такого предлога, под которым он мог бы отказаться, как бы ни складывалась его семейная жизнь.

— Мне и самому очень жаль Джейсона, — голос его звучал тускло. — Ты должна понимать хотя бы это.

— Должна? А я вот, представь, не понимаю. Потому что, если бы тебе не было наплевать, ты бы уже приехал домой, а не направлялся в гости к убийце, который для тебя важнее всего на свете, даже твоей семьи.

— Карен, я должен был поехать, — сказал Эйнсли уже много тверже. — У меня не было выбора. Не было, и все!

Она промолчала, Эйнсли продолжил:

— Послушай, я постараюсь вылететь из Джексонвилла или Гейнсвилла и присоединюсь к вам уже в Торонто. Только захвати мой чемодан.

— Но мы должны лететь все вместе — ты, я и Джейсон. Мы одна семья! Или ты забыл об этом?

— Перестань, Карен!

— О таком пустяке, как день рождения моего отца, я вообще молчу. А ведь ему семьдесят пять, кто знает, много ли еще отпущено. Но все это не в счет, не имеет значения в сравнении с этим Зверем. Ты его так называешь? Это животное тебе действительно важнее всех нас!

— Не правда!

— Докажи! Где ты сейчас?

Эйнсли поискал было глазами дорожный указатель, но потом помотал головой.

— Нет, Карен, я не могу повернуть назад. Жаль, что ты не хочешь понять меня, но решение принято.

Карен опять немного помолчала, а когда снова заговорила, голос ее срывался. Эйнсли чувствовал, что она сейчас заплачет.

— Господи, что же ты с нами делаешь, Малколм…

Он не нашелся сразу подобрать нужные слова и услышал щелчок — она положила трубку. Со вздохом Эйнсли отключил мобильный телефон. Сразу пришли в голову покаянные мысли о том, как часто он и раньше расстраивал Карен, когда приходилось ставить во главу угла служебный долг. Припомнились слова, которые бросила ему Карен неделю назад: «Малколм, так дальше продолжаться не может». Он отчаянно надеялся, что она сменит гнев на милость и на этот раз.

В машине воцарилось молчание. У Хорхе достало такта не нарушать его. В конце концов Эйнсли мрачно сказал:

— Моя жена нарадоваться не может, что вышла замуж за полицейского.

— Сильно рассердилась? — сочувственно спросил Хорхе.

— Вне себя, хотя я никак не возьму в толк с чего бы, — криво усмехнулся Эйнсли. — Вся моя вина лишь в том, что я испортил семье отпуск, потому что мне надо встретиться с убийцей, который утром будет мертв. На моем месте любой добропорядочный отец семейства поступил бы так же, верно?

— Но ведь вы работаете в отделе убийств, — пожал плечами Хорхе. — Есть вещи, от которых мы не можем отказаться. Посторонний не всегда это поймет… Нет, я лично никогда не женюсь, — резюмировал он решительно.

При этом Хорхе вдруг резко нажал на акселератор и обошел слева одну машину, подрезав при этом другую. Ее водитель возмущенно засигналил.

— Осторожнее, ради всего святого! — зарычал Эйнсли. Затем он повернулся и взмахнул рукой в надежде, что обиженный водитель воспримет этот жест как извинение. — К смерти приговорен Дойл, а не мы с тобой, — сказал он уже более спокойно.

— Извините, сержант, — нахмурился Хорхе. — Немного увлекся гонкой.

Эйнсли понял, что Лео Ньюболд был прав. Хорхе действительно иногда опасен за рулем, но это нисколько не умаляло его чисто кубинского обаяния. На слабый пол оно действовало особенно сильно. Каждая из тех потрясающе красивых женщин, с которыми он встречался, была от него без ума, но по неясным причинам он всякий раз быстро находил ей замену.

— И с твоими замашками ты еще думаешь о женитьбе? — спросил Эйнсли.

— Должен же я рассмотреть все варианты.

— Ты и рассматриваешь, донжуан эдакий! Я заметил вчера, даже Эрнестина не смогла устоять перед твоими чарами.

— Эрнестина — обычная шлюха, сержант. Банкноты в бумажнике, вот и все чары.

— У меня тоже были при себе деньги, но со мной она не заигрывала.

— Верно. Это потому, что… не знаю, как сказать… Потому что вас все уважают. Для такой девицы это было бы все равно что строить глазки родному дядюшке.

Эйнсли только улыбнулся.

— Ты вчера хорошо поработал, Хорхе. Я был горд за тебя, — сказал он и откинулся на спинку сиденья…

Пожилой турист Вернер Нойхаус взял напрокат «кадиллак» для прогулки по Майами и заплутал в переплетении пронумерованных улиц города, многие из которых в придачу к номеру имеют еще и название, а иногда и не одно. Потеряться в Майами немудрено даже для местного жителя. На свою беду, незадачливый немец заехал в Овертаун — недоброй славы район, — где на него напали, ограбили и застрелили. Тело преступники выбросили из машины, а «кадиллак» угнали. Бессмысленное и жестокое убийство. Если мотивом мерзавцев было ограбление, они без труда могли завладеть деньгами туриста, не убивая его.

Похищенный автомобиль был сразу же объявлен в розыск.

Поскольку убийство иностранца было чревато международными осложнениями, «отцы города» — мэр, члены городского совета и начальник полиции — потребовали раскрыть это дело как можно скорее. Конечно, урон репутации Майами уже был нанесен, но быстрый арест убийцы мог бы поправить дело.

На следующее утро Хорхе вместе с Малколмом Эйнсли в поисках, если не улик, то хотя бы свидетелей, принялись кружить по Овертауну в машине без полицейской маркировки. Эйнсли перепоручил дело своему подчиненному, и на углу Третьей Северо-Восточной авеню и Четырнадцатой улицы тот приметил двоих торговцев наркотиками, знакомых ему по кличкам Верзила Ник и Коротышка Спадмен. По удачному стечению обстоятельств у полицейских имелся ордер на арест Коротышки по обвинению в хулиганстве.

Хорхе выскочил из машины первым, Эйнсли последовал за ним. Когда они приблизились к этой парочке с двух сторон, отрезая путь к бегству, Ник что-то быстро спрятал в карман брюк. Детективов встретил его вполне безмятежный взгляд.

— Привет, Ник, как бизнес? — начал Хорхе. Реакция была не слишком дружелюбной:

— Ладно, говори сразу, чего к нам прицепились?

Все четверо напряженно глядели друг на друга. Каждый прекрасно знал, что, если полицейские воспользуются своим правом на обыск, они обнаружат наркотики и, по всей вероятности, оружие. В последнем случае торговцам, за которыми уже числилось в прошлом немало грехов, грозили приличные сроки за решеткой.

Хорхе спросил у Спадмена, который в самом деле был коротышкой, с отмеченным оспинами лицом:

— Тебе что-нибудь известно о вчерашнем убийстве туриста из Германии?

— Да, о нем передавали по ящику. Гады они, скажу я тебе, те, кто туристов обижает. Суки просто…

— А что тут у вас болтают об этом?

— Так, разное…

— У вас, парни, есть возможность здорово помочь самим себе, если назовете нам их имена, — вмешался Эйнсли.

Предложение прозвучало недвусмысленно: ты — мне, я — тебе. С точки зрения коллег Эйнсли и Родригеса, раскрыть убийство было важнее всего. За предоставленную информацию они готовы были закрыть глаза на менее значительные правонарушения, даже забыть об ордере на арест.

Но Верзила Ник уперся:

— Да не знаем мы никаких имен, начальник.

— Тогда придется поехать с нами в участок. — Хорхе сделал жест в сторону машины.

Ник и Спадмен не могли не знать, что в полиции их обшарят с ног до головы, а от ордера на арест там уже никуда не деться.

— Постой-ка, — сказал Коротышка, — я тут прошлой ночью слышал, как б… языками трепали. Какого-то белого лося завалили, говорят, а машину того… угнали. Вроде двое их было…

— Девчонки видели, как это произошло? — спросил Хорхе.

Коротышка только пожал плечами:

— Может быть.

— Как их зовут?

— Эрнестина Смарт, а… у второй прозвище Огонек.

— Как их разыскать?

— Про подружку не знаю, а Эрнестина ночует на углу Ривер и Третьей.

— Это ты про ночлежку, что между Третьей авеню и Норт Ривер? — спросил Хорхе.

— Ага.

— Смотрите, если соврали, мы вас из-под земли достанем, — напутствовал Хорхе парочку на прощание. — А если все точно, с нас причитается.

Полицейские вернулись к машине. Им потребовался еще час, чтобы разыскать проститутку.

Вдоль реки Майами, в том месте, где ее пересекало шоссе И—95, было устроено пристанище для бездомных, прежде здесь располагалась большая городская автостоянка, и десятки старых счетчиков для оплаты парковки нелепо торчали среди бесчисленных картонных коробок и прочих утлых укрытий от дождя и ветра; вонь и грязь дополняли общее впечатление. Это было дно жизни, а кто обитает на дне? Подонки…

Эйнсли и Родригес выбрались из машины с брезгливой осторожностью, памятуя, что здесь на каждом шагу можно вляпаться в кучу дерьма. Как им уже удалось выяснить, Эрнестина Смарт и Огонек обитали в большом фанерном контейнере, в котором, судя по маркировке, когда-то перевозили автопокрышки. Теперь контейнер пристроился на краю трущоб у самой реки, в нем была прорезана дверь, а на двери снаружи висел амбарный замок.

Пришлось двигаться дальше. Обследовав «шлюходром» — пересечения бульвара Бискэйн с Восьмой Северо-Восточной и Одиннадцатой улицами, угол Ист-Флаглер и Третьей авеню, — они опросили нескольких «дневных бабочек» и узнали, что ни Эрнестину, ни ее подружку в этот день никто не видел. В итоге пришлось возвращаться в трущобы.

На этот раз дверь была открыта. Хорхе отважно просунул голову в темноту:

— Эй, Эрнестина! Привет! Это твой друг из полиции. Как делишки?

Сипловатый голос не замедлил с ответом:

— Кабы делишки шли хорошо, разве гнила бы я в этой дыре? Не хочешь мной попользоваться, легавый? Я тебе дам со скидкой.

— Какая жалость! Как нарочно, сейчас очень занят. Убийство вот расследую. Болтают, ты и Огонек были там, когда это произошло, все видели.

Эрнестина решила показаться на свет Божий. Хорхе сразу понял, что ей едва исполнилось двадцать, хотя повадки ее скорее пошли бы женщине вдвое старше. Эта чернокожая девушка сошла бы за красавицу, если бы не опухшее лицо и несколько резких преждевременных морщин. Фигура же ее по-прежнему была хороша. Чуть мешковатый белый тренировочный костюм не мог скрыть стройных форм и крепкой, красиво очерченной груди. Она всмотрелась в Хорхе, и в глазах ее вспыхнул интерес.

— Я много чего видела, — сказала Эрнестина. — Всего и не упомнишь.

— Может, вспомнишь, если я помогу?

Эрнестина попыталась состроить улыбку женщины-загадки. Хорхе знал, что ответом будет «да».

С проститутками всегда так, потому-то детективы и стараются с ними дружить. Эти девицы наблюдательны и готовы выложить все, что знают, если полицейский придется им по душе или предложит выгодную сделку. Нет, добровольно на сотрудничества с полицией они, конечно, не пойдут. Нужно уметь к месту и вовремя задать вопросы. И Хорхе начал прощупывать почву:

— Ты случайно не работала прошлой ночью в районе Третьей Северо-Восточной и Двенадцатой улиц?

— Все может быть… А что?

— Я подумал, вдруг ты видела, как двое мужчин напали на пожилого белого, застрелили его и укатили на его машине.

— Двоих мужчин не видела, врать не буду, а вот одного из наших с размалеванной белой куклой — видела… Они и пришили старичка.

Хорхе посмотрел на Эйнсли. Тот кивнул. Дело начало раскручиваться.

— Давай проясним, — продолжил Хорхе. — Речь идет о чернокожем мужчине и белой женщине?

— Ну… — Эрнестина разглядывала его в упор. — Ты и дальше хочешь, чтобы я тут тебе пела за так?

— Смотря что напоешь. Если что-нибудь дельное, сотню получишь наверняка.

— Классно. — Она осталась довольна услышанным.

— Тебе известны их имена?

— Черного придурка кличут Кермит-Лягушонок. Он смахивает на лягушку, лупоглазый. Смех, да и только… А вообще-то он опасный, с такими даже мы не связываемся.

— А женщина?

— Слышала, что звать ее Мэгги. Она все время с Кермитом таскается. Торчат они почти всегда в забегаловке на Восьмой. Их там уже пару раз брали за наркоту.

— Если я привезу фотографии, сможешь их опознать?

— А то! Но только для тебя, дорогуша. — Эрнестина протянула руку и погладила Хорхе по щеке. — Ишь какой хорошенький…

Он улыбнулся, продолжая гнуть свое:

— Огонек тоже нам поможет?

— Поди и спроси его самого.

— Его?! — Хорхе чуть не подскочил от изумления.

— Наш Огонек — мужик в юбке, — объяснила Эрнестина. — По-настоящему его зовут Джимми Макрэй.

— Черт, одним свидетелем меньше, — мрачно прокомментировал известие Эйнсли.

Хорхе кивнул. Трансвеститы не были особой редкостью среди многообразия типов преступного мира Майами. Огонек занимался проституцией. Нечего было и думать предъявлять такого свидетеля в суде. Присяжных от него попросту стошнит. Огонек, стало быть, не в счет… Ладно, зато Эрнестина вполне годится в свидетели, а им, может, удастся найти еще кого-нибудь.

— Если твои показания подтвердятся, — сказал Хорхе, — через пару дней завезу тебе деньги.

Ничего необычного во всем этом не было. Любой сыщик имел доступ к фонду на «непредвиденные расходы», из которого и оплачивались услуги осведомителей.

В этот момент ожил радиотелефон Эйнсли:

— Девятнадцать-десять, ответьте. Вызываю номер девятнадцать-десять.

— На приеме, — отозвался он.

— Срочно свяжитесь со своим командиром.

Эйнсли набрал номер Лео Ньюболда.

— У нас есть новости по делу Нойхауса, — сообщил Ньюболд. — Полиция штата задержала пропавшую машину и в ней двоих подозреваемых. Их скоро доставят сюда.

— Чернокожий по имени Кермит и белая, которую зовут Мэгги? — спросил Эйнсли, вновь бегло сверившись со своими записями.

— Точно, они самые! Откуда знаешь?

— Хорхе Родригес сумел найти свидетельницу. Она проститутка. Обещает помочь с опознанием.

— Передай Хорхе, что он молодчина. А сейчас возвращайтесь в отдел. Нужно покончить с этим делом как можно скорее.

Постепенно картина прояснилась. Бдительный патрульный из полицейских сил штата Флорида, который добросовестно ознакомился накануне с ориентировкой, поступившей из Майами, задержал объявленный в розыск автомобиль и арестовал находившуюся в нем парочку. Это были Кермит Капрум, девятнадцати лет, и Мэгги Торн, двадцати трех лет. У каждого из них при аресте изъяли по револьверу тридцать восьмого калибра. Оружие сразу было отправлено на баллистическую экспертизу.

В полиции штата они показали, что за час до ареста обнаружили брошенный автомобиль с ключом в замке зажигания и потехи ради решили прокатиться. Ложь была примитивной, но патрульные не стали оспаривать эту версию, понимая, что дело нужно передать в отдел по расследованию убийств. Там знают, какие вопросы задавать подозреваемым.

Когда Эйнсли и Родригес прибыли к себе в управление, Капрум и Торн были уже там — их поместили в два кабинета для допросов. Компьютер показал, что оба привлекались к суду: Торн отбыла срок за воровство и имела несколько приводов за проституцию, Капрум в прошлом был осужден дважды — за кражу и хулиганство. Скорее всего, числились за ними правонарушения и в подростковом возрасте.

Отдел по расследованию убийств полицейского управления Майами был абсолютно не похож на полицейские участки из телесериалов, которые наполнены шумом, суетой и вообще напоминают проходной двор. Конечно, и в расположенный на пятом этаже отдел по расследованию убийств можно было подняться на лифте прямо из главного вестибюля здания, однако двери лифта на пятом этаже открывались лишь перед обладателями специальных карточек-ключей. Иметь такие ключи полагалось только сотрудникам отдела и нескольким высшим чинам управления. Все остальные полицейские или прочие посетители обязаны были уведомлять о своем визите заранее, но и тогда их сопровождал кто-нибудь из отдела. Подследственные и подозреваемые доставлялись через особо охраняемый вход в подвале здания и затем — спецлифтом прямиком в отдел. Эти меры позволяли создать атмосферу для спокойной и четкой работы.

Через большое прозрачное только с одной стороны стекло Хорхе Родригес и Малколм Эйнсли могли видеть обоих задержанных в двух смежных комнатах.

— Нужно, чтобы кто-то из них признался, — заметил Эйнсли.

— Предоставьте это мне, — отозвался Хорхе.

— Ты хочешь допросить обоих?

— Да. Я бы начал с девицы. Ничего, если я буду с ней один на один?

Обычно подозреваемых в убийстве допрашивали сразу два детектива, но Хорхе уже несколько раз удавалось столь успешно действовать в одиночку, что спорить с ним Эйнсли не хотелось, особенно сейчас.

— Приступай, — кивнул он.

Эйнсли мог видеть и слышать все детали первого допроса Мэгги Торн. Болезненно бледная, она казалась моложе своих двадцати трех лет. На ней были рваные засаленные джинсы и такая же несвежая футболка. «А ведь если ее умыть и переодеть, она будет даже хороша собой», — подумал Эйнсли. В своем же нынешнем виде Мэгги производила впечатление личности опустившейся и потерянной. Она нервно раскачивалась на металлическом стуле, к которому ее приковали наручниками. Когда вошел Хорхе, она загремела цепочкой и закричала:

— Какого лешего на меня это нацепили?

С небрежной улыбкой Хорхе снял с нее наручники.

— Привет, как самочувствие? Я — детектив Родригес. Хотите чашку кофе или сигарету?

Мэгги помассировала затекшие запястья и попросила кофе с молоком и сахаром. Внешне она чуть расслабилась, хотя по-прежнему была настороже. «Расколоть этот орешек будет непросто», — решил про себя Эйнсли.

По своему обыкновению Хорхе принес с собой термос, пару пластиковых стаканчиков и пачку сигарет. Он разливал кофе по стаканчикам, но при этом не умолкал:

— Вы, стало быть, не курите? Я тоже. Табак — опасная вещь… («Ее револьвер куда опаснее», — мелькнула мысль у Эйнсли.) …А вот кофе у меня, увы, черный… Слушай, давай на «ты»? Можно, я буду называть тебя просто Мэгги?.. Вот и отлично! А я — Хорхе… Знаешь, я бы рад тебе помочь, но пока не знаю как. Хотя мы с тобой вполне могли бы помочь друг другу… Сказать по правде, Мэгги, влипла ты здорово, но мне, может, удастся что-нибудь для тебя сделать…

Эйнсли слушал, стоя по другую сторону стеклянной стены и нетерпеливо постукивая носком ботинка. «Давай же, Хорхе, переходи к «предупреждению Миранды»», — мысленно подгонял он, зная, что допрос не может продолжаться, пока Хорхе не информировал Мэгги Торн о ее правах, включая право на адвоката. Само собой, что на этой, во многом критической стадии допроса меньше всего хочет детектив, чтобы заявился крючкотвор-законник, а потому сыщики из отдела по расследованию убийств всегда старались зачитывать подозреваемым список их прав таким образом, чтобы они не вздумали потребовать себе адвоката немедленно.

Способность Хорхе добиваться этого уже успела обрасти легендами.

Он начал с предварительной беседы (закон это допускает), в которой получил основные сведения о подозреваемой: имя, домашний адрес, дату рождения, род занятий, номер карточки социального страхования. Но беседу он вел нарочито медленно, позволяя себе отступления и комментарии.

— Так ты родилась в августе, Мэгги? Я ведь тоже августовский. Мы с тобой Львы, хотя я лично считаю все эти гороскопы полной чепухой, а ты?

Как ни мягко стелил Хорхе, девица все еще смотрела на него с недоверием. Беседа продолжалась, Хорхе пока даже не упомянул о преступлении, которое расследовал.

— Расскажи еще немного о себе, Мэгги. Ты замужем?.. Нет? Вот и я не женат. Еще успеется… Ну, а дружок у тебя есть? Это Кермит? Не скрою, у Кермита сейчас тоже крупные неприятности, и он мало чем может помочь тебе. Может, из-за него ты и попала сюда… А где сейчас твоя матушка?.. Ах, ты ее никогда не видела! А папаша?.. Все, все, о них больше ни слова!..

Хорхе подсел к девушке поближе, по временам легко и как будто случайно прикасаясь к ее руке или плечу. Случалось, он и вовсе держал подозреваемую за руку в течение всего допроса, да так нежно, что у той слезы на глаза наворачивались, но с Торн, девицей явно очерствевшей, этот номер не прошел бы. К тому же предварительная беседа не могла продолжаться до бесконечности.

— Может, мне кому-нибудь позвонить от твоего имени, Мэгги?.. Нет? Что ж, если передумаешь, только скажи…

За стеклянной стенкой Эйнсли продолжал изнывать от нетерпения: скорее бы Хорхе покончил с формальным оглашением прав подозреваемой! Эйнсли успел разглядеть девушку. Ее лицо казалось ему знакомым, но как он ни ворошил свою память, узнать не мог. Это ускользающее воспоминание действовало ему на нервы.

— …Ладно, Мэгги, нам еще много о чем нужно поговорить, но сначала я должен спросить тебя… Ты хотела бы, чтобы мы продолжали наш разговор наедине, без всяких адвокатов?

В этот момент Хорхе был на волосок от нарушения закона, но…

Торн едва заметно кивнула.

— Вот и хорошо. Мне тоже хочется продолжать без помех. Давай покончим с формальностями… Ты, наверное, знаешь наши правила. Поэтому для протокола я обязан сказать тебе, Мэгги, что ты имеешь право хранить молчание…

Отклонения от официальной формулировки допускались. В устах Хорхе она далее прозвучала так:

— Ты можешь отказаться говорить со мной и отвечать на мои вопросы. Все, что ты скажешь с этой минуты, может быть использовано против тебя в суде. Ты имеешь право воспользоваться услугами адвоката в любое время. Если ты не располагаешь для этого средствами, помощь адвоката будет предоставлена тебе бесплатно.

Эйнсли слушал внимательно. Кто знает, позже ему, возможно, придется подтвердить в суде, что «предупреждение Миранды» было сделано в полном соответствии с законом. И не имеет значения, что Хорхе пробубнил его быстро и небрежно. Нужные слова были произнесены, хотя Мэгги Торн вряд ли их слышала. Хорхе должен был сейчас сделать свой второй ход.

— Теперь, Мэгги, мы либо продолжаем беседу дальше, либо я возвращаюсь в свой офис, и больше мы с тобой не увидимся.

На ее лице читалось сомнение: что будет, если этот обходительный парень ее бросит? От Хорхе это не укрылось. Он был в полушаге от успеха.

— Ты хорошо поняла, что я тебе сказал, Мэгги?.. Ты уверена?.. Отлично, значит, с этим мы покончили… Хотя вот еще что! Мне нужно, чтобы ты подписала эту бумажку. Она всего лишь повторяет сказанное мною.

Торн подмахнула официальный бланк, подтвердив каракулями, что она была ознакомлена со своими правами и добровольно предпочла беседовать с детективом Родригесом без адвоката.

Эйнсли отложил в сторону записи, которые вел все время. Хорхе своего добился, и Эйнсли, уже уверенный в виновности этих двоих, не сомневался теперь и в том, что в течение ближайшего часа в его распоряжении будет по крайней мере один протокол с признанием…

Он ошибался: через час признались оба.

По мере того как Хорхе продолжал работать с подозреваемыми — сначала с Торн, а потом в соседнем помещении с Капрумом, становилось все очевиднее, что у преступников отсутствовал какой-либо план действий. Потому-то они и совершили убийство, хотя могли ограничиться ограблением. Не меньшей глупостью была и та ложь, которую они нагромоздили, чтобы уйти от ответа, — им самим она могла казаться вполне правдоподобной, но только не искушенным сыщикам.

— Кстати, о той машине, в которой ты ехала с Кермитом, когда вас повязали, — так вел Хорхе дальше свой разговор с Мэгги Торн. — Патрульному ты сказала, что вы набрели на нее за несколько минут до того, увидели ключи в замке и решили покататься… Но у нас есть свидетель, который заметил вас в этой машине еще прошлой ночью, видел, как все произошло. К тому же, в машине найдено более десятка пустых банок из-под напитков и разных оберток. Со всего этого хозяйства мы снимем отпечатки пальцев. Что если там окажутся ваши с Кермитом пальчики?.. Нет, Мэгги, это как раз доказательство. Нами будет установлено, что вы находились в машине куда дольше, чем те несколько минут, о которых ты толкуешь.

Хорхе попивал кофе и ждал. Торн отхлебнула из своей чашки.

— И вот еще что, Мэгги. При обыске у тебя нашли приличную сумму — больше семисот долларов. Не скажешь, откуда у тебя эти деньги?.. Где ты могла их заработать?.. Неужели? Неплохо для случайных заработков. Можешь назвать своих работодателей?.. Всех и не надо, назови одного-двух, чтобы мы проверили… Никого не помнишь? Я вижу, ты совсем не хочешь помочь самой себе, Мэгги.

Ладно, пойдем дальше. Кроме долларов, при тебе обнаружены дойчмарки. Где ты их взяла?.. Дойчмарки, Мэгги, — это немецкие деньги. Давно ты из Германии?.. Брось, Мэгги, этого ты не могла забыть! Это ведь деньги Нойхауса, так? Это ты его застрелила из своего револьвера, Мэгги? Экспертиза все равно определит, из какого ствола стреляли.

Я с тобой по-дружески разговариваю, Мэгги. Ты попала в беду, большую беду, и самой пора это понять. Я бы очень хотел тебе помочь, но для этого ты должна говорить мне правду… На, попей еще кофейку… подумай, Мэгги. Скажешь правду, всем станет легко, тебе в первую очередь. Потому что как только я узнаю правду, я дам тебе толковый совет, что делать дальше…

И совсем другая, более жесткая линия поведения, отметил Эйнсли, при допросе Кермита; у того действительно глаза навыкате напоминали лягушачьи.

— Что ж, Кермит, я уже битый час слушаю, как ты отвечаешь на мои вопросы. Мы оба знаем, что все твои показания ни хрена не стоят. Забудем об этом и рассмотрим факты. Вы со своей подружкой Мэгги тормознули машину несчастного старика, ограбили его, а потом убили. Теперь я уже могу сказать тебе, что Мэгги раскололась. У меня есть подписанный ею протокол, где она утверждает, что ты был зачинщиком преступления и что именно ты застрелил мистера Нойхауса…

Девятнадцатилетний Капрум вскочил на ноги и завопил:

— Эта сука лжет! Это она его прикончила, она меня втравила…

— А ну-ка, стоп! Замолчи, Капрум! Успокойся и сядь на место!

Хорхе вытянул счастливый билет, подумал Эйнсли. Капрум попался в ловушку, решил, что Мэгги предала его, и теперь торопился доложить свою версию событий. Если бы не бедняга немец, все это было бы даже забавно.

Предупреждение о его правах Капруму было уже зачитано. Никакой необходимости повторять его.

— Стало быть теперь, Кермит, ты готов рассказать, что произошло, на этот раз правду? В твоем положении так будет лучше… О'кей, начнем с того, как ты и Торн захватили машину… Ладно, я запишу имя Торн первым, если ты настаиваешь… Итак, где вы оба были, когда…

И Хорхе принялся записывать показания Капрума, который говорил быстро, сбивчиво, совершенно забыв о возможных последствиях, не понимая, что совершенно не важно, кто что делал, ведь им предъявят обвинение в сговоре с целью предумышленного убийства. Когда Хорхе спросил, зачем им вообще понадобилось стрелять, Капрум ответил так:

— Этот старый козел понес на нас! Поливал нас грязью на своем тарабарском языке… Не мог заткнуть свою поганую пасть, понимаешь?

Когда допрос был закончен, Хорхе протянул Капруму ручку, и тот подписался под полным признанием своей вины. Несколько часов спустя эксперты-баллистики дали заключение, что из трех пуль, обнаруженных в теле немца, одна была выпущена из револьвера Капрума, а две — Мэгги. Медики определили, что если выстрел Капрума только ранил туриста, то от любой из двух пуль Мэгги наступила немедленная смерть.

Эйнсли отвлекли другие дела. Он вернулся в тот момент, когда Хорхе во второй раз допрашивал Мэгги Торн. Под конец девица серьезно спросила:

— Что с нами теперь будет? Может, дадут условно?

Хорхе и не пытался отвечать. Понятно почему. Что он мог сказать человеку, который до такой степени не осознавал всей тяжести совершенного преступления и неизбежности скорого и грозного возмездия! Разве мог он сказать этой девушке:

— Какое там условно! Тебя не только под залог не выпустят, но ты скорее всего вообще никогда уже не выйдешь на свободу. Наиболее же вероятно, что суд признает вас обоих виновными в убийстве и приговорит к смерти на электрическом стуле.

Само собой, адвокаты в суде будут с пеной у рта доказывать, что признания Торн и Капрума были сделаны под давлением, что их ввели в заблуждение… И в этом будет доля правды, признавал про себя Эйнсли.

Однако любой судья, заручившись подтверждением, что подозреваемых информировали об их правах, снимет все возражения защиты, и признания останутся в силе. Что же касается «введения в заблуждение», то с годами Эйнсли понял, что иногда без этого не обойтись. При расследовании многих особо тяжких преступлений трудно добыть окончательные, стопроцентные улики, и ловкие адвокаты не раз помогали виновным избежать наказания. Взять хотя бы дело О'Джей Симпсона. Признания же Торн и Капрума, каким бы путем они ни были получены, помогут свершиться правосудию, а с точки зрения общественных интересов, как их понимал Эйнсли, только это имело значение.

Подобные размышления вернули Эйнсли к мыслям об Элрое Дойле и той причине, что побудила его самого отправиться в бесконечную ночную поездку. И опять, уже в который раз после телефонного звонка из Рэйфорда, он задавался вопросом: какое признание ему предстоит выслушать?

Эйнсли всмотрелся в дорожные указатели. Их автомобиль выехал на Флоридское шоссе. Отсюда было около трехсот километров до Орландо — первого большого города на их пути.

Глава 3

Малколм Эйнсли, который задремал, как только они миновали Форт-Лодердейл, проснулся от толчка: то ли выбоина в полотне, то ли енот попал под колесо — по ночам они во множестве перебегали шоссе. Он потянулся и сел повыше, затем посмотрел на часы: десять минут первого. Впереди замаячил поворот на Уэст-Палм-Бич. Значит, треть пути до Орландо позади. Хорхе вел машину в крайнем левом ряду, движение на шоссе было достаточно оживленным.

Эйнсли взялся за телефонную трубку и набрал номер лейтенанта Ньюболда. Когда тот ответил, Эйнсли сказал:

— Доброй ночи, сэр. На связи лучшие кадры полиции Майами.

— Привет, Малколм. Все в порядке?

— Этот сумасшедший кубинец пока меня не угробил, — ответил Эйнсли, покосившись на водителя. Ньюболд хихикнул в трубку, а потом сказал:

— Слушай, я изучил расписание самолетов и заказал для тебя билеты. Думаю, ты сможешь добраться до Торонто завтра во второй половине дня.

— Вот это хорошая новость, лейтенант, спасибо! — Эйнсли занес в блокнот необходимые детали: рейс компании «Дельта» в десять ноль пять из Джексонвилла до Атланты, там пересадка на самолет «Эйр Канада» до Торонто. Он попадет туда лишь двумя часами позже, чем его семья, отметил Эйнсли с немалым облегчением. Придется, правда, пропустить семейный обед: родители Карен жили более чем в часе езды от торонтского аэропорта Пирсон, но он присоединится ко всем за ужином; для этого времени более чем достаточно.

— Пусть Родригес довезет тебя до Джексонвилла. Это меньше ста километров, вполне успеешь, — продолжал Ньюболд. — Когда вернешься, мы оплатим тебе дополнительные расходы на билеты.

— Это может отчасти примирить меня с Карен.

— Она огорчена? — спросил Ньюболд.

— Не то слово.

— Моя Девайна тоже устраивает мне веселую жизнь, когда я застреваю на работе. Трудно винить их за это, — вздохнул Ньюболд. — Кстати, я позвонил в тюрьму штата. Они обещали пропустить тебя без обычных формальностей, это ускорит твою встречу со Зверем.

— Отлично!

— Они только попросили, чтобы на подъезде к Рэйфорду ты позвонил лейтенанту Нилу Хэмбрику. Мне дали номер его телефона.

— Очень хорошо, лейтенант, еще раз спасибо, — сказал Эйнсли, записав номер.

— Счастливо добраться до Торонто…

Отключив телефон, Эйнсли отметил про себя, что Ньюболду неизменно удается сохранять прекрасные отношения со своими подчиненными. Как практически все в их отделе, Эйнсли относился с симпатией и уважением к этому полицейскому, у которого за плечами были двадцать четыре года службы. И это при том, что семья Ньюболдов эмигрировала в Штаты с Ямайки всего тридцать лет назад. Лео Ньюболду было тогда пятнадцать. Потом он учился в университете Майами, избрав специальностью криминалистику, а в двадцать два стал полицейским. Благодаря принадлежности к черной расе и реформам восьмидесятых годов Лео Ньюболд быстро получил лейтенанта, но, в отличие от многих других подобных повышений, это не было встречено белыми коллегами в штыки. Все сочли это признанием способностей и трудолюбия Ньюболда, который возглавлял отдел по расследованию убийств полиции Майами вот уже восьмой год.

К удивлению Малколма, когда он позвонил, Карен спала, он сообщил свое расписание на завтра и велел ей снова немедленно ложиться, сказав на прощание:

— Увидимся завтра часа в четыре.

— Поверю, только когда в самом деле увижу тебя, — голос был заспанный, но в нем улавливались нотки нежности.

Эйнсли погрузился в размышления, из которых его скоро вывел Хорхе:

— Вы все еще католик, сержант?

— Прости, что ты сказал? — Вопрос застал его врасплох.

Хорхе обогнал очередной длинномерный трейлер, какие часто попадались на шоссе в это время суток, и пояснил:

— Вы же были когда-то священником, потом ушли… Бот я и интересуюсь, католик вы или уже нет?

— Уже нет.

— Все равно, как бывший католик, что вы думаете об этой поездке?.. О смертной казни?.. Вот вы едете посмотреть в глаза Зверю, Дойлу, перед тем как его посадят на электрический стул, а сами знаете, что вы самолично довели дело до этого.

— Ну и вопросы ты задаешь на ночь глядя!

— Хорошо, — пожал плечами Хорхе, — не отвечайте, если не хотите. Я же все понимаю.

Эйнсли медлил. Когда в тридцатилетнем возрасте он сложил с себя сан, хотя имел богословское образование, был доктором философии и пять лет приходским священником, он постарался вообще забыть о религии. Как отрезал… Что же до причин, то ими он поделился лишь с самыми близкими людьми, а при остальных не особенно распространялся об этом, не имея желания влиять на чужие убеждения. Однако с течением времени он стал замечать, что готов отвечать на подобные вопросы.

— В известном смысле, — сказал он Хорхе, — разница между священниками и полицейскими не так уж велика. Священник старается, по крайней мере должен стараться, помогать людям, быть поборником справедливости и равенства. У нас, детективов, цель — поймать убийцу, доказать его вину, не дать уйти от наказания.

— Мне иной раз жаль, — признался Хорхе, — что я не умею об этом рассуждать так же четко, как у вас получается.

— Ты имеешь в виду смертную казнь?

— Именно. Ведь я, как ни крути, полицейский. Сколько в нашей стране сыщется полицейских, которые действительно против смертной казни? Двое, от силы трое… А с другой стороны, я католик, и моя Церковь учит, что казнить людей не правильно.

— А ты в этом твердо уверен, Хорхе? Если разобраться, любая религия лицемерна, потому что одобряет убийство, когда это служит ее целям. О да, в теории все великолепно. Жизнь — это Божественный дар, и людям не дано право отнимать ее. Не дано, но только пока выгодно Церкви.

— Разве это может быть ей невыгодно?

— Конечно! Возьми, к примеру, войны, когда люди, а вовсе не Бог, лишают жизни себе подобных. И все воюющие народы от ветхозаветных сынов Израилевых до нас, современных американцев, считают, что Бог на их стороне.

— Это вы в точку! — сказал Хорхе с довольной улыбкой. — Я, черт побери, и вправду хотел бы надеяться, что Он на моей стороне!

— Тогда я бы на твоем месте грешил поменьше.

— На моем? — удивился Хорхе. — Я-то что! Вот вы действительно сорвались с поводка, так ведь? Сомневаюсь, что вы у Папы Римского в первой десятке кандидатов в праведники.

— Что ж, — едва заметно улыбнулся Эйнсли, — я и сам в последние годы невысоко ставлю ватиканских правителей.

— Почему же?

— Не все придерживались тех правил, которые предписывали остальным. Взять хотя бы папу Пия XII, ты о нем наверняка слышал. Ведь он остался равнодушен к истреблению Гитлером евреев, не протестовал, хотя мог бы спасти множество жизней. Это только один из примеров того, как Церковь попустительствует убийствам просто потому, что не хочет вмешиваться.

— Да, родители говорили мне, что им было стыдно, когда об этом стало известно, — кивнул Хорхе. — Но только ведь, по-моему, недавно прошел слух о покаянии Церкви.

— Да, в девяносто четвертом году, но прожила эта сенсация ровно один день. В Израиле всплыл некий документ якобы из папской канцелярии, где говорилось, что Ватикан признает свою вину и скорбит о жертвах Холокоста. Но уже на следующий день Ватикан заявил: «Нет, это не наш документ. Может быть, когда-нибудь, в будущем». Они, правда, извинились за Галилея.

— Я слышал что-то, но плохо знаю эту историю. Расскажите.

— В тысяча шестьсот тридцать третьем году Галилео Галилея обвинили в ереси и продержали под домашним арестом восемь лет, потому что он доказал, что Земля вращается вокруг Солнца, вопреки католической доктрине о Земле как неподвижном центре Вселенной. И вот в девяносто втором нашего столетия после «тринадцати лет изучения вопроса в Ватикане» — так было официально заявлено — папа Иоанн Павел II признал, что Церковь была не права. Признал то, что наукой было установлено несколько столетий назад!

— Неужели это правда? Церковь упрямилась с тысяча шестьсот тридцать третьего года?

— Триста пятьдесят с лишним лет! Ватикан никогда не спешит исповедаться в собственных грехах.

Хорхе не сдержал смеха:

— А стоит мне попользоваться в пятницу презервативом, в субботу беги и кайся на исповеди.

Эйнсли тоже улыбнулся:

— Воистину мы живем в обезумевшем мире. Но если вернуться к твоему вопросу, то я был против убийства в любой его форме, когда носил рясу, да и сейчас не одобряю. Однако же верю в силу закона, а пока смертная казнь узаконена, мне придется с этим мириться.

Последняя фраза Эйнсли еще висела в воздухе, как он сам вдруг подумал о той маленькой группе несогласных, — обвинение определило их как безответственных людей, — которые считали вину Дойла недоказанной, поскольку он не признал ее. С этим Эйнсли не мог согласиться. Он был убежден, что Дойла полностью изобличили. Но в чем же все-таки убийца собирается покаяться?

— Вы задержитесь, чтобы глянуть, как Дойла казнят? — спросил Хорхе.

— Надеюсь, нет. Разберемся, когда доедем.

Хорхе помолчал, а потом выдал:

— По управлению гуляет слух, что вы написали книгу о религии. Говорят, шла нарасхват. Небось денег вам отвалили…

— На книге по сравнительному анализу религий не разживешься, — рассмеялся Эйнсли. — Тем более что я не единственный ее автор. Понятия не имею, сколько экземпляров успели продать, но книжку в самом деле перевели на многие языки, и ее можно найти в любой приличной библиотеке.

Часы на щитке приборов показывали два пятнадцать.

— Где мы? — спросил Эйнсли, когда понял, что опять на время впал в забытье.

— Только что проехали Орландо, сержант.

Эйнсли лишь кивнул в ответ, припомнив куда более приятные поездки по этому же маршруту. Здесь по обе стороны дороги тянулись самые впечатляющие флоридские пейзажи. От Орландо до Уайлдвуда шоссе пересекало местность, официально считавшуюся ландшафтным парком. Сейчас тьма скрывала всю эту красоту: пологие холмы, словно перетекающие один в другой, с поросшими полевыми цветами склонами; высоченные корабельные сосны; фруктовые деревья в пестром цветении, среди которых могла вдруг открыться взгляду безмятежная гладь озерца; апельсиновые плантации, где ветки в это время года уже ломились от плодов.

Флорида, подумал Эйнсли не без удовольствия, превратилась в один из благословенных уголков планеты. Здесь, казалось, можно найти сейчас абсолютно все то новаторское, утонченное, артистичное и блестящее, что породила современная цивилизация, особенно в самом Майами, космополитичном, сумбурном, разросшемся. Но здесь же гнездилось и все самое гнусное и злое, напомнил Эйнсли-романтику Эйнсли-реалист.

— Ты не устал? Может, мне сесть за руль? — спросил он Хорхе.

— Нет, я в порядке.

По подсчетам Эйнсли, они провели в пути три с лишним часа, преодолев значительно более половины расстояния до Рэйфорда. Даже при том, что скоро дорога станет похуже, они все равно сумеют добраться до места примерно к пяти тридцати утра.

Казнь назначена на семь. Если в последний момент не придет указание отложить ее, а в случае с Дойлом это маловероятно, никаким другим способом задержать исполнение приговора не удастся.

Эйнсли снова откинулся на спинку сиденья, чтобы собраться с мыслями. Его воспоминания об Элрое Дойле и всех событиях, с ним связанных, походили на папку с уголовным делом, в которой кто-то перепутал страницы.

Он вспомнил, как полтора года назад он впервые увидел имя Дойла на дисплее — его выдал компьютер в числе возможных подозреваемых. Потом Дойл стал главным подозреваемым, и отдел по расследованию убийств занялся изучением его биографии с самого раннего детства.

Когда начались эти убийства, Элрою Дойлу было тридцать два. Он родился и вырос в Уинвуде — белом бедняцком районе Майами. Хотя Уинвуд не отмечен на картах города, его шестьдесят многоэтажек занимают целый квадратный километр почти в самом центре Майами. Здесь живут полунищие белые семьи, район пользуется дурной славой: хулиганство, грабежи, драки «стенка на стенку».

А с юго-западной стороны к Уинвуду примыкает Овертаун, тоже не удостоенный упоминания на картах, где живет чернокожая беднота, но проблемы и репутация те же: ограбления, кражи, дебоши с битьем витрин.

Бьюла, мать Элроя Дойла, занималась проституцией и не брезговала наркотиками и спиртным. В минуты откровенности она не раз повторяла знакомым, что отцом ее мальчика мог быть любой из доброй сотни похотливых гадов, хотя позже самому Элрою сказала, что наиболее вероятный кандидат в его папаши отбывает пожизненный срок в тюрьме Белл-Глэйд. В детстве перед парнем прошла череда мужиков, сожительствовавших, кто подолгу, кто мимолетно, с его матушкой. Практически все по пьянке избивали его, а кое-кто и домогался.

С чего вообще Бьюла Дойл вздумала рожать после доброго десятка абортов, осталось загадкой. Ее собственное объяснение звучало так: «Руки не дошли от него избавиться, от паршивца такого».

Впрочем, Бьюла была по-своему весьма практичной дамой и научила сына красть так, чтобы «не надрали задницу». Элрой быстро усваивал ее уроки. В десять лет он специализировался на продуктах из супермаркетов, не упуская при этом случая запустить руку в чужой карман. В школе же он попросту отбирал деньги у других мальчишек. Это было нетрудно: в росте и телосложении он опережал свой возраст, а дрался яростно и с явным удовольствием.

Следуя советам Бьюлы, он научился искусно пользоваться многочисленными прорехами в законодательстве о малолетних правонарушителях. Его несколько раз брали с поличным, но тут же отпускали на поруки матери.

Позже Эйнсли стало известно, что Элрой Дойл впервые попал под подозрение в убийстве, когда ему было семнадцать. Его арестовали при попытке скрыться из квартала, где было совершено преступление, и привезли в участок для допроса. Поскольку Элрой считался несовершеннолетним, туда же доставили Бьюлу, в присутствии которой его допросили.

Если бы детективы сумели добыть против Элроя прямые улики, его обвинили бы в убийстве невзирая на возраст. Но Бьюла достаточно поднаторела в стычках с полицией, чтобы разрешить снять отпечатки пальцев сына, а они вполне могли совпасть с отпечатками на ноже, найденном на месте убийства. В конце концов за недостатком улик Дойла выпустили, а преступление так и осталось нераскрытым.

Вот так и получилось, что многие годы спустя, когда его стали подозревать в серии убийств, его отпечатки не были занесены в полицейскую картотеку.

В восемнадцать лет Элрой вступил в пору официального совершеннолетия. Приобретенный опыт позволил ему и дальше идти по скользкой дорожке, ни разу не оступившись. Он больше не попадался. Только значительно позже, когда его прежняя жизнь всерьез заинтересовала полицейских, они докопались до ее забытых или в свое время не замеченных эпизодов.

— Бензин кончается, сержант, — вторгся в его полусонные воспоминания голос Хорхе. — Давайте сделаем остановку в Уайлдвуде. Мы как раз к нему подъезжаем.

Было почти три часа утра.

— Ладно, но только заправляйся, как автогонщик на пит-стопе. А я куплю нам по стаканчику кофе.

— И хрустящего картофеля. Нет, лучше печенья. Это как раз то, что нам сейчас нужно.

Мальчишка, подумал Эйнсли. Не удивительно, что он порой относился к Хорхе по-отечески.

Они съехали с шоссе, и перед ними засияли рекламные огни сразу нескольких заправочных станций. В Уайлдвуде днем останавливались туристы, привлеченные десятком дешевых, правда не очень опрятных на вид, сувенирных лавок, а ночью здесь заправлялись дальнорейсовые грузовики.

Хорхе направил машину к ближайшей бензоколонке. Рядом с ней приютился круглосуточный ресторанчик быстрого обслуживания с собственной автостоянкой. Вокруг двух автомобилей суетились какие-то темные силуэты, человек пять-шесть. Когда сине-белый полицейский «шевроле» приблизился, они вскинули головы, чтобы всмотреться: кого там еще несет.

Потом вдруг с невероятной быстротой все изменилось. Группа бросилась врассыпную; заметались тени рук и ног.

Через несколько секунд захлопали двери, завизжали покрышки, и несколько машин рванули в темноту. Само собой, уходили они не по шоссе, а в переплетенье улиц своего городка, где легче исчезнуть.

Двое полицейских повеселились на славу.

— Хоть одно доброе дело сегодня сделано, — подытожил Эйнсли. — Мы только что разогнали сходку торговцев наркотиками.

Они оба знали, что на этом шоссе было опасно ездить, особенно ночью. Здесь шуровали воры, наркодельцы, проститутки, грабители.

При виде полицейской машины все смылись. Эйнсли дал Хорхе денег на бензин, а сам зашел в ресторан купить кофе и две пачки печенья, не забыв попросить у кассирши счет. Даже за мелкие расходы им полагалась компенсация, не говоря уже о двойной оплате за сверхурочную работу: бухгалтерии придется раскошелиться за эту ночную поездку.

Потягивая кофе через соломинку, вставленную в крышку пластикового стакана, Хорхе вновь вывел машину на трассу.

Глава 4

В половине четвертого утра их «шевроле» по-прежнему стремительно мчался на север. Легковушек встречалось мало, транспортный поток преимущественно состоял из тяжеловозов. До места назначения оставалось еще около ста пятидесяти километров.

— Не волнуйтесь, сержант, теперь точно успеем. Без проблем!

Реплика Хорхе прозвучала как раз в тот момент, когда впервые со времени выезда из Майами Эйнсли почувствовал, что внутреннее напряжение спадает. Вглядываясь в темноту за окном, он ответил:

— Просто мне не терпится услышать, что он хочет сообщить.

Он имел в виду Дойла. Карен права, неожиданно подумал он. Его интерес к Дойлу действительно перерос чисто профессиональный. Побывав на местах всех совершенных Дойлом кровавых преступлений, проведя многие месяцы в охоте за убийцей и увидев под конец, что тот нисколько не раскаивается в содеянном, Эйнсли пришел к убеждению, что этому человеку не место на земле. Он хотел услышать, как Дойл признается в своих злодеяниях, а потом — вопреки тому, что Эйнсли говорил Хорхе совсем недавно, — он хотел увидеть, как Дойл умрет. Теперь приглашение на казнь было для него почти неизбежным.

— О, Господи! — воскликнул вдруг Хорхе. — Гляньте-ка, по-моему, впереди затор.

Движение на север становилось все медленнее, машины шли нос в нос. Те, что были впереди, замерли. По другую сторону заграждения шоссе в южном направлении было абсолютно пусто.

— Дьявол! Вот ведь дьявол! — Эйнсли в сердцах грохнул кулаком по панели приборов.

Они тоже встали, перед ними тянулась длинная череда красных габаритных огней. Еще дальше впереди поблескивали маячки дорожной полиции и «скорой помощи».

— Езжай по обочине, — скомандовал Эйнсли. — Включи наш спецсигнал.

Хорхе щелкнул переключателем, проблесковый маячок на крыше пришел в действие, и сине-белый автомобиль стал медленно пробираться к правой обочине. Выбравшись на нее, они смогли хоть медленно, но верно продвигаться вперед. Остальные машины стояли, дверцы были открыты, некоторые водители выглядывали из них, пытаясь понять, из-за чего задержка.

— Поднажми! — приказал Эйнсли. — Время дорого!

Но уже через несколько секунд они увидели перед собой сразу несколько патрульных автомобилей дорожной полиции штата, перекрывших шоссе полностью, включая и ту обочину, по которой к ним приблизилась сейчас машина полицейских из Майами. Лейтенант-дорожник жестом приказал им остановиться. Эйнсли вышел ему навстречу.

— Далековато вы забрались, ребята, — сказал лейтенант. — Сбились с пути?

— Никак нет, сэр. — Эйнсли показал ему свое удостоверение. — Мы направляемся в Рэйфорд и очень торопимся.

— Тогда вынужден вас огорчить, сержант. Эта дорога закрыта. Впереди серьезная авария. Большой бензовоз врезался в ограждение и перевернулся.

— Позвольте нам проскочить, лейтенант!

— Нет! — Тон офицера стал жестче. — Вы не представляете, о чем говорите. Там такое творится! Водитель бензовоза мертв. Скорее всего, погибли двое, находившиеся в легковой машине, которую он смял в гармошку. Цистерна дала большую течь. Двадцать тонн высокооктанового топлива растекаются по асфальту. Мы полностью остановили движение по шоссе. Не дай Бог, какой-нибудь идиот щелкнет зажигалкой! Машины пожарных скоро покроют это все пеной, но они еще в пути. Поэтому, уж извините, но я не могу вас пропустить.

Лейтенанта окликнул один из его подчиненных, а Эйнсли наклонился к Хорхе Родригесу:

— Придется менять маршрут.

Хорхе расстелил карту Флориды на капоте и сверился с ней. В ответ он покачал головой.

— Времени не хватит, сержант. Нам нужно изрядно отмахать назад по шоссе, а потом пробираться местными дорогами. Там не мудрено заплутать. Не лучше ли нам прокатиться поверх пены?

— Ничего не выйдет. Во-первых, пенообразующее средство «Ф» — это попросту мыло. На нем скользишь хуже, чем по льду. А внизу все равно останется бензин. Одна искра из нашей выхлопной трубы — и гореть нам в аду. Так что выбора нет, надо разворачиваться. Не теряй времени, поехали!

Когда они уже сели в машину, к ним бегом вернулся лейтенант дорожной полиции.

— Хочу вам помочь, — выпалил он на одном дыхании. — Я только что связался с нашим штабом. Их информировали, куда и зачем вы едете. Вот как вам лучше следовать дальше. Возвращайтесь отсюда на юг до Миканопи, туда ведет Семьдесят третья автострада. Затем берите курс на запад до Четыреста сорок первого шоссе. — Хорхе торопливо записывал указания лейтенанта. — До него вы доберетесь очень быстро. Поверните налево и поезжайте на север в сторону Гейнсвилла. Шоссе там отличное, есть где разогнаться. Не доезжая до Гейнсвилла, увидите пересечение с Триста тридцать первым шоссе. Там на светофоре свернете направо, и сразу на углу вас будет ждать наша машина. Фамилия патрульного Секьера. Следуйте за ним — он будет сопровождать вас до самого Рэйфорда.

— Спасибо, лейтенант, — кивнул в ответ Эйнсли. — Мы можем пользоваться мигалкой и сиреной?

— Включайте все, что есть на борту. Знаете, мы тут наслышаны о Дойле. Вы уж проследите, чтобы этого монстра поджарили по всем правилам.

Хорхе привел машину в движение. Обнаружив разрыв в разделительном заграждении, он выехал на противоположную сторону шоссе и вдавил акселератор в пол. Сияя мигалкой, завывая сиреной, «шевроле» помчался назад на юг.

Теперь они действительно оказались в полнейшем цейтноте. Эйнсли понимал это. Хорхе тоже.

Задержка и объезд обойдутся им без малого в час. На приборной доске высвечивались цифры: 5.34. До казни Зверя оставалось меньше полутора часов. Даже если дальше все будет гладко, ехать им еще минут сорок. Стало быть, они прибудут в Рэйфорд в шесть четырнадцать. А ведь нужно еще попасть внутрь тюрьмы, дойти до камеры Дойла, плюс время на то, чтобы заключенного успели отвести к месту казни, а потом — пристегнуть к электрическому стулу. Словом, максимум на что мог рассчитывать Эйнсли, это полчаса.

Мало! Прискорбно мало!

Но придется уложиться.

Эйнсли не переставал чертыхаться про себя, испытывая непреодолимое желание заставить Хорхе ехать быстрее. Но это было едва ли возможно — Хорхе и без того держал предельную скорость. Да, вел он машину мастерски, не спуская глаз с дороги, плотно сжав губы, крепко вцепившись в руль обеими руками. Путеводитель он передал Эйнсли, который с помощью фонарика по мере надобности сверялся с ним. Четыреста сорок первое шоссе было значительно уже дороги И—75. К тому же, его пересекали трассы местного значения, да и движение оказалось оживленнее, чем можно было ожидать в такой час. Хорхе творил чудеса, экономя каждую секунду. Проблесковый маячок и сирена были им в помощь — многие водители, заметив их приближение в зеркало заднего вида, подавали вправо, освобождая путь. Начался мелкий дождь, стоило дороге нырнуть в низину, как ее окутывал туман, словом, скорость пришлось снижать.

— Черт! — заскрежетал зубами Эйнсли. — Нет, нам никак не успеть.

— Еще есть шанс. — Хорхе подался вперед и всмотрелся в дорогу, вновь набирая скорость. — Доверьтесь мне, сержант.

«Только это мне и остается, — подумал Эйнсли. — Сейчас свое слово должен сказать Хорхе, а мое — впереди, быть может… Нужно перестать дергаться, переключиться на что-нибудь другое. Думай о Дойле! Какой сюрприз он заготовил? Скажет наконец правду, которой от него так и не сумели добиться в суде?..»

Не было такой газеты в стране, которая не уделила бы внимания сенсационному судебному процессу по делу Элроя Дойла, отчеты о нем ежедневно показывали в теленовостях. Перед зданием суда практически непрерывно проходили демонстрации с требованием казнить злодея. Между репортерами шла ожесточенная борьба за те несколько мест в зале, которые были отведены для прессы.

Общественное негодование в особенности распалило решение прокурора штата предъявить Дойлу обвинение только в одном, самом последнем из совершенных им двойных убийств. Кингсли и Нелли Темпоун — состоятельная чернокожая супружеская пара, уже пожилая, — были зверски замучены в своем доме в Бэй Хайте, в фешенебельном районе Майами.

Выходило, что, если Дойла осудят за убийство этой четы, остальные десять преступлений, которые он совершил (а в этом ни у кого сомнений не было), так навсегда и останутся не раскрытыми.

Когда прокурор Адель Монтесино с одобрения своего руководства повела дело именно так, это вызвало бурю возмущения родственников остальных жертв, которые жаждали справедливости и отмщения за загубленные жизни своих близких. К критике этого решения сразу подключилась пресса, в которой Дойл еще до суда был признан виновным. Газеты и телевидение обычно не опасались последствий в таких ситуациях. «Где это слыхано, чтобы серийный убийца подавал в суд за клевету?» — заметил один из редакторов.

Атмосфера накалялась.

Стало известно, что даже начальник полиции Майами лично обращался в прокуратуру с просьбой включить в обвинительное заключение еще хотя бы одно двойное убийство.

Однако Адель Монтесино, невысокая, полная дама лет сорока пяти, которую некоторые заглазно называли бой-бабой, упрямо стояла на своем. Она занимала свой выборный пост третий четырехлетний срок подряд, уже объявила, что не будет снова добиваться переизбрания, а потому могла себе позволить абсолютную независимость.

Сержант Малколм Эйнсли был в числе тех, кто присутствовал на обсуждении стратегии обвинения накануне суда, и сам слышал слова миссис Монтесино: «Только по делу Темпоунов мы имеем железные доказательства вины Дойла».

И, загибая пальцы на руке, она перечислила ключевые моменты: «Дойла взяли на месте преступления. На нем обнаружены следы крови обеих жертв, а под ногтями частички кожи убитого мужчины. Мы имеем нож с отпечатками пальцев Дойла, который экспертиза определила как орудие убийства. И, наконец, у нас есть отличный свидетель, к которому присяжные отнесутся с доверием и состраданием. Ни один суд в мире не вынесет Дойлу оправдательный приговор».

Упомянутым свидетелем был Айвен, двенадцатилетний внук Темпоунов. Он гостил у бабушки с дедушкой в тот день, когда Дойл ворвался в дом и напал на хозяев. Спрятавшись в соседней комнате, онемев от ужаса, мальчик сквозь неплотно прикрытую дверь видел, как убийца методично терзал ножом несчастных стариков. Хотя Айвен прекрасно понимал, что рискует тоже быть убитым, он нашел в себе мужество неслышно добраться до телефона и позвонить в службу 911.

Полиция прибыла слишком поздно, чтобы спасти Темпоунов, но Элрой Дойл был схвачен на месте преступления, весь залитый кровью своих жертв. Когда врачи вывели Айвена из шокового состояния, он так достоверно и четко рассказал об увиденном, что Адель Монтесино не сомневалась: его свидетельские показания в суде будут более чем убедительными.

«Теперь представьте, что мы выдвинем обвинение в остальных убийствах, — продолжала свою речь прокурор. — Ни по одному из них у нас нет стопроцентных, неопровержимых доказательств. Да, косвенных улик много. Мы можем доказать, что именно Дойл мог совершить эти преступления — всякий раз он находился поблизости и у него нет алиби. С места первого из этих убийств у нас есть частичный отпечаток ладони, который почти наверняка принадлежит Дойлу, хотя специалисты по дактилоскопии обнаружили лишь семь совпадающих характеристик, а для стопроцентной идентификации требуется девять. Кроме того, доктор Санчес считает, что остальные жертвы были убиты другим ножом, не тем, что мы имеем в деле Темпоунов с отпечатками пальцев Дойла. Ясно, что убийца мог иметь несколько ножей, скорее всего, так оно и было. Беда в том, что полиции не удалось их обнаружить.

Любой адвокат мертвой хваткой вцепится в эти уязвимые места обвинения. А стоит породить у присяжных хоть тень сомнения в доказанности одного из убийств, они начнут сомневаться во всем, даже в нашем неопровержимом обвинении по делу Темпоунов.

Слушайте, одного этого дела достаточно, чтобы посадить Дойла на электрический стул, а казнить человека все равно можно только один раз, верно?»

Прокурор штата держалась своего плана, несмотря на все протесты. Одного она не предусмотрела: после суда ее отказ обвинить Дойла в остальных убийствах у многих, особенно у активистов движения за отмену смертной казни, создал впечатление, что над виновностью Дойла вообще изначально витал большой знак вопроса. Пошли слухи, что вина Дойла сомнительна даже в том единственном преступлении, за которое его осудили и приговорили к смерти. Да и сам суд сопровождался скандалами и ожесточенной полемикой, доходящей чуть ли не до драки.

Поскольку сам подсудимый не располагал средствами для защиты, судья Руди Оливадотги назначил ему в адвокаты Уилларда Стельцера — опытного специалиста по уголовным делам.

Среди юристов Майами Стельцер пользовался известностью не только как блестящий адвокат, но и благодаря эксцентричности манер и внешности. В свои сорок лет он упрямо отказывался приходить в суд одетым в соответствии с правилами, предпочитая костюмы и галстуки в стиле ретро. Его любимым периодом были пятидесятые. Где он умудрялся доставать соответствующие наряды, оставалось загадкой, а свои длинные черные волосы он заплетал сзади в косичку.

Верный репутации, Стельцер сумел настроить против себя как обвинителей, так и судью первым же своим шагом. Он заявил, что в округе Дейд невозможно подобрать беспристрастных присяжных из-за обилия нежелательных публикаций в прессе и подал прошение о переносе заседаний суда в другое место.

Судья, скрепя сердце, это ходатайство удовлетворил, и слушание было перенесено на шестьсот километров от Майами в Джексонвилл.

Вполне предсказуемым был следующий ход Стельцера — он заявил, что его подзащитного следует признать невменяемым. В подтверждение он сослался на вспышки гнева, которым был подвержен Дойл, напомнил суду о его трудном детстве, о буйном поведении в тюрьме и патологической лживости. Последний аргумент нашел себе наиболее яркое подтверждение, когда Дойл принялся горячо отрицать, что вообще когда-либо близко подходил к дому Темпоунов, хотя даже защита не оспаривала факта его ареста на месте преступления.

Все это, по мнению Стельцера, были симптомы душевной болезни. Судья Оливадотги снова с видимым неудовольствием согласился на проведение психиатрической экспертизы. Дойла обследовали трое назначенных властями штата врача, волынка эта растянулась на четыре месяца.

Заключение экспертов гласило: да, с оценкой личности и поведения подсудимого, которую дала защита, нельзя не согласиться, но это не означает, что он невменяем. Он понимает разницу между правильными и не правильными поступками, между добром и злом. После этого судья объявил Дойла психически здоровым, и ему было наконец предъявлено обвинение в убийстве при отягчающих обстоятельствах.

Первое появление Дойла в зале суда на всех присутствовавших произвело неизгладимое впечатление. Он оказался гигантом: рост — под два метра, вес — килограммов сто двадцать. Бросались в глаза крупные и грубые черты лица, мощный торс, огромные ручищи. В Элрое Дойле все было необъятных размеров, и понятие о себе самом он имел соответствующее. В зал заседаний суда он всякий раз входил с выражением высокомерной презрительности, с почти открытой язвительной усмешкой. Многим казалось, что на протяжении всего процесса Дойл оставался совершенно равнодушен к происходящему, а один из репортеров писал об этом так: «Элрой Дойл готов свидетельствовать в суде против самого себя».

Наверное, ему смогла бы помочь мать, как она не раз делала в прошлом, но, увы, Бьюла Дойл умерла от СПИДа несколькими годами ранее.

Лишенный ее поддержки. Дойл вел себя враждебно и вызывающе. Даже во время подбора присяжных он громко обращался к своему адвокату с репликами вроде: «Скажи, чтобы эту жирную обезьяну выкинули отсюда к едрене фене!» И это об автомеханике, кандидатуру которого Уиллард Стельцер уже готов был утвердить! Пожелание подсудимого попало в протокол, адвокату пришлось пойти на попятную, впустую потратив столь драгоценное право на единственный отвод без объяснения причин.

Нашлась еще одна почтенная чернокожая матрона, отнесшаяся к Дойлу с некоторой симпатией, но он опять проорал на весь зал: «Да эта черномазая ни хрена не сечет в правосудии!» — и ее кандидатура тоже была снята.

Только после этого судья, который прежде ни на что не реагировал, сделал подсудимому предупреждение. Наступила пауза, в течение которой расстроенный Уиллард Стельцер, вцепившись пальцами в рукав своего подзащитного, что-то возбужденно и напористо нашептывал ему на ухо. Дальнейший подбор присяжных прошел без выходок Дойла, но они возобновились, как только начался сам процесс.

На свидетельскую скамью вызвали доктора Сандру Санчес, судебно-медицинского эксперта округа Дейд. Она показала, что охотничий нож, на котором, как уже было известно суду, обнаружили отпечатки пальцев Элроя Дойла, послужил орудием убийства Кингсли и Нелли Темпоун. Дойл с перекошенным злостью лицом снова вскочил на ноги и выкрикнул: «Ты лжешь, мерзавка! Все ты лжешь! Это не мой нож. Меня вообще там не было!»

Судья Оливадотти, неизменно строгий к представителям обвинения и защиты, но славившийся мягкостью к подсудимым, на этот раз рассвирепел: «Мистер Дойл, если вы не замолчите, я вынужден буду пойти на крайние меры, чтобы вас успокоить!»

«Да иди ты… — пробасил в ответ Дойл. — Испугал тоже! Надоело мне торчать здесь и вашу хренотень выслушивать. Разве ж здесь судят по справедливости? Вы все сговорились против меня, чтобы казнить… Ну так сворачивайте это дело поскорее!»

Пунцовый от гнева судья обратился к Уилларду Стельцеру: «Я требую, чтобы защита вразумила своего клиента! Это самое последнее предупреждение. Заседание суда прерывается на пятнадцать минут».

После перерыва свидетельские показания давали двое полицейских, которые были на месте преступления. Дойл беспокойно ерзал на скамье, но помалкивал. Настала очередь Эйнсли. Стоило ему приступить к рассказу об обстоятельствах ареста, как Дойл взорвался. Он с неожиданным проворством вскочил, пересек зал и набросился на Эйнсли, понося его на чем свет стоит: «…Свинья полицейская!.. Врун поганый!.. Меня там близко не было!.. Расстрига! От тебя Сам Бог отвернулся!.. Гнида!..»

Дойл молотил кулаками, а Эйнсли лишь вяло оборонялся, подняв руку щитом, но не нанося ответных ударов. Опомнившиеся судебные приставы навалились на Дойла, заломили ему руки назад, повалили на пол и защелкнули наручники на запястьях.

Судья Оливадотти снова объявил перерыв.

Когда заседание возобновилось, Элроя Дойла привели с надежным кляпом во рту и приковали наручниками к тяжелой скамье.

«Никогда прежде и ни в каком суде, мистер Дойл, — с обиженным достоинством сказал судья, — не приходилось мне усмирять подсудимого столь жестоким образом. Я искренне сожалею об этом, но своим буйным поведением и необузданным языком вы не оставили мне выбора. И все же если завтра до начала заседания ваш адвокат придет ко мне и передаст мне ваше чистосердечное обещание вести себя впредь примерно, я рассмотрю возможность снять с вас наложенные ограничения. Но должен снова предупредить вас, что, если обещание будет нарушено, ограничения будут наложены на вас до окончания процесса».

Стельцер действительно посетил судью на следующее утро с заверениями от своего клиента, после чего кляп убрали, хотя наручники оставили. Однако заседание не продлилось и часа, как Дойл вскочил со скамьи и заорал на судью: «Ну ты и гадина, твою мать!»

Без кляпа в зал заседаний его больше не допускали. Судья же провозгласил, обращаясь к присяжным: «Меры, вынужденно принятые мною к подсудимому, не должны повлиять на приговор, который вы вынесете. Вам надлежит руководствоваться только уликами и свидетельскими показаниями, которые…»

Эйнсли еще подумал тогда, что присяжным едва ли легко будет отрешиться от того впечатления, которое произвели на них выходки Дойла в зале суда. Как бы то ни было, но по окончании шестого дня заседаний и после пятичасового обсуждения присяжные вынесли единогласный вердикт: «Виновен в убийстве при отягчающих обстоятельствах».

Последовал неизбежный в таких случаях смертный приговор. Дойл продолжал настаивать на своей невиновности, но не подал апелляцию сам и никому не позволил воспользоваться этим правом от своего имени. Тем не менее потребовалось выполнить немало бюрократических формальностей, извести тонны бумаги, прежде чем была названа дата казни. Срок от вынесения приговора до приведения его в исполнение получился внушительный — год и семь месяцев.

Но этот день неизбежно настал, поставив перед Эйнсли не дававший покоя вопрос: что же поведает ему Дойл в самые последние минуты жизни?

Если только они успеют…

Хорхе по-прежнему гнал машину на север по шоссе Четыреста сорок один сквозь дождь и туман.

Эйнсли посмотрел на часы. 5.48.

Он взял трубку мобильного телефона, нашел в блокноте запись с номером и набрал его. На другом конце ответили с первого гудка:

— Тюрьма штата Флорида.

— Лейтенанта Хэмбрика, пожалуйста.

— Хэмбрик слушает. Это сержант Эйнсли?

— Так точно, сэр. Мне до вас осталось около двадцати минут езды.

— Да… Времени в обрез. Мы постараемся сделать все, чтобы вы успели, но сами понимаете — такие мероприятия не откладывают.

— Понимаю, сэр.

— Наш сопровождающий уже с вами?

— Еще нет… Хотя постойте, кажется, впереди светофор.

Хорхе энергично закивал. Перед ними отчетливо были видны два зеленых сигнала.

— Поверните на светофоре направо, — повторил инструкции лейтенант. — Наша машина ждет сразу за углом. Вас будет сопровождать Секьера, я сейчас свяжусь с ним.

— Спасибо, лейтенант!

— Так, теперь слушайте внимательно. Следуйте за Секьерой вплотную. Я уже дал распоряжение беспрепятственно пропустить две машины через внешние заграждения, главные ворота и два контрольных пункта на территории. Вас подсветят прожектором с вышки, но вы продолжайте движение. Остановитесь у входа в административный корпус. Я буду вас там ждать. Все понятно?

— Так точно.

— Вы ведь вооружены, сержант?

— Вооружен.

— Тогда мы сразу же проследуем в дежурное помещение, где вы сдадите оружие и служебное удостоверение. Кто у вас водитель?

— Детектив Хорхе Родригес. Мы оба в штатском.

— Для Родригеса у нас будут отдельные инструкции по прибытии. Вам придется все делать очень быстро, сержант.

— Я готов, лейтенант, спасибо. — Эйнсли повернулся к Хорхе: — Все слышал?

— Так точно, сержант.

Светофор успел переключиться на красный, но Хорхе едва ли обратил на это внимание. Лишь чуть снизив скорость, он выехал на перекресток и свернул вправо. Невдалеке перед ними возник черно-желтый «меркьюри маркиз», который уже начал движение, поблескивая маячком. Сине-белый «шевроле» полиции Майами пристроился ему вслед, и уже через несколько секунд стороннему наблюдателю обе машины могли показаться одним мерцающим пятном света, несущимся через ночь.

Позднее, когда Эйнсли пытался восстановить в памяти последний отрезок этого шестисоткилометрового путешествия, возникали лишь отдельные фрагменты. Он помнил безумную гонку по извилистым местным дорогам. Сорок пять километров они преодолели за неполных четырнадцать минут. Скорость, как он заметил в один из моментов, доходила до ста пятидесяти километров в час.

Тамошние места были знакомы Эйнсли по предыдущим поездкам. Сначала они, должно быть, проехали мимо крошечного городка Вальдо, затем по правую руку остался аэропорт Гейнсвилла, потом был Старк, спальный пригород Рэйфорда, поселок с безликими домами, скучными магазинчиками, дешевыми мотелями и множеством бензоколонок, но ничего этого он теперь не успел даже увидеть. За Старком была ночь без единого огонька… Осталось смутное ощущение леса где-то рядом… Больше он ничего в спешке не заметил.

— Приехали, — сказал вдруг Хорхе. — Вот он, Рэйфорд.

Глава 5

Тюрьма штата Флорида не только снаружи кажется неприступной цитаделью, это самая настоящая крепость. Как и две другие тюрьмы, расположенные поблизости.

По странному стечению обстоятельств, рэйфордская тюрьма находится вовсе не в Рэйфорде, а в Старке. В самом же Рэйфорде расположены два других пенитенциарных заведения. Однако именно в главной тюрьме Флориды содержатся смертники, и приговоры приводят в исполнение только здесь.

Железобетонная громада медленно надвинулась, навалилась всей своей тяжестью на Эйнсли и его товарища. Вблизи этот монолит распался на несколько тянувшихся почти на два километра в глубину высоких серых строений с зарешеченными бойницами вместо окон. Чуть выдававшаяся вперед одноэтажка была административным блоком. Справа, чуть на отшибе, стояло трехэтажное, вовсе лишенное окон здание промзоны, где заключенные работали.

По периметру территория была обнесена тремя массивными восьмиметровыми стенами, каждую из которых венчали ряды колючей проволоки и оголенные провода под током. Через равные промежутки по стенам стояли вышки с прожекторами. Часовые на них имели в арсенале не только винтовки, но и пулеметы, а также гранаты со слезоточивым газом. С любой вышки тюрьма просматривалась как на ладони. В два замкнутых многоугольных двора, образованных стенами, на ночь и в случае тревоги выпускали здоровенных сторожевых псов.

На подъезде к воротам обе машины замедлили ход. Хорхе, который прежде здесь не бывал, чуть слышно присвистнул от удивления.

— Как ни трудно поверить, — сказал Эйнсли, — но нескольким парням удалось отсюда сбежать. Вот только уйти далеко не удалось.

Он невольно посмотрел на часы, которые показывали 6.02, напоминая, что меньше чем через час Элрой Дойл совершит свой побег — самый страшный и самый последний побег.

— Случись мне, не дай Бог, оказаться здесь, — упрямо мотнул головой Хорхе, — я бы сбежал, как лить дать.

Автостоянка перед воротами тюрьмы была ярко залита светом. Наплыв народу в столь ранний час не застал полицейских врасплох. Они понимали, что казнь Дойла привлечет репортеров, равно как и толпу зевак, которые будут крутиться у тюремной ограды, жадно ловя любые слухи. Среди легковых машин на стоянке выделялись несколько телевизионных передвижек.

Мелкими группами поближе к воротам топтались демонстранты: некоторые держали плакаты с протестом против сегодняшней казни и высшей меры вообще, у других в руках теплились огоньками свечи.

Отдельной кучкой держались сторонники недавно возникшего движения, объединившегося под лозунгами вроде: «Налогоплательщик! Это самоубийство оплачено из твоего кармана!» или «Долом узаконенное самоубийство!». Это были главным образом молодые юристы и их друзья, которые полагали, что приговоренные к высшей мере не должны иметь права отказываться от апелляции.

Вообще говоря, после каждого вынесенного смертного приговора апелляция направлялась в Верховный суд штата Флорида автоматически и рассматривалась быстро. Но вот если апелляция отклонялась, а так было в подавляющем большинстве случаев, то дальнейший процесс обжалования приговора мог растянуться на десять лет и более. В последние же годы все чаще сами приговоренные смирялись со своей участью и отказывались от дальнейшей помощи адвокатов. Губернатор штата мудро рассудил, что это право осужденных и никак не может классифицироваться как «самоубийство». В ответ на возражения недовольных законников сей государственный муж простовато, но ядовито заметил: «Они не об этих несчастных думают, а о том, как бы самим лишний раз в суде покрасоваться».

Эйнсли гораздо больше интересовал другой вопрос: задумывались ли демонстранты о тех, кто уже не мог участвовать в этих дебатах? О жертвах убийцы…

Миновав стоянку, Эйнсли и Хорхе подъехали к главным воротам, возле которых дежурили охранники. Здесь всех прибывающих обычно просили предъявить удостоверение личности и назвать цель посещения тюрьмы. Но охранники в темно-зеленых форменных брюках и белых гимнастерках встретили полицейские машины лишь жестами, велевшими быстрее проезжать. Внутри тюремного двора их немедленно поймал и повел слепящий луч мощного прожектора. Эйнсли и Хорхе прикрыли глаза рукой.

Так же, без остановки, они проскочили через два других КПП и подкатили к зданию тюремной администрации. Эйнсли не раз бывал в Рэйфорде, приезжал допросить подозреваемых, а однажды — к заключенному, против которого выдвинули новые обвинения, но он никогда не попадал на территорию с такой молниеносной быстротой.

Первой у административного корпуса остановилась патрульная машина; Хорхе припарковал «шевроле» рядом.

Едва Эйнсли открыл дверь, к нему направился высокий чернокожий офицер в форме охранника, с лейтенантскими нашивками на рукаве. Ему было слегка за сорок — аккуратно подстриженные усики, резкий шрам через всю щеку, проницательный взгляд сквозь полукруглые стекла очков. Он протянул руку и отрывисто представился:

— Здравствуйте, сержант. Я — Хэмбрик.

— Доброе утро, лейтенант. Спасибо за помощь.

— Не стоит… Прошу следовать за мной.

Лейтенант легким размашистым шагом повел его внутрь по ярко освещенному коридору, который связывал надежно охраняемую внешнюю территорию тюрьмы с еще более тщательно охраняемыми камерами. По пути им пришлось дважды ждать, пока откроются металлические решетки, управляемые невидимым оператором, а потом — невероятной толщины стальная дверь. Непосредственно за ней начинался широкий, как шоссе-четырехрядка, коридор, тянувшийся вдоль всех семи примыкавших друг к другу зданий, где содержались заключенные.

Хэмбрик и Эйнсли задержались ненадолго у комнаты дежурных, в которой за пуленепробиваемым стеклом несли вахту двое охранников и женщина-лейтенант. Едва взглянув на них, она выдвинула наружу металлический ящичек, куда Эйнсли положил свой табельный автоматический девятимиллиметровый «Глок», пятнадцатизарядную обойму к нему и полицейское удостоверение. На время посещения все это поместят в сейф. О записывающем устройстве, которое он закрепил под пиджаком еще в машине, вопросов никто не задавал, и Эйнсли рассудил, что нет нужды самому сообщать о нем.

— Пора двигаться дальше, — поторапливал Хэмбрик, но в этот момент в коридор вошла группа человек из двадцати, загородив им проход. Вновь прибывшие были хорошо одеты, лица в напряженной сосредоточенности. В сопровождении двух охранников группа быстро прошла вдоль коридора.

— Свидетели, — чуть слышно шепнул Хэмбрик.

Эйнсли и сам понял, зачем здесь эти люди: «двенадцать уважаемых граждан», как предписывал закон, плюс те, кому разрешил присутствовать при казни начальник тюрьмы. От желающих отбоя не было, но число допущенных не могло превышать двадцати четырех. Обычно свидетелей собирали в условленном месте и доставляли в тюрьму на автобусе. Их появление означало, что все идет по плану, семь часов неминуемо приближаются.

Одна из дам в этой группе заседала в сенате штата, а двое мужчин были членами палаты представителей штата Флорида. Политики конкурировали друг с другом за право присутствовать при казнях, получавших громкий общественный резонанс. На этом зарабатывались голоса избирателей. К удивлению Эйнсли, он увидел среди свидетелей городского комиссара Майами Синтию Эрнст. Эта женщина была ему когда-то небезразлична… Впрочем, ее желание увидеть воочию, как умрет Дойл, легко поддавалось объяснению.

На мгновение их взгляды встретились, и у Эйнсли коротко перехватило дух. Она все еще имела над ним власть, понял он. Синтия наверняка тоже заметила его, но вида не подала и прошла мимо с выражением холодного равнодушия.

— Начальник тюрьмы разрешил вам побеседовать с Дойлом в административном офисе корпуса для смертников, — сказал Хэмбрик, когда они смогли двигаться дальше. — Его туда приведут к вам. Все подготовительные процедуры он уже прошел. — Лейтенант взглянул на часы. — У вас будет минут тридцать, едва ли больше. Кстати, вам доводилось присутствовать на казни?

— Да, один раз.

Было это три года назад. Старшие члены семьи попросили его тогда сопроводить молодую супружескую пару, пожелавшую увидеть казнь отпетого негодяя, который изнасиловал и убил их восьмилетнюю дочь. Эйнсли сумел раскрыть это дело. Но сколько он ни твердил себе, что наблюдает за казнью по долгу службы, ему не удалось избежать эмоционального потрясения.

— Значит, поприсутствуете еще раз, — сказал Хэмбрик. — Дойл высказал просьбу, чтобы вас сделали свидетелем. Ваша кандидатура уже утверждена.

— Меня, естественно, не спросили, — вздохнул Эйнсли. — Хотя теперь это не имеет значения.

Хэмбрик только пожал плечами.

— Я тоже разговаривал с Дойлом, — сказал он. — Он к вам явно неравнодушен и относится, не скажу с восхищением, но не без пиетета. Вам удалось каким-то образом сойтись с ним?

— Ни в коей мере! — Эйнсли произнес это подчеркнуто резко. — Я выследил и посадил эту сволочь, вот и все. Вообще-то, он меня ненавидит. На суде он напал на меня, называл клятвопреступником, продажной ищейкой, поносил на чем свет стоит.

— У этих чокнутых настроение меняется чаще, чем мы с вами передачи в машине переключаем. Сейчас он запел иначе.

— Это не имеет никакого значения. Я здесь только для того, чтобы получить ответы на ряд вопросов, прежде чем он умрет. Что до моего к нему личного отношения, то по любой шкале оно попросту равно нулю.

Хэмбрик замолк, обдумывая его слова, потом спросил:

— Вы и правда были когда-то священником?

— Да. Вам Дойл сказал об этом?

Хэмбрик кивнул.

— Сам-то Дойл считает, что вы по-прежнему носите сан. Я был там прошлым вечером, когда он попросил вызвать вас. Он еще бормотал что-то из Библии о мести и воздаянии…

— Это из «Послания к римлянам», — подтвердил Эйнсли. — «…Дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорят Господь».

— Точно. А потом он окрестил вас ангелом отмщения Господня. Как я понял, вы для него больше, чем просто священник. Должно быть, наш святой отец рассказал вам обо всем этом по телефону?

Эйнсли покачал головой. На него угнетающе действовала обстановка. Больше всего ему хотелось бы оказаться сейчас дома за завтраком с Карен и Джейсоном. Что ж, теперь, по крайней мере, он понимал, почему Рэй Аксбридж так раздраженно с ним разговаривал и твердил о «богохульстве».

Они подошли к корпусу для приговоренных к высшей мере, или к Дому Смерти, как называли его неофициально. Он занимал три этажа и редко пустовал. Заключенные дожидались здесь рассмотрения апелляции, а потом своей очереди умереть. Эйнсли знал, что, кроме обычных камер, здесь есть «камера последнего дня» — более чем спартански оборудованное помещение, где смертники проводили не день, а последние шестьдесят пять часов перед казнью под непрерывным наблюдением надзирателей. В подготовительном боксе основным предметом обстановки было старенькое парикмахерское кресло, где обреченному выбривали голову и лодыжку правой ноги, чтобы обеспечить наилучший контакт с электродами. В самом же зале казней, помимо электрического стула — «старого электрогриля» на жаргоне заключенных, — располагались скамьи для свидетелей и наглухо закрытая будка палача.

Приготовления в зале казней велись наверняка уже не один час. Первым сюда наведывался главный электрик, чтобы подключить стул к источнику питания, отрегулировать напряжение, проверить предохранители и ту единственную рукоятку, с помощью которой облаченный в черный балахон с капюшоном палач пронизывал тело приговоренного двумя тысячами вольт — для верности автоматика повторяла разряд восемь раз. Смерть от такого удара током наступала в течение двух минут, но предполагалось, что сознание человек терял безболезненно и в первую же секунду. Как и многие другие, Эйнсли сомневался, что такая смерть не приносит мучений, впрочем, подкрепить сомнения фактами, а тем более свидетельскими показаниями, по понятным причинам, не представлялось возможным.

Еще одним непременным атрибутом зала казней был красный телефонный аппарат, стоявший так, что приговоренному он был хорошо виден. Непосредственно перед приведением приговора в исполнение начальник тюрьмы связывался по этому телефону с губернатором штата, чтобы получить окончательное разрешение. В свою очередь губернатор мог позвонить начальнику тюрьмы буквально за несколько секунд до того, как рука палача ляжет на рубильник, чтобы остановить казнь. Поводом для этого могли быть неожиданно обнаруженные новые доказательства, распоряжение Верховного суда США или иные причины сугубо юридического характера. Так бывало в прошлом, так вполне могло произойти и сегодня.

По неписаному правилу, каждую казнь неизменно задерживали ровно на минуту — вдруг телефон зазвонит чуть позже назначенного времени! Таким образом, казнь Дойла должна была состояться не в семь утра, а в семь часов одну минуту.

— Вот мы и пришли, — объявил Хэмбрик. Он отпер ключом крепкую деревянную дверь и щелкнул выключателем, осветив комнатенку без окон размером в шесть квадратных метров. Из мебели в ней был лишь простой деревянный письменный стол, кресло с высокой спинкой по одну сторону, привинченный к полу металлический стул по другую, — и все.

— Шеф редко сюда заглядывает, — пояснил Хэмбрик, — разве что в дни казни.

Он жестом указал Эйнсли на кресло позади стола.

— Садитесь сюда, сержант, я скоро вернусь.

Пока лейтенанта не было в комнате, Эйнсли включил спрятанный диктофон.

Менее чем через пять минут Хэмбрик вернулся. За ним вошли два надзирателя, которые не столько вели, сколько волокли за собой субъекта, которого Эйнсли моментально узнал. Дойл был в кандалах и наручниках, которые в свою очередь были прикованы к плотно облегавшему талию заключенного поясу. Замыкал шествие отец Рэй Аксбридж.

Последний раз Эйнсли видел Дойла почти год назад во время оглашения приговора. Перемена в нем поразила его. На суде это был пышущий здоровьем, высоченный и мощный физически мужчина, агрессивный пропорционально телосложению — сейчас он выглядел почти жалким. Он стал сутулиться, плечи обмякли, потеря в весе одинаково проступала и в тощей фигуре, и в осунувшемся, словно сморщившемся лице. Вместо агрессивного блеска в глазах — нервная неуверенность в себе. Его голову уже обрили для казни, и обнажившаяся неестественно розовая кожа усиливала общее впечатление беззащитной приниженности. В последнюю минуту голову ему смажут электропроводным гелем и надвинут металлический шлем.

Аксбридж сразу попытался взять инициативу в свои руки. Он был облачен в сутану, в руке держал требник. Плечистый и рослый, с почти аристократическими чертами лица, священник обладал запоминающейся внешностью, что Эйнсли отметил про себя еще при первой встрече. Не обращая на него внимания, Аксбридж обратился к Дойлу:

— Мистер Дойл, я останусь с вами, чтобы упование на милосердие Господа до самого последнего момента не покидало вас. Хочу напомнить вам еще раз, что от вас не имеют права требовать каких-либо заявлений, а вы больше не обязаны отвечать на вопросы.

— Минуточку! — Эйнсли рывком поднялся из кресла и встал рядом с остальными. — Послушай, Дойл, я потратил восемь часов, чтобы добраться сюда из Майами, потому что тебе захотелось меня видеть. Отец Аксбридж сказал, что ты решил мне что-то сообщить.

Чуть опустив взгляд, Эйнсли заметил, как жестко стянуты вместе наручниками побелевшие кисти рук Дойла. Он кивком указал на это Хэмбрику.

— Не могли бы вы снять их на время нашего разговора?

— Нет, — покачал головой лейтенант. — С тех пор как Дойл у нас, он избил троих наших людей. Одного пришлось госпитализировать.

— Тогда забудьте о моей просьбе, — лишь кивнул в ответ Эйнсли.

Услышав его голос. Дойл вскинул голову. Сам ли голос возымел такое действие или просьба снять с него наручники, но Дойл вдруг опустился на колени и грохнулся бы лицом о пол, не удержи его охранники. Но и в этом положении Дойл сумел податься немного вперед к руке Эйнсли и безуспешно попытался ее поцеловать.

Слегка заплетающимся языком он пробормотал:

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил…

— Нет! Нет! — разразился криком багровый от гнева Аксбридж. — Это богохульство! Этот человек не…

— А ну-ка молчать! — криком же оборвал его Эйнсли. Затем он обратился к Дойлу уже более спокойно: — Я давно не священник. Ты это знаешь, но если тебе хочется в чем-то мне исповедаться, я готов выслушать тебя просто как человек человека.

— Вы не можете принимать исповедь! Не имеете права! — возопил Аксбридж.

— Святой отец… — упрямо повторил Дойл свое обращение к Эйнсли.

— Я же объяснил вам, что он не священнослужитель! — зашелся криком Аксбридж.

Дойл что-то чуть слышно пробормотал.

— Он ангел отмщения Господня, — уловил его слова Эйнсли.

— Это святотатство! Не допущу! — грохотал Аксбридж.

Неожиданно Дойл повернулся к нему и сказал, осклабившись:

— Шел бы ты на…! — потом обратился к тюремщикам: — Уберите эту мразь отсюда!

— Думаю, вам лучше уйти, святой отец, — сказал Хэмбрик. — Он не желает вашего присутствия здесь, это его право.

— Никуда я не уйду!

Хэмбрик заговорил резче:

— Прошу вас, святой отец! Вы же не хотите, чтобы я приказал вывести вас силой?

Получив сигнал от лейтенанта, один из надзирателей оставил Дойла и ухватил за плечо Аксбриджа. Тот дернулся, высвобождаясь:

— Вы не посмеете! Я — служитель Господа! — Надзиратель замер в нерешительности, а Аксбридж сказал, глядя на Хэмбрика в упор:

— Вы еще об этом пожалеете. Я сообщу о вашем поведении самому губернатору. Какое счастье, что Церковь от вас избавилась! — презрительно бросил он в сторону Эйнсли, смерил всех негодующим взглядом и вышел.

Элрой Дойл, который все еще стоял на коленях перед Эйнсли, начал снова:

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Последний раз я исповедовался… Не помню ни хрена, когда это было!

При других обстоятельствах Эйнсли улыбнулся бы, но сейчас его обуревали противоречивые чувства. Совесть была неспокойна. Да, он хотел выслушать исповедь Дойла, но не выдавая себя за кого-то другого.

Тут на помощь пришел Хэмбрик. Озабоченно взглянув на часы, он вернул ситуацию в область здравого смысла:

— Если вы хотите успеть его выслушать, делайте, как он хочет.

Эйнсли колебался. Надо сделать все это иначе, думал он.

Но необходимость узнать возобладала… Получить ответы на вопросы и, быть может, по-новому взглянуть на события, которые произошли уже давно.

А началось все в Кокосовом оазисе прохладным январским утром два года тому назад в начале восьмого.

Часть II. «Прошлое»

Глава 6

Орландо Кобо, немолодой уже сотрудник охраны отеля «Ройел Колониел», расположенного в Кокосовом оазисе, одном из «спальных» районов Майами, устал. Он совершал последний обход восьмого этажа, прежде чем отправиться домой. Было около семи утра после долгой, но не богатой событиями ночи. Всего три мелких происшествия за восьмичасовую смену.

«Ройел Колониел» называли иногда богадельней, потому что здесь не буянила молодежь, не устраивались оргии, как не бывало и проблем с наркоманами. Большинство постояльцев неизменно составляла пожилая и солидная публика, которой нравился покой немноголюдного вестибюля отеля, обилие зелени в кадках да и сам архитектурный стиль, в котором отель был построен — кто-то однажды определил его как «свадебный торт из кирпича».

Впрочем, именно такой отель и был более всего уместен в Кокосовом оазисе, где поразительным образом старомодное соседствовало с современным. В этом районе покосившиеся столетние домишки стояли бок о бок с фешенебельными особняками; дешевые мелочные лавки располагались дверь в дверь с пугающими дороговизной модными магазинами; забегаловки, где можно было перекусить на скорую руку, соседствовали с ресторанами для утонченных гурманов. Словом, бедность и богатство обитали здесь рука об руку. У Кокосового оазиса, считавшегося старейшим кварталом Майами (поселок возник на двадцать лет раньше самого города), было не одно, а несколько лиц, и каждое желало главенствовать.

Понятно, однако, что не об этом размышлял Кобо, когда вышел из лифта и направился вдоль коридора восьмого этажа. Он не был философом и даже не жил в Кокосовом оазисе, приезжая каждый день на работу из Северного Майами. Ничто не предвещало неприятностей, мыслями он уже был на пути домой.

В самом конце коридора, где находилась пожарная лестница, он вдруг заметил, что дверь номера восемьсот пять чуть приоткрыта. Изнутри доносились громкие звуки то ли радиоприемника, то ли телевизора. Кобо постучал. Не получив ответа, он открыл дверь, просунулся внутрь и сразу скривился от невыносимой вони. Зажав рот и нос ладонью, он вошел. От зрелища, открывшегося ему в комнате, Кобо почувствовал слабость в коленках. Прямо перед ним в огромной луже крови лежали два трупа — мужчины и женщины, а куски человеческой плоти были разбросаны вокруг.

С невероятной быстротой охранник выскочил в коридор. Ему стоило изрядных усилий сохранять самообладание. Он снял с пояса мобильный телефон и набрал 911.

— Служба «Девять-один-один» слушает! — ответила дежурная. — Чем мы можем вам помочь?

Короткий гудок означал, что разговор начал записываться на пленку.

Дежурная центра связи полиции Майами выслушала сообщение Орландо Кобо о двойном убийстве в отеле «Ройел Колониел».

— Вы сотрудник охраны?

— Точно так, мэм.

— Где вы находитесь?

— Прямо рядом с номером. Это — восемьсот пятый.

В процессе разговора дежурная набирала информацию на экране компьютера. Спустя считанные мгновения ее прочитает диспетчер соответствующего отдела.

— Оставайтесь на месте, — сказала охраннику дежурная, — и возьмите дверь номера под контроль. Не пускайте туда никого до прибытия наших людей.

Полицейский Томас Себайос в патрульной машине под номером сто шестьдесят четыре курсировал в паре километров оттуда, в районе шоссе Саут Дикси, когда получил вызов из центра. Его машина тут же почти на месте развернулась, взвизгнув покрышками, и с воющей сиреной понеслась по направлению к «Ройсл Колониел».

Еще несколько минут, и Себайос присоединился к Кобо у двери восемьсот пятого номера.

— Я навел справки в нашей службе размещения, сказал ему охранник, сверяясь со своими записями. — Этот номер занимали супруги Фрост из Индианы. Гомер и Бланш Фрост. — Кобо передал полицейскому листок с именами и ключ-карту от номера.

Вставив карту в прорезь замка, Себайос открыл дверь и осторожно вошел. Инстинктивно отшатнувшись в первое мгновение, он заставил себя вникнуть в детали обстановки, вскоре ему предстояло дать ее подробное описание.

Перед ним были трупы пожилых мужчины и женщины, связанные, с кляпами во рту, они находились в сидячем положении друг против друга словно для того, чтобы один мог видеть, как умирает другой. Лица жертв носили следы побоев, у мужчины были выжжены глаза. Тела покрывали множественные ножевые раны. Звуковым фоном для всего этого ужаса служили мощные аккорды тяжелого рока, несшиеся из радиоприемника.

Томас Себайос решил, что с него достаточно. Он вернулся в коридор и по радио вызвал диспетчера; его личный номер автоматически должен был высветиться при этом на дисплее компьютера. Все еще прерывающимся голосом он попросил:

— Соедините меня с отделом по расследованию убийств на первом.

Тактический первый радиоканал был зарезервирован для переговоров сотрудников отдела по расследованию убийств. Сержант Малколм Эйнсли, личный номер тринадцать-десять как раз ехал тогда на работу в машине без маркировки и уже успел доложить диспетчеру, что приступил к обязанностям. В этот день группа Эйнсли была дежурной.

По сигналу из центра связи Эйнсли переключился на первый канал:

— Тринадцать-десять слушает. Прием.

— Два трупа в отеле «Ройел Колониел», — доложил Себайос. — Номер восемьсот пять. Возможно, вариант тридцать один. — Он сделал паузу, сглотнул и более решительно сказал:

— Поправка, это стопроцентный тридцать первый и очень тяжелый.

«Вариант тридцать один» на языке полицейского радиообмена означал убийство.

— Направляюсь к вам, — ответил Эйнсли. — Изолируйте помещение. Никого туда не впускайте и не входите сами.

Эйнсли резко развернул машину и, прибавив газу, помчался в обратном направлении. На ходу он вызвал по радио детектива Бернарда Квинна и приказал прибыть в «Ройел Колониел».

Остальные сыщики из его группы уже разъехались по другим вызовам. В последние месяцы убийств совершалось все больше, на столах детективов скапливались груды дел. Вот и нынешний день приносил новую страшную жатву.

Эйнсли и Квинн подъехали к отелю с интервалом в считанные секунды и вместе направились к лифтам. Седеющий, с усталым, покрытым морщинами лицом, Квинн умел и любил одеваться. В этот день на нем был темно-синий блейзер, серые брюки с безукоризненными стрелками и галстук в полоску. Англичанина по рождению, американцем его сделали приемные родители, он был ветераном полиции — шестидесятилетие и выход на пенсию уже не за горами.

Коллеги относились к Квинну с уважением и симпатией отчасти потому, что никогда в жизни он никому не перебежал дороги. Став детективом, он прекрасно справлялся с работой, но к повышению не стремился. Он попросту не хотел брать на себя ответственность за других и даже не пытался сдать экзамены на сержанта, хотя справился бы с ними легко. При всем при этом Квинну с легким сердцем можно было поручить любое расследование.

— Возьмешь это дело на себя, Берни, — распорядился Эйнсли. — Я помогу, чем смогу. Принимайся за работу.

Еще в холле гостиницы у стойки регистрации Эйнсли заметил двух журналисток. Они, вероятно, были из тех репортеров, что кружат по городу, слушая переговоры полицейских по радио, чтобы первыми подоспеть на место преступления. Одна из них узнала детективов и опрометью бросилась к их лифту, но не успела — створки дверей сомкнулись.

— А ведь у кого-то день начинается по-человечески! — сокрушенно вздохнул Квинн.

— Скоро сам убедишься, — сказал Эйнсли. — Как знать, ты, быть может, еще будешь скучать на пенсии по этой свистопляске.

Как только они вышли на восьмом этаже, путь им преградил охранник.

— Если вы, джентльмены, сюда по делу… — начал Кобо, но осекся, заметив полицейские значки полиции Майами, которые Эйнсли и Квинн предусмотрительно прицепили на карманы пиджаков.

— К сожалению, именно по делу, — подтвердил Квинн.

— Извините! Рад, что вы уже здесь. Я просто не пускаю сюда никого, у кого нет…

— Продолжайте в том же духе, — велел Эйнсли. — Оставайтесь пока здесь. Сюда прибудет много наших людей, но посторонних не пропускайте. Даже в коридор.

— Слушаюсь, сэр! — Ошеломленный происшествием Кобо забыл, что собирался домой.

На пороге номера восемьсот пять их ждал Себайос, преисполненный к прибывшим почтения. Как многие молодые полицейские, он мечтал в будущем сменить форму патрульного на штатский костюм детектива, а потому не прочь был произвести хорошее впечатление. Он передал им листок с именами, полученный прежде от охранника, доложил, что место преступления сохранено в неприкосновенном виде, если не считать краткого осмотра, проведенного им самим.

— Отлично, — кивнул Эйнсли. — Оставайтесь здесь, я вызову вам в помощь еще двоих. Пресса уже в отеле, очень скоро они начнут ломиться сюда. Ни один не должен прорваться на этаж. И никакой информации. Твердите им, что позже они получат ее у представителя службы по связям с общественностью. Никто не должен приближаться к двери номера без моего или инспектора Квинна разрешения. Инструкции ясны?

— Да, сэр.

— Вот и хорошо. Так… Теперь посмотрим, что мы тут имеем.

Стоило Себайосу открыть дверь восемьсот пятого номера, Квинн в отвращении наморщил нос.

— Стало быть, вот этого мне будет не хватать на пенсии?

Эйнсли только помотал головой в ответ. Это и в самом деле тошнотворно — запах смерти, прогорклая вонь, от которой никуда не деться на месте убийства, особенно если из открытых ран вытекло много крови.

Оба детектива пометили в блокнотах время, когда вошли в номер. Теперь до самого окончания следствия им предстояло фиксировать на бумаге каждый свой шаг. Трудоемко, но крайне важно — позднее в суде адвокаты не преминут поставить под сомнение их способность запоминать детали, не прибегая к записям.

Но поначалу они просто застыли, пораженные чудовищной картиной: две кровавые лужи, начавшие подпекаться по краям, два обезображенных, уже тронутых разложением трупа. Любой начинающий детектив из отдела убийств первым делом узнавал на практике, что, как только жизнь покидает человеческое тело, его распад происходит поразительно быстро. Стоит сердцу перестать разгонять кровь по жилам, как мириады микробов обращают плоть в тлен. Эйнсли хорошо помнил, как один судебной медик со стажем в запале кричал: «Гниль! Дерьмо! Вот что такое труп. Мы в нем порылись и узнали все, что нужно, лучше как можно быстрее от него избавиться. Человеческие останки необходимо тут же сжигать! Это оптимально. Кому захочется развеять прах по ветру. Бога ради! Никаких возражений! А вот гробы, могилы, кладбища — чистое варварство. Земле можно найти гораздо лучшее применение».

Восемьсот пятый номер был вдобавок основательно разгромлен. Стулья перевернуты, постельные принадлежности скручены жгутом, одежда убитых разбросана по всей комнате. Радиоприемник на подоконнике продолжал грохотать.

— Когда вы вошли сюда в первый раз, что передавали? — спросил Квинн, обернувшись к Себайосу.

— Примерно то же, что и сейчас. И охранник из отеля говорит, что слышал эту музыку. Сдается мне, это станция «Металл-105».

— Спасибо, — кивнул Квинн, черкнув в блокноте. — Сын обожает эту муть, а я лично от нее моментально зверею.

Эйнсли в этот момент уже настукивал кончиком пальца по кнопкам мобильного телефона. За трубку аппарата в номере восемьсот пять нельзя было браться, пока не сняли отпечатки пальцев.

Первым делом он связался с группой экспертов-криминалистов — одним из штатских подразделений управления полиции Майами, чьи сотрудники работали по контракту. На них должна лечь техническая часть осмотра места преступления. Они сфотографируют здесь все вплоть до мельчайших улик, которые неопытный глаз даже не заметит, снимут отпечатки пальцев, соберут кровь на анализ и все прочее, что может понадобиться сыщикам. Важнее всего было сохранить место преступления в неизменном виде до прибытия криминалистов. Один случайный человек, оказавшийся здесь, мог уничтожить важную улику и конец преступление не раскрыто, убийца разгуливает на свободе. Случалось, что такими профанами оказывались высокие полицейские чины, которые вообще любят «выезжать на убийства», движимые любопытством чистейшей воды. Поэтому уже давно действовало правило, что только ведущий следователь из отдела по расследованию убийств распоряжается на месте преступления, пусть он и самого младшего чина в полицейской табели о рангах.

Затем Эйнсли позвонил с докладом своему начальнику лейтенанту Ньюболду, который был уже в пути, чтобы лично присутствовать при начале расследования; сделал запрос в прокуратуру штата, чтобы выслали своего представителя; убедительно попросил пресс-службу взять на себя журналистов, осадивших отель.

Как только криминалистическая экспертиза закончит работать с трупами, Эйнсли отдаст их медику. Чем раньше он осмотрит тела, тем лучше для следствия.

Потом трупы отвезут в окружной морг, произведут вскрытие, при котором будет присутствовать Бернард Квинн.

Пока Эйнсли был занят телефонными звонками, Квинн натянул на правую руку резиновую перчатку и осторожно выдернул вилку из розетки, отключив гремевшее радио. Затем он принялся за методичный осмотр жертв преступления: характер ран, одежда, содержимое карманов, предметы, лежащие рядом с трупами, — все наблюдения аккуратно заносились в блокнот.

Отметил он и несколько дорогих на вид ювелирных украшений, сложенных на столике у кровати. Следующее открытие заставило его вскрикнуть:

— Ты только посмотри на это!

Эйнсли поспешил откликнуться на зов и тоже увидел, что позади трупов, невидимые поначалу, были сложены рядком четыре дохлые кошки. Непостижимая дикость! Некоторое время сыщики в изумлении разглядывали жалкие тушки.

— Этим нам хотели что-то сказать, — заметил Эйнсли после тягостной паузы. — Есть предположения, что именно?

— Вот так, сразу? Нет… — в задумчивости ответил Квинн. — Видно, придется поломать голову.

Потом месяцами почти все в их отделе ломали над этим головы. Выдвигались версии, порой весьма замысловатые, но по всестороннем рассмотрении все они отвергались как не правдоподобные. Только много позже стало очевидно, что на месте убийства Фростов присутствовала еще одна, все проясняющая улика, находившаяся в нескольких сантиметрах от несчастных мурок.

Теперь же Квинн склонился, чтобы поближе рассмотреть грубо отсеченные от тел куски плоти. Всего через несколько мгновений он шумно сглотнул. Эйнсли бросил на него встревоженный взгляд.

— Что с тобой?

— Сейчас… — только и сумел выдавить из себя Квинн, метнувшись к двери. Полминуты спустя завтрак, с аппетитом съеденный Kвинном около часа назад, оказался в унитазе. Прополоскав рот и хорошенько умывшись, он вернулся к работе.

— Давненько со мной этого не приключалось, — сказал он с виноватым видом.

Эйнсли только кивнул. Квинн мог не извиняться: время от времени подобные казусы происходили с каждым из них, и никто не считал это слабостью. Действительно непростительным было бы сблевать прямо на месте преступления, сделав вещественные доказательства непригодными для экспертизы.

Донесшиеся из коридора громкие голоса возвестили о прибытии криминалистов. Первым вошел старший группы Хулио Верона, за ним — эксперт первого ранга Сильвия Уолден. Верона, приземистый лысоватый крепыш, с порога принялся изучать обстановку острыми темными глазками. Уолден, молоденькая длинноногая блондинка, была специалистом по дактилоскопии и имела при себе черный чемоданчик размером чуть больше обычного «дипломата».

Некоторое время все молчали. Потом Верона помотал головой и сказал со вздохом:

— У меня вот двое внучат… Сегодня утром за завтраком мы смотрели телевизор. Как раз показывали сюжет, как пара школьников убила дружка своей матери. Я и говорю малышам: «Вам от нас достанется в наследство совсем обезумевший мир». И тут как раз звонок, и теперь вот этот ужас. — Он жестом указал на обезображенные трупы. — Все страшнее день ото дня, да?

— Этот мир всегда был невеселым местом, Хулио, — задумчиво отозвался Эйнсли. — Вся разница в том, что сейчас стало больше потенциальных жертв и убийц. Да и новости распространяются все быстрее. Скоро нам будут показывать эту жуть в прямых репортажах.

— Ты в своем репертуаре… философ… — пожал плечами Верона. — А по мне, как ни крути, все равно тоска.

Он начал фотографировать трупы, делая с каждой точки по три снимка: общий, средний и крупный планы. Помимо этого криминалисту нужно будет еще сфотографировать каждый уголок номера, коридор, лестничные клетки, лифты и само здание снаружи, уделяя особое внимание всем входам и выходам, которыми мог воспользоваться убийца. Такая съемка нередко выявляла детали, не замеченные следователями при первом осмотре. В обязанности Вероны входило к тому же составление детального плана места преступления, который позже внесут в память специального компьютера.

Сильвия Уолден пыталась выявить невидимые отпечатки пальцев, взявшись в первую очередь за входную дверь внутри и снаружи, где неосторожный преступник мог оставить след своей руки. Вламываясь в чужое жилище, нервничают самые закоренелые негодяи и нередко забывают о перчатках, правда, позже спохватываются.

Уолден наносила на деревянные поверхности смесь из черного графитного порошка и мельчайших металлических опилок, собирая излишки намагниченной щеточкой. Смесь пристает в тех местах, где попадает на влагу, липиды, аминокислоты, соли и другие химикалии, что и позволяет образоваться отпечатку.

На более гладких поверхностях — стекле, металле — применялся немагнитный порошок, притом разного цвета для лучшей видимости на том или ином фоне. Уолден умело манипулировала этим арсеналом, зная, что отпечатки получаются разными в зависимости от структуры кожи, температуры тела и веществ, которые прилипают к кончикам пальцев.

Томас Себайос тихо вошел в комнату и наблюдал теперь, как работает Уолден. Было заметно, что молодая женщина произвела на него сильное впечатление. Почувствовав на себе его взгляд, Сильвия с улыбкой обернулась и сказала:

— Добыть хорошие отпечатки труднее, чем думают многие.

— А по телевизору кажется легко, — просияв, ответил Себайос.

— По телевизору все легко. А вообще-то все дело в поверхности, — охотно пустилась в объяснения Сильвия. — Лучше всего снимать пальцы с ровной и гладкой поверхности, со стекла например, но только чистого и сухого. Если стекло пыльное, отпечатки выйдут смазанными, такие никуда не годятся. Дверные ручки для нас безнадежны… Плоские участки слишком малы, сплошные округлости, а отпечатки практически всегда смазываются, когда ручку поворачивают. — Уолден внимательнее посмотрела на юного патрульного и нашла его симпатичным. — А знаете, что качество отпечатков пальцев зависит и от того, что человек ел?

— Шутите?

— Нисколько. — Она еще раз улыбнулась ему и продолжала свой рассказ, ни на секунду не прерывая работы:

— Кислая пища способствует выделению подкожной влаги, отпечатки получаются более четкими. Так что если соберетесь совершить преступление, ни в коем случае не ешьте накануне цитрусовых. Никаких апельсинов, грейпфрутов или лимонов. Помидоры тоже лучше исключить. О, и уксус, разумеется! Уксус хуже всего.

— Но для нас-то лучше, — поправил Хулио Верона.

— Я собираюсь стать детективом, — сказал Себайос, — так что постараюсь все это запомнить. — Потом спросил у Сильвии: — Вы случайно не даете частных уроков?

— Вообще-то нет, — снова улыбнулась она, — хотя я могла бы сделать и исключение.

— Хорошо, тогда я с вами свяжусь, — с этими словами Себайос с довольным видом вышел из номера.

Малколм Эйнсли, невольно слышавший разговор, не удержался от ремарки:

— Я вижу, жизнь берет свое даже на месте убийства.

Уолден скорчила гримасу отвращения, еще раз посмотрев на трупы.

— Уж лучше так, а то вообще с ума сойдешь.

Сильвия сумела выделить несколько групп отпечатков пальцев, но принадлежали ли они убийце или убийцам, были ли оставлены самой покойной четой или персоналом отеля, можно будет определить только значительно позже. Теперь ей предстояло скопировать отпечатки на прозрачную пленку и поместить на карточки. С проставленной датой, местом обнаружения отпечатков и подписью эксперта такие карточки становились уликами, пригодными для предъявления в суде.

— Ты слышал про наш эксперимент в зоопарке? — спросил Верона, обращаясь к Эйнсли.

— Нет, — покачал головой тот. — Что за эксперимент?

— С разрешения нашего городского зверинца мы сняли отпечатки пальцев рук и ног у шимпанзе и других человекообразных обезьян, а потом проанализировали их… Пусть Уолден расскажет, — сделал он жест в сторону коллеги.

— Все оказалось в точности, как у людей, — сказала Сильвия Уолден. — Те же бороздки, завитки, петли, сходные индивидуальные признаки, словом, никаких отличий от человеческих отпечатков.

— Так что похоже, Дарвин был прав, а, Малколм? — не удержался от замечания Верона. — Копни под корень генеалогическое древо любого из нас, там — макака!

Верона знал о церковном прошлом Эйнсли, потому и съязвил.

Эйнсли никогда не был фундаменталистом, но и он в свое время разделял скептицизм католиков в отношении дарвиновского «Происхождения видов». Ведь Дарыш замахнулся на Промысел Божий, лишил человека права на превосходство перед остальным животным миром, ореола венца творения. Но с тех пор, как Эйнсли думал так, много воды утекло, и сейчас он ограничился замечанием:

— Да, сдается мне, старик Дарвин попал в точку.

Эйнсли прекрасно понимал, что все они в этой комнате: и Уолден, и Верона, и Себайос, и Квинн, и даже он сам — преследуют этими разговорами только одну цель — отвлечься, пусть ненадолго, от ужасающего вида трупов. Сторонний наблюдатель нашел бы их поведение цинично-хладнокровным, но их подлинные ощущения были далеко не такими. Психика человека, пусть даже психика многоопытного следователя из отдела по расследованию убийств, обладает способностью переваривать отвратительные картины лишь в крайне умеренных количествах.

Прибыл еще один эксперт-криминалист и занялся образцами крови. Он собирал кровь, которой разлилось предостаточно вокруг обеих жертв, в лабораторные пробирки. Эти пробы затем сравнят с анализом крови, сделанным во время вскрытия. Кто знает, быть может, одно из кровавых пятен оставил преступник или преступники?

Впрочем, в данном случае такое казалось маловероятным.

Затем эксперты взяли у Фростов анализы из-под ногтей на тот случай, если кто-то из них в борьбе с убийцей поцарапал его и под ногтями остались частички кожи, волоски, нитки или что-нибудь, что может навести на след. Эти образцы тщательно упаковали в пластиковые пакетики для отправки в лабораторию. В пакеты побольше уложили отсеченные руки, чтобы еще перед вскрытием снять отпечатки пальцев. Тогда можно будет поискать чужие отпечатки на телах убитых.

Тщательно изучили одежду Фростов, но не сняли ее: это будет сделано уже в морге перед вскрытием, где каждую вещь опять-таки поместят в отдельный полиэтиленовый мешок.

Все новые люди приходили сюда, гул разговора стал неумолчным, поминутно звонил телефон — в номере стало тесно, шумно, а вонь усилилась.

Эйнсли посмотрел на часы: без четверти десять. Он невольно подумал о Джейсоне, который как раз сейчас вместе со всеми третьеклашками сидит в школьном актовом зале в ожидании начала конкурса по правописанию. Карен и другие родители заняли места для зрителей, волнуясь за своих чад, но и гордясь их успехами. Эйнсли надеялся, что успеет туда, но ничего не вышло, как не выходило почти никогда.

Он заставил себя вернуться мыслями к расследованию. Быстро ли удастся раскрыть это дело? Хотелось надеяться, что да. Однако уже через несколько часов детективы столкнулись с главной проблемой: множество людей находились в отеле в ту ночь, но никто ничего подозрительного не заметил. Получалось, что убийца (или убийцы) проник в гостиницу и вышел из нее так, что не привлек к себе ни малейшего внимания. По приказу Эйнсли полицейские допросили всех постояльцев восьмого и еще двух этажей — сверху и снизу. Никто ничего не видел.

Естественно, за те семнадцать часов, которые Эйнсли провел на месте преступления в первый день, они с Квинном не раз обсуждали его возможные мотивы. Одним из вариантов было ограбление; среди вещей покойных сыщики денег не обнаружили. С другой стороны, найденные в номере драгоценности, оцененные позднее в двадцать тысяч долларов, остались нетронутыми. К тому же отобрать у пожилых людей наличность можно было, не лишая их жизни. В версию ограбления не вписывалась и ужасающая жестокость убийства, не говоря уже о дохлых кошках. Мотив преступления, таким образом, оставался не меньшей загадкой, чем личность преступника.

Первоначальная информация о Гомере и Бланш Фрост, полученная по телефону от полицейских в городке Саут Бенд в штате Индиана, рисовала их вполне безобидной, зажиточной супружеской парой без намека на склонность к каким-либо порокам, семейные неурядицы или возможные связи с преступным миром. Впрочем, через день-другой Берни Квинну все равно предстояло вылететь в Индиану, чтобы самому навести более подробные справки.

Установить некоторые факты и выдвинуть более или менее обоснованные гипотезы сумела только судебный медик Сандра Санчес, которая обследовала трупы на месте, а потом провела вскрытие.

Она полагала, что после того как жертвы связали и заткнули рты кляпами, их усадили так, чтобы они видели мучения друг друга. «Они находились в сознании, когда их пытали, — утверждала она, — их терзали медленно и методично».

Хотя орудия убийства сыщики на месте преступления не обнаружили, вскрытие показало, что смертельные раны были нанесены ножом, оставившим характерные следы на плоти и даже на костях убитых. И еще одна ужасающая деталь: в глазницы Гомеру Фросту налили какую-то легковоспламеняющуюся жидкость и подожгли. От его глаз остались буквально головешки, окруженные обугленной кожей. Муки женщины были так чудовищны, что она от боли, несмотря на кляп во рту, откусила себе кончик языка.

Доктор Санчес, которой было уже где-то под пятьдесят, отличалась прямотой нрава и язвительностью. Она носила только строгие деловые костюмы темно-синих или коричневых тонов, седеющие волосы собирала в пучок. Бернард Квинн знал, что одним из ее увлечений была сантерия — религия афро-кубинцев, получившая широкое распространение во Флориде, где в одном округе Дейд у нее насчитывалось семьдесят тысяч последователей.

Квинн припомнил, как однажды Сандра Санчес разглагольствовала при нем на эту тему. «Нет, я не то чтобы верю в оришей — богов сантерии… Но вы ведь верите в свои сказки? В Моисея, заставившего воды Красного моря расступиться, в непорочное зачатие, Иисуса с его пятью хлебами, Иону в чреве кита? Так вот, в поверьях сантерии нисколько не меньше логики. И она дает не меньшее утешение мятущимся душам, чем другие религии», — говорила она тогда.

Поскольку заклание жертвенных животных входило в число ритуалов сантерии, Квинн предположил, что с этим могут быть как-то связаны дохлые кошки, найденные рядом с трупами Фростов.

— Абсолютно исключено, — отрезала доктор Санчес. — Я осмотрела этих кошек. Их умертвили очень грубо — попросту удавили голыми руками. Жертвоприношения в сантерии совершаются благоговейно, острым ножом, животных не бросают как попало, а употребляют в пищу за праздничным столом. Кошки для этого не годятся.

Пришлось констатировать, что первоначальные результаты расследования оптимизма не внушают.

— Типичная головоломка, — доложил Эйнсли Лео Ньюболду.

«Головоломками» сыщики называли между собой дела, в которых отсутствовала всякая информация о преступнике, а иной раз и о жертве тоже. Не было ни свидетелей, ни хотя бы намека, в каком направлении вести следствие. Противоположностью «головоломкам» считались «щелкунчики» — легкие дела, когда в поле зрения полиции быстро попадали и подозреваемый, и улики, его изобличавшие. Легче всего обстояло с делами, о которых говорили: «взяли тепленьким», — что значило, что убийцу арестовали прямо на месте преступления.

Под конец, уже спустя долгое время после трагической кончины Гомера и Бланш Фростов, именно убийство из разряда «взяли тепленьким» позволило разгадать «головоломку» и закрыть дело пожилой четы из Индианы.

Глава 7

Около восьми утра в пятницу, через три дня после убийства в отеле «Ройел Колониел», Бернард Квинн пришел в отдел криминалистической экспертизы, расположенный на том же пятом этаже полицейского управления, что и отдел по расследованию убийств. Здесь среди компьютеров и столов, заваленных карточками с отпечатками пальцев, работали несколько экспертов. Сильвия Уолден, сидевшая перед экраном огромного дисплея, при его приближении подняла голову. Он заметил, что ее длинные волосы слегка влажны. Должно быть, она, как и сам Квинн, попала в жуткий ливень по дороге на работу.

— Доброе утро, Бернард, — приветствовала она его с улыбкой.

— Не такое уж оно пока и доброе, — мрачно отозвался он, — но, быть может, ты сумеешь подправить картину, а?

— Что, улик маловато? — спросила Сильвия сочувственно.

— Скажи лучше, их просто нет. Я, собственно, потому и пришел, что хотел узнать, какого дьявола ты так долго возишься с отпечатками. Где твое заключение?

— Три дня — это вовсе не долго, — резко возразила она. — У меня куча отпечатков, каждый надо проверить и идентифицировать. Тебе ли не знать…

— Прости, Сильвия, — сказал Квинн примирительно. — От этого тошнотворного дела я сам не свой. Тут не до хороших манер.

— Ладно, можешь не извиняться. Я тебя понимаю.

— Так что у тебя?

— Только что поступила электронная почта из Нью-Йорка. Прислали отпечатки пальцев мужчины, который останавливался в том номере до Фростов.

— На него в Нью-Йорке есть досье?

— Нет, он чист, но согласился дать свои пальчики, чтобы помочь нам. Я как раз только начала сравнивать их с теми, что есть у нас.

Уолден пользовалось компьютером, который был последним достижением техники, он назывался АСИОП — Автоматизированной системой идентификации отпечатков пальцев. Отсканировав отпечаток с места преступления, эта машина за два часа делала работу, на которую человек, это было точно подсчитано, затратил бы сто шестьдесят лет: сравнивала его с сотнями тысяч отпечатков в банках данных по всей Америке. Если находился аналогичный, компьютер тут же выдавал информацию о его владельце. Данные заносились в память с помощью цифрового кода, получить их можно было молниеносно. С помощью АСИОП многие преступления раскрывались сразу же. Более того, как только эта техника поступила на вооружение полиции, следователи вернулись к давним нераскрытым делам и сумели привлечь преступников к ответу. Но сегодня перед Сильвией стояла задача проще: сравнить отпечатки пальцев, полученные по модемной связи из Нью-Йорка, с отпечатками, обнаруженными в номере отеля «Ройел Колониел».

Ответ от компьютера поступил сразу же. Материал из Нью-Йорка полностью соответствовал полученному в гостинице.

Сильвия Уолден не сдержала вздоха:

— Боюсь, неважные новости, Берни.

Становилось ясно, что все отпечатки пальцев, которые ей удалось обнаружить в номере, принадлежали либо самим жертвам убийства, либо горничной, либо предыдущему постояльцу.

Квинн пригладил пальцами взъерошенные волосы и мрачно усмехнулся. Да, выдавались дни, когда время, остававшееся до пенсии, ползло черепашьими шагами.

— Надо признаться, я не слишком удивлена, — сказала Сильвия. — В нескольких местах я нашла лишь смазанные следы, что остаются от резиновых перчаток. Могу смело утверждать, что преступник орудовал в них. Хотя есть у меня еще кое-что…

— Что именно? — встрепенулся Квинн.

— Отпечаток ладони. Всего лишь части, но важнее, что он не принадлежит известным нам персонажам. Я специально просила снять для меня ладони у них у всех. И в картотеке полиции нет аналогичного. — Она порылась в бумагах у себя на столе и протянула Квинну листок с черно-белым оттиском фрагмента пятерни. — Вот он.

— Интересный рисуночек, — сказал Берни, повертев листок перед глазами, а затем вернув его Сильвии. — Если это портрет, то я никогда прежде не видел этого человека… Ну, а кроме шуток, будет от него какой-то прок?

— Будет, Берни, если ты приведешь ко мне подозреваемого. Я обработаю ему ладонь и смогу сказать тебе точно, был ли он на месте преступления.

— Если только счастье улыбнется, — заверил он, — я примчусь к тебе со скоростью звука.

Возвращаясь к себе в отдел по коридору пятого этажа, Квинн ощутил легкий прилив оптимизма. Эта ладошка… От нее можно плясать.

В деле Фростов улик оказалось катастрофически мало. На следующий день после убийства Квинн вернулся в «Ройел Колониел» с пространным списком вопросов. Он еще раз внимательно изучил место преступления, а потом вместе с главным экспертом-криминалистом Хулио Вероной они перебрали все найденные предметы, чтобы прикинуть их значимость. Одним из них был вскрытый конверт из банка «Ферст Юнион». Позже в тот же день Квинн дал себе труд обойти все филиалы этого банка, что были расположены по соседству. Ему удалось установить, что в канун убийства Фросты обналичили дорожные чеки на восемьсот долларов в отделении «Ферст Юнион» на Двадцать седьмой Юго-Западной авеню, то есть в двух шагах от гостиницы. Операционист, выдавший деньги, припомнил эту пожилую пару и уверенно показал, что никого больше с ними в банке не было. Точно так же, ни он, ни кто-либо другой из банковских служащих не заметил, чтобы за Фростами была слежка.

Квинн отдал распоряжение провести дополнительное дактилоскопическое обследование восемьсот пятого номера, но на этот раз в темноте с использованием флуоресцентного порошка, облучаемого лазером. Эта технология иной раз выявляла отпечатки пальцев, не замеченные при обычном осмотре. Но сейчас ничего нового обнаружить не удалось.

Управляющий «Ройел Колониел» снабдил его списком гостей отеля непосредственно в день убийства и еще более обширным списком постояльцев за предыдущий месяц. Полицейские должны будут переговорить с каждым — лично или по телефону. Если кто-то поведет себя подозрительно или агрессивно, старший офицер или даже сам Квинн займется этим субъектом более детально.

Охранник Кобо дал показания под присягой. Квинн устроил ему жесткий допрос, заставляя его припоминать все новые подробности на тот случай, если он упустил какую-нибудь важную мелочь. Не менее пристрастному допросу были подвергнуты и остальные работники гостиницы, так или иначе соприкасавшиеся с Фростами, но ничего нового от них узнать не удалось.

Полиция проверила все телефонные звонки, что были сделаны из номера. Они регистрировались непосредственно в отеле, звонивших Фростам помогла выявить телефонная компания, предоставившая сыщикам доступ к этим данным по постановлению властей. Но и это ничего не дало.

Квинн не преминул связаться с несколькими полицейскими информаторами, надеясь выудить что-нибудь из слухов, которыми полнится улица. «Стукачам» пообещали вознаграждение, но результат все равно оказался нулевым.

Побывал он и в Саут Бенде, выяснил в тамошней полиции, что ничего криминального за Фростами не водилось. Выразив соболезнования родственникам, он подробно расспросил их о прошлом Фростов. В первую очередь его интересовало, были ли у них враги и вообще люди, желавшие им зла. Ответом на эти вопросы было «нет».

Вернувшись в Майами, Квинн и Эйнсли были немало удивлены отсутствием традиционных в таких случаях телефонных звонков в полицию. Убийство широко освещалось в средствах массовой информации. Его основные детали сообщил отдел по связям с общественностью, хотя по заведенному в отделе по расследованию убийств обыкновению некоторые подробности были опущены, чтобы их знали только детективы и сам убийца. Случись подозреваемому проговориться о них — по оплошности или делая признание — позиции обвинения в суде значительно усиливались.

В этот раз было решено не предавать огласке, что на месте преступления были найдены четыре дохлые кошки, а глаза Гомера Фроста убийца выжег…

Потом потекли недели — одна, вторая, третья. Шансы на успех казались все призрачнее. В делах об убийствах важно получить реальные результаты в первые же двенадцать часов. Если по их истечении нет хорошей рабочей версии и подозреваемых, вероятность раскрытия убывает с каждым днем.

Здесь ведь важны три вещи: свидетели, улики и признание подозреваемого. Без первого и второго маловероятно добиться третьего. В деле же Фростов поразительным образом не было вообще ничего.

Прошло время, в городе были совершены новые убийства, дело Фростов, естественно, потеряло первостепенность.

Преступность во Флориде росла из месяца в месяц. Все полицейские штата, не только сотрудники отдела по расследованию убийств, были завалены работой, людей не хватало. Особенно досаждала та бумажная Ниагара, что изливалась на каждого из них: входящие, исходящие, телексы, факсы, донесения, протоколы, запросы сверху и снизу, данные лабораторных экспертиз, ориентировки — конца этому не предвиделось.

Поэтому в силу необходимости приходилось делить бумаги на важные и не очень. Приоритет отдавался неотложным местным делам, а дальше документами занимались по мере убывания важности, но только определить эту меру удавалось не всегда. Некоторые сообщения и запросы лишь бегло просматривали и откладывали в сторону, рассчитывая прочитать потом. В отдельных случаях это «потом» наступало через три, шесть, а то и девять месяцев, если наступало вообще.

«Кипой вечного завтра» назвал как-то эти бумажные залежи Бернард Квинн и к месту процитировал из «Макбета»:

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».

Так тихими шагами жизнь ползет…

Вот почему телекс из полицейского управления флоридского городка Клиэруотер, разосланный пятнадцатого марта по всем подразделениям полиции штата, провалялся в отделе по расследованию убийств Майами пять месяцев, прежде чем был прочитан.

Телекс подписал детектив Нельсон Эбреу. Потрясенный жестокостью двойного убийства, совершенного тогда в Клиэруотере, он просил информировать его обо всех сходных преступлениях на территории штата. В телексе упоминалось о «необычных предметах», оставленных на месте преступления, в том случае это был дом, где жили жертвы. Что это были за предметы, не уточнялось. Полиция Клиэруотера так же скрывала некоторые подробности, как это делала полиция Майами в деле Фростов.

Среди обитателей Клиэруотера высок был процент стариков. Там от руки убийцы погибли супруги Хэл и Мейбл Ларсен, обоим уже перевалило за семьдесят. Их связали, заткнули рты кляпами, а потом усадили друг напротив друга и мучили, пока они не умерли от потери крови. Их зверски избили и нанесли множественные ножевые раны. Удалось установить, что за несколько дней до гибели Ларсены получили по чеку тысячу долларов, но никакой наличности в доме обнаружить не удалось. Сыщики не сумели найти ни свидетелей, ни посторонних отпечатков пальцев, ни орудия преступления. За отсутствием подозреваемых следствие зашло в тупик.

Детектив Эбреу получил-таки несколько ответов на свой запрос, но ни один из них не помог продвинуться ни на шаг. Дело числилось в нераскрытых.

Прошло два с половиной месяца, и — еще одно место, где произошло убийство: Форт-Лодердейл, двадцать третьего мая.

Снова супружеская пара, чета Хенненфельдов, снова пожилая — обоим было за шестьдесят; жили они в квартире на бульваре Оушен недалеко от пересечения его с Двадцать первой улицей. И в этот раз убитых обнаружили связанными, с кляпами, в сидячем положении друг против друга. Трупы носили следы жестоких побоев и были буквально искромсаны ножом.

Лишь через четыре дня после убийства, когда по всей лестничной клетке начал распространяться омерзительный запах разложения, один из соседей вызвал полицию. Помощник шерифа, детектив Бенито Монтес взломал дверь, вошел и едва не потерял сознание от кровавого зрелища и невыносимой вони.

На месте этого преступления «необычных предметов» не нашли. Ужасной деталью здесь был обыкновенный комнатный электрообогреватель. Выдернутой из него спиралью убийца обернул ноги Ирвинга Хенненфельда и включил прибор в сеть. Спираль, конечно, перегорела еще до того, как обнаружили тела, но ступни и лодыжки несчастного успели полностью обуглиться. Из квартиры исчезли все наличные деньги.

И опять ни отпечатков пальцев, ни подозреваемых, ни орудия преступления.

Детектив шерифа Бенито Монтес вовремя вспомнил о схожем убийстве пожилых супругов в Кокосовом оазисе, совершенном месяца три назад. Он позвонил в отдел по расследованию убийств полиции Майами, а на следующий день приехал побеседовать с Бернардом Квинном.

В противоположность ветерану Берни Квинну, Монтес был молод, коротко стрижен по моде, но столь же современно одет — в тот день на нем был темно-синий костюм и шелковый галстук в полоску. Два часа сыщики сверяли записи по делам Фростов и Хенненфельдов, изучали фотографии. Они сошлись во мнении, что почерк убийц в этих двух случаях совпадал, сходной была и зверская жестокость расправ.

И еще одна мелкая деталь: когда тела были обнаружены, в квартире играло радио, включенное, скорее всего, преступником.

— Ты помнишь, что это была за музыка? — спросил Квинн.

— Само собой! Тяжелый рок, такой громкий, что я голоса своего не слышал.

— У нас аналогично, — кивнул Квинн, делая пометку в блокноте.

— Это один и тот же мерзавец, — заявил Монтес решительно. — Без сомнения, один и тот же.

— А ты уверен, что это был один человек? — полюбопытствовал Квинн.

— Да, вполне. Он громадного роста, силен, как бык, и вдобавок умен.

— То есть из образованных?

— Нутром чую, что нет.

— Согласен, — кивнул Квинн.

— Он получает наслаждение, ловит кайф от этого, определенно садист.

— А что скажешь о наших дохлых кошках?

Монтес помотал головой:

— Могу только предположить, что ему нравится убивать. Вероятно, передушил кошек, чтобы скоротать время, а потом шутки ради принес с собой.

— А я по-прежнему думаю, что это послание. Некая зашифрованная записка, к которой мы никак не подберем ключ.

Когда Монтес собрался уезжать, Бернард Квинн извинился, что при встрече не смог присутствовать сержант Эйнсли, которого как раз направили на однодневную учебу руководящих кадров полиции. Монтес отнесся к этому легко.

— Ничего, успеется, — сказал он на прощание. — Я думаю, все, что было до сих пор, только начало.

Глава 8

Всю весну и все лето в тот год обитателей Южной Флориды мучила невыносимая жара и удушливая влажность, дождь лил ежедневно, редкий день обходилось без грозы. И в самом Майами частые сбои в электроснабжении, вызванные повышенным потреблением энергии, заставили обладателей кондиционеров испытать на себе, в каком неприятно липком мире живут те, кто не может их себе позволить. Жара действовала на нервы, повышала раздражительность и агрессивность, как следствие возросла преступность. Драки стенка на стенку, убийства на почве ревности, избиения жен и детей стали делом повседневным. Даже самые миролюбивые и сверхнормальные граждане легко выходили из себя и давали волю подспудно тлевшему темпераменту. Пустякового недоразумения на улице или автостоянке было достаточно, чтобы совершенно незнакомые люди лезли друг на друга с кулаками. Если повод оказывался более серьезным, случались и смертельные исходы.

В отделе по расследованию убийств целую стену занимала огромная доска из белого тонированного стекла, которую сыщики окрестили «доской покойников». В ее четкие графы и колонки заносились имена всех жертв убийств за текущий и предшествовавший годы, а также ключевая информация о ходе расследования. Здесь же значились имена подозреваемых. Если производился арест, отметка делалась красным фломастером.

К середине июля прошлого года на этой доске были отмечены семьдесят убийств, из которых двадцать пять остались нераскрытыми.

В июле нынешнего года убийств числилось девяносто шесть, а нераскрытых стало удручающе много — семьдесят пять.

Серьезный рост этих цифр во многом объяснялся увеличением числа убийств, совершенных при рутинных ограблениях, кражах автомобилей и уличных разборках. Преступники, казалось, приобретали дурную привычку пускать в ход оружие и убивать людей без особой необходимости.

Все это вызвало столь широкое общественное недовольство, что лейтенанту Лео Ньюболду пришлось несколько раз побывать «на ковре» у майора Маноло Янеса, начальника управления по борьбе с преступлениями против личности, куда помимо отдела по расследованию убийств входило подразделение, занимавшееся грабежами и квартирными кражами.

Во время их последней встречи майор Янес, крепкого сложения брюнет с непослушной копной волос и зычным голосом армейского сержанта, набросился на Ньюболда с порога, едва секретарша сообщила о прибытии подчиненного:

— Какого дьявола, лейтенант! Чем вы там со своими людьми занимаетесь? Баклуши бьете?!

При обычных обстоятельствах Янес обратился бы к Ньюболду по имени и предложил сесть. Но на этот раз он не сделал этого, а только смотрел свирепо снизу вверх, так и не поднявшись навстречу из-за своего рабочего стола. Ньюболд догадывался, что Янес уже получил свою порцию выволочки наверху и теперь обязан был по законам субординации повторить ее для того, кто был ниже чином, и потому не торопился с ответом.

Кабинет майора располагался на том же этаже, что и отдел по расследованию убийств. Его большое окно выходило на центр Майами, залитый в тот день ослепительным сиянием солнца. На сером металлическом столе, поверхность которого была покрыта белым пластиком, по-военному четко были разложены папки с делами и карандаши. К рабочему столу, образуя букву «Т», примыкал стол для совещаний с восемью стульями по сторонам. Как и в большинстве кабинетов полицейского руководства, обстановка казалась спартански скудной и оживлялась лишь фотографиями внучат Янеса на краешке стола.

— Вы знаете, как оно обстоит, майор, — сказал Лео Ньюболд. — Мы завалены делами. Следователи работают по шестнадцать часов в сутки, а иногда и больше. Люди переутомлены до предела.

— О, ради Бога, оставьте это! — Янес сделал раздраженный жест в сторону лейтенанта, но потом сказал:

— Сядь.

Когда Ньюболд уселся, Янес продолжил свой выговор:

— Сверхурочные и усталость — неизменные спутники нашей работы, и ты это отлично знаешь. Сколько бы они ни пахали, нужно еще поднажать. И старайся помнить: усталые люди легко ошибаются, а мы с тобой поставлены здесь для того, чтобы этого не было. А потому, Ньюболд, тщательно просмотри еще раз каждое дело и как можно быстрее! Лично убедись, что сделано все возможное и ничего не упущено из виду. Вникни в каждую деталь, особое внимание обрати на возможную связь между разными делами. Если мне станет потом известно, что вы проморгали что-то важное, ты у меня припомнишь, как жаловался сегодня на усталость. Они, видите ли, устали! Бог ты мой, что за лепет!

Ньюболд подавил вздох, но промолчал.

— А теперь вы свободны, лейтенант, — завершил тираду Янес.

— Слушаюсь, сэр! — Ньюболд встал, исполнил поворот кругом по всей форме и вышел, решив неукоснительно следовать директивам Маноло Янеса.

Но всего лишь через месяц после этого малоприятного разговора у Лео Ньюболда, как он сам выразился, «земля загорелась под ногами».

Одиннадцать часов двенадцать минут четырнадцатого августа стали отправной точкой для целой череды событий. В тот день в Майами ртутный столбик уперся в плюс сорок пять, а влажность перевалила за восемьдесят пять процентов. Группу оперативных дежурных возглавлял детектив сержант Пабло Грин. Он и принял вызов из центральной диспетчерской, откуда его связали с патрульным Франкелем, который оказался первым на месте убийства в жилом комплексе Сосновые террасы, что находился на бульваре Бискэйн, угол Шестьдесят девятой улицы.

На этот раз жертвой стала пожилая пара выходцев из Латинской Америки, Ласаро и Луиса Урбино. Живший по соседству мужчина долго барабанил в дверь, не услышав ответа, решил заглянуть в окно. Он увидел два связанных трупа, вышиб дверь и тут же набрал номер 911.

Тела убитых были найдены в гостиной их собственного четырехкомнатного коттеджа. На телах убитых были следы жестоких побоев и многочисленные глубокие ножевые раны; трупы плавали в лужах крови.

Сержант Грин — ветеран полиции Майами с двадцатилетним стажем, высокий поджарый мужчина, с аккуратными усиками, — приказал Франкелю никого не допускать к месту преступления, а затем беспокойно оглядел помещение, размышляя, кого бы послать на этот вызов.

Он поднялся, чтобы в поле зрения был весь отдел, и убедился, что остался в нем единственным детективом. За всеми остальными простыми металлическими столами, стоящими в шесть рядов и отгороженными друг от друга невысокими перегородками, сейчас никого не было. Каждому сыщику полагался свой рабочий стол и каждый на свой лад вносил элемент уюта в казенную обстановку — кто фотографиями семьи, кто рисунками или карикатурами.

Сейчас в этой комнате, больше похожей на зал, помимо самого Грина, находились только две секретарши, отвечавшие на бесконечные телефонные звонки. Как и в любой другой день, звонили частные лица, и журналисты, и родственники жертв убийств, желавшие прояснить обстоятельства смерти близких, и политики, искавшие объяснений невиданному росту преступлений с применением огнестрельного оружия, и еще множество других людей, по серьезному поводу и без оного.

Впрочем, Грин знал заранее, что все детективы уже разъехались на задания — помещение отдела по расследованию убийств выглядело так пустынно все это лето. Четыре сыщика из его собственной группы занимались расследованием восьми убийств. Нагрузка на другие группы была нисколько не меньше.

Надо отправляться в Сосновые террасы самому, решил Грин. И как можно быстрее.

Он с тоской посмотрел на кипу бумаг на своем столе — накопившиеся за две недели протоколы и рапорты, с которыми лейтенант Ньюболд строжайше приказал разобраться как можно скорее, — придется их в очередной раз отложить. Набросив пиджак, он наспех ощупал висевшую на боку кобуру с пистолетом и направился к лифту. Он вызовет из машины по радио на подмогу одного из своих парней, но все заняты по горло, помощь едва ли прибудет скоро.

Что же до противной и нескончаемой бумажной работы, то, невесело сказал себе Грин, хотя бы часть ее придется разбросать, задержавшись на службе вечером.

Не более чем через пятнадцать минут после этого сержант Грин въехал на территорию жилого комплекса Сосновые террасы и остановился у коттеджа номер восемнадцать, который был уже вместе со всей прилегающей территорией обтянут желтой лентой с надписью: ПОЛИЦЕЙСКОЕ ЗАГРАЖДЕНИЕ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН. Грин подошел к патрульному, преграждавшему вход в здание небольшой толпе любопытных.

— Франкель? Я сержант Грин. Что у вас тут?

— Первыми сюда прибыли мы с моим напарником, сэр, — сказал патрульный. — На месте преступления ничего не трогали. А это, — он указал на бородатого крепыша, стоявшего чуть поодаль, — мистер Ксавьер. Он — тот сосед, что нас вызвал.

— Я как увидел этот ужас через окошко, сразу бросился ломать дверь, — сказал бородач, подходя. — Наверное, не надо было?

— Не волнуйтесь, все правильно. Был ведь и шанс, что они еще живы.

— Нет, я сразу понял, что там два трупа. Не то чтобы я был с Урбино очень дружен, но я навсегда запомню, как…

— Мистер Ксавьер воспользовался телефоном убитых и выключил радиоприемник, — перебил Франкель.

— Музыка так орала, — опять принялся оправдываться Ксавьер, — что я в трубке ничего не слышал.

— А больше вы ничего с радио не делали? — спросил Грин. — Настройку не трогали?

— Нет, сэр, — ответил Ксавьер удрученно. — Вы думаете, я отпечатки пальцев смазал?

«Смотри, как у нас теперь все в криминалистике разбираются!» — подумал Грин и сказал:

— Об этом пока рано говорить, но нам придется попросить вас дать свои отпечатки пальцев, чтобы мы могли определить, кому принадлежат отпечатки в комнате. После использования мы их отдадим вам… Поддерживайте контакт с мистером Ксавьером. Позже сегодня нам понадобится его помощь, — закончил он, обращаясь к Франкелю.

Когда Грин вошел в комнату, даже беглого осмотра места преступления было для него достаточно, чтобы понять: это не рядовое убийство, а новое, пугающее, но важное звено в цепочке серийных убийств. Подобно остальным командирам следственных групп, Грин старался следить за делами, которые вели другие группы. Ему были известны детали совершенного в январе в Кокосовом оазисе убийства Гомера и Бланш Фростов. Знал он и о трехмесячной давности деле Хенненфельдов из Форт-Лодердейла, такого схожего с делом Фростов. С ужасающей ясностью сыщик видел, что в Сосновых террасах было совершено еще одно, точно такое же, теперь уже третье зверство.

Не теряя времени даром, Грин снял с поясного ремня портативную рацию и сделал несколько звонков. Сначала вызвал экспертов-криминалистов, что в подобных делах было важнее всего, ведь серийный убийца мог в любой момент нанести новый удар. Все улики вплоть до последней ворсинки, любого волоска следовало без промедления собрать, исследовать и классифицировать. Дежурный, однако, сообщил Грину, что все эксперты на выезде по другим делам и смогут прибыть к нему не раньше чем через час. Пабло Грин нервничал, зная, как недолговечны некоторые из улик, но в перепалку с дежурным не вступил — что толку? Этим не поможешь.

Когда же и на вызов судебного медика для осмотра трупов он получил лишь обещание прислать его «по мере возможности», выдержка изменила ему.

— Нет, так не пойдет! — Он старался не кричать, но знал, что вот-вот сорвется на крик.

И следующий вызов принес такой же результат. Все представители прокуратуры штата оказались заняты. Не раньше чем через час, и точка.

Да, работа детектива изменилась сильно и не в лучшую сторону, мрачно констатировал сержант Грин. Давно ли на любой вызов по делу об убийстве моментально съезжались лучшие силы? Теперь не то… Философски настроенный полицейский отнес это за счет общего упадка общественных нравов, который вовсе не сопровождался спадом в статистике убийств.

Зато Грину удалось сразу выйти на связь с лейтенантом Ньюболдом. Тщательно выбирая выражения, поскольку переговоры по рации ловило слишком много посторонних ушей, он сумел растолковать начальнику, что случилось в Сосновых террасах. Ньюболд пообещал взять все переговоры с другими подразделениями на себя.

Грин высказал предположение, что о случившемся неплохо было бы информировать сержанта Эйнсли и детектива Квинна, с чем Ньюболд без колебаний согласился. В заключение лейтенант сказал, что примерно через полчаса прибудет на место преступления сам.

Грин снова занялся двумя жертвами убийства, их по-садистски изуродованными телами, продолжая делать записи в своем блокноте, начатые с того момента, когда он вошел в дом. Как и в двух предыдущих делах, трупы мужчины и женщины были им найдены в сидячем положении, связанные, с кляпами во рту. Их явно усадили так, чтобы каждый, онемев от ужаса и умирая в муках, мог видеть, как мучается и истекает кровью другой.

Сержант сделал в блокноте набросок расположения трупов. На столике у дальней стены он заметил вскрытый конверт. Полученное письмо хозяева прочитали и, даже не сложив, оставили рядом. Повернув страницу в более удобное положение кончиком лезвия перочинного ножа, Грин прочитал послание. Содержавшиеся в нем полные имена погибших он тоже занес в блокнот.

На небольшом бюро в углу стоял портативный радиоприемник — тот самый, который выключил Ксавьер. Вглядевшись в шкалу настройки, Грин отметил для себя волну: 105,9 FM. Он знал эту станцию. «Металл-105». Тяжелый рок.

Далее со всеми мерами предосторожности, не переставая по привычке поглаживать в задумчивости пальцем кончики усов, он обследовал остальные комнаты коттеджа. В обеих спальнях все ящики были выдвинуты наружу и оставлены в таком виде. Содержимое дамской сумочки и мужского бумажника вывалено на одну из кроватей. Денег не видно, хотя кое-какие ювелирные украшения лежали на месте.

При каждой из спален имелись отдельный туалет и ванная. Ничего примечательного Грин в них не обнаружил, впрочем, лучше в этом разберется дотошная криминалистическая экспертиза. В основной уборной дома стульчак был поднят, в унитазе — моча. Сержант и эту деталь отметил в блокноте, хотя прекрасно знал, что ни моча, ни кал для идентификации не пригодны.

Вернувшись в гостиную, он почуял еще один запах, который прежде перебивался для него омерзительной вонью из открытых ран. Стоило ему подойти к трупам ближе, как запах усилился. Потом ему стал ясен и его источник. Рядом с рукой мертвой женщины на полу стояла бронзовая ваза с человеческими экскрементами, плавающими в моче.

Именно в такие моменты своей работы Пабло Грин начинал сожалеть, что не выбрал другую профессию.

От этой улики он отшатнулся в отвращении. Вообще говоря, ничего необычного в том, что преступник нагадил на месте преступления, не было. Испражнения нередко оставляли грабители, которые вламывались в богатые дома. Это был своего рода знак презрения по отношению к отсутствовавшим хозяевам. Однако Грин никогда не видел прежде ничего подобного на месте убийства и меньше всего ожидал увидеть здесь, где так жестоко расправились с двумя несчастными стариками. «До какой же степени озверения может дойти человек!» — подумал Грин, который сам был личностью исключительно положительной: порядочным, добрым, прекрасным сыном, мужем и отцом.

— Ты о чем, Пабло? — услышал он вдруг голос из коридора. Это прибыл Лео Ньюболд, Грин понял, что говорит вслух.

Не в силах произнести ни слова от разрывающих его бешенства и ужаса, Грин жестом указал Ньюболду на два трупа и стоявший рядом с одним из них зловонный сосуд.

Лейтенант подошел поближе и осмотрел улику. Потом негромко сказал:

— Не переживай. Мы отловим этого гада. А когда он попадет в наши руки, будь уверен, обвинение против него мы сделаем таким крепким, что от электрогриля ему не уйти.

Припомнились Ньюболду и слова майора Янеса, сказанные совсем недавно:

— Лично убедись, что сделано все возможное и ничто не упущено из виду. Особое внимание удели связи между разными делами.

Что ж, они и раньше подозревали связь между убийством Фростов и Хенненфельдов в Форт-Лодердейле. Теперь к тем двум добавлялось третье двойное убийство, и со всей неизбежностью должен был встать вопрос: не лучше ли было с самого начала соединить два дела вместе и вести поиск серийного убийцы. Как знать, в таком случае у них уже могли бы появиться подозреваемые.

Нет, едва ли, рассуждал про себя Ньюболд. Но упреков со стороны тех, кто задним умом крепок, в особенности газетчиков, не избежать. Давление общественного мнения на его отдел, да и на всю полицию Майами, только усилится.

Однако сейчас главное — сконцентрировать внимание на этом, самом свежем деле, просмотрев по мере возможности материалы предыдущих двух. Теперь-то сомнений не оставалось — предстояла охота на серийного убийцу в чистом виде.

— До Эйнсли и Квинна смогли дозвониться? — поинтересовался Грин.

— Да, — кивнул Ньюболд, — они едут сюда. А Квинну я велел связаться с ребятами из Форт-Лодердейла.

Буквально через несколько минут прибыла команда из четырех криминалистов, а вскоре после них судмедэксперт Сандра Санчес. Можно было догадаться, что Лео Ньюболду понадобилось дойти до самого высокого руководства, чтобы это произошло так быстро.

Следующие пять часов незаметно пролетели за рутинной работой. Под конец трупы Ласаро и Луисы Урбино поместили в пластиковые мешки и отправили в окружной морг, где тем же вечером их должны были подвергнуть вскрытию. Сержанту Грину предстояло при нем присутствовать, отложив еще на день угрожающих размеров кипу бумаг на своем столе, которая к тому же все росла.

Когда все собранные криминалистами улики были изучены до мелочей, к всеобщему разочарованию специалист по отпечаткам пальцев Сильвия Уолден констатировала:

— Я уверена на все сто, что преступник действовал в перчатках. Здесь достаточно смазанных отпечатков, какие остаются от резиновых перчаток, таких же, кстати, как и в «Ройел Колониел». Кто бы ни был убийца, он достаточно опытен, чтобы надевать две пары: к одному слою тонкой резины пальцы рано или поздно прилипают, оставляя прекрасные отпечатки. Само собой, кое-какие пальчики я тут собрала, но они скорее всего оставлены не убийцей.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил ее Грин, покачав головой.

— Абсолютно не за что, — невесело отозвалась Уолден.

Эйнсли и Бернард Квинн, прибывшие на место преступления немногим позже криминалистов и врача, не могли не согласиться с Ньюболдом и Грином, что они имеют дело с серийным убийцей.

Прежде чем тела увезли в морг, Эйнсли еще раз осмотрел их и бронзовую вазочку, стоявшую рядом. Этот сосуд вкупе с его зловонным содержимым с самого начала вызвал в нем некую смутную ассоциацию, напомнил о чем-то забытом, что ему трудно было сразу сформулировать. Пытаясь ухватиться за эту ускользающую мысль, Эйнсли обследовал трупы вторично.

Нет, наверное, в этом не было ничего, кроме его собственной крайней нервной усталости от кровавых зрелищ, отчаянного стремления обнаружить хоть какой-то след. Нужно просто отправиться домой и провести вечер в семейном кругу… Он будет шутить за ужином… Поможет Джейсону с домашним заданием… Займется любовью с женой и… И тогда возможно, что к утру что-нибудь полезное и придет ему в голову.

Но следующим утром никаких новых идей у него не возникло. Только через четыре дня и в момент, когда Эйнсли меньше всего ожидал этого, его внезапно очнувшаяся память подсказала ему верный ответ на мучившие его вопросы.

Глава 9

Через четыре дня после преступления в Сосновых террасах лейтенант Лео Ньюболд собрал у себя всех, кто имел отношение к расследованию серийных убийств. Были вызваны руководители групп, детективы, эксперты-криминалисты, судебный медик и представитель прокуратуры штата. Информировали о собрании и высоких полицейских начальников, но только двое сочли возможным присутствовать. Именно во время этого совещания, как потом вспоминал Эйнсли, драма приобрела шекспировский размах, а на авансцену выступили новые действующие лица.

Одним из них стала Руби Боуи — детектив из группы сержанта Эйнсли. Маленькая, живая негритянка двадцати восьми лет от роду, Руби обожала блестящую бижутерию и модные тряпки, но в отделе ее ценили, потому что работала она не меньше, а часто и больше других, не требуя скидок на слабый пол. Умея быть жесткой, подчас даже жестокой, она обладала добрым чувством юмора, что коллеги ценили в ней превыше всего.

Руби была младшей из девяти детей Эрскина и Алисы Боуи из недоброй славы криминального района Майами, что назывался Овертаун. Патрульного полицейского Эрскина Боуи застрелил живший по соседству пятнадцатилетний наркоман, которого они с напарником застали при попытке ограбить местную бакалейную лавку. Руби тогда едва стукнуло двенадцать, и она была уже достаточно взрослой, помнила, с какой нежностью относился к ней покойный отец.

Эрскин считал ее необыкновенным ребенком и любил повторять приятелям: «Вот увидите, она всех удивит, эта девчушка».

Даже сейчас, спустя столько лет после его смерти, Роби втайне продолжала тосковать по нему.

Школьницей она не только прилежно осваивала учебную программу, но и была активной общественницей, с энтузиазмом работая в благотворительных и воспитательных организациях. С особым пылом и вниманием она боролась с наркоманами, памятуя о причине смерти отца.

Получив государственную стипендию, она после школы поступила в один из флоридских университетов, специализируясь в психологии и социологии. Закончив университетский курс с отличием, она смогла осуществить давнюю мечту — пошла работать в полицейское управление Майами. Отец носил форму полиции семнадцать лет. Вероятно, она подсознательно стремилась окончательно примириться с его утратой, попытавшись «изменить мир». А если не мир, то хотя бы город.

Никто особенно не удивился, когда Руби блестяще закончила полицейскую академию, но вот решение Лео Ньюболда зачислить ее прямиком в штат детективов своего отдела вызвало немало кривотолков. Назначение казалось беспрецедентным.

Отделы по расследованию убийств считаются в полиции элитными подразделениями. Предполагается, что именно в них собираются лучшие детективы, самые цепкие, самые знающие, и их высокий престиж — предмет зависти остальных коллег. Поэтому назначение Руби было встречено в штыки несколькими старшими офицерами, которые сами метили на это место. Однако Ньюболд оказался непреклонен. О Руби он придерживался чрезвычайно высокого мнения. Он сказал однажды Малколму Эйнсли в доверительном разговоре: «Я просто нутром почуял в ней хорошего полицейского».

С тех пор прошло четыре года. Репутация Руби была безупречна, послужной список — выше всяких похвал.

Будучи под началом сержанта Эйнсли, она обязана была присутствовать на совещании, которое назначили на восемь утра. Но до последнего момента, когда все уже собрались. Руби оставалась за своим заваленным бумагами столом, поглощенная телефонным разговором. Проходившему мимо Лео Ньюболду пришлось поторопить ее:

— Закругляйся-ка, Руби. Нам пора начинать.

— Да, сэр, — виновато отозвалась она и почти тут же последовала за ним, на ходу прилаживая к уху крупную позолоченную клипсу, которую прежде сняла, чтобы не мешала разговаривать по телефону.

К основному помещению отдела по расследованию убийств непосредственно примыкали кабинеты для допросов подозреваемых и свидетелей, далее следовала более уютная комната с мягкой мебелью, куда нередко приводили родственников жертв убийств, еще дальше — картотека и архив, где хранились дела за последние десять лет, а в самом конце коридора располагался небольшой зал для совещаний.

В его центре стоял прямоугольный стол, за которым сидели сейчас Малколм Эйнсли, два других сержанта — Пабло Грин и Хэнк Брюмастер, а также детективы Бернард Квинн, Эстебан Кралик, Хосс Гарсия и Руби Боуи.

Гарсия — выходец с Кубы, прослужил в полиции Майами уже двенадцать лет, из которых восемь пришлись на отдел по расследованию убийств. Чуть полноватый и лысеющий, он казался много старше своих тридцати трех лет, а потому получил от коллег прозвище «папаша».

Незнакомым лицом для участников совещания оказался один лишь молодой детектив Бенито Монтес, приехавший в Майами из Форт-Лодердейла, получив по телефону приглашение от Бернарда Квинна. Как уже успел доложить Монтес, со времени его первого приезда в Майами прогресса в расследовании дела Хенненфельдов не наметилось.

По понятным причинам присутствовали здесь доктор Санчес, эксперты-криминалисты Хулио Верона и Сильша Уолден, а также помощник прокурора штата Кэрзон Ноулз.

Отвечавший в прокуратуре за дела, связанные с убийствами, Ноулз создал себе славу грозного обвинителя в суде. И это при том, что разговаривал он мягко, обладал сдержанными манерами, одевался более чем скромно в старомодные костюмы с вязаными галстуками. О нем однажды сказали, что он похож на заурядного продавца обувного магазина. Очень часто в зале суда при допросе свидетелей защиты он производил впечатление неуверенного в себе человека, нетвердо знавшего, чего он хочет добиться, — впечатление, добавим, абсолютно ложное. На эту удочку попадались многие из сидевших на свидетельской скамье. Им начинало казаться, что этому интеллигентному мямле можно безнаказанно лгать, и они слишком поздно понимали, что оказались в крепко свитой паутине, откуда им уже не выбраться.

Именно эта обезоруживающая тактика в сочетании с острым умом позволила Ноулзу за пятнадцать лет прокурорской карьеры добиться поразительных восьмидесяти двух процентов обвинительных приговоров по делам об убийствах. Сыщикам нравилось работать с ним, он пользовался у них уважением.

Подчеркивая важность происходившего, во главе стола сидели сам майор Янес и еще более высокопоставленный заместитель начальника городской полиции Отеро Серрано.

Лео Ньюболд сразу перешел к сути:

— Всем нам ясно, что два наших самых громких дела, равно как и убийство в Форт-Лодердейле, следует считать серийными убийствами. Признаю, мы могли бы прийти к такому выводу до того, как было совершено третье преступление, и если руководство нас накажет за нерасторопность, то это будет вполне заслуженно. Однако оставим пока сожаления и обсудим насущные рабочие вопросы. Я хочу, чтобы мы здесь и сейчас провели полноценный анализ всех трех двойных убийств, не упуская из виду ни одной детали. Мы должны обнаружить между ними ту связь, которая привела бы нас…

Руби Боуи подняла руку. Ньюболд с недовольным видом вынужден был прерваться.

— Может, подождешь со своим сообщением, пока я окончу, Руби?

— Нет, сэр. Боюсь, что нет. — Ее голос выдавал сдерживаемое волнение, в руке у нее появился листок бумаги.

— Говори, но только, ради Бога, по существу.

— Вы говорили о трех убийствах, сэр.

— Да, ну и?.. У меня что-то не в порядке с арифметикой?

— Не совсем так, сэр. — Руби подняла свой листок вверх и оглядела присутствовавших. — У меня неприятная для всех нас новость: убийств было четыре.

— Как это, четыре? Что ты имеешь в виду? — загудели голоса.

Только сидевший напротив нее Эйнсли сохранял спокойствие и попросил:

— Расскажи, что тебе стало известно, Руби.

Она с благодарностью посмотрела на него и заговорила, вновь обращаясь к Ньюболду:

— Помните, пару дней назад, сэр, вы распорядились разобраться с накопившимися документами?

При упоминании об этом по комнате пробежал нервный смех.

— Конечно, помню, — ответил Ньюболд. — И что ты в этих бумагах раскопала?

— Вот это я обнаружила только нынче утром. Ориентировка из Клиэруотера.

— Читай.

Голос Руби зазвенел в наступившей полной тишине:

— «Ко всем полицейским подразделениям штата! В нашем городе двенадцатого марта сего года совершено убийство пожилой супружеской пары. Исключительная жестокость. Жертвы связаны, кляпы во рту. Побои в области головы и торса, множественные ножевые ранения. Тела частично расчленены. Похищены наличные деньги, сумма не установлена. Отпечатки пальцев преступника и другие улики отсутствуют. На месте убийства преступником или преступниками оставлены принесенные извне необычные предметы. Всю информацию об аналогичных преступлениях просьба оперативно сообщить детективу Н. Эбреу, отдел по расследованию убийств полицейского управления Клиэруотера».

Все ошеломленно молчали. Потом Янес попросил:

— Повторите-ка мне дату.

— Убийства были совершены двенадцатого марта, сэр, — сказала Боуи, снова заглядывая в бумажку. — А наша входящая от пятнадцатого марта. Здесь есть штамп.

Раздался коллективный стон.

— Боже правый! — воскликнул первым Хэнк Брюмастер. — Пять месяцев назад!

Они все знали, что такое могло случиться. Не должно было, но случалось. Нередко важные бумаги подолгу лежали непрочитанными, но такого еще не было никогда!

Нередко раньше полиции сходные черты в преступлениях, совершенных в разных концах штата, улавливали газетчики и сообщали о них, чем серьезно помогали детективам. В этот раз проморгали все — слишком велика была волна преступности, захлестнувшей Флориду.

Ньюболд спрятал лицо в ладонях, огорченный сверх всякой меры. Именно с лейтенанта строже всего спросят за безответственный недосмотр, из-за которого предельно важная информация из Клиэруотера осталась без внимания.

— Время дорого, — жестко сказал затем Янес. — Продолжайте совещание, лейтенант.

Было ясно, что настоящий разговор между ними состоится позже, но в тот же день.

— У меня еще не все, сэр, — сказала Руби Боуи.

— Говори, — кивнул ей Ньюболд.

— Перед самым началом совещания я дозвонилась в Клиэруотер детективу Эбреу. Сообщила, что у нас есть сходные дела. Он сказал, что вместе со своим сержантом они завтра же прилетят к нам и сверят подробности.

— Хорошо, — одобрил Ньюболд, к которому вернулось присутствие духа. — Узнайте, когда прибывает их рейс, и вышлите за ними машину в аэропорт.

— Позвольте задать Руби вопрос, лейтенант, — сказал Эйнсли.

— Задавайте.

Эйнсли посмотрел на Руби через стол.

— Эбреу сказал тебе что-нибудь о посторонних предметах, найденных у них на месте преступления?

— Да. Я специально спросила, что это было. Старый, помятый горн и кусок картона. — Она сверилась с записями. — Да, кусок картона, вырезанный в форме полумесяца и покрашенный в красный цвет.

Эйнсли хмурил лоб, стараясь сосредоточиться, напрягал память, припоминая вазочку из коттеджа в Сосновых террасах. Ни к кому в особенности не обращаясь, он затем спросил:

— А что, посторонние предметы были найдены везде? Я помню только четырех дохлых кошек в номере Фростов…

Эйнсли повернулся к Бернарду Квинну.

— Было что-нибудь на месте убийства Хенненфельдов?

— Похоже, что нет, — покачал головой Берни и переадресовал вопрос Монтесу. — Я правильно говорю, Бенито?

Чувствуя себя чужаком, Бенито Монтес не проронил до сих пор ни слова, но на прямой вопрос Квинна поспешно ответил:

— Нет, мы не нашли там ничего, что преступник мог бы принести с собой. Был только электрообогреватель, но он принадлежал Хенненфельдам. Я сам проверял.

— Что за обогреватель? — быстро спросил Эйнсли.

— Обычный домашний рефлектор, сержант. Из него выдернули спираль, обмотали ею ноги мистера Хенненфельда, а потом включили в розетку. Когда мы обнаружили трупы, ноги у него были все черные как уголь.

— Почему же ты мне ничего об этом не сказал? — с упреком бросил Эйнсли Квинну.

— Забыл, должно быть, — пробормотал тот растерянно.

Эйнсли, похоже, устроило это объяснение.

— Могу я продолжать, лейтенант? — обратился он к Ньюболду.

— Продолжай, Малколм.

— Руби, — сказал Эйнсли, — мы можем составить список предметов, найденных во всех четырех случаях?

— Конечно. На компьютере?

— Да, да, на компьютере, — нетерпеливо вмешался Ньюболд.

Руби послушно пересела за отдельно стоявший столик с компьютерным терминалом. В отделе ее прозвали «компьютерным магом», и коллеги из других следственных групп частенько просили ее о помощи, запутавшись в мудреных программах. Пока остальные ждали, она проворно пробежала пальцами по клавиатуре и вскоре доложила:

— Я готова, сержант, диктуйте. Сверяясь с лежавшими перед ним записями, Эйнсли начал:

— Семнадцатое января. Кокосовый оазис. Гомер и Бланш Фрост. Четыре дохлые кошки.

Пальцы Руби забегали по клавишам. Когда они замерли, Эйнсли продолжал:

— Двенадцатое марта, Клиэруотер…

— Минутку! — послышался вдруг голос Берни Квинна. — Были ведь еще глаза мистера Фроста. Их выжгли с помощью какой-то горючей жидкости. Если уж мы говорим о ступнях Хенненфельда…

— Да, Руби, занеси в первую графу глаза мистера Фроста, — согласился Эйнсли и не без ехидцы сказал Квинну:

— Спасибо, Берни, теперь я запамятовал, с каждым случается, не так ли?

Они зафиксировали подробности дела в Клиэруотере с помятой трубой и картонным полумесяцем, добавили к списку Форт-Лодердейл с обогревателем и обугленными ступнями и перешли к убийству в коттедже номер восемнадцать в Сосновых террасах.

— Запиши: бронзовый сосуд, — начал Эйнсли и замолк.

Руби записала и спросила:

— В нем было что-нибудь?

— Было. Ссаки и говно, — брякнул со своего места Пабло Грин.

Руби обернулась ко всем и с невинным видом поинтересовалась:

— Мне так и записать или лучше будет «моча и фекалии»?

В ответ громыхнул смех. Кто-то сказал: «За это мы тебя и любим, Руби». Даже Ньюболд, Янес и мрачный заместитель шефа полиции Майами разделили общее веселье. Для людей, повседневно видящих смерть, любой повод посмеяться всегда был желанен, как свежесть ливня в жару.

И именно в этот момент… когда смех почти затих… болезненной вспышкой озарения, в ослепительной ясности, Эйнсли увидел вдруг все.

Да, теперь он знал. Фрагменты головоломки легли на свои места. Все до последнего. Так бывало, когда смутная гипотеза, долго и бесплодно истощавшая его мозг, внезапно приобретала смысл и четкий абрис. Волнение распирало его.

— Мне нужна Библия, — сказал он. Остальные уставились в него непонимающими взглядами.

— Я сказал, Библия! — повторил Эйнсли громче, командными нотками. — Мне нужна Библия!

Ньюболд посмотрел на Квинна, сидевшего ближе всех к двери.

— У меня в столе есть Библия, — сказал он. — Второй ящик снизу, с правой стороны.

Квинн поспешно отправился в кабинет лейтенанта. Вообще говоря, в том, что в отделе сразу нашелся экземпляр Библии, не было ничего удивительного. Среди подозреваемых попадались типы, просившие принести им Священное писание, некоторые в искреннем порыве, а иные — в расчете, что напускная набожность поможет скостить срок в суде. И расчеты эти строились не на пустом месте. Бывали случаи, когда преступники, главным образом из тех, что пообразованнее, уходили от сурового наказания, разыграв «религиозное обращение», строя из себя «заново родившихся». Сыщики всегда относились к таким просьбам скептически, но на стадии расследования не считали себя вправе отказывать. К тому же случалось, что обращение к Библии действительно приводило к раскаянию и признанию убийцы.

Квинн вернулся с книгой в руке. Он передал ее через стол Эйнсли, который тут же стал перебирать страницы ближе к концу. Его интересовал Новый завет, а еще точнее — Откровение Иоанна Богослова, или Апокалипсис.

Теперь, кажется, и у Ньюболда открылись глаза.

— Это ведь из Откровения, верно? — спросил он.

— И каждый из обнаруженных предметов представляет собой послание, — закивал Эйнсли. — Вот первое. — Он сделал жест в сторону Руби, которая все еще сидела за компьютером, и, оглядев присутствующих, прочитал:

— Глава четвертая, стих шестой. «И перед престолом море стеклянное, подобное кристаллу; и посреди престола и вокруг престола четыре животных…»

— Кошки! — скорее выдохнул из себя слово, чем воскликнул Квинн.

Эйнсли проворно перелистнул две страницы назад, поискал указательным пальцем и прочел еще:

— Глава первая, стих четырнадцатый. «Глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его — как пламень огненный…» Мистер Фрост, верно, Берни?

— Верно, — отозвался Квинн в задумчивости. — Кошки и глаза Фроста… Мы же все это видели, но никак не связали между собой… То есть так, как следовало.

Все молчали. Серрано, заместитель Янеса, подался вперед и был весь внимание. Сам Янес, который до этого непрерывно писал что-то в своем блокноте, теперь сделал паузу. Все напряженно ждали, пока Эйнсли продолжал листать страницы Библии.

— Что у нас там в Клиэруотере? Старый горн? — спросил Эйнсли у Руби.

— Труба и красный картонный полумесяц, — подтвердила она, взглянув на экран дисплея.

— Вот вам труба. Это в первой главе, стихе десятом. «Я был в духе в день воскресный, и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный…» Мне кажется, я знаю и про красный месяц. — Он опять зашелестел страницами. — Точно! Вот, читаю в шестой главе, стихе двенадцатом. «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь».

Потом, обратившись прямо к Бенито Монтесу, Эйнсли сказал:

— Только послушайте вот это, коллега. Глава первая, стих пятнадцатый. «И ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи…»

— Ноги мистера Хенненфельда, — завороженно пробормотал Монтес.

— А с делом Урбино какая связь, Малколм? — спросил сержант Грин.

Эйнсли еще порылся в книге.

— Кажется, нашел, — сказал он вскоре. — Там рука мертвой женщины касалась сосуда или почти касалась, так ведь, Пабло?

— Так.

— Тогда вот это место подходит. Глава семнадцатая, стих четвертый. «И жена облечена была в порфиру и багряницу… и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее».

Зал совещаний наполнился восхищенными возгласами. Эйнсли жестом просил тишины, отказываясь принимать признание своей заслуги. Присутствующие моментально угомонились, как только увидели, что он спрятал лицо в ладонях. Когда он отнял их, возбужденный охотничий блеск в глазах пропал, они были теперь грустны. С досадой он сказал:

— Я должен был, просто обязан был расшифровать этот код раньше. С самого начала… Сумей я — и кто-то из этих несчастных мог бы остаться в живых.

— Брось, Малколм, — пришел ему на помощь сержант Брюмастер. — Большинство из нас вообще никогда бы не догадались. С чего тебе сокрушаться?

«А с того, — хотел сказать им Эйнсли, — что из вас только я один — доктор богословия. Потому что это я грыз библейские тексты двенадцать нескончаемых лет. Потому что каждый из этих символов стучался в мою память, оживлял прошлое во мне, но только я слишком тугодум, слишком глуп в только сейчас сообразил…» Потом он решил не произносить всех этих слов. Ими ничего не изменишь. Он чувствовал горечь, стыд и опустошенность.

Лео Ньюболд слишком хорошо знал Эйнсли и понимал, что творилось у него сейчас в душе. Он поймал его взгляд и сказал спокойно:

— Главное, Малколм, что с твоей помощью мы ухватились за первую ниточку, и, по-моему, за очень важную. Теперь хотелось бы услышать, как ты истолкуешь все это.

Эйнсли кивнул и сказал:

— Во-первых, это сильно сужает поле наших поисков. Во-вторых, мы получили приблизительное представление о личности того, кого мы ищем.

— Ну, и кто же он? — спросил майор Янес.

— Одержимый, религиозный фанатик. А помимо всего прочего, он считает себя мстителем, ниспосланным на землю Богом.

— Стало быть, именно в этом смысл посланий, о которых вы говорили, сержант?

— Да, в этом, особенно если учесть, что каждый символ был оставлен на месте зверской расправы с людьми. Скорее всего, убийца внушил себе, что он призван не только доставить послание Господа, но и своими руками свершить месть.

— Месть за что?

— Это мы узнаем, майор, только когда схватим убийцу и сможем его допросить.

Янес подытожил слова Эйнсли:

— Кажется, мы получили наконец отправную точку для расследования. Прекрасная работа, сержант!

— Полностью согласен с такой оценкой, — важно добавил Серрано.

Ньюболд снова взял ведение совещания на себя.

— Ты знаешь о Библии больше, чем все мы вместе взятые, Малколм, — сказал он. — Расскажи, что еще нам предстоит разгадать в этом деле.

Прежде чем снова заговорить, Эйнсли ненадолго задумался. Ему нужно было сейчас соединить в краткой лекции свой опыт, знания, мысли, свое прошлое священника, путь к светской жизни, нынешнее мироощущение в роли сыщика из отдела по расследованию убийств. Крайне редко эти три его ипостаси сплетались в единое целое, как произошло сейчас. Он начал, стараясь говорить как можно проще.

— Первоначально Откровение было написано по-гречески. Его называют Апокалипсисом, потому что написано оно неким кодом, где использованы слова-символы, понятные только богословам. Поэтому многие воспринимают этот текст как дикую мешанину из видений, символов, аллегорий и пророчеств, причем совершенно бессвязную. — Эйнсли помедлил и затем продолжал: — Неясность Апокалипсиса раздражает даже ревностных христиан. К тому же тот факт, что цитатами из него можно подкрепить взаимоисключающие точки зрения, сделать аргументами в любом споре, объясняет, почему Откровение всегда привлекало разного рода кликуш и фанатиков. В нем они находят готовые рецепты и оправдания любому злу. Поэтому для нас важно разобраться, как тот, кого мы ищем, пришел к идеям Апокалипсиса и каким образом он приспособил его для своих целей. Получив ответы на эти вопросы, мы сумеем его вычислить.

Лейтенант Ньюболд обвел собравшихся за столом взглядом.

— Кто-нибудь еще хочет высказаться?

Руку поднял Хулио Верона. Вероятно, чтобы компенсировать свой малый рост, криминалист сидел на стуле очень прямо, в несколько напряженной позе. Получив разрешение Ньюболда, он сказал:

— Хорошо, что мы теперь более или менее знаем, кого ищем. Прими мои поздравления, Малколм. Но все же хочу напомнить, что, даже если у вас появится подозреваемый, улик у нас почти нет. Их явно недостаточно, чтобы подкрепить обвинение в суде.

При этом он искоса посмотрел на представителя прокуратуры Кэрзона Ноулза.

— Мистер Верона прав, — живо отозвался тот. — А это означает, что необходимо вновь просмотреть каждую мелочь, подобранную на местах совершения преступлений, убедиться, что ничего не укрылось от наших глаз. Убийца явный психопат. Кто знает, может, в итоге изобличить его поможет именно какой-нибудь пустяк, на который мы до сих пор не обратили внимания.

— У нас есть частичный отпечаток ладони с места убийства Фростов, — напомнила Сильвия Уолден.

— Да, но насколько мне известно, этого отпечатка недостаточно для полноценной идентификации, — заметил Ноулз.

— По нему мы могли бы сравнить шесть признаков, а для констатации идентичности нужно девять. Лучше все десять.

— Стало быть, суд признает это лишь косвенной уликой, так, Сильвия?

— Так, — вынуждена была признать Уолден.

Слово попросила доктор Санчес. На ней был один из ее темно-коричневых костюмов, седеющие волосы стянуты в пучок.

— Я уже докладывала, что ножевые раны на четырех трупах — Фростах и Урбино — идентичны, — сказала она. — Они были нанесены одним и тем же охотничьим ножом с лезвием в двадцать пять сантиметров, с отчетливыми зазубринами и царапинами на нем. У меня есть снимки, где те же зазубрины хорошо видны на костных и хрящевых тканях жертв.

Естественно, все присутствовавшие отлично знали, о каком ноже шла речь. Это был бови-нож, в просторечии называемый иногда «арканзасской зубочисткой». Создателем этого охотничьего тесака стал в середине прошлого века один из техасских братьев Бови — то ли Джеймс, то ли Рэзин. С тех самых пор нож бессчетное число раз пускали в ход не только против зверя, но и против человека. Его невозможно было спутать ни с каким другим, он представлял собой грозное оружие. Деревянная рукоятка с крепким, заточенным с одной стороны лезвием. Обратная сторона лезвия, прямая на протяжении всех двадцати пяти — тридцати сантиметров, резко скашивалась на конце и встречалась с режущей поверхностью в одной острейшей точке. За полтора столетия бови-ножи не раз фигурировали в полицейских досье как орудия убийства.

— Сможете ли вы, доктор Санчес, доказать, что раны были нанесены конкретным ножом? — спросил Ноулз.

— Конечно, только найдите его.

— И вы готовы будете выступить свидетелем?

— Именно это я и хотела сказать, — нетерпеливо подтвердила Сандра Санчес. — Подобные улики суд обычно принимает во внимание.

— Это мне известно, но все же… — Ноулз, казалось, пребывал в нерешительности.

Хорошо знавшие прокурора сразу поняли, что он нацепил на себя маску, которой столько раз успешно пользовался в суде.

— Предположим, я представитель защиты и говорю вам: «Мною предъявлены суду свидетельства, что подобные ножи обычно производятся партиями по несколько сотен штук каждая. Можете ли вы, доктор, быть абсолютно уверены, что именно вот этот нож — один из сотен, быть может, тысяч подобных ему, причинил раны, которые вы нам описали? И пожалуйста, доктор, отвечая на этот вопрос, ни на секунду не упускайте из виду, что на карту поставлена жизнь человека».

При этом он намеренно отвернулся от Сандры Санчес, которая медлила с ответом.

— Вообще-то… — начала она затем. Прокурор повернулся к ней лицом и покачал головой.

— Все, у защиты больше нет вопросов к свидетелю.

Сандра Санчес покраснела и закусила губу с досады, поняв, к чему так искусно клонил прокурор. Вместо того чтобы ответить с присущей ей уверенностью, она начала колебаться, показав, что есть место и сомнению. Это не укрылось бы от присяжных, а всякий приличный адвокат знает, как усилить такое впечатление.

Санчес выразительно посмотрела на Ноулза, одарившего ее в ответ благодушнейшей улыбкой.

— Прошу прощения, доктор, за этот маленький эксперимент, но лучше пройти через него здесь, нежели на свидетельском месте в зале суда.

Затем он обратился к Хулио Вероне:

— При всем при том, мы, конечно же, с максимальной эффективностью используем в суде такую улику, как нож, если представится возможность. Мне только хотелось показать, что наши возможности здесь не безграничны.

— Да и ножа у нас пока нет, — заметил криминалист, — а будет ли, зависит от вас, ребята. — Он широким жестом включил в число «ребят» даже Лео Ньюболда. — А мы с Сильвией займемся снова нашими двумя делами, раз уж теперь точно известно, что они связаны между собой. Пороемся в уликах, вдруг еще что отыщется.

— И я переберу медицинские архивы, — сказала Сандра Санчес. — Быть может, удастся напасть на нераскрытое убийство со сходным характером ран или с ритуально-религиозным мотивом. — Она помолчала и добавила задумчиво:

— Всегда ведь есть вероятность, что подобные преступления имеют давнюю историю. Мне доводилось слышать о серийном убийце, который выжидал пятнадцать лет, прежде чем начал снова сеять смерть.

— Что ж, прекрасно, — сказал Лео Ньюболд. — А теперь… — Он посмотрел на своего шефа, начальника управления по борьбе с преступлениями против личности Маноло Янеса. — …не хотите ли вы, майор, что-нибудь добавить?

Янес начал без долгих предисловий. В глазах и голосе металла присутствовало поровну.

— Всем, я подчеркиваю, всем присутствующим здесь нужно сделать еще одно, но решающее усилие. Мы обязаны положить этому конец. Новых убийств быть не должно.

Янес посмотрел на Ньюболда.

— Сообщаю официально: вам, лейтенант, и вашим людям с этой минуты я даю карт-бланш. Принимайте любые необходимые меры. Если нужно, создайте спецподразделение. Как только прикинете, что вам нужно, обращайтесь ко мне — я передам в ваше распоряжение некоторых следователей из отдела ограблений. Что касается расходов, тратьте деньги по мере надобности, на сверхурочные не скупитесь.

Еще раз обведя всех взглядом, Янес завершил свою речь:

— Теперь у вас появилась хорошая рабочая версия, так найдите же мерзавца! Мне нужен результат. Держите меня в курсе.

— Спасибо за ваши рекомендации, сэр. Мы немедленно создадим специальное подразделение, которое будет заниматься исключительно этим делом. Те, кто войдет в него, от прочих обязанностей будут временно освобождены. Возглавит спецотряд сержант Эйнсли.

Все взгляды устремились на Эйнсли.

— Под вашей командой, сержант, — продолжал инструктаж Ньюболд, — будут две бригады следователей по шесть человек в каждой. Выбор второго сержанта оставляю за вами.

— Сержант Грин, — без лишних раздумий сказал Эйнсли. — Если он согласен, разумеется.

— Ты еще спрашиваешь! — отозвался Грин почти радостно.

— Поступаете в подчинение сержанта Эйнсли, — сказал ему Ньюболд. — Понятно?

— Так точно, сэр!

Эйнсли поспешил добавить:

— В спецподразделение я считаю необходимым включить детективов Квинна, Боуи, Кралика и Гарсию. Позже сегодня мы с Пабло назовем остальные кандидатуры. — Затем, обращаясь к майору Янесу: — Работы у нас будет очень много, сэр. Думаю, нам понадобятся по меньшей мере двое в подкрепление, а может, и четверо.

— Доложите лейтенанту Ньюболду, когда станет ясно, — кивнул Янес, — вам их выделят.

— А если и этого окажется мало, — вмешался в разговор Кэрзон Ноулз, — я направлю вам пару своих ребят из следственной группы при прокуратуре. Заодно они меня будут обо всем информировать.

— Это и в наших интересах, — заметил Эйнсли. Ньюболд напомнил собравшимся:

— Поддерживайте связь с Форт-Лодердейлом и Клиэруотером; детективов, которые вели дела об этих убийствах, следует постоянно информировать.

Разговор продолжался еще несколько минут, и подвести под ним окончательную черту Лео Ньюболд любезно предложил промолчавшему все совещание Серрано.

Ныне большой начальник, а в свое время неплохой сыщик, Серрано говорил негромко, но веско:

— Скажу главное — в этом расследовании вы можете рассчитывать на поддержку всего управления полиции Майами. Очевидно, что, как только пресса узнает о серийном убийце, давление общественности на нас возрастет. По мере сил мы постараемся вывести вас из-под удара, чтобы вы могли работать спокойно и схватить этого маньяка. Но действуйте быстро. Думайте, думайте непрерывно. И да поможет нам Бог!

Глава 10

Как только совещание окончилось, члены вновь созданной спецкоманды собрались вокруг Эйнсли и прокурора Кэрзона Ноулза. Двадцать лет назад Кэрзон сам был полицейским, притом самым молодым сержантом Нью-Йоркского управления. Дослужился до лейтенанта и отправился изучать юриспруденцию во Флориде. Среди сыщиков Ноулз чувствовал себя своим, да и они не считали его за чужака.

— Раз уж нам предстоит работать вместе, не скажете ли, сержант, каким будет ваш первый шаг? — спросил он Малколма Эйнсли.

— Самым коротким — к компьютеру в этом самом зале. Присоединяйтесь. — Он оглянулся по сторонам. — Где Руби?

— Как всегда, на боевом посту, — отозвалась Боуи, выглядывая из-за чьей-то спины.

— Мне снова нужна твоя сноровка. — Эйнсли кивнул на компьютер, которым она уже пользовалась в тот день. — Давай переберем кое-какие архивы.

Она уселась за дисплей и набрала: ВОЙТИ В СИСТЕМУ.

УКАЖИТЕ КОД ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ, высветилось в ответ.

— Мой или ваш? — спросила она Эйнсли.

— Набери восемь, четыре, три, девять, — продиктовал он.

ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ, попросила машина. Эйнсли протянул руку к клавиатуре и сам набрал:

ЛАКОМКА — так в минуты нежности он иногда называл Карен. К счастью, пароль не отображался на экране. На нем сразу появились буквы К. С. У. П. — что означало Компьютерная система уголовной полиции.

— Мы у врат волшебного царства, — провозгласила Руби. — Quo vadis?

— По-каковски это она? — раздался чей-то шепот.

— Камо грядеши, — перевел Берни Квинн.

— Это остатки моей детсадовской латыни, — лукаво улыбнулась Руби. — Мы, ребята из черного гетто, не так просты, как кажемся.

— Вот и докажи нам это, — сказал Эйнсли. — Открой «Архив» и найди директорию «Странности».

Несколько введенных команд, и на дисплее появилось: СТРАННОСТИ.

— О, да здесь куча файлов! — воскликнула Руби. — Куда дальше?

— Посмотри «Религия», «Религиозный» или что-нибудь в этом духе.

Пальцы снова забегали по клавишам, потом:

— Гляньте-ка, здесь есть «Религиозные фанатики»!

— Похоже, это именно то, что нам нужно, — заметил Эйнсли.

Если кто-то из них и надеялся увидеть россыпь имен, то его ждало разочарование. Имен оказалось только семь; каждое сопровождала краткая биографическая справка, а также сведения о приводах и отсидках. Эйнсли и Руби зачитывали их вслух, остальные тянулись, чтобы видеть дисплей через их плечи.

— Верджил не в счет, — сказал Квинн. — Он в тюрьме. Я сам его туда упек.

И верно, проверка через компьютер подтвердила, что Фрэнсис Верджил уже два года ел казенный хлеб. Ему предстояло отсидеть еще шесть лет. В местах не столь отдаленных пребывали и двое других из списка. Оставалось четыре кандидатуры.

— Орнеуса тоже придется вычеркнуть, — заметил Эйнсли. — Ниже здесь сказано, что он умер.

Сыщики знали, что досье на преступника сохранялось в памяти компьютера два года после его смерти.

— Думаю, Гектор Лонго нам тоже не подходит, — сказала Руби: Лонго исполнилось уже восемьдесят два года, он был почти слеп и к тому же сухорук.

Двоих оставшихся можно было считать «вероятными подозреваемыми», но в целом компьютерный поиск не дал ожидаемых результатов.

— А что если попробовать посмотреть в «Модус операнда»? — предложил Ноулз.

— Уже пробовали по каждому из убийств в отдельности. Пусто, — сказал Эйнсли. Потом прибавил задумчиво: — Чем дольше мы занимаемся этим делом, тем сильнее у меня ощущение, что тот, кого мы ищем, криминального прошлого не имеет.

Следующее предложение поступило от Руби:

— Может, посмотрим в РОНах?

У Эйнсли явно были сомнения по этому поводу, но он все же согласился:

— Почему бы и нет? Терять нам нечего.

РОН — рапорт оперативных наблюдений — обычно содержал информацию, собранную патрульным полицейским, который в общественном месте стал очевидцем странного, эксцентричного или вызывающего поведения, прямо не выходящего за рамки закона. Такой же рапорт подавался на тех, кого заставали при подозрительных обстоятельствах, чаще всего глубокой ночью, хотя и без правонарушений.

РОН предписывалось заполнять сразу на месте, для чего существовали специальные бланки. Полицейским было строжайше наказано собирать о таких людях как можно более подробную информацию, включая полное имя, домашний адрес, род занятий, подробный словесный портрет, номер транспортного средства, если таковое имелось, а также обстоятельства дела. Большинство из тех, кого полиция просила дать такие данные о себе, шли на это удивительно охотно, особенно когда им сообщали, что ни арест, ни штраф им не грозят. Однако имевшие в прошлом столкновения с законом старались не упоминать об этом.

Заполненные бланки РОН полагалось сдавать в полицейское управление, где информацию загружали в компьютер. Одновременно проводилась дополнительная проверка, устранявшая пробелы в криминальном прошлом забывчивых граждан.

В полиции Майами система РОН долгое время пользовалась дурной репутацией. Поначалу некоторые патрульные, одержимые желанием выслужиться и получить повышение, буквально заполонили память компьютера вымышленными РОНами. Для заполнения форм имена брали даже с надгробий. Кое-кого удалось схватить за руку, позорный обман прекратился, однако многие в полиции все еще относились к рапортам с глубоким недоверием. Эйнсли был из их числа.

Они просмотрели файлы и имена в них, действуя методом исключения, а оставшиеся кандидатуры добавили к тем двум, что возникли раньше. Когда с этой работой было покончено, Руби распечатала полдюжины экземпляров списка и раздала их. В распечатке значились шестеро:

ДЖЕЙМС КАЛХОУН, пол муж., белый, кличка — Иисусик. Род. 10 окт. 67 г. 180 см, 90 кг. Дом, адрес: Майами, 10-я Сев. — Зап, ул., 271. На прав, стороне груди имеет татуир, в виде креста. Провозглашает близкий «конец света», считает себя Христом во втором пришествии. Неосторожное убийство, вооруженное ограбление, драки.

КАРЛОС КИНЬОНЕС, пол муж., латиноамериканец, кличка — Дьяволенок. Род. 17 нояб. 69 г. 167 см, 82 кг. Креп, телосложен. Дом, адрес: Майами, 22-я Юго-Зал, ул., 2640. Говорит о себе как о единственном, подлинном Мессии, проповеднике Слова Божия. В прошлом — разбойные нападения, изнасилования, ограбления.

ЭРЛ РОБИНСОН, пол муж., черной расы, кличка — Мститель. Род. 2 авг. 64 г. 182 см, 85 кг. Дом, адрес: Майами, 65-я Сев. — Зап, ул., 1310. Спортив, сложения, быв, боксер-тяжеловес, крайне агрессивен. Проповедует на улицах и площадях, декламирует из Библии (обыч. Апокалипсис), себя считает ангелом, судящим от Господа. Имеет судимости за вооруженное ограбление, убийство без отягчающих обстоятельств, нападения с применением холодного оружия.

АЛЕК ПОЛАЙТ, пол муж., выходец с Гаити, кличка — Мессия. Род. 12 дек. 69 г. 180 см, 83 кг. Дом, адрес: Майами, 65-я Сев. — Вост, ул., 265. Трактует Священное писание для всякого, кто согласен слушать. Заявляет, что общается с Богом. Если его слова подвергают сомнению, становится агрессивен. Склонен к насилию, но к суду не привлекался. В США проживает с 1993 г.

ЭЛРОЙ ДОЙЛ, пол, муж., белый, кличка — Крестоносец. Род. 12 сент. 64 г. 193 см, 130 кг. Дом, адрес: Майами, 35-я Сев. — Вост, ул., 189. Считает себя апостолом, которому известна воля Божья. Проповедует в общественных местах. Репутация безвредного чудака. Подрабатывает шофером.

ЭДЕЛЬБЕРТО МОНТОЙА, пол муж., латиноамериканец. Род. 1 нояб. 62 г. 175 см, 70 кг. Дом, адрес: Майами, 1-я Сев. — Зап, ул., 861, кв. 3. Особая примета — носит густую бороду и усы. Заявляет о себе как о новообращенном христианине, цитирует Библию, предрекает конец света. В прошлом привлекался за изнасилование, сексуальные домогательства и хулиганство.

По мере того как сыщики читали все это, общее возбуждение нарастало.

Первым не выдержал сержант Грин:

— Кажется, мы напали на верный след, Малколм!

— Нам нужен Робинсон! — Загорелись глаза у Гарсии. — Я почти уверен, что это он. Только посмотрите, декламирует из Апокалипсиса и прозвище подходящее — Мститель. К тому же боксер. Значит, сильный.

— Не говоря уже о нападениях с применением холодного оружия, — добавила Руби Боуи.

— Не стоит горячиться, — сказал Эйнсли. — Не будем спешить с выводами. Займемся всеми.

— Будете кого-нибудь брать? — поинтересовался Монтес.

— У нас пока мало улик. Для начала установим за ними наблюдение.

— Вы должны быть крайне осторожны с этими людьми, сержант, чтобы они ни в коем случае не засекли слежку. — Ноулз обвел всех взглядом. — Хочу напомнить всем, насколько мало у нас сейчас улик. Если один из этих шести — тот, кто нам нужен, и он поймет, что попал к нам на заметку, то просто ляжет на дно и тогда, поди, прижми его!

— Пусть уж лучше ляжет на дно, — заметил Пабло Грин. — Не дай Бог, пришьет еще кого-нибудь!

— Если наблюдение будет плотным, этого не случится, — рассудил Ноулз. — Хотя в идеале его лучше было бы взять на месте преступления.

— Это идеал для прокурора, — покачала головой Руби Боуи. — Для жертвы — рискованный идеал.

Эйнсли вместе со всеми рассмеялся, потом жестом призвал всех к тишине и вниманию.

— Руби права, — поддержал ее Квинн. — Слежка — это риск. Мерзавец умен и, конечно, понимает, что мы его ищем.

Эйнсли повернулся и посмотрел на Лео Ньюболда, который присоединился к ним пару минут назад.

— А вы что думаете по этому поводу, лейтенант?

— Тебе решать, Малколм, — пожал плечами тот. — Этой операцией командуешь ты.

— Значит, будем рисковать, — решительно сказал Эйнсли. — И будьте уверены, мы все сделаем так, что комар носа не подточит, — он обратился к Пабло Грину:

— Давай разработаем план наблюдения прямо сейчас.

Было решено, что для начала группа Эйнсли возьмет на себя Эрла Робинсона, Джеймса Калхоуна и Карлоса Киньонеса, а группа Пабло Грина — Алека Полайта, Элроя Дойла и Эдельберто Монтойю. Наблюдение тотальное, то есть — круглосуточное.

— Нам сразу же понадобится подкрепление из отдела ограблений, сэр, — обратился Эйнсли к Ньюболду. — Пусть дадут пока хотя бы двоих детективов, я вставлю их в график дежурств.

— Я поговорю с майором Янесом, — кивнул Ньюболд.

Когда они уже собирались расходиться, дверь зала для совещаний вдруг резко распахнулась. На пороге возникла фигура сержанта Хэнка Брюмастера. Он тяжело дышал, лицо его выражало крайнюю степень ошеломленности и испуга. В тот день Брюмастер возглавлял группу оперативных дежурных, всем сразу стало ясно, что означало подобное появление.

— Плохие новости, Хэнк? — спросил Лео Ньюболд, сделав шаг навстречу.

— Хуже не бывает, сэр. — Брюмастер глубоко втянул в себя воздух. — Это городской комиссар Густав Эрнст… и его жена. Оба мертвы… Убийство. Сообщение поступило только что. И судя по описанию, это еще одно из…

— Бог мой, неужели из той же… — перебил Эйнсли.

— Судя по всему, это продолжение той же серии. — Брюмастер повернулся к Ньюболду: — Я со своими людьми выезжаю туда сейчас же, лейтенант. Я подумал, что вам лучше сразу узнать. — Он обвел взглядом комнату. — Да и остальным лучше знать об этом, потому что репортеры уже там. Ох, и устроят они свистопляску!

В следующие несколько дней город содрогался от общественного возмущения и сенсационных материалов в масс-медиа, как от землетрясения: убийство Эрнстов стало всеобщей темой номер один.

Для репутации полицейского управления убийство Эрнста и его жены само по себе оказалось жестоким ударом: Эрнст был одним из трех городских комиссаров, которые наряду с мэром, его заместителем и казначеем управляли Майами. Что же касается Эйнсли, Ньюболда и остальных детективов, то для них трагедия была особенно страшной, потому что дочерью покойной четы была майор Синтия Эрнст — офицер полиции Майами.

В момент убийства Синтия Эрнст находилась в командировке в Лос-Анджелесе. С ней связались через лос-анджелесских полицейских. Затем «потрясенная и сраженная горем», как сообщили шестичасовые новости по телевидению, она вернулась в Майами и немедленно оказалась в центре внимания напуганного, бурлящего города.

Глава 11

Первоначальное сообщение о том, что убийство комиссара Эрнста и его жены идентично случившимся раньше кровавым расправам с тремя другими пожилыми супружескими парами — Фростами в Кокосовом оазисе, Хенненфельдами в Форт-Лодердейле и Урбино в Майами, — к великому сожалению всех, полностью подтвердилось. Полиции пришлось к тому же сделать достоянием гласности и четвертое сходное убийство, обнаруженное Руби Боуи по бумаге пятимесячной давности — Хэла и Мейбл Ларсен в Клиэруотере.

Центр набиравшего обороты расследования переместился теперь в особняк Эрнстов — палаццо средиземноморского стиля в фешенебельном и надежно охраняемом районе Бэй-Пойнт на западном побережье залива Бискэйн.

Там-то и обнаружила горничная избитые и окровавленные тела своих хозяев. Она, по обыкновению, пришла на работу, когда все в доме еще должны были спать, приготовила утренний чай и с чашками на подносе направилась в спальню Эрнстов. Увидев два сидящих в лужах крови друг против друга трупа, она разразилась криком, уронила поднос и лишилась чувств.

Крик услышал пожилой дворецкий Тео Паласио; он вел хозяйство Эрнстов, его жена Мария занималась кухней. В то утро оба спали необычно долго, поскольку накануне с разрешения хозяев вернулись домой около часа ночи.

Паласио бросился к телефону, как только понял, что произошло.

Когда прибыл сержант Брюмастер, особняк уже взяли под охрану снаружи и внутри патрульные полицейские, а врач «скорой помощи» выводил из обморока горничную.

Прежде шефа на место приехали детективы из его группы Дион Джакобо и Сет Уитман. Брюмастер сразу же назначил Джакобо своим заместителем по ведению расследования, чтобы дать ему дополнительные полномочия, которые в таком из ряда вон выходящем деле могли оказаться далеко не лишними.

Джакобо — суровый с виду, крепко сбитый малый, проработавший двенадцать лет в отделе по расследованию убийств, немедленно отдал распоряжение охране опоясать дом и сад желтой лентой полицейского кордона.

Почти тут же прибыли Хулио Верона и доктор Сандра Санчес. Верона приехал с тремя коллегами в микроавтобусе, которым располагали криминалисты. Сообщили, что сам начальник полиции Майами уже в пути.

Журналисты, узнавшие о громком преступлении из оживленного радиообмена между подразделениями полиции, столпились у главных ворот Бэй-Пойнт, далее которых их не пустила частная охрана жилого комплекса, получившая на этот счет четкую директиву от Джакобо. Репортеры спорили между собой, каким образом преступнику или преступникам удалось обмануть надежнейшую систему безопасности Бэй-Пойнт и проникнуть в особняк Эрнстов.

Когда на территорию въезжал сержант Брюмастер, его пытались остановить три телегруппы, журналисты норовили просунуть микрофон в открытое окно его машины, операторы старались покрупнее взять лицо. Вопросы задавались хором: «У вас уже есть подозреваемые, детектив?.. Верно ли, что Эрнстов убили так же, как остальных?.. Их дочь, майор Эрнст, уже информировали?.. Она уже вылетела в Майами?» Брюмастер только мотал головой, ничего не говорил и продолжал движение. Добравшись до особняка, он распорядился, чтобы вызвали кого-нибудь из пресс-службы: «Скажите, что нужны на месте преступления, чтобы отвечать на вопросы журналистов».

В некоторых полицейских управлениях убийство высокопоставленного чиновника или иной знаменитости немедленно выделили бы в особую категорию, папку с делом пометили бы красным кружком, между собой величали бы его «особой важности дерьмо». Дело с такой меткой автоматически становилось для сыщиков первостепенным. В полиции Майами официально это не практиковалось, предполагалось, что все преступления рассматриваются как «равные перед законом». Однако убийство городского комиссара Эрнста и его жены с самого начала показывало, что это далеко не так.

Чего стоил поспешный приезд на место преступления начальника полиции Фэррелла У. Кетлиджа-младшего, которого в персональном лимузине доставил в Бэй-Пойнт его адъютант-сержант?! Шеф явился при полном параде — четыре звезды на погонах, означавшие, что чином он не ниже армейского генерала. «Чтобы сам начальник примчался на место?! Да за год такие случаи можно по пальцам одной руки пересчитать», — шепнул детектив Уитман одному из стоявших рядом патрульных.

Приехавший несколькими минутами раньше лейтенант Ньюболд встретил командира на пороге особняка. С ним был детектив Брюмастер.

— Я хочу все увидеть сам, лейтенант, — сказал шеф решительно.

— Да, сэр. Сюда, пожалуйста.

Они вслед за Ньюболдом сначала поднялись по просторной лестнице, а затем прошли по коридору к дверям спальни, которые были открыты. При входе они остановились, давая возможность Кетлиджу оглядеться.

Эксперты-криминалисты уже трудились здесь в поте лица. В стороне от них доктор Санчес дожидалась, пока закончит свою работу фотограф. Джакобо обсуждал с Сильвией Уолден, где ей лучше искать отпечатки пальцев.

— Кто обнаружил трупы? — спросил шеф. — Что нам вообще известно?

Ньюболд жестом дал указание Брюмастеру, который кратко пересказал, как утром пришла горничная, понесла утренний чай в спальню, как она кричала — словом, все, что узнал от дворецкого Тео Паласио. Тот заявил, что они с женой ушли вечером накануне и вернулись только глубокой ночью, что происходило всякий раз, когда они отправлялись навестить парализованную сестру Марии Паласио, жившую в Уэст-Палм-Бич. Горничная тоже покинула дом около пяти часов вечера накануне.

— Нам пока неизвестно, когда наступила смерть, — добавил Ньюболд, — но ясно, что убийство произошло, когда мистер и миссис Эрнст были в доме одни.

— Разумеется, сэр, мы проверим показания Паласио, — заверил начальника полиции Брюмастер. Кетлидж кивнул и изрек.

— Значит, не исключена вероятность, что преступник знал распорядок жизни в доме.

Умозаключение было настолько банальным, что и Ньюболд, и Брюмастер воздержались от комментариев. Оба знали, что Кетлидж никогда сыщиком не был, звезды заработал, сидя в управленческом аппарате. Но время от времени ему, как и многим «штабистам», нравилось поиграть в детектива.

Шеф прошел в комнату, чтобы разглядеть все поближе. Он осмотрел сначала с одной, потом с другой стороны оба трупа, которыми все еще занимались криминалисты, и хотел уже было двинуться дальше, но был остановлен резким окриком Джакобо:

— Стоп! Туда нельзя!

Кетлидж порывисто обернулся на голос; в глазах одновременно читались изумление и ярость. Затем он абсолютно ледяным тоном начал:

— А кто, собственно…

— Детектив Джакобо, сэр! — Сержант ответил быстрее, чем был закончен вопрос. — Я заместитель старшего следователя по этому делу.

Теперь эти двое стояли друг против друга. Оба были чернокожими. Оба упрямы.

Первым пошел на компромисс Джакобо:

— Извините, что крикнул на вас, сэр, но я был вынужден.

Кетлидж все еще сверлил его глазами, явно обдумывая, что делать.

С формальной точки зрения Джакобо поступил совершенно правильно. Как заместитель ведущего детектива он получал на месте преступления власть над всеми, невзирая на чин. Но все же мало кто решился бы употребить эту власть по отношению к офицеру, который был на семь званий старше.

Все наблюдали за ними, и Джакобо стало немного не по себе. Прав он или нет, но не стоило, наверное, перегибать палку. Черт его знает, вдруг завтра придется снова надеть форму и отправиться в ночной патруль по улицам Майами?

Хулио Верона, деликатно кашлянув, чтобы привлечь к себе внимание, обратился к начальнику полиции:

— С вашего позволения, сэр, мне кажется, что детектив был обеспокоен тем, как бы не повредить вот это. — Он указал на место позади трупов.

— А что там такое? — первым спросил лейтенант Ньюболд.

— Дохлый кролик, — ответил Верона, еще раз посмотрев вниз. — Это может быть важно.

Брюмастер чуть заметно вздрогнул:

— Еще как важно! Опять какой-то символ. Здесь нам не обойтись без Малколма Эйнсли.

— Вы хотите сказать, что детектив Джакобо знал, что там лежит мертвое животное? — недоверчиво покосился на Верону начальник полиции.

— Этого я не могу знать, сэр, — сказал криминалист, — но только пока осмотр не завершен, мы должны исходить из того, что улики могут быть повсюду.

Кетлидж колебался, но уже взял себя в руки. Он имел репутацию не только поборника строгой дисциплины, но и человека справедливого.

— Что ж, — шеф чуть приосанился и оглядел всех находившихся в комнате, — я приехал сюда главным образом затем, чтобы подчеркнуть своим присутствием исключительную важность данного дела. Сейчас все мы на виду у публики как никогда. Не жалейте сил, трудитесь. Мы обязаны быстро раскрыть это преступление.

Направившись к выходу, Кетлидж задержался, чтобы сказать Ньюболду:

— Лейтенант, проследите, чтобы в личное дело детектива занесли благодарность, — он чуть заметно улыбнулся, — скажем, за бдительность, проявленную при сохранении материалов следствия в сложных обстоятельствах. — С этими словами он вышел.

Прошло еще около часа, когда Хулио Верона сообщил сержанту Брюмастеру:

— Среди личных вещей мистера Эрнста найден бумажник с его водительскими правами и кредитными карточками. Денег в нем нет, хотя бумажник такой пухлый, словно его раздуло от купюр.

Брюмастер сразу же отправился выяснять этот вопрос у Паласио. Ему и его жене было велено не выходить из кухни и ничего не трогать. Мажордом едва сдерживал слезы и разговаривал с трудом. Глаза жены, сидевшей за кухонным столом, тоже покраснели от слез.

— У мистера Эрнста всегда были в бумажнике деньги, — сказал Тео Паласио. — В основном, крупные… Бумажки по пятьдесят и сто долларов. Он любил расплачиваться наличными.

— У него не было привычки переписывать номера крупных банкнотов?

— Сомневаюсь, — покачал головой Паласио.

Брюмастер дал старику время привести мысли в порядок и продолжил:

— Вы говорили мне, что когда утром вошли в спальню хозяев, то сразу поняли, что уже ничем не сможете им помочь, и бросились звонить.

— Да, так оно и было. Я вызвал службу «Девять-один-один».

— И вы ни к чему в спальне не прикасались? Вообще ни к чему?

Паласио покачал головой:

— Я знаю, что до приезда полиции все должно оставаться на местах… — Тон у Паласио стал вдруг неуверенным.

— Вы что-то вспомнили? — сразу уловил его колебания Брюмастер.

— Нет… То есть да, я кое о чем забыл вам сказать. Там очень громко играло радио, и я его выключил. Простите, если я что-то…

— Ничего страшного, но только пойдемте прямо сейчас и посмотрим на него.

В спальне Эрнстов Брюмастер подвел Паласио к портативному приемнику.

— Когда вы его выключили, волну изменяли?

— Нет, сэр.

— С тех пор кто-нибудь мог им пользоваться?

— Не думаю.

Брюмастер натянул на правую руку резиновую перчатку и включил приемник. Звуки популярной песни «О, что за чудное утро!» из мюзикла «Оклахома!» Роджерса и Хаммерстайна наполнили комнату. Детектив внимательно вгляделся в шкалу — приемник был настроен на волну 93,1 FM.

— Это радио «Даблл-Ти-Эм-Ай», — заметил Паласио. — Любимая станция миссис Эрнст, она ее часто слушала.

Чуть позже Брюмастер привел в спальню Марию Паласио.

— Постарайтесь не смотреть на тела, — сказал он сочувственно. — Я встану так, чтобы загородить их от вас, взгляните на кое-что другое.

Он хотел, чтобы она взглянула на драгоценности: кольцо с сапфиром и бриллиантом, золотое кольцо, жемчужное ожерелье, усыпанный бриллиантами золотой браслет — все это богатство лежало на самом виду, небрежно разложенное на туалетном столике в спальне.

— Да, это украшения миссис Эрнст, — сказала Мария Паласио. — На ночь она всегда оставляла их здесь, а в сейф убирала только утром. Я даже один раз предупреждала ее, что… — голос женщины сорвался.

— На этом все, миссис Паласио, спасибо, — поспешил сказать ей Брюмастер. — Вы сообщили мне достаточно.

Позже на вопросы Брюмастера отвечала доктор Санчес:

— Да, характер побоев и телесных повреждений, нанесенных мистеру и миссис Эрнст, сходны с теми, что мы имели в случае Фростов и Урбино, а если судить по заключениям из Форт-Лодердейла и Клиэруотера, то и с теми случаями тоже.

— А что вы скажете о ножевых ранениях, доктор?

— Не могу ничего утверждать с уверенностью до вскрытия, но на первый взгляд раны были нанесены ножом такого же типа.

Что до кролика, то здесь Сандра Санчес не полагалась на свое суждение и пригласила Хезер Юбенс, с которой когда-то вместе работала. Хезер — дипломированный ветеринар, специалист по домашним животным — стала теперь владелицей зоомагазина. Она осмотрела дохлого кролика, определила его породу и сообщила, что такие во множестве приобретались у нее в последнее время. Причиной смерти зверька, по ее мнению, стала асфикция. Проще говоря, его задушили.

Тушку кролика сфотографировали и отправили по распоряжению доктора Санчес в отделение судебно-медицинской экспертизы, чтобы сохранить в формальдегиде.

Сержант Брюмастер осведомился у Тео Паласио, держали ли Эрнсты кролика.

— Нет, что вы! Мистер и миссис Эрнст терпеть не могли домашней живности, — сказал мажордом. — Я хотел, чтобы они завели сторожевую собаку… Ну, знаете, от всех этих преступников. Но мистер Эрнст ни в какую… Я, говорит, городской комиссар и о моей безопасности как-нибудь полиция позаботится… Вот и позаботилась.

Брюмастер предпочел пропустить последнюю фразу мимо ушей.

Позднее полиция опросила всех владельцев зоомагазинов Майами, в надежде напасть на след покупателя кролика, но продано их было столько, иной раз пометами по семь-восемь особей, что поиски ни к чему не привели.

Хэнк Брюмастер рассказал о кролике Малколму Эйнсли и спросил:

— Есть в Откровении подходящее место, как было с другими уликами?

— В Откровении о кроликах нет ни слова, как и во всей Библии, — ответил Эйнсли. — И все равно это может быть неким символом. Кролик ведь зверь древний.

— Ну хоть какая-то связь с религией здесь существует?

— Не могу сказать точно. — Эйнсли помедлил, силясь припомнить курс лекций «Происхождение жизни и геологическая хронология», который он прослушал вскоре после того, как вера в церковные догматы стала в нем ослабевать. Детали послушно всплыли в памяти — он иногда сам удивлялся этой своей способности. — Кролики принадлежат к семейству зайцев, происходят из Северной Азии эпохи позднего палеоцена. — Эйнсли поневоле улыбнулся. — То есть они появились за пятьдесят пять миллионов лет до того, как был сотворен мир, согласно Библейской книге Бытие.

— И ты думаешь, что наш преступник, он же религиозный фанатик, как ты его величаешь, знает все это? — изумился Брюмастер.

— Сомневаюсь. Однако мы не можем даже догадываться, что им движет и почему.

В тот же вечер дома Эйнсли уселся за персональный компьютер Карен, в память которого была заложена Библейская энциклопедия. Следующим утром он сообщил Брюмастеру:

— Я перепроверил себя по компьютеру. Кролик в Библии не упоминается вообще, а вот заяц — дважды, в Левите и Второзаконии, но не в Откровении Иоанна Богослова.

— Ты думаешь, что наш кролик символизировал зайца и все-таки связан с Библией?

— Нет. — Эйнсли помедлил, а потом сказал: — Хочешь, я скажу, что на самом деле думаю, поломав над этим голову весь прошлый вечер? Я не верю, что кролик вообще что-то символизирует. По-моему, нам подбросили фальшивку.

Брюмастер вскинул на него удивленный взгляд.

— Все символы, оставленные на местах прежних преступлений, означали что-то конкретное. В самом деле, четыре дохлые кошки — это «четыре животных», красный полумесяц — это «луна сделалась как кровь», горн — «голос громкий, как бы трубный».

— Я помню, — кивнул Брюмастер.

— Ты скажешь, что кролик тоже «животное», а в Откровении полно всякого зверья. Но нет, — покачал головой Эйнсли, — у меня чувство, что это не так.

— И каков твой вывод?

— Это пока только моя интуиция, Хэнк, не более, но я все же считаю, что нам предстоит еще разобраться, было ли убийство Эрнстов одним из серийных убийств или кто-то другой пытался имитировать его.

— Не забывай, что мы скрыли некоторые детали предшествовавших преступлений.

— Да, но только некоторые. У репортеров есть свои источники информации, и утечки неизбежны.

— Ты говоришь странные вещи, Малколм, я над этим поразмыслю. Хотя, признаюсь тебе сразу, после обследования места убийства Эрнстов, твоя версия кажется мне маловероятной.

Эйнсли не стал переубеждать его.

Вскоре Сандра Санчес дала заключение о вскрытии трупов. Да, обе жертвы были убиты с помощью бови-ножа, как доктор и предполагала после первого, поверхностного осмотра. Однако следы, оставленные орудием убийства, отличались от тех, что фигурировали в более ранних делах. Нож был использован другой, но… Это ничего не доказывало. Подобные ножи продавались на каждом углу. У серийного убийцы их могло быть несколько.

Дни текли, и вопреки сомнениям Эйнсли, становилось все более очевидным, что Эрнсты погибли от той же руки, что и восемь других жертв нераскрытых серийных убийств. Совпадали основные обстоятельства и даже детали: умерщвленный кролик, который мог все же быть Библейским символом; похищение всей денежной наличности; пренебрежение преступника к дорогим ювелирным украшениям, лежавшим на виду; громкая музыка по радио. Как и в других случаях, полностью отсутствовали отпечатки пальцев убийцы.

Конечно, сыщиков насторожила одна несообразность: между убийством Урбино в Сосновых террасах и убийством Эрнстов прошло всего три дня, тогда как прежние преступления разделяло два-три месяца. Этот факт заинтересовал прессу и общественность. Сами собой напрашивались вопросы. Может, убийца решил ускорить исполнение своей смертоносной миссии, какой бы она ни была? Или у него возникло ощущение неуловимости и безнаказанности? Есть ли тайный смысл в том, что своей жертвой он избрал в этот раз городского комиссара? Не угрожает ли опасность жизни других высокопоставленных чиновников? И, наконец, чем занимается полиция, пытается ли предугадать следующий ход преступника?

Хотя ответить на последний из этих вопросов публично полицейские не могли, спецподразделение под командой Эйнсли начало негласную слежку за шестью подозреваемыми. Дело об убийстве Эрнстов тоже было решено поручить им. Сержант Брюмастер, продолжая официально вести расследование дела Эрнстов, вошел в состав подразделения Эйнсли вместе с детективами Дионом Джакобо и Сетом Уитманом.

Однако спецкоманда только еще разворачивала свое наблюдение, когда произошла встреча, которая, как Эйнсли прекрасно понимал, была неизбежна.

Глава 12

Через два дня после того, как были найдены обезображенные трупы Густава и Элинор Эрнст, Эйнсли приехал к тебе в отдел в восемь пятнадцать утра, по дороге он заехал в дом Эрнстов получить от сержанта Брюмастера самую последнюю информацию. К его разочарованию, ничего нового он не узнал. Итог опроса соседей о любых подозрительных незнакомцах, которых они могли заметить в последние дни, Брюмастер подвел одним испанским словом: «Nada».[122]

Первым, кого Эйнсли увидел, когда вошел в отдел, был лейтенант Ньюболд.

— Тебя кое-кто хочет повидать у меня в кабинете, Малколм. Отправляйся прямиком туда.

Несколько мгновений спустя, с порога кабинета начальника отдела по расследованию убийств Малколм увидел в кресле Ньюболда Синтию Эрнст.

Полицейская форма была ей на удивление к лицу, и выглядела она потрясающе. Не забавно ли, подумал Эйнсли, что простецки скроенная мужская одежда может смотреться на женщине так сексапильно? Сшитый на заказ китель с майорскими золочеными дубовыми листьями на петлицах только подчеркивал идеальные пропорции ее фигуры. Темные волосы, подстриженные по уставу — четыре сантиметра над воротничком, оттеняли нежно-розовую кожу лица и выразительные зеленые глаза. Эйнсли уловил запах знакомых духов, и на него внезапно нахлынули воспоминания.

Синтия была погружена в чтение единственного листка бумаги, лежавшего перед ней на столе. Когда она подняла голову и заметила Эйнсли, на лице ее не отразилось никаких эмоций.

— Войдите и закройте дверь, — сказала она. Эйнсли не мог не заметить ее покрасневших век. Она плакала…

Встав у края стола, он начал:

— Я хотел бы выразить свои глубочайшие соболез…

— Спасибо, — резко оборвала майор Эрнст и сразу перешла на сугубо деловой тон. — Я пришла, сержант, задать вам несколько вопросов.

— Постараюсь исчерпывающе на них ответить, — невольно в тон ей сказал Эйнсли.

Даже сейчас, когда она держалась с ним так холодно, видеть ее, слышать ее голос было для него так же радостно, как и в дни их любви. Теперь казалось, что это было очень давно — их упоительно-эротичный, волнующий, слегка безумный роман.

Он начался пять лет назад, когда они оба работали в отделе по расследованию убийств. В тридцать три (на три года моложе Эйнсли) она была необычайно хороша собой и притягательна. А сейчас она казалась ему еще более желанной. Ее подчеркнутая суровость к нему странным образом усиливала вожделение, обостряла чувство, которое овладевало им при виде этой женщины. От Синтии исходили манящие импульсы, как от радиомаяка, так было всегда. В этой совсем уж не романтической обстановке Эйнсли, к своему смущению, ощутил в себе приливы желания.

Она кивнула на кресло, стоявшее по противоположную от нее сторону стола, и сказала без улыбки:

— Можете сесть.

— Спасибо, майор, — Эйнсли все же позволил себе чуть заметно улыбнуться.

Он сел, понимая, что с первых же слов Синтия очертила рамки их отношений — строгое соответствие субординации, а в звании она была теперь значительно старше его. Что ж, отлично! Всегда лучше с самого начала знать правила игры. Жаль только, что она не позволила ему высказать искреннее сострадание по поводу страшной смерти ее родителей. Синтия опять уставилась в лист бумаги на столе. Спустя какое-то время она неспешно отложила его в сторону и снова посмотрела на Эйнсли.

— Как я поняла, именно вам поручено руководить расследованием убийства моих родителей?

— Да, это так. — Он начал рассказывать о спецподразделении и причинах его создания, но она прервала его.

— Это все мне уже известно.

Эйнсли замолк, гадая, чего хочет Синтия. В одном он не сомневался: она была в глубоком, неподдельном горе. О многом говорили покрасневшие глаза. Насколько он знал, Густава и Эленор Эрнст связывали с Синтией, их единственным ребенком, особо нежные отношения.

При других обстоятельствах он бы потянулся и обнял ее или просто погладил по руке, но догадывался, что сейчас не стоит этого делать. Уже четыре года, как между ними все кончилось, а Синтия к тому же обладала удивительной способностью возводить вдруг вокруг себя непреодолимую стену, полностью отрекаться от всего личного и становиться жестким, требовательным профессионалом, чему он не раз был свидетелем.

Работая вместе с ней, Эйнсли открыл для себя куда менее достойные восхищения черты ее характера. В своей жесткой прямолинейности она не различала мелких нюансов, а именно внимание к мелочам зачастую приводит к успеху расследования. Она предпочитала действовать быстро и наверняка, даже если приходилось для этого выходить за рамки законности — заключать закулисные сделки с преступниками или подбрасывать «улики», когда трудно было добыть доказательства иным путем. В свое время она находилась у него в подчинении, и Эйнсли порой выговаривал ей за недостойные методы, хотя высокая эффективность ее работы была бесспорна, что шло на пользу его собственной репутации.

А еще он знал близкую, нежную, яростно чувственную Синтию, хотя такой он ее никогда больше не увидит… Он поспешил отогнать от себя саму эту мысль.

Она подалась вперед, упершись в стол ладонями:

— Говорите по существу. Мне нужно знать, что конкретно вы делаете. И не скрывайте от меня ничего.

Эта сцена — точное воспроизведение множества других таких же, что были прежде, подумал Эйнсли.

Синтия Эрнст поступила в полицию Майами на год раньше Эйнсли, когда ей было двадцать семь. Она быстро продвигалась по службе, злые языки утверждали, что только благодаря отцу, городскому комиссару. Впрочем, ясно, что такое родство никак не могло повредить ей, равно как и кампания за равноправие расовых меньшинств и женщин, определенно оказавшая влияние на кадровую политику. Однако все, кто знал Синтию, сходились во мнении, что успехами она обязана исключительно собственным способностям и целеустремленности, готовности полностью выкладываться.

Таланты Синтии проявились в самом начале, во время обязательного десятинедельного курса в полицейской академии. Она обладала блестящей памятью, а столкнувшись с проблемой, умела действовать быстро и решительно. Инструктор по стрельбе оценил ее навыки обращения с оружием как «отменные». После четырех недель занятий в тире она могла разобрать пистолет молниеносно и редко выбивала меньше двухсот девяноста восьми очков из трехсот возможных.

Потом из нее получился весьма толковый офицер полиции. Начальство сразу сумело оценить ее инициативность и изобретательность, но особенно быстроту, с которой она принимала решения — редкий талант в следственной работе, которым обладают немногие женщины. Благодаря этим исключительным способностям в сочетании с умением быть на виду, Синтия недолго засиделась в патрульных. В отдел по расследованию убийств она была переведена всего через два года после окончания академии.

Там ее карьера с успехом продолжалась, она познакомилась с Малколмом Эйнсли, который уже сумел создать себе репутацию незаурядного сыщика.

Синтия получила назначение в одну с Эйнсли следственную группу, которую возглавлял тогда седовласый ветеран, сержант Феликс Фостер. Вскоре Фостер получил чин лейтенанта и был переведен в другой отдел. Новоиспеченный сержант Эйнсли принял группу под свое начало.

Интерес же Синтии и Малколма друг к другу возник раньше. Некоторое время эта взаимная тяга оставалась подспудной, но нужны были только подходящие обстоятельства, чтобы она переросла в роман.

Случилось так, что Синтии доверили быть ведущим следователем по делу о тройном убийстве, распутать которое ей помогал Эйнсли. Чтобы проверить одну версию, им вдвоем пришлось слетать в Атланту на пару дней. Версия сразу нашла подтверждение, и на закате первого — трудного, но продуктивного — дня они сняли номера в мотеле неподалеку от города.

Они ужинали в маленьком, на удивление хорошем ресторанчике, в какой-то момент Эйнсли посмотрел на сидевшую напротив Синтию и понял, что вскоре между ними произойдет.

— Ты очень устала? — спросил он.

— Как черт, — ответила она, но потом потянулась рукой к его руке. — Хотя не настолько, чтобы отказать себе в том, чего нам обоим сейчас больше всего хочется… я не о десерте.

В такси на обратном пути в мотель Синтия приникла к нему и провела кончиком языка по ушной раковине.

— Мне просто невтерпеж, — горячо выдохнула она ему в ухо. — А тебе?

Всю оставшуюся дорогу до мотеля она дразнила его рукой; он почти в голос стоная от желания. На пороге своей комнаты Эйнсли нежно поцеловал ее и спросил:

— Как я понял, ты хочешь зайти?

— Так же сильно, как ты, — ответила она, кокетливо улыбнувшись.

Эйнсли открыл дверь, и они вошли. Дверь сразу не захлопнулась. Воцарился мрак. Он всем телом прижал Синтию к стене и ощутил, как ускорилось ее дыхание, тело пульсировало от вожделения. Вдыхая аромат ее волос, Эйнсли поцеловал Синтию в шею, рука его скользнула по талии и дальше вниз за пояс брюк.

— Боже — прошептала она. — Я так хочу тебя. Сейчас же…

— Ш-ш-ш… Замолчи, ни слова больше. — Его пальцы, уже влажные, задвигались быстрее.

Она резко и совершенно неожиданно повернулась к нему лицом.

— Какого дьявола, сержант! — И впилась губами ему в губы.

Не прерывая поцелуя, нервными рывками они стянули с себя одежду.

— Как ты красива! — повторил Эйнсли несколько раз. — Как ты чертовски красива!

Синтия опрокинула его на постель и торжествующе уселась сверху.

— Я хочу тебя, любовь моя, — сказала она, — и ты не посмеешь заставить меня ждать даже секунду…

…Разомкнув объятия, они лишь чуть перевели дух и снова погрузились в страсть. Так продолжалось всю ночь. В лихорадке мыслей отчетливо выделялась тогда одна: Синтия и в сексе взяла лидерство на себя. Она подчинила Эйнсли, завладела им, он, однако, ничего не имел против.

Через несколько месяцев Эйнсли был произведен в сержанты и мог сам планировать работу так, чтобы чаще бывать вместе с Синтией не только в Майами, но и во время случавшихся командировок в другие города. Их роману ничего не мешало. Эйнсли часто ощущал тогда всю горечь своей вины перед Карен, но неутолимый сексуальный голод Синтии и то острейшее наслаждение, которое получал с ней он сам, заставляли голос совести умолкать.

Как и в первый раз, каждая их интимная встреча начиналась с долгого поцелуя, который длился все время, пока оба раздевались. Именно в такой момент Эйнсли заметил однажды, что у Синтии под брюками, в которых обычно ходили на службу женщины-детективы, закреплена у лодыжки кобура со вторым пистолетом. Табельным оружием у них обоих был девятимиллиметровый пятнадцатизарядный автоматический пистолет системы «Глок», а для себя Синтия приобрела крошечный, весь сияющий хромом пятизарядный «Смит и Вессон».

— Это на тот случай, милый, если кто-то помимо тебя рискнет на меня напасть, — шепнула она. — Но меня сейчас занимает только одно оружие — твое…

Полицейским не возбранялось иметь при себе запасные пистолеты, если они зарегистрированы, а владелец доказал в тире умение владеть ими. С этим у Синтия все было в порядке. И вообще, ее второй пистолет однажды был пущен в ход настолько вовремя, что Эйнсли всегда вспоминал об этом с благодарностью.

Синтия Эрнст в роли ведущего детектива и Эйнсли, ее непосредственный начальник, расследовали запутанное дело, типичную «головоломку», где фигурировал банковский служащий, который, предполагалось, стал свидетелем убийства, но добровольно в полицию не заявил. Синтия и Малколм отправились в банк вместе, чтобы допросить этого клерка, и попали туда в самый разгар ограбления.

Время приближалось к полудню, в банке было многолюдно.

Буквально за три минуты до их приезда грабитель — высокий мускулистый белый, вооруженный пистолетом-пулеметом «Узи», тихо приказал операционистке переложить всю наличность из кассы в холщовый мешок, который он сунул ей в окошко. На это почти никто не обратил внимания, пока грабителя не заметил охранник банка. Достав свой пистолет, он скомандовал:

— Эй, ты, у стойки! Брось оружие!

Бандит и не подумал подчиниться, а вместо этого резко развернулся и выпустил очередь из «Узи» в охранника, который повалился на пол. Началась паника, женщины заголосили, но голос преступника перекрыл гам:

— Это ограбление! Всем оставаться на местах! Не двигаться, тогда никто не пострадает!

Затем он потянулся, ухватил кассиршу за шею и вытащил ее голову через окошко наружу. Его согнутая в локте рука действовала как удавка.

Именно в тот момент, когда крики стихли и в операционном зале воцарилась тишина, Синтия и Эйнсли вошли в банк.

Эйнсли тут же без колебаний выхватил свой «Глок». Держа пистолет двумя руками, широко расставив ноги для равновесия, он взял грабителя на мушку и выкрикнул:

— Полиция! Сейчас же отпусти женщину! Пистолет на стойку, руки за голову, иначе — стреляю!

Синтия между тем сумела встать поодаль от Эйнсли, сделав вид, что не имеет к полицейскому никакого отношения. Она не привлекла внимания бандита, тем более что в руке у нее была лишь маленькая дамская сумочка.

Грабитель еще крепче сжал шею кассирши и уставил ствол ей в висок.

— Нет, это ты брось пушку, дерьмо! — рявкнул он на Эйнсли. — Или эта баба умрет первой. Брось! Ну! Считаю до десяти. Раз, два…

— Умоляю, делайте, что он говорит, — раздался сдавленный голос кассирши. — Я не хочу… — договорить ей не дал еще крепче сжавшийся «замок» на шее.

— Три, четыре… — отсчитывал грабитель.

— Брось оружие и сдавайся! — повторил Эйнсли.

— Сечас, разбежался! Пять, шесть… Сам бросай свой дерьмовый пугач, свинья! На счет десять я спущу курок.

Стоявшая в стороне Синтия, сохраняя присутствие духа, хладнокровно рассчитывала траекторию стрельбы. Она знала, что Эйнсли догадывается о ее намерениях и стремится выиграть время, хотя и без особых шансов на успех. Ограбление не удалось, преступник уже понимал, что ему не уйти, и потому был готов на все.

— Семь… — продолжал он отсчет.

Эйнсли застыл, изготовившись для стрельбы. Синтия знала, что теперь он целиком полагается на нее. В банковском зале стояла мертвая тишина, все замерли в напряжении. К этому моменту уже наверняка сработали потайные сигналы тревоги, но до приезда патрульных пройдет еще несколько минут, да и что они смогут сделать в такой ситуации?

Позади преступника никого нет, отметила про себя Синтия. Он стоял прямо напротив нее, но ее словно бы вообще не видел, не сводя глаз с Эйнсли. Голова операционистки, стиснутая рукой преступника, была слишком близко, но выбора у Синтии не оставалось. Она успеет выстрелить лишь один раз, и этим выстрелом должна уложить громилу наповал…

— Восемь…

Одним неуловимым движением она расстегнула свою сделанную на заказ «сумочку», которая с успехом заменяла ей с недавних пор кобуру у лодыжки. Из нее она молниеносно извлекла маленький пистолетик, сверкнувший в руке, когда она подняла ее.

— Девять…

Задержав дыхание и почти не целясь, она выстрелила.

На резкий и неожиданный звук все, кто был в зале, повернулись к ней, но сама Синтия смотрела только на человека, который качнулся назад, когда из маленькой аккуратной дырочки почти точно в центре его лба брызнула кровь, и повалился навзничь. Кассирша успела вырваться из его железных тисков и рухнула на пол, содрогаясь от рыданий.

Не переставая держать поверженного противника на мушке, Эйнсли подошел к нему, осмотрел уже не подававшее признаков жизни тело и только потом убрал пистолет в кобуру. Он сказал с кривой усмешкой Синтии:

— Ну, ты дотянула… Хотя, конечно, все равно спасибо.

В помещении банка стал постепенно нарастать гул голосов, затем до них дошло, что же случилось, и невольные зрители устроили овацию Синтии, сопровождавшуюся возгласами восхищения. Она в ответ заулыбалась, потом прислонилась к Малколму, облегченно вздохнула и шепнула ему:

— Неделя со мной под одеялом, вот как ты меня отблагодаришь.

Эйнсли кивнул.

— Но только нам придется соблюдать особую осторожность. Ты становишься знаменитой.

Стараниями прессы она действительно пребывала в роли звезды несколько дней.

Уже много позже, когда Эйнсли мысленно возвращался к своему бурному, страстному роману с Синтией, он спрашивал себя: не потому ли ты сорвался с цепи, что долгие годы прожил в противоестественном священническом целибате? Так или иначе, но время, которое он про себя называл «Годом Синтии», всегда вспоминалось ему прежде всего остротой физического наслаждения.

Временами он спрашивал себя, должны ли его мучить угрызения совести? И словно бы уходя от ответа на этот вопрос, торопился напомнить себе сонмы исторических прецедентов — такое случалось еще в тысячном году до Рождества Христова или около того. Память клирика (избавится ли он когда-нибудь от этого наваждения?) тут же подсказывала ему и имя библейского царя Давида, и подходящие отрывки из одиннадцатой главы Второй книги Царств:

«Однажды под вечер, Давид, встав с постели, прогуливался по кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива».

Это была, конечно же, Вирсавия, жена Урии, который сражался тогда вдалеке на одной из ветхозаветных войн.

«Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спел с нею… Женщина эта сделалась беременною, и послала известить Давида, говоря: я беременна».

К несчастью Давида, тогда еще не было презервативов, которыми пользовались Малколм и Синтия. Не было у Эйнсли и соперника в лице мужа любовницы, каким был воин Урия, отправленный царем Давидом на верную гибель…

Удивительно, но за время продолжительного романа с Синтией, любовь Малколма Эйнсли к Карен ничуть не померкла. Просто образовались словно бы две параллельные жизни: в одной, семейной, все было стабильно и постоянно; другая же была сплошной безумной авантюрой, которая — он всегда понимал это — рано или поздно закончится. Эйнсли и мысли всерьез не допускал, что может уйти от Карен и Джейсона. Мальчику тогда исполнилось три, и Эйнсли в нем души не чаял.

Знает ли, догадывается ли Карен о его второй жизни? Иной раз достаточно было какого-нибудь ее слова, случайной обмолвки, чтобы у него возникло пугающее ощущение, что ей все известно.

Чем дольше Эйнсли знал Синтию Эрнст, тем более неприятными открывались ему некоторые черты ее личности, временами проявлявшиеся и на работе. Периодически у нее вдруг резко и без видимых причин менялось настроение, нежность и веселая игривость ни с того ни с сего уступали место холодному равнодушию к Эйнсли. Поначалу в такие моменты он начинал гадать, что произошло между ними, в чем он провинился, и лишь со временем научился видеть, что ничего и не произошло, что таков уж характер Синтии, дававший о себе знать все чаше.

Однако, если с перепадами ее настроения он мог справляться, против некоторых ее профессиональных замашек был бессилен.

На протяжении своей полицейской карьеры Эйнсли всегда был убежден, что даже с закоренелыми преступниками, для которых любая этика — пустой звук, необходимо соблюдать нормы морали. Им можно было делать мелкие уступки в обмен на информацию, но не более того, считал Эйнсли. Такой точки зрения придерживались в полиции не все. С преступниками вступали в сговор, давали ложные показания, подбрасывали улики, отчаявшись добыть их иначе. Эйнсли не опускался до этого сам и предпочитал думать, что и те, кто с ним работает, никогда не пользуются такими бесчестными приемами.

Синтия была в этом смысле далеко не безупречна.

Будучи ее начальником, Эйнсли подозревал, что некоторые ее успехи в расследованиях с моральной стороны сомнительны. Схватить ее за руку не удавалось, а она, стоило заговорить с ней на эту тему, горячо все отрицала и даже сердилась, что он верит слухам. И все же Эйнсли совершенно случайно удалось выяснить детали одного такого ее дела.

Оно касалось известного в криминальных кругах вора по имени Вэл Кастельон, которого незадолго до описываемых событий выпустили из тюрьмы на поруки с испытательным сроком. Синтия вела расследование убийства. Кастельон не мог проходить по этому делу как подозреваемый, но у него, не исключено, была информация о другом бывшем заключенном, которого следствие подозревало. На допросе Кастельон заявил, что ничего не знает, и Эйнсли был склонен верить ему. Эйнсли, но не Синтия.

Вызвав Кастельона еще раз, но уже для беседы с глазу на глаз, она пригрозила подбросить ему наркотики и задержать за незаконное их хранение, если он не даст нужных показаний. Для него это означало немедленный возврат за решетку как не прошедшего испытательный срок. Подсунуть подозреваемому пакетик с марихуаной или кокаином и тут же взять его под арест — испытанная уловка полицейских, которую многие пускали в ход.

О том, что Синтия прибегла к такой угрозе, Эйнсли узнал от сержанта Хэнка Брюмастера, а тому шепнул об этом один постоянный осведомитель, приятель Кастельона. Эйнсли спросил Синтию, правда ли это, она не стала отпираться, сказав только, что она еще не привела угрозу в исполнение.

— И не приведешь. — Эйнсли попытался говорить с ней строго. — Я командую группой и не допущу этого.

— Не будь занудой, Малколм! — сказала Синтия. — Этот кретин так или иначе опять загремит на нары. Велика ль беда, если мы немного это ускорим?

— Ты что, действительно не понимаешь? — Эйнсли был неподдельно удивлен. — Мы здесь для того, чтобы защищать правопорядок, а это значит, что и сами обязаны подчиняться закону.

— Ты надутый, как… как вот эта старая подушка. — Синтия метнула в него подушкой с кровати в комнате мотеля, которую они сняли тем дождливым вечером. Затем она откинулась на постели, широко развела ноги и спросила:

— А законно ли то, чего ты сейчас хочешь? Мы же оба с тобой все еще при исполнении.

Она тихо посмеивалась, в точности зная, что выйдет победительницей. И действительно, лицо Эйнсли изменилось. Он подошел к постели, сняв рубашку и галстук. Синтия же вдруг сказала с подлинным чувством:

— Ну же, скорей, скорей! Трахни меня своим здоровенным беззаконным орудием преступления!

И как бывало уже много раз, Эйнсли подчинился ее воле, совершенно растворился в ней, хотя первой мыслью было отчитать за вульгарность. Грязноватый лексикон был компонентом исходившей от нее сексуальной агрессии, но, вероятно, именно эта агрессия придавала волнующую новизну их близости.

О Вэле Кастельоне в тот вечер было напрочь забыто. Эйнсли хотел вернуться к этому разговору потом, но так и не собрался. Не стал он выяснять и позднее, каким образом была добыта ключевая информация в том деле, которое стало очередным сыскным триумфом Синтии, а косвенно — и его.

Эйнсли убедился только, что Кастельону не предъявлялось обвинение в незаконном хранении наркотиков и его условно-досрочное освобождение не было отменено. Так или иначе, но предупреждение, сделанное им Синтии, возымело эффект.

Беспокоило Эйнсли и другое. В отличие от большинства офицеров полиции, Синтия вполне вольготно, как среди своих, чувствовала себя в компании с преступниками, порой непринужденно болтая с ними в городских барах. Взгляды Эйнсли и Синтии радикально расходились и по фундаментальным профессиональным вопросам. Он считал, что раскрытие преступлений, а убийств — в особенности, работа для людей высокой морали. Синтия же однажды отозвалась об этом так:

— Да посмотри же правде в глаза, Малколм! Это состязание, конкурс, в котором участвуют все: преступники, полицейские, адвокаты. Победителем становится юрист, у которого больше мозгов, или подсудимый с толстым кошельком. Твои так называемые этические нормы в этой игре только помеха.

Но она не переубедила Эйнсли. Не слишком обрадовался он, узнав, что Синтию часто видят по вечерам в обществе Патрика Дженсена — преуспевающего автора бестселлеров, майамского бонвивана с подмоченной репутацией, которого в полиции недолюбливали.

В прошлом телерепортер, Дженсен написал серию ставших популярными детективных романов и к тридцати девяти годам заработал, по слухам, двенадцать миллионов долларов. Злые языки утверждали, что успех ударил Дженсену в голову, превратив в зазнайку, грубияна и бабника с необузданным темпераментом. Его вторая жена Нейоми, прежде чем уйти от него, несколько раз обращалась в полицию с жалобами на побои, но каждый раз забирала свои заявления, прежде чем делу давали ход. Дженсен сделал несколько попыток помириться с Нейоми после развода, но она решительно их отвергла.

Потом Нейоми Дженсен была найдена мертвой с пулей тридцать восьмого калибра в затылке. Рядом с ней обнаружили тело молодого музыканта Килберна Холмса, с которым она встречалась, застреленного из того же револьвера. По словам свидетелей, ранее в тот же день на пороге дома Нейоми между нею и Дженсеном произошла громкая ссора. Она просила оставить ее в покое и сообщила, что снова собирается замуж.

Патрик Дженсен стал главным подозреваемым по этому делу, отделу по расследованию убийств полиции Майами удалось сразу же установить, что Дженсен мог совершить преступление, алиби отсутствовало. На месте убийства нашли носовой платок, Дженсен пользовался такими же, хотя никаких следов на платке не было, чтобы можно было доказать его принадлежность. А вот обрывок бумаги, оказавшийся зажатым в мертвом кулаке Холмса, полностью подошел к другому обрывку, который нашли в мусорном баке у дома Дженсена. Следствию стало известно, что за две недели до убийства он купил револьвер системы «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, однако Дженсен заявил, что револьвер он потерял; никакого орудия убийства найдено не было.

Как ни бились детективы из группы сержанта Пабло Грина, других улик собрать не удалось, а тех, что у них имелись, было явно недостаточно, чтобы предъявить большому жюри присяжных.

Патрик Дженсен тоже прекрасно понимал это.

Детектив Чарли Турстон, ведущий следователь по делу, рассказывал Грину и Эйнсли:

— Представляете, приезжаю я сегодня к этой высокомерной сволочи Дженсену, чтобы задать ему еще несколько вопросов, а он только рассмеялся мне в лицо и велел убираться. — Турстон, сыщик со стажем, обычно хладнокровный и сдержанный, пылал от возмущения.

— Этот гад знает, что нам все известно, — продолжал он, — и смеет еще бросать нам вызов: «Ну и что с того? Вам все равно никогда ничего не доказать».

— Пусть пока потешится, — сказал Грин. — Посмотрим, кто будет смеяться последним.

— Боюсь, что он, — покачал головой Турстон. — Все кончится тем, что он вставит эту историю в новую дерьмовую книжонку и загребет кучу денег.

До известной степени Турстон оказался провидцем. Никаких других доказательств причастности Дженсена к убийству бывшей жены и ее любовника так и не появилось. Дженсен действительно выпустил новую книгу, в которой вывел сыщиков из отдела по расследованию убийств бездарями и тупицами. Тираж, однако, не разошелся. Та же судьба постигла следующий криминальный роман Дженсена. Похоже, дни его писательской славы были сочтены, что часто случается, когда на литературный небосклон восходят новые звезды, а прежние начинают меркнуть. Одновременно поползли слухи, что Дженсен занимался рискованным вложением денег и потерял на этом заработанные прежде миллионы, что он ищет дополнительный источник заработка. Болтали сплетники и о затяжной любовной интрижке между Дженсеном и детективом Синтией Эрнст.

Эйнсли решительно отмахивался от этой сплетни. Прежде всего, он не мог поверить, что Синтия настолько глупа, чтобы якшаться с подозреваемым в убийстве. Еще труднее ему было допустить, что она могла иметь двух любовников одновременно, слишком бурным был их роман, слишком часто, до полного изнеможения занимались они любовью.

И все же Эйнсли заговорил однажды с Синтией о Патрике Дженсене. Синтия, как обычно, раскусила его нехитрую уловку.

— Ревнуешь? — спросила она.

— К кому? К Патрику Дженсену?! Да никогда в жизни! — Но, поразмыслив, все же задал прямой вопрос:

— А что, у меня есть основания ревновать?

— Патрик — ничтожество! — с горячностью заверила она его. — Я хочу только тебя, Малколм, но всего, целиком. Мне нужно, чтобы ты уделял мне больше времени… Все свое время! Я не желаю тебя делить… ни с кем!

Они ехали в машине без полицейской маркировки, Синтия — за рулем. Последние свои фразы она произнесла резким, почти командирским тоном.

Изумленный, он спросил бездумно:

— Ты хочешь сказать, что нам надо пожениться?

— Освободись сначала, Малколм. А там я подумаю.

Типичный для нее ответ, подумал Эйнсли. За год он успел достаточно хорошо узнать ее. Будь он свободен, скорее всего она использовала бы его, выпила бы его до донышка, а потом вышвырнула из своей жизни. Синтия и постоянство были несовместимы — это она давала понять яснее ясного.

Вот, стало быть, как! Эйнсли догадывался, что нечто подобное однажды произойдет, и теперь настал момент принять решение. Он знал, Синтии не понравится то, что он сейчас скажет, знал также, что гнев ее подобен извержению вулкана.

В подсознательном стремлении чуть задержать момент решительного объяснения Эйнсли вновь обратился мыслями к царю Давиду и Вирсавии, любовникам, которые поженились, когда Урия пал в битве, посланный на смерть Давидом. Библия свидетельствует, что Сам Бог был удручен вероломством Давида.

— «И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа… И послал Господь Нафана к Давиду, и тот пришел к нему и сказал… Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими…»

Как и многое другое в Библии, по мнению ученых, это было не более чем легендой, народной сказкой, которую рассказывали у костров полукочевые израильтяне, два столетия спустя легенда была записана и обросла реальными подробностями и новыми мифическими деталями, добавленными десятками тысяч пересказчиков. Но не пропорции смешения правды и вымысла были здесь важны. Куда важнее вывод: ничто в человеческих отношениях не ново под луной; они неизменно оказываются всего лишь вариациями на старые сюжеты. И теперь еще одна вариация — Эйнсли не собирается жениться на Синтии и совершенно не хочет «освободиться» от Карен.

Они ехали тихой улочкой в пригороде. Словно в предчувствии неприятного разговора, Синтия прижала машину к тротуару и остановилась.

— Ну, так что же? — испытующе посмотрела она на него. Эйнсли взял ее руку в свои ладони и как можно мягче начал:

— Любовь моя, то, что было у нас с тобой, — это магия, волшебство… Я даже представить себе не мог, что может быть так хорошо, и буду всю жизнь благодарен за это. Но сейчас я должен сказать тебе… я больше не могу встречаться с тобой, нам придется это прекратить.

Он ожидал от нее взрыва эмоций, но гневной вспышки не последовало. Она только рассмеялась и спросила:

— Я надеюсь, ты шутишь?

— Нет, не шучу, — ответил Эйнсли твердо. Некоторое время она сидела молча, уперев невидящий взор в лобовое стекло. Затем, не повернув головы, произнесла со зловещим спокойствием:

— Ты пожалеешь об этом, Малколм, ох, как пожалеешь… Я заставлю тебя вспоминать об этом всю твою никчемную жизнь.

Потом она посмотрела на него — слезы катились по щекам, в глазах сверкала ярость.

— Какая же ты сволочь! — выкрикнула она, потрясая сжатыми кулачками…

С того дня они виделись очень редко. Одной из причин послужило то, что Синтию произвели в сержанты. Она получила повышение по итогам экзамена, где показала третий результат среди шестисот испытуемых.

В новом чине она была переведена в отдел по расследованию преступлений на сексуальной почве, ее поставили во главе группы из пяти детективов, занимавшихся изнасилованиями, покушениями на изнасилования, сексуальными домогательствами, эксгибиционистами и прочими свихнувшимися на почве секса. Поле деятельности перед нею открылось широчайшее, и она быстро сумела добиться внушительных результатов. Как и в отделе по расследованию убийств, она умела ловко добывать информацию через разветвленную сеть своих контактов в преступном мире. Прирожденный лидер и трудоголик, она всех в своей группе заставляла работать на износ. Вскоре после прихода в новый отдел она прославилась тем, что уличила и посадила на скамью подсудимых серийного насильника, который два года терроризировал женщин города, записав на свой черный счет пятнадцать жертв.

Благодаря отчасти успеху в этом и других, столь же громких делах, отчасти блестяще сданному очередному экзамену на повышение, Синтия уже через два года была произведена в лейтенанты и направлена в отдел по связям с общественностью, став вторым по старшинству офицером. Кругом ее новых обязанностей стали регулярные встречи с горожанами, присутствие на заседаниях властей города, выступления перед широкой публикой и полицейскими — во имя создания позитивного образа полиции Майами. Эта задача тоже оказалась ей по плечу.

Великолепный послужной список привлек к ней благосклонное внимание шефа полиции Фэррелла Кетлиджа, и когда начальник отдела, где служила Синтия, скоропостижно скончался, он назначил ее на его место. Поскольку же связям с общественностью стали придавать все большее значение, Кетлидж решил, что возглавлять эту работу отныне будет майор. Так Синтия получила звание майора, не проходив даже дня в капитанах.

А Эйнсли оставался сержантом до известной степени только потому, что был мужчиной, притом белым, между тем частенько и не всегда справедливо женщины и представители расовых меньшинств получали по службе быстрое продвижение. Добиться права держать экзамен на лейтенанта Эйнсли смог лишь много позже. Сдал он его на «отлично» и ожидал повышения. С чисто практической точки зрения это означало, что к его сержантским пятидесяти двум тысячам долларов в год прибавятся еще десять тысяч четыреста.

Эйнсли знал, как распорядится этими деньгами. Они с Карен смогут больше путешествовать, чаще посещать концерты — оба любили джаз и камерную музыку, ужинать в ресторанах. Да что там, все в их жизни станет качественно лучше! С тех пор как Эйнсли порвал с Синтией, чувство вины перед Карен в нем только обострилось, исполнив его решимости быть отныне верным и заботливым мужем.

Затем ему вдруг позвонил капитан Ральф Леон из отдела кадров. Эйнсли и Леон завербовались на работу в полицию одновременно, попали в один класс полицейской академии, где сдружились, во всем помогая друг другу. Леон был чернокожим и достаточно способным малым, так что с карьерой у него все было в порядке.

По телефону он только попросил Эйнсли встретиться с ним. Они договорились попить кофейку в маленьком кафе Малой Гаваны, находившейся на приличном расстоянии от штаб-квартиры полиции.

Они не виделись давно и при встрече с улыбкой обменялись оценивающими взглядами и сердечными рукопожатиями. Леон был не в полицейской форме, а в спортивной куртке и легких брюках. Он провел Малколма Эйнсли внутрь кафе к небольшому отдельному кабинету. Что бы ни делал Ральф Леон, его неизменно отличали солидность и методичность. Вот и сейчас он перешел к сути дела, тщательно взвешивая слова:

— Запомни сразу, Малколм, этого разговора между нами никогда не было.

В глазах его застыл вопрос, в ответ на который Эйнсли вынужден был кивнуть и сказать:

— Я тебя понял, договорились.

— У себя я иногда ловлю слухи… — Он запнулся. — Ладно, к черту околичности? Вот в чем дело, Малколм. Если ты будешь продолжать работать в полиции Майами, карьера тебе не светит. Ты никогда не получишь лейтенанта, не говоря уже о более высоком звании. Это несправедливо, и мне неприятно говорить тебе об этом, но как старый друг я посчитал, что тебе лучше все знать.

Пораженный услышанным, Эйнсли молчал.

— Это все майор Эрнст, — голос Леона выдавал теперь его эмоции. — Везде, где только может, она чернит тебя и препятствует твоему повышению. Не спрашивай меня почему, Малколм. Я не знаю. Может быть, ты догадываешься… Хотя просвещать меня на этот счет вовсе не обязательно.

— Препятствует повышению… но на каком же основании, Ральф? У меня чистое личное дело, а послужной список вполне внушительный, это официально признано.

— Основания самые вздорные, это все понимают. Но ты же знаешь, любой майор, а такой, как она, в особенности, имеет немалый авторитет в нашей богадельне. У нас ведь как… наживешь себе влиятельного врага, и все — ты проиграл. Да что я тебе-то рассказываю!

Эйнсли действительно все прекрасно знал сам. Из чистого любопытства он все же поинтересовался:

— Что же ставится мне в вину?

— Небрежное исполнение служебных обязанностей, леность, недисциплинированность.

При иных обстоятельствах Эйнсли только рассмеялся бы в ответ.

— Похоже, она основательно порылась в досье, — продолжал Леон, припомнивший некоторые детали. Был, к примеру, случай, когда Эйнсли не явился для дачи свидетельских показаний в суд.

— Отлично помню тот день, — сказал Эйнсли. — Я как раз ехал в суд, когда пришел вызов по радио. Ограбление и убийство на одном из шоссе… Была погоня. Мы взяли мерзавца, позже его признали виновным. Но ведь я в тот же день встретился с судьей, извинился и все объяснил. Он все понял и перенес мои показания на другой день.

— К сожалению, в протокол судебного заседания занесен только факт твоей неявки. Я проверял. — Леон достал из кармана сложенный лист бумаги. — Кроме того, за тобой числится несколько опозданий на работу, пропуск совещаний.

— О Боже! Да с кем не бывает! Во всем управлении не найдется детектива, кого нельзя в этом упрекнуть. Получаешь срочный вызов и мчишься, в контору всегда успеешь явиться! Я сейчас и не упомню, сколько раз со мной так было.

— А майор Эрнст припомнила и, более того, нашла соответствующие записи. — Леон просмотрел свой листок. — Я же сказал, что придирки вздорные. Продолжать?

Эйнсли покачал головой. Изменение плана на ходу, быстрое принятие решений, множество непредвиденных факторов — все это было нормой в работе сыщика, особенно в отделе по расследованию убийств. Поэтому, с точки зрения бюрократической, методика работы могла показаться противоречивой и внешне нелогичной. Здесь ничего не поделаешь, такова уж их профессия. Это понимали все, включая и Синтию Эрнст.

Впрочем, он не искал оправданий. От него не зависело ровным счетом ничего. На стороне Синтии — высокий ранг и власть. Все козыри у нее на руках. Эйнсли не забыл ее угроз. Теперь он убедился, насколько она мстительна и как умеет приводить свои угрозы в исполнение.

— Черт побери! — процедил Эйнсли сквозь зубы, глядя на уличное движение за окном кафе.

— Сочувствую, Малколм. Ситуация действительно сволочная.

Эйнсли кивнул.

— Спасибо, что открыл мне глаза, Ральф. Будь уверен, ни одна живая душа о нашем разговоре не узнает.

— Да, в сущности, это не так важно, — сказал Леон, не поднимая взгляда, потом вдруг посмотрел Эйнсли прямо в глаза:

— Ты уйдешь?

— Не знаю… Нет, наверное, — ответил тот, отчетливо понимая, что выбора у него практически нет. Так и получилось: он остался.

Разговор с Ральфом Леоном заставил Эйнсли вспомнить о другой мимолетной и неожиданной встрече за несколько месяцев до того — с миссис Эленор Эрнст, матерью Синтии.

Вообще говоря, у полицейских сержантов мало шансов столкнуться с отцами города или их супругами в светской обстановке. Эта встреча произошла во время небольшого ужина, который давал по поводу своего выхода на пенсию один из высоких чинов. Эйнсли довелось с ним работать. Принял приглашение и сам городской комиссар, приехавший с супругой. Эйнсли знал миссис Эрнст в лицо — весьма почтенная дама, изысканно одета, но с застенчивыми манерами. Тем сильнее он был удивлен, когда она подошла к нему с бокалом вина и негромко спросила:

— Вы ведь сержант Эйнсли, не так ли?

— Так точно.

— Я полагаю, вы с моей дочерью больше не… как бы это сказать… словом, вы больше не встречаетесь? Верно? — Заметив его нерешительность, она поспешила добавить: — О, не беспокойтесь, я никому не скажу. Вот только Синтия бывает иногда несдержанна на язык.

— Я практически не вижусь с ней в последнее время, — пробормотал Эйнсли неопределенно.

— Вам может показаться странным услышать это из уст матери, сержант, но мне жаль. По-моему, вы имели на нее положительное влияние. Скажите, вы расстались друзьями или..?

— Или.

— Очень жаль! — Миссис Эрнст еще понизила голос: — Не надо бы мне этого делать, сержант Эйнсли, но я хочу кое-что сказать вам. Если Синтии втемяшится, что с ней поступили дурно, она никогда этого не забудет и никогда не простит. Зарубите себе на носу. Желаю всех благ.

И миссис Эрнст с бокалом в руке смешалась с толпой гостей.

Теперь пророческие слова Эленор Эрнст сбывались. Вестником этого стал Ральф Леон. Отныне Эйнсли вечно предстояло платить жестокую цену, назначенную Синтией.

И вот снова, после стольких событий, стольких перипетий, стольких перемен в жизни обоих, Малколм Эйнсли и Синтия Эрнст столкнулись в кабинете Лео Ньюболда.

— Говорите по существу, — сказала Синтия. — Мне нужно знать, что конкретно вы делаете. И не скрывайте от меня ничего.

— Нами составлен список подозреваемых, которых мы взяли под наблюдение. Я прослежу, чтобы вам послали его ко…

— Копия у меня уже есть. — Синтия указала на лежавшую перед ней папку. — Кого из этого списка вы считаете номером один?

— Я бы выделил Робинсона. Сразу несколько деталей его досье указывают на него, но делать выводы пока рано. Понаблюдаем, соберем больше материала.

— Вы уверены, что эти убийства совершены одним и тем же человеком?

— Да, так считают все, — ответил Эйнсли, рассудив, что его собственные сомнения в данном случае не существенны.

Она задала ему еще много вопросов. Эйнсли отвечал дружелюбно, вопреки холодной официальности Синтии, но держался настороже. Он уже знал, что Синтия может использовать против него любую информацию, причем самым беззастенчивым образом.

Под конец беседы она спросила:

— Как я поняла, вы обнаружили связь между некоторыми предметами с мест преступлений и Библейскими текстами?

— Да, в основном, с Апокалипсисом.

— Что значит, «в основном»?

— Видите ли, точность здесь относительна. Как вам известно, очень трудно определить, что именно толкнуло преступника на то или иное действие, какие мысли бродили в его голове. Убийцы часто непоследовательны. Единственное, в чем нам связь с Библией помогла, так это определить круг лиц, за которыми следует начать слежку.

— Я хочу, чтобы вы докладывали мне обо всем. Отчитывайтесь ежедневно по телефону.

— Прошу прощения, майор, но на это мне необходимо разрешение лейтенанта Ньюболда.

— Оно уже имеется. Лейтенант получил мои указания. Теперь ваша очередь их выслушать и неукоснительно им следовать.

Что ж, подумал Эйнсли, звание майора позволяет Синтии Эрнст давать такие указания, хотя, строго говоря, это выходило за рамки ее полномочий. К тому же, он не считал, что ее приказа достаточно, чтобы давать ей всю информацию до мелочей даже по делу об убийстве ее родителей.

Поднявшись с кресла. Эйнсли чуть наклонился ближе к Синтии и, глядя на нее сверху вниз, сказал:

— Я сделаю все возможное, майор, чтобы своевременно информировать вас обо всем, однако мой первоочередной долг как командира спецгруппы состоит в том, чтобы раскрыть преступления. — Он дождался, пока она подняла на него взгляд, и завершил свою мысль: — Это — самое важное.

Она хотела что-то сказать, но передумала. Эйнсли чуть подался назад, неотрывно глядя ей прямо в глаза. Да, ее положение выше, и она вправе заставить его делать практически все, что входит в служебные обязанности. Но в личных отношениях он больше не позволит ей распоряжаться собой. Никогда.

Он просто-напросто не верил ей больше и не любил ни на йоту. Он догадывался, что она что-то скрывает, хотя представления не имел, что именно, и была ли в этом связь с расследуемыми серийными убийствами. Зато от своих людей в ее отделе он достоверно знал, что Синтия продолжает пользоваться в своей работе неблаговидными методами и общаться со скользкими людьми, с Патриком Дженсеном в том числе.

Полиция Майами продолжала приглядывать за Дженсеном. Ходили слухи о его связи с бандой торговцев наркотиками, той самой, которая у отдела по расследованию убийств полицейского департамента округа Дейд числилась под подозрением в причастности к так называемому «убийству в инвалидной коляске». Его жертвой стал паралитик, который был ценным для полиции осведомителем. Однажды ночью его связали и в собственной инвалидной коляске завезли в приливную зону неподалеку от Хоумстеда. К коляске цепью прикрепили груз, и несчастный утонул в волнах наступившего прилива…

Впрочем, это не имело никакого отношения к самой Синтии Эрнст, которая с легким кивком сказала:

— На этом пока все, сержант. Можете быть свободны.

Глава 13

— В полиции хватает дерьмовой работенки, — сказал детектив Чарли Турстон со вздохом, — но наружное наблюдение — самая занудная.

— Хуже не придумаешь, — поддакнул Брэдфорд Эндрюз. — И еще этот чертов дождь…

Турстон из отдела по расследованию убийств и его новый напарник Эндрюз из отдела по расследованию ограблений получили для маскировки микроавтобус компании «Флорида Пауэр энд Лайт». Им поставили задачу следить за Карлосом Киньонесом, одним из шести подозреваемых из компьютерного списка.

Полицейское управление располагало для скрытого наружного наблюдения целым парком разнообразных авто: такси, машины ремонтных служб электрических и газовых компаний, мебельные и почтовые фургоны, кое-что взяли в аренду, кое-что купили. Другие, конфискованные у преступников, передавались в пользование полиции по суду. Для слежки за такими, как Киньонес, машину необходимо было менять каждый день.

Детективы, парни, которым едва перевалило за тридцать, вот уже два часа, как припарковали микроавтобус напротив совершенно безликого дома в районе, неофициально именовавшемся Свободным городом, где у Киньонеса была квартира.

Время шло к семи вечера, и Брэд Эндрюз чуть челюсть себе не вывихнул, зевая от скуки. Эндрюз любил действовать, как, собственно, все детективы, и потому он и избрал себе эту профессию. Слежка же по большей части никаким действием не является. Нужно часами сидеть в машине и пялиться сквозь лобовое стекло, за которым ровным счетом ничего не происходит. Даже в ясную погоду очень трудно сосредоточиться на выполнении задания, не позволяя себе думать о предстоящем ужине, или спорте, или сексе, или неоплаченных счетах…

Дождь, зарядивший с час назад, сильно затруднял видимость, но включить дворники значило обнаружить себя. Дробь, выбиваемая дождевыми каплями по крыше машины, тоже мешала. От ее нудного ритма начинало клонить в сон.

— Эй, приятель, не спи! — окликнул партнера Турстон, заметив, что Эндрюз снова разинул рот в зевке.

— Я и так стараюсь, — сказал Брэд Эндрюз, выпрямившись на сиденье. Он был уже офицером со стажем. Служил прежде в отделе по расследованию убийств, но затем был переведен в отдел ограблений, сотрудники которого тоже, конечно, работали сверхурочно, но хотя бы в разумных пределах. Теперь он на время вернулся.

В спецподразделение Эйнсли вошли двадцать четыре человека: два сержанта из отдела убийств — сам Эйнсли и Грин, — их группы по четыре сыщика в каждой и еще двенадцать детективов, «одолженных» в отделе ограблений. К слежке подключились еще два человека, присланных из прокуратуры штата.

— Эй, глянь-ка! — встрепенулся Эндрюз. — Вот он, наш красавец. И представь, он опять прилизывается. Невероятно!

Киньонес — латиноамериканец с оливкового оттенка кожей — был высок, строен, узколиц и обладал густой темной шевелюрой, которую расчесывал в тридцатый, должно быть, раз за те два с половиной дня, что Турстон и Эндрюз за ним наблюдали. За ним числились грабежи, вооруженные налеты и одно изнасилование.

Он вышел из дома в сопровождении неизвестного бородатого мужчины. Оба сели в изрядно побитый «шевроле» семьдесят восьмого года выпуска и двинулись в путь. Микроавтобус с двумя детективами — Эндрюз сел за руль — пристроился следом.

Киньонес направил машину прямиком в сторону Восемьсот тридцать шестого шоссе — весьма оживленной магистрали — и поехал по нему на запад в сторону международного аэропорта Майами. На трассе Киньонес повел себя странно. Его «шевроле» двигался опасными зигзагами, он стукнул несколько автомобилей бампером сзади. Похоже, он явно пытается заставить кого-нибудь остановиться, чтобы ограбить.

Турстон сжал кулаки.

— Дьявол! Как бы мне хотелось арестовать этих двух мерзавцев!

Оба детектива понимали, перед какой встали дилеммой. В их задачу входило следить за Киньонесом как за возможным серийным убийцей, но, если бы одна из машин остановилась, профессиональный долг велел бы им защитить от бандитов тех, кто мог в ней находиться. К счастью, никто не останавливался, несомненно потому, что полиция не раз через средства массовой информации предупреждала население о тактике, к которой могут прибегнуть преступники.

Через некоторое время детективы с облегчением увидели, что Киньонес бросил свою затею. Вскоре желтый «шевроле» съехал с шоссе в районе Пятьдесят седьмой Северо-Западной улицы и, попетляв по улочкам западных кварталов Малой Гаваны, остановился у магазина «7-Илевэн», где бородач вышел из машины. Затем Киньонес в одиночестве направился к кампусу Общественного колледжа Майами-Дейд, что был на пересечении Сто седьмой Юго-Западной авеню и Сто четвертой улицей. Путь был не близкий. Ехать пришлось почти час, и Эндрюз предпочел вести микроавтобус на почтительном удалении от «шевроле», не теряя его из виду.

Часы показывали восемь тридцать вечера, когда Киньонес остановил машину на автостоянке колледжа, мимо которой студенты группами и поодиночке шли с вечерних занятий. Проходя мимо «шевроле», некоторые девушки вдруг резко поворачивали головы в ее сторону: видно, их окликали, но ни одна не остановилась.

— За этим скотом числится изнасилование, — сказал Турстон, подаваясь вперед на сиденье, — ты не боишься, что он…

В этот момент Киньонес проворно выбрался из машины и двинул вслед за молоденькой блондинкой, направлявшейся в противоположный угол стоянки.

— А ну-ка, пошли! — Турстон выскочил из микроавтобуса, Эндрюз за ним.

Киньонеса отделяли от девушки какие-нибудь пять метров, когда она добралась до своей красной «хонды», села в нее, завела мотор и рванула к выезду. Киньонес метнулся к своей машине, совершенно не подозревая о присутствии рядом двух полицейских, которые тоже поспешили вернуться к микроавтобусу.

«Шевроле» Киньонеса помчался за «хондой», преследуемый машиной детективов.

— Только не прозевай гада, — умолял Турстон напарника. — Если он тот, кто нам нужен, нельзя допустить, чтобы дело кончилось еще одним трупом.

Эндрюз молча кивнул в ответ. Он держался теперь значительно ближе к желтому «шевроле», рассудив, что Киньонес в пылу погони ничего не видит, кроме идущего впереди маленького красного автомобиля. Три машины следовали в северном направлении по Сто седьмой Юго-Западной авеню, пока «хонда» неожиданно не свернула круто вправо на Восьмую Юго-Западную улицу. Не готовый к такому маневру Киньонес резко ударил по тормозам, «шевроле» тем не менее почти проскочил широкий перекресток, но все-таки вписался в поворот.

— Лихо она его! — восхитился Турстон. Погоню Киньонеса за девушкой еще ненадолго задержал другой автомобиль, водитель которого собирался выезжать на Сто седьмую авеню. Когда детективы увидели «хонду» в следующий раз, она уже была припаркована на стоянке рядом с высотным жилым домом. Блондинка быстро открыла ключом дверь парадного и проскользнула внутрь, захлопнув за собой дверь как раз в тот момент, когда «шевроле» Киньонеса притормозил рядом с «хондой». Эндрюз поставил микроавтобус так, чтобы детективы могли одновременно видеть и Киньонеса, не выходившего из своей машины, и дом, куда вошла молодая девушка. Через несколько минут они увидели ее в осветившемся окне одного из нижних этажей, но только на мгновение. Она сразу же задернула плотную штору.

— Она знает, что он все еще здесь, — прокомментировал Турстон.

— Да. Похоже, он увязывался за ней и раньше. Быть может, он даже знает номер ее квартиры.

— Ах, ты черт! Он пошел туда! — воскликнул Турстон.

Пока детективы наблюдали за окном, Киньонес выбрался из машины, подошел к входной двери вместе с каким-то жильцом дома и, следуя за ним по пятам, проник внутрь. Детективы ринулись следом, но наткнулись на запертую дверь, которая не поддавалась даже на толчки всем телом. Сквозь стеклянную стену парадного внутри уже никого не было видно. Турстон принялся лихорадочно нажимать кнопки домофона.

— Это полиция! — выкрикивал он. — Мы преследуем преступника, откройте скорее!

Многие из жильцов дома отнесутся к этому с подозрительностью, но, может, хоть кто-то…

Этот кто-то нашелся на сей раз довольно быстро. Раздался громкий зуммер.

— Открыто! — воскликнул Эндрюз, и оба ворвались внутрь.

— На каком она этаже? — на ходу спросил Эндрюз партнера. — Мне показалось, на третьем.

Турстон кивнул:

— Скорей наверх!

Двери обоих лифтов в вестибюле были закрыты. Эндрюз нажал на кнопку вызова, двери одного сразу же открылись. Из него вышла пожилая дама с пекинесом на поводке. Собачонка упиралась, и Турстон решил эту проблему, просто подняв ее и вышвырнув из лифта. Леди открыла было рот, чтобы возмутиться, но оба полицейских уже были внутри лифта. Эндрюз ткнул в кнопку третьего этажа, затем нажал на «ход», но техника в этом доме оказалась неторопливой. Сыщики извелись, дожидаясь, пока створки дверей сойдутся и лифт поползет вверх.

На третьем этаже они бросились вправо по коридору, где, по их расчетам, должна была находиться квартира блондинки. Однако там все было тихо, все двери были закрыты. Турстон позвонил в две или три, но никто не отозвался.

— Это не здесь, — подвел он итог недолгим раздумьям. — Значит, на четвертом! Давай по лестнице.

И он бросился к двери с табличкой «Пожарная лестница». Эндрюз не отставал. Перепрыгивая через три ступеньки, они поднялись на этаж выше и оказались в точно таком же коридоре. Дверь одной из квартир была распахнутой, ее явно просто выломали. В этот момент из квартиры донеслись два громких хлопка пистолетных выстрелов. Детективы схватились за оружие. Быстро, один за другим, выстрелы прозвучали еще четырежды.

С угрюмо-сосредоточенным выражением на лице Турстон медленно двинулся вдоль той стены, где располагалась дверь. Жестом приказав Эндрюзу следовать за собой, он шепнул:

— Я пойду сам. Прикрой меня.

Из квартиры между тем донеслись новые, но уже не столь громкие звуки: сначала чьи-то легкие шаги, потом непонятного происхождения стуки. Турстон с пистолетом на изготовку осторожно заглянул в дверной проем. Почти сразу он опустил оружие и вошел внутрь.

Через небольшую прихожую он увидел, что на полу в гостиной лицом вниз в луже крови неуклюже распластался Киньонес. На полу рядом с его вытянутой правой рукой поблескивала сталь. Турстон отметил про себя, что это был нож с выкидным лезвием и перламутровой рукояткой. Девушка, которая вблизи выглядела несколько старше, сидела на овальной оттоманке. В руке она держала пистолет стволом вниз. Волосы и одежда ее были в беспорядке, взгляд отрешенный.

— Я из полиции, — сказал Турстон, подходя к ней. — Отдайте мне это.

Обойма ее автоматического пистолета «Кэл Рон» двадцать второго калибра была рассчитана на шесть патронов. Ровно столько и слышали они выстрелов. Она послушно протянула ему свое оружие. Осторожно, чтобы не смазать отпечатки пальцев, Турстон положил пистолет на край стоявшего в углу комнаты стола.

В квартиру нерешительно просунулся Эндрюз, оценил обстановку и первым делом склонился над Киньонесом.

— Мертв, — констатировал он. Затем чуть приподнял тело, оглядел и обратился к Турстону: — Видел, Чарли?

Он указал ему на расстегнутую ширинку брюк Киньонеса, из которой торчал член.

— Не видел, — буркнул Турстон. — Но можно было догадаться.

Любому сыщику известна склонность насильников демонстрировать свое мужское достоинство. Многие из них полагают, что это непременно должно возбудить женщину и сделать ее более сговорчивой.

— Вызови лучше «скорую», чтобы они зафиксировали факт наступления смерти, — сказал Турстон. Эндрюз послушно взялся за портативную рацию.

— Девятнадцать-тридцать один вызывает диспетчера.

— Диспетчерская слушает.

— Пришлите мне бригаду спасателей для проверки возможного варианта «сорок пять». Даю адрес. Дом семь-два-ноль-один по Тамайами Кэнел-роуд, квартира четыре-два-один. Нужны также два патрульных для охраны места преступления и группа экспертов-криминалистов.

— Принято.

Не прошло и минуты, как с улицы донеслись приближающиеся звуки сирен. Медики из пожарно-спасательной службы и патрульная полиция реагировали на подобные вызовы быстро. Криминалисты, конечно, приедут позже, но можно было не сомневаться, что они уже в пути.

Турстон вызвал по радио командира спецподразделения сержанта Малколма Эйнсли и сообщил ему о том, что произошло.

— Я неподалеку от вас, — сказал Эйнсли. — Буду через несколько минут.

Эндрюз тем временем приступил к работе, достав блокнот для заметок.

— Будьте любезны назвать ваше имя, мисс, — обратился он к женщине, сидевшей все в той же позе.

Не без труда она сумела сосредоточиться, хотя руки ее все еще заметно дрожали.

— Дульсе Гомес. Незамужняя, тридцать шесть лет, в квартире живу одна, — кратко отвечала она на вопросы. — В Майами перебралась десять лет назад.

Эндрюз отметил про себя, что она привлекательна, но какая-то вся слишком жесткая, огрубевшая.

Гомес работала техником по ремонту телефонов в компании «Сазерн белл». Вечером училась в колледже Майами-Дейд на факультете телекоммуникаций.

— Хочу получить работу получше, — объяснила она.

Подошедший к ним Турстон указал на тело Киньонеса и спросил:

— Вы знаете этого человека? Видели его раньше?

— Никогда в жизни! — мотнула головой Дульсе Гомес.

— Мы наблюдали за ним. Похоже, он увязывался за вами и раньше, но только вы не замечали.

— Да?.. Хотя у меня пару раз действительно было чувство, что кто-то… — Она осеклась, раздумывая. — Постойте-ка, ведь этот пендехо в точности знал, в какой квартире я живу! Он ведь поднялся прямиком ко мне.

— И высадил дверь? — спросил Турстон.

Гомес кивнула.

— Он ворвался, как взбесившийся бульдог. Глаза сумасшедшие, член наружу, в руке нож.

— И тогда вы стали в него стрелять? — спросил Турстон.

— Нет, я не сразу взяла пистолет. Я встретила его приемом карате. Он выронил нож.

— Вы каратистка?

— Имею черный пояс. Потом я приложила его еще два раза — в голову и по корпусу. Он и грохнулся. Я взяла пистолет и пристрелила его.

— А где был пистолет?

— В другой комнате. В тумбочке у меня в спальне.

Турстон озадаченно уставился на нее.

— Вы хотите сказать, что всадили в этого типа всю обойму, когда он уже лежал на полу?

На этот раз женщина помедлила с ответом:

— Ну да… Я боялась, что этот гнус поднимется. У него же был нож, и он начал шевелиться… Я еще пару раз стукнула его ногой по голове, когда патроны кончились.

Вот, стало быть, что означали глухие стуки, которые детективы слышали, когда подбирались к двери ее квартиры.

— Но ведь он уже не шевелился, а вы всадили шесть пуль? — недоуменно спросил Эндрюз.

— Нет, должно быть, но я все равно еще очень его боялась.

Медики из бригады спасения прибыли, пока шла беседа. Им понадобилось лишь несколько секунд, чтобы констатировать смерть Киньонеса. В коридоре дежурили двое рядовых патрульной службы, которые втолковывали собравшимся на шум жильцам, что ничего интересного не происходит и все волнения излишни.

Малколм Эйнсли приехал вовремя — он услышал последние фрагменты разговора сыщиков с Дульсе Гомес.

— Повторите для полной ясности еще раз, мисс Гомес, — вмешался он в допрос. — Вы занимаетесь карате и сумели сбить нападавшего с ног, а потом, когда он уже лежал на полу, произвели в него шесть выстрелов из пистолета?

— Да, так все и было.

— В таком случае я хотел бы видеть разрешение на пистолет.

Ей впервые явно стало не по себе.

— Разрешение?.. У меня его нет. Пистолет мне подарил мой парень на прошлое Рождество. Завернул в подарочную бумагу и положил под елку. Я даже не думала, что…

— Он, должно быть, из НОА, этот ухажер, — сказал Турстон негромко, словно сам себе. — Только с таким складом ума можно додуматься положить пистолет под Рождественскую елочку.

У полицейских, которым не раз доводилось становиться свидетелями перестрелок и самим рисковать жизнью из-за легкодоступности огнестрельного оружия, Национальная оружейная ассоциация популярностью не пользовалась.

— Как зовут вашего парня, Дульсе? — осведомился Эндрюз.

— Хусто Ортега. Только он уже больше не мой парень.

Эйнсли легко прикоснулся к руке Брэда Эндрюза:

— Дело, я вижу, усложняется. Мне кажется, пора ознакомить леди с ее правами.

— Я и сам так подумал, сержант. — Эндрюз снова обратился к хозяйке квартиры: — Существует так называемое «правило Миранды», Дульсе. Согласно ему, я должен предупредить вас, что вы не обязаны разговаривать со мной и отвечать на мои вопросы. С этого момента все, что вы скажете, может быть запротоколировано и использовано против вас в качест…

— Мне прекрасно известны мои права, — оборвала его Дульсе Гомес. — Не напрягайтесь. Я не приглашала этого подонка вламываться в мое жилье. И все, что я сделала, — была самооборона.

— И тем не менее я обязан выполнить эту формальность, так что дослушайте, пожалуйста.

Когда Эндрюз закончил, Эйнсли сказал:

— Это не в наших правилах, мисс Гомес, но я бы очень рекомендовал вам связаться с адвокатом прямо сейчас.

— Почему?

— Я не утверждаю, что это случится непременно, но кое-кто может посчитать, что у вас не было необходимости убивать человека, что вы уже сделали все для самозащиты, когда…

— Чушь собачья! — оборвала она его резко, но потом вдруг задумалась. — Хотя я, кажется, начинаю понимать, к чему вы клоните.

— Я только лишь посоветовал вам обратиться к адвокату.

— Послушайте, я ведь просто работяга. Расходов на адвоката мне не потянуть. Оставьте меня хоть ненадолго в покое. Я сяду и обдумаю, как мне быть.

— Ты вызвал представителя прокуратуры? — негромко спросил Эйнсли Турстона.

— Нет еще.

— Поторопись. Нам нужно быстрое решение по этому делу.

Турстон кивнул и взялся за рацию.

Приехали эксперты-криминалисты и сноровисто взялись за свою работу. Турстону дали только записать номер пистолета, после чего двадцатидвухмиллиметровый «Кэл Рон» тщательно упаковали в пластик. После того как криминалисты обследовали телефонный аппарат в квартире Гомес, Турстон позвонил в полицейское управление.

— Мне нужно проверить пистолет. — Он дал описание оружия и его серийный номер, а потом в ответ на вопрос сказал: — Начните с округа Дейд. Если понадобится, возьмете потом шире.

Компьютерная служба имела доступ не только к местным спискам владельцев оружия, но и к национальному и даже международному регистрам.

Турстон ждал молча, потом вдруг вскинулся:

— Вот это да! Эй, повторите-ка, чтобы я успел записать… Так… Так… Спасибо, записано.

Он сразу позвонил к себе в отдел. Во время всего разговора, который продлился минут десять, голос Турстона оставался негромким, но взволнованным. Закончив, он сделал знак Эйнсли и Эндрюзу. Троица отошла в дальний угол гостиной.

— Сейчас я вас удивлю, — сказал Турстон. — Помните убийство Айшема? Старое дело — ему уже года полтора.

— Конечно, помню, — отозвался Эйнсли задумчиво. — Его застрелили из собственного пистолета, но орудие убийства так и не нашли. Расследование вел Дион Джакобо. У него был подозреваемый, но без пистолета улик оказалось недостаточно. Убийство осталось нераскрытым.

— Скажем лучше, оставалось до сегодняшнего дня. Мы с вами только что обнаружили орудие убийства Айшема.

— Неужели это ее пистолет? — Эндрюз глазами указал на Дульсе Гомес.

Турстон кивнул и с явным удовольствием продолжал:

— Компьютерщики идентифицировали пистолет и установили имя его первоначального владельца. А теперь угадайте имя человека, который проходил у Диона подозреваемым по делу Айшема.

— Ортега? — первым высказал предположение Эйнсли.

— Именно! Некий Хусто Ортега — идиот, которому взбрело в голову подарить замазанный пистолет своей подружке Дульсе. Я только что говорил с Дионом Джакобо. Ему известно, где сейчас Ортега, и он уже помчался за ордером на арест. Имея пистолет, он добьется обвинительного приговора.

— Где найдешь, где потеряешь… — заметил Эйнсли. — Отличная работа, Чарли. Но сейчас я хотел бы выяснить другое. — Он указал на накрытое простыней тело Киньонеса. — Привлекать нам девушку или нет? Какие будут мнения?

— Лично мне этого совершенно не хочется, — признался Турстон. — Она, конечно, перегнула палку, но я бы воздержался привлекать ее за убийство Киньонеса. По-моему, мерзавец получил по заслугам.

— Я тоже так думаю, — заявил Эндрюз.

— И я готов с вами согласиться, — сказал Эйнсли, — хотя мы не должны упускать из виду, что руки и ноги опытных каратистов считаются смертоносным оружием. Обладателей черных поясов, каким похвалилась нам Гомес, даже заставляют вставать на учет в полиции. Так что прокуратура может попытаться отдать ее под суд за превышение пределов необходимой самообороны или даже непредумышленное убийство. Впрочем, скоро мы все узнаем.

Он кивнул в сторону входной двери, в проеме которой возникла низкорослая полноватая фигура пятидесятилетней женщины, с любопытством оглядывавшейся по сторонам. Вновь прибывшую даму в синей полотняной юбке и ярко-желтой блузке звали Мэтти Бисон, она была помощником прокурора штата. Эйнсли нравилось работать с ней в одной связке. В суде она умело и жестко доводила до логического конца работу следователей, хотя бывала подчас чересчур придирчива к детективам до суда, если собранные ими улики не казались ей достаточно вескими.

— Ну и что мы здесь имеем? — спросила Бисон с порога.

Турстон вызвался рассказать ей все с самого начала. Как они с Эндрюзом следили за Киньонесом, как тот увязался за Дульсе Гомес, как они искали нужную квартиру и как застали в ней Киньонеса уже покойником.

— А вы ведь упустили его, а, ребята? — Бисон по-прокурорски точно указала на самое слабое место в отчете Турстона.

— Что мне остается? Только согласиться с тобой, — скорчил гримасу детектив.

— Что ж, сказано по крайней мере честно. Не волнуйся, тебя судить не будут.

— А кого будут? — не сдержал любопытства Эндрюз. Оставив вопрос без ответа, прокурорша бросила взгляд на Дульсе Гомес, сидевшую в стороне, предоставив событиям происходить своим чередом. Потом Бисон сама задала вопрос:

— Полагаю, всем здесь известно, что каратисты могут представлять общественную опасность?

— Мы как раз обсуждали это, когда ты вошла, — сказал Эйнсли.

— Ты все такой же дотошный, Малколм, — бросила она, а затем обратилась вдруг к Эндрюзу: — Прежде чем ответить на ваш вопрос, детектив, я попрошу вас дать ответ на мой. Допустим, мы приняли во внимание, что эта женщина мастер карате и обвинили ее в превышении пределов самообороны, какие аргументы, говорящие в ее пользу, вы бы перечислили в суде?

— О'кей, давайте прикинем. — Эндрюз принялся загибать пальцы. — Во-первых, у нее есть постоянная работа и еще она учится по вечерам. Стало быть, благонадежна. Во-вторых, этот кусок дерьма с криминальным прошлым стал ее навязчиво преследовать без какого-либо повода с ее стороны. Он нарушил неприкосновенность ее жилища и ворвался к ней в квартиру, когда она находилась в ней одна. Далее, он напал на нее, обнажив половой член, угрожая холодным оружием. И что же она? Она запаниковала и в страхе за свою жизнь зашла в самообороне чересчур далеко — с юридической точки зрения. Но только никакой суд присяжных не вынесет ей на этом основании обвинительного приговора. Напротив, присяжные из кожи вон вылезут, чтобы оправдать ее.

Выслушав его, представительница прокуратуры позволила себе улыбку.

— Совсем неплохо, детектив. Не податься ли вам в адвокаты, а? — Потом она обратилась к Эйнсли: — А ты как думаешь?

— Поддерживаю Эндрюза. С точки зрения здравого смысла он прав.

— И я так считаю. Поэтому вот тебе мое слово, Малколм. Прокуратура умывает руки. Официально зафиксируем как смерть в результате несчастного случая.

К драме гибели Карлоса Киньонеса жизнь дописала свой постскриптум.

Обыск, произведенный полицией в его квартире, помог обнаружить свидетельства, что его попросту не было в Майами в те дни, когда были совершены три серийных убийства. Никаких улик, которые связали бы его с остальными преступлениями, найдено не было.

Имя Киньонеса, таким образом, стало первым, вычеркнутым Эйнсли из списка подозреваемых.

Сержанту Терезе Даннелли и детективу Хосе Гарсии не пришлось в ходе слежки иметь дела с убийством. Шла уже вторая неделя наблюдения, в тот день их «подопечным» был Алек Полайт, гаитянец, который жил в том районе Майами в конце Шестьдесят пятой Северо-Восточной улицы, который в народе прозвали Малым Гаити.

Сержант Даннелли, высокая тридцатипятилетняя брюнетка, временно прикомандированная к подразделению Эйнсли из отдела по расследованию ограблений, несла полицейскую службу уже десятый год и считалась способным руководителем группы. За бюст внушительных размеров ее прозвали Большой мамой, да она и сама иногда добродушно называла себя так. Хосе Гарсию из отдела по расследованию убийств она знала восемь лет; им и прежде случалось работать вместе.

Что же до Алека Полайта, то, как мы помним, в рапорте оперативных наблюдений его назвали самозваным проповедником, утверждающим, что он общается с Богом. Отмечались его агрессивность и склонность к насилию, хотя на скамью подсудимых он пока ни разу не угодил. Он жил в двухэтажном блочном доме еще с четырьмя семьями, включая не то шесть, не то семь детей.

Даннелли и Гарсия первый раз послали следить за Полайтом. До этого они «вели» Эдельберто Монтойю, но ничего подозрительного за ним не заметили.

Свою машину им пришлось поставить в непосредственной близости от дома, и, к немалому огорчению обоих детективов, она почти сразу привлекла внимание прохожих, но особенно ее появление на Шестьдесят пятой Северо-Восточной улице взволновало стайку любопытной местной детворы.

В качестве маскировочного транспортного средства сыщикам достался ярко-голубой микроавтобус «Джи-Эм лушша» последней модели. Он был нашпигован всевозможной техникой: камерами, телефонами, звукозаписывающими устройствами и суперсовременными приемниками-передатчиками, антенны которых крылись за обивкой салона. Тонированные стекла не позволяли заглянуть и посмотреть, есть ли кто внутри. Микроавтобус считался экспериментальным и предназначался для спецопераций, но в этот день других колес для Даннелли и Гарсии не нашлось.

— О Боже! Этого нам только не хватало, — простонал Гарсия, когда им показали сверкающий новенький автомобиль и его мудреную начинку. — Я обожаю такие игрушки, но в Малом Гаити мы в нем будем торчать, как кусок дерьма на свадебном торте.

— Скорее наоборот — как свадебный торт среди дерьма, — рассмеялась Тереза Даннелли. — Когда мне сказали, что они нам дают, я пыталась переиграть, но только сегодня без вариантов. Либо берем, либо отправляемся на задание пешком.

И вот теперь на месте наблюдения стали сбываться их худшие опасения, потому что из двухэтажного дома вышли сразу несколько мужчин и подошли к голубому микроавтобусу.

— Придется сматывать удочки, — сказал Гарсия. — Мы светимся здесь, что твой прожектор.

— Давай попробуем хоть что-то предпринять сначала. — Рация Даннелли была настроена на специальный канал, выделенный участникам скрытого наблюдения. — Тринадцать-двадцать один вызывает диспетчера.

— Слушаю, — откликнулся оперативный дежурный из полицейского управления.

— Направьте патрульную машину к дому два-шесть-пять по Шестьдесят пятой Северо-Восточной. Проинструктируйте, чтобы действовали без шума. Никаких сирен и мигалок. Пусть рассеют небольшую толпу у дома, но не обращают внимания на голубой микроавтобус, припаркованный рядом.

— Вас понял. — И через несколько секунд добавил:

— Выслал к вам подразделение три-два-четыре.

Двое из тех, что вышли из дома, стали всматриваться в окна машины, но явно ничего не могли разглядеть.

— Дурацкое положение, — прошипел Гарсия. В это время к двоим присоединился третий, сухопарый и лысоватый. Даннелли поспешно сверилась с фотографией для опознания и сказала:

— Этот плешивый и есть объект нашего наблюдения.

— Кто за кем наблюдает… — пробормотал Гарсия. Тот тип, что подошел к микроавтобусу первым, подергал за ручку двери. Когда дверь не поддалась, он полез в карман и вытащил приличных размеров отвертку. Затем до детективов донеслась его приглушенная, но вполне отчетливая реплика:

— Да нету там никого.

Трое сгрудились у двери; малолетки отошли в сторону.

— Господи! — прошептал Гарсия. — Они собираются вскрыть машину.

— Пусть только попробуют. Их ждет большой сюрприз. — Даннелли взялась за рукоятку табельного револьвера.

Дело могло принять совсем нежелательный оборот, если бы тип с отверткой не решил оглядеться по сторонам, не видит ли кто. И тут в поле его зрения попала приближавшаяся полицейская машина.

— Вот и мои патрульные, — сказала Даннелли торжествующе.

В одно мгновение все трое отпрянули от микроавтобуса. Тот, кого Даннелли опознала, поскользнулся и вынужден был опереться на короткий капот их машины, прежде чем исчезнуть.

Полицейский автомобиль остановился, из него выбрались двое патрульных. Как всегда при появлении полиции, в Малом Гаити все бросились врассыпную. Лишь один из полисменов окинул «лумину» взглядом, но сразу равнодушно отвернулся. Еще несколько мгновений спустя патрульная машина уехала.

— Мы уезжаем или остаемся? — спросил Гарсия.

— Это я смогу сказать тебе через минуту.

Даннелли по рации вызвала командира их спецподразделения. Когда сержант Эйнсли ответил, она сказала:

— Тереза Даннелли. У меня вопрос.

— О'кей, Терри, спрашивай.

— Помнится мне, что на месте первого серийного убийства, в отеле «Ройел Колониел», взяли частичный отпечаток ладони, но его не удалось идентифицировать, так? — С типичной для нее скрупулезностью Даннелли просмотрела все рапорты о серийных убийствах, прежде чем приступить к наблюдению.

— Верно. Нам до сих пор неизвестно, чья там была ладошка.

— Так вот, по-моему, мы получили отпечаток ладони Алека Полайта. Но только он оставил его снаружи на нашей машине, а скоро может полить дождь. Ты сможешь быстро проверить отпечаток, если мы сейчас снимемся с места?

— Конечно, — ответил Эйнсли. — Отправляйтесь в отстойник для автомобилей и укройте машину под навесом. Я попрошу направить туда кого-нибудь из криминалистов.

— Поняла. Спасибо, Малколм. — Затем она отключила связь и сказала сидевшему за рулем Хосе Гарсии: — Все, поехали!

— Что я могу тебе сказать на это?.. Ура!

Автомобильный отстойник полиции Майами, рас доложившийся рядом с Девяносто пятым шоссе и окруженный высоким металлическим забором, был тем местом, куда отгоняли машины, захваченные обычно в качестве улик в ходе рейдов, чаще всего на торговцев наркотиками.

— Какая ты молодчина, что подумала об этом отпечатке! — сказал Гарсия по дороге туда. — Я и не заметил, как это случилось. Как считаешь, он четкий?

— Уверена. — Она показала пальцем сквозь лобовое стекло. — Он где-то здесь.

Вскоре по приезде в отстойник к сыщикам присоединилась Сильвия Уолден.

— Это я сняла отпечаток в «Ройел Колониел», — объяснила она. — Говорят, у вас есть такой же?

— Если он не совпадет, у нас, по крайней мере, станет одним подозреваемым меньше. — Даннелли указала место на поверхности микроавтобуса, на которое оперся Алек Полайт. Уолден достала свои кисточки с порошками и приступила к работе.

Всего через час после этого Малколму Эйнсли позвонили.

— Это Сильвия Уолден. Я сравнила отпечаток с микроавтобуса сержанта Даннелли — отличный, между прочим, по качеству и полный — с частичным отпечатком, что мы обнаружили в «Ройел Колониел». Ничего общего, к сожалению.

— Тут жалеть не о чем, — сказал Эйнсли. — Одного подозреваемого можно вычеркнуть из списка, что облегчает нашу задачу.

Он позвонил потом Даннелли, сообщил о полученном результате и добавил:

— Молодец! Мы снимаем наблюдение за Алеком Полайтом. Он, вообще-то, и не был у нас главным подозреваемым. Так что передохни немного, Терри. Позже сегодня мы дадим вам с Хосе знать, кто у вас следующий.

В подтверждение мнения многих сыщиков, что наружное наблюдение сродни импровизированному театру, где может родиться и высокая драма, и дешевая буффонада, на другом конце города с детективами Гектаром Флейтесом и Огденом Джолли приключилась необычная история.

Обоих «одолжили» у отдела по расследованию ограблений. Молодой и энергичный Флейтес строил смелые планы — открыть собственное охранное агентство, поднабравшись за несколько лет опыта в полиции. Как только прошла информация о создании спецподразделения, он сразу изъявил желание войти в него. Джолли был солиднее, сдержаннее, а главное, обладал куда лучше развитым чувством юмора.

В объекты наблюдения им достался Джеймс Калхоун, прозванный Иисусиком за татуировку в виде креста на груди и назойливые рассказы всем и каждому, что он — Христос во втором пришествии и готовится вновь вознестись на Небеса.

— Значит, сейчас по горло занят, — пошутил по этому поводу детектив Джолли.

И правда, за Калхоуном числилось непредумышленное убийство, вооруженное ограбление и хулиганство. Он дважды сидел. Условно-досрочно освобожденный, он жил сейчас в Черномазвилле — так назывался, само собой неофициально, прилегающий к торговому центру Нортсайд квартал, населенный исключительно негритянской и латиноамериканской беднотой. Строго говоря, райончик этот находился за чертой Майами, а потому и вне юрисдикции полиции города. Однако при проведении спецопераций было не до жестов вежливости в адрес местных полицейских. Посему детективы Флейтес и Джолли сидели теперь в фургоне ремонтных рабочих телефонной компании «Сазерн Белл», припаркованном у входа в популярную дискотеку «Кампала стереофоник», без чьей-либо санкции.

Третий вечер подряд сыщики незаметно следовали за Калхоуном, который был завсегдатаем одного и того же бара, где каждый раз он основательно накачивался спиртным. К девяти часам они покончили с купленными в соседнем супермаркете бутербродами и успели выпить по несколько чашек кофе; дежурство казалось утомительным и скучным. Флейтес вслух сокрушался, что добровольно ввязался в эту, по его собственному выражению, «пустейшую трату времени».

Вдруг появилась группа проституток. Встревоженно оглядевшись по сторонам, они проскользнули внутрь дискотеки. Наши детективы знали этих девиц еще с тех времен, когда патрулировали улицы Майами. Одновременно на тускло освещенную автостоянку рядом с входом в «Кампалу» въехал «кадиллак». Сутенер… Он будет присматривать за девицами, руководить их распределением по клиентам. Место «работы» такая группа обычно меняла ежевечерне, чтобы не привлекать внимания полицейских. Сыщикам эта тактика была отлично известна.

Клиентуру явно подобрали заранее, потому что вскоре одна за другой к дискотеке стали прибывать машины, владельцы которых ненадолго заходили в «Кампалу» и вскоре появлялись в сопровождении проституток, разбредаясь по окрестным темным углам. Словом, то был бойкий, но невысокого пошиба сервис.

— Вот черт! — с досадой сказал Флейтес. — Если хоть одна из этих шлюх нас узнает, вся маскировка псу под хвост.

— Откинься подальше, они нас и не заметят, — посоветовал Джолли.

— Пойду отолью, кофе перепил, уже невтерпеж.

Улучив момент, когда ни одной парочки не было видно, Флейтес выбрался из фургона и поспешил по аллее к задворкам дискотеки. Там он облегчился, застегнул молнию и направился было назад, но заметил знакомую проститутку, шедшую прямо на него под руку с клиентом. Флейтес хотел ретироваться, но аллея позади него через несколько метров тупиком упиралась в кирпичную стену.

К счастью, он заметил большой контейнер для мусора, стоявший чуть поодаль, и метнулся к нему, подтянулся и перебросил тело через край. Едва приземлившись, он с ужасом понял, что попал в какую-то склизкую и вонючую массу. Прислушиваясь к разговору парочки, которая как раз, расположилась рядом, он брезгливо пытался стряхнуть с себя заплесневелые картофельные очистки, куриные кости, кожуру от бананов, гнилые помидоры и еще что-то мягкое на ощупь и крайне зловонное — он догадывался, что это было, но гнал от себя саму мысль.

В отличие от прочих парочек, эта занималась сексом долго, сопровождая его звучным сопением, наигранными возгласами «еще! еще!» и удовлетворенными вздохами, перешедшими в негромкий разговор. Уходить они не торопились, и Флейтес, знавший порядки в этом бизнесе, мог сообразить, что клиенту пришлось приплатить за столь душевное отношение. Изнывавшему в контейнере Флейтесу казалось, что они не уберутся оттуда никогда. Они-таки убрались через двадцать минут, показавшихся ему вечностью.

Когда Гектор Флейтес открыл дверь грузовичка телефонной компании и влез на сиденье, Джолли сначала изумленно посмотрел на него, а потом зажал ладонями нос и рот.

— Господи, как же от тебя воняет!

Приглядевшись и заметив ошметки мусора, покрывавшие напарника с головы до пят, он разразился громким хохотом. Флейтес только грустно кивал, понурив плечи. Он знал, что теперь есть две вещи, с которыми ничего не поделаешь. Первая: предстояло вынести еще добрых шесть часов дежурства. И второе: Огден Джолли станет пересказывать всем коллегам по отделу, как он, Флейтес, вел наружное наблюдение.

В начале третьей недели слежки детективы Руби Боуи и Бернард Квинн зашли в здание полицейского управления, чтобы встретиться с Малколмом Эйнсли. В смену с двумя сыщиками из отдела ограблений они «пасли» Эрча Робинсона.

Поначалу Робинсон считался главным подозреваемым, уж очень многое в его характеристике совпадало с особенностями почерка серийного убийцы. В РОНе о нем отзывались как о человеке крайне агрессивном. В прошлом боксер-тяжеловес, он переквалифицировался в уличного проповедника, причем декламировал исключительно из Апокалипсиса, а себя величал ангелом мщения Господня. Да и кличка, прилипшая к нему, была Мститель, В его уголовном прошлом значились вооруженное ограбление, преднамеренное убийство и угрозы холодным оружием, то есть ножом.

Можно было понять удивление Эйнсли, когда Руби Боуи с порога заявила:

— Мы все четверо считаем, что Робинсона нужно исключить. Мы убедились — он безвредный. Все свободное время помогает бездомным в приюте «Камиллас хаус».

— Все верно, — поддакнул Бернард Квинн. По словам Боуи, Робинсон разом покончил с криминальным прошлым, когда год назад обратился к религии. С той поры он стал добропорядочным гражданином, имеющим постоянную работу и принимающим участие в благотворительных акциях.

— Я раньше не верил этим новообращенцам, — поддержал ее Квинн. — Думал, притворяются. Но у этого парня, я теперь уверен, все по-настоящему.

— У нас был разговор с директором приюта Дэвидом Дэксменом, — сообщила Боуи.

— Знаю его, — заметил Эйнсли. — Славный малый.

— Дэксмен говорит, что знаком с Робинсоном много лет, сейчас это совершенно другой человек. — Руби заглянула в свои записи. — «Он стал достойной личностью и поставил себе целью жизни помогать ближним», вот как он о нем отзывается. А подопечные Робинсона просто души в нем не чают.

— Что ж, прекратите наблюдение за ним, — распорядился Эйнсли, — вычеркните из нашего списка.

С этими словами он откинулся на спинку кресла и вздохнул.

Глава 14

Позже, когда Малколм Эйнсли вспоминал об этих трех неделях, они всплывали в памяти калейдоскопическим мельтешением событий, временем, когда внешние обстоятельства, чаще всего совершенно непредвиденные, постоянно грозили вмешаться и нарушить ход нормальной работы каждого в спецподразделении, но больше всех — самого Эйнсли.

В первый же день его поставили перед фактом, что, будучи гвардейцем роты почетного караула полиции Майами, он должен ближайшие двое суток отдежурить на панихиде и похоронах городского комиссара Густава Эрнста и его жены Эленор. В роту почетного караула, которой командовал капитан Уоррен Андерхилл, бывший армейский майор, а ныне — ветеран полиции с двадцатилетним стажем, входило шестьдесят отборных сотрудников — мужчин и женщин, заслуживших эту честь успехами в работе, отличной физической формой и выправкой.

Надобность в почетном карауле возникала так редко, что состоять в роте было необременительной обязанностью. Однако для Эйнсли сейчас это было совершенно некстати. Отказаться же он не мог, о чем его в первом же телефонном разговоре уведомил капитан Андерхилл.

— Я и так давно не назначал тебя дежурить, Малколм. И мне в заместители как раз нужен сейчас сержант. К тому же, я знаю, что расследование убийства Эрнстов поручено тебе, значит, твое присутствие просто необходимо. Да-да, я понимаю, как чертовски ты загружен, но работы у всех иного, надеюсь, ты не станешь напрасно тратить время на отговорки?

— Если бы вы подсказали мне, сэр, какая из них сработает, — усмехнулся Эйнсли, — я бы наверняка попробовал.

— Стало быть, договорились?

— Вы же знаете, что договорились, сэр, — обреченно ответил Эйнсли.

— Спасибо, сержант. Мне нравится твое отношение к делу. И само собой, с нас причитаются сверхурочные.

Панихида по Эрнстам, чьи тела поместили в закрытые гробы, проходила в Доме похоронных ритуалов Кламера в самом центре Майами и должна была продлиться от полудня до восьми вечера. На протяжении всего этого времени у гробов стоял караул из шести гвардейцев. Их выделили в две группы, менявшиеся каждые два часа. На сержанте Эйнсли, который и сам постоял в карауле, лежали к тому же обязанности разводящего. Таким образом, отлучиться из похоронного дома было невозможно, но он получал по телефону и радио информацию о ходе наблюдательной операции.

Во время панихиды Эйнсли наблюдал Синтию Эрнст среди непрерывного потока из более чем девяти сотен людей, пришедших проститься с ее родителями. Со многими она разговаривала, соболезнования принимала с большим достоинством. Синтия была в полицейской форме. Эйнсли она не могла не заметить, но никакого внимания на него предпочла не обращать.

Когда панихида закончилась, Эйнсли переоделся в цивильное платье и отправился к себе в отдел, чтобы ознакомиться с отчетами о наблюдении, поступившими за день.

На следующий день времени заниматься расследованием выдалось еще меньше.

В девять утра почетный караул собрался в Доме похоронных ритуалов, где гвардейцы по-военному четко установили два гроба на площадку открытого катафалка. Траурная процессия, во главе которой ехали два десятка полицейских мотоциклистов, а замыкали тридцать патрульных машин с включенными проблесковыми маячками, медленно двинулась затем в сторону церкви Святой Марии, где на десять часов была назначена панихида.

Несмотря на внушительные размеры, эта церковь на углу Норт-Майами авеню и Семьдесят пятой улицы уже к половине десятого была полностью заполнена публикой, а опоздавшим пришлось сесть снаружи и по трансляции выслушать последнее прости Эрнстам, которое поочередно произнесли мэр, губернатор, старейшина сенаторов от штата Флорида и настоятель церкви.

Эйнсли наблюдал и слушал все это с нарастающим раздражением. Конечно, думал он, городской комиссар заслуживает почетных похорон, но это уж чересчур.

По окончании службы процессия направилась к Вудлоунскому кладбищу. К траурному кортежу присоединились теперь многочисленные лимузины представителей соболезнующей общественности и дополнительный эскорт, присланный прочими полицейскими управлениями округа вкупе с дорожной полицией штата Флорида. Поговаривали, что кавалькада растянулась почти на пять километров.

На кладбище под аккомпанемент молитв гвардейцы почетного караула опустили оба гроба в одну могилу. Перед тем как все было кончено, Синтии Эрнст вручили два национальных флага США, которыми были покрыты гробы.

В общей сложности погребальная церемония продлилась семь часов.

Любой комиссар Майами, погибший или умерший на своем посту, мог рассчитывать на пышные похороны, но прощание с Густавом Эрнстом и его женой, как заметил какой-то циник, казалось сопродукцией Голливуда, Уолта Диснея при участии управления полиции Майами, стремившихся создать экстравагантное шоу. Крупномасштабное участие полицейских в похоронах обозреватель «Майами геральд» объяснял на следующее утро осознанием ими своей вины в том, что они не сумели уберечь комиссара и его супругу, усугубленной тем фактом, что убийца не только разгуливал на свободе, но, похоже, даже не был установлен.

Впрочем, этот газетчик только повторил вопросы, раздававшиеся в те дни со всех сторон. Что делает полиция, чтобы раскрыть преступления, которые она сама теперь квалифицировала как серийные убийства? И почему следствие так затянулось?

Последний вопрос в равной степени терзал и Малколма Эйнсли на протяжении долгих часов почетного караула. Каждый раз, когда его взгляд невольно задерживался на двух закрытых гробах, он вспоминал обезображенные трупы, которые лежали в них, и твердил про себя: «Кто? Почему? Где следующий?»

Через два дня после похорон Эрнстов было опубликовано заявление Городской комиссии Майами, которая теперь, после того как выбыл Густав Эрнст, состояла из четверых членов: мэра, его заместителя и двух комиссаров.

В заявлении напоминалось, что, «в соответствии с уставом, в случае смерти одного из членов комиссии, управляющей городом, остальные члены голосованием вправе назначить преемника, который дослужил бы остаток положенного срока». В случае Густава Эрнста речь шла о двух годах, то есть ровно половине отведенного комиссарам времени.

Далее в заявлении говорилось, что единогласным решением членов комиссии полномочия Густава Эрнста передаются его дочери Синтии. В отдельно опубликованном меморандуме сообщалось о том, что майор Эрнст приняла это назначение, в связи с чем оставляет службу в полиции Майами.

По окончании срока действия полномочий отца миссис Эрнст сможет, если захочет, выставить свою кандидатуру на очередных выборах.

— Само собой, она будет баллотироваться, — прокомментировал Бернард Квинн, когда новость обсуждалась среди детективов отдела убийств. — И вряд ли проиграет.

Эйнсли двойственно отнесся к новому положению Синтии. С одной стороны, с облегчением, что она ему больше не командир в полиции, а значит, он не обязан докладывать ей о результатах расследования серийных убийств. А с другой, он предчувствовал с тревогой, что ее влияние в полицейском управлении только возрастет.

Эйнсли был слишком опытен, чтобы ожидать от операции внешнего наблюдения скорых результатов. Но и он к началу третьей недели ощущал дискомфорт при мысли, что единственный прогресс, если только это можно так назвать, — снятие подозрений с Карлоса Киньонеса, Алека Полайта и Эрла Робинсона.

Потом у них возникли сомнения и в обоснованности подозрений против Элроя Дойла. За ним вели слежку детективы Дан Загаки и Луис Линарес. Их отчеты подтверждали данные рапортов оперативных наблюдений. Хотя Дойл нигде постоянно не числился, он регулярно подрабатывал шофером в транспортных компаниях. Его поведение внушало доверие, соглядатаям он казался маловероятным кандидатом в серийные убийцы. Загаки вскоре предложил снять с Дойла наблюдение, но на этот раз Эйнсли воспротивился.

При том, что оставались всего лишь Джеймс Калхоун и Эдельберто Монтойя, против которых тоже пока ничего не было, в душах поскучневших детективов поселилось сомнение, которое втайне разделял и сам Эйнсли. Неужели компьютерный метод поиска подозреваемых, показавшийся поначалу отличной идеей, завел их в тупик? Эйнсли поделился сомнениями с лейтенантом Ньюболдом, заключив так:

— Самое легкое сейчас сдаться, потому-то мне так ненавистна сама мысль об этом. Я склоняюсь к тому, чтобы продолжать еще неделю. Если конкретного результата не получим, операцию прекратим.

Лейтенант в задумчивости начал раскачиваться в кресле, по временам достигая небезопасного угла наклона.

— Я всегда поддерживаю тебя, Малколм, потому что доверяю твоей рассудительности и знаю, что любые проблемы ты всегда прежде обсудишь со мной. Если ты считаешь, что нужно продолжать, я на твоей стороне. Но пойми, на меня давит отдел ограблений. Они хотят поскорее вернуть людей.

Эйнсли дважды замечал лейтенанта Даниэла Уэрту в кабинете Ньюболда, без труда догадываясь, что привело туда начальника отдела по расследованию ограблений. Приближалось Рождество — время, когда количество краж увеличивалось на пятьдесят процентов, а значит, и нагрузка на отдел, который занимался этими преступлениями. Да и из отдела убийств слишком значительные силы были отвлечены на слежку, увеличивая бремя, лежавшее на остальных сотрудниках.

Посовещавшись, Ньюболд и Эйнсли пришли к компромиссному решению. Наблюдение будет продолжено, но поскольку в списке оставалось тремя подозреваемыми меньше, четверо из отдела ограблений, включая двух сержантов, вернутся в отдел. Под конец третьей недели Эйнсли решит, понадобится ли четвертая неделя, и каким бы ни было решение, лейтенант Ньюболд поддержит его.

— В конце концов подкрепление нам дал лично майор Янес, — сказал он Эйнсли. — Придет нужда, я напомню ему об этом.

Как они договорились, так и работали еще два дня, а потом произошли события, затмившие на время все остальное.

Началось это незадолго до полудня в четверг.

К отделению банка «Барнетт», расположенному на углу Корал-Вэй и Тридцать второй авеню, подъехал бронированный автомобиль с наличными деньгами. Едва охранник открыл дверь машины, перед ним выросли трое — как показали свидетели, один белый и двое латиноамериканцев с автоматами наперевес.

В этот момент из-за угла выехала патрульная машина полиции Майами и оказалась прямиком на месте преступления. Грабители первыми заметили полицейских и открыли огонь прежде, чем те сообразили, что происходит. Один из патрульных погиб на месте, получив в грудь струю свинца. Второго ранили, когда он, выдергивая из кобуры пистолет, попытался выскочить из автомобиля. Бандиты уложили на месте охранника фирмы «Уэлз Фарго», перевозившей деньги, забрали мешок с наличностью, сели в поджидавший автомобиль и были таковы. Весь этот эпизод занял не более минуты.

Когда преступники скрылись, случайный прохожий по имени Томас Рамирес, рослый, спортивного сложения парень, подбежал к раненому полицейскому. Заметив у него на ремне портативную рацию, парень взял ее и нажал кнопку вызова.

Вызов был немедленно принят в полицейском центре связи, включился на запись магнитофон.

— Алло, алло! Говорит Том Рамирес. Кто-нибудь слышит меня?

— Да, я вас слушаю, — ответила диспетчер невозмутимо. — Как у вас оказалась полицейская рация? Что-то случилось?

— Еще как случилось! Ограбление и перестрелка у банка! Пострадали два полицейских. Пришлите помощь, скорее!

— Хорошо, сэр. Только не надо нажимать боковую кнопку, когда говорю я. Где вы находитесь? Дайте адрес.

Диспетчер заносила информацию в память компьютера по ходу разговора. Сообщение дублировалось на дисплеях еще шести дежурных диспетчеров в том же центре связи.

— Значит так… Я на углу Корал-Вэй и Тридцать второй авеню, на стоянке перед банком «Барнетт». Один полицейский и охранник, по-моему, мертвы. Еще один патрульный истекает кровью. Поторопитесь, пожалуйста!

Дежурные направили на место опергруппы.

— Помощь уже в пути, сэр, — сказала диспетчер. — Преступники скрылись?

— Да, на своей машине… Серый «бьюик сенчери». Они вооружены! Застрелили полицейских… Насмерть!

— Поняла вас, сэр. Постарайтесь успокоиться. Нам понадобится ваша помощь.

Другой дежурный между тем подготовил краткий текст оперативной ориентировки, которую через несколько секунд получат все полицейские подразделения округа и штата, а также прочие правоохранительные органы. Ориентировку передали по радио, ей предшествовал пятисекундный зуммер, сама длительность которого говорила, насколько важно и первостепенно сообщение.

— Вниманию всех подразделений! Вариант три-два-девять только что произошел на углу Корал-Вэй и Тридцать второй авеню, банк «Барнетт». Пострадали двое полицейских. Подозреваемые скрылись на «бьюике сенчери» серого цвета.

На кодированном языке полицейских «три» означало срочность или важность, а «два-девять» — ограбление.

Патрульные машины из разных районов города незамедлительно устремились к банку «Барнетт» на Корал-Вэй. Чуть позже один из телерепортеров прокомментировал это так: «Очень трудно собрать всех полицейских города в одном месте, но именно так происходит, когда убивают кого-нибудь из них. Они слетаются отовсюду, и ничто не в силах их удержать. Такая начинается суматоха!»

Еще один дежурный тем временем вызвал к месту преступления «скорую помощь».

— Вы на связи, мистер Рамирес? — спросила диспетчер.

— Да. Я уже слышу сирены. Слава Богу, они приближаются.

— Вы запомнили какие-нибудь приметы преступников?

— Я запомнил номер машины. «НЗД шесть-два-один». Номер здешний, флоридский.

«Этот парень просто находка!» — подумала диспетчер, поспешно выводя информацию на дисплей компьютера. Ее коллега за соседним столом моментально выдал новую ориентировку, включавшую номерной знак машины грабителей.

— Мистер Рамирес, вы запомнили, как выглядели преступники?

— Да, я успел их хорошо разглядеть и могу описать.

— Превосходно, сэр! Пожалуйста, оставайтесь на месте и расскажите все нашим детективам, когда они прибудут.

— Они уже здесь. Слава Богу!

Начальник отдела по расследованию убийств лейтенант Ньюболд всегда держал рацию в своей машине, настроенной на третий канал, и потому услышал зов Рамиреса о помощи. Он незамедлительно переключился на частоту, выделенную спецкоманде Эйнсли, тот отозвался тоже из машины:

— Да. Слушаю вас, лейтенант.

— Немедленно сними всех людей с наблюдения, Малколм. Приказ всем прибыть на угол Корал-Вэй и Тридцать второй. Вооруженное ограбление инкассаторского фургона. Пострадали два сотрудника полиции и охранник. Один из полицейских и охранник скорее всего убиты. Возьми это дело на себя. Руководителя следствия назначишь сам.

«Дьявол!» — про себя чертыхнулся Эйнсли, понимая, что новое громкое дело с успехом похоронит его спецоперацию. В радиомикрофон же он только сказал:

— Слушаюсь, лейтенант. Отдам распоряжение немедленно.

Группы наблюдения постоянно прослушивали ту же волну и едва ли могли пропустить их разговор, но Эйнсли все равно послал им вызов:

— Тринадцать-десять ко всем группам. Вы слышали приказ лейтенанта?

— Тринадцать-одиннадцать на связи. Слышали. Остальные группы наблюдения тоже подтвердили получение информации.

— Тогда вперед на Корал-Вэй и Тридцать вторую, ребята. Встретимся там.

Переключившись на другую частоту, Эйнсли вызвал диспетчера.

— Сделайте так, чтобы любое из подразделений на месте преступления связалось со мной на тактическом первом.

«Тактическим» первым назывался канал, зарезервированный за отделом по расследованию убийств.

— Один-семь-ноль вызывает тринадцать-десять. Прием, — вскоре услышал он знакомый голос.

— Это ты, Барт? — спросил Эйнсли.

Он узнал Бартоло Эспозито, сержанта патрульной службы, но фамилии по радио не назывались, опять-таки из-за репортеров.

— Да, это я, Малколм. Ну и заваруха у нас здесь! Какие указания?

— Организуй полицейский кордон. Захвати как можно большую территорию и никого не допускай.

— Там и так никого, кроме медиков. Они готовят раненого патрульного к транспортировке.

— Благодарю, Барт. Скоро буду.

Эйнсли снова перенастроился на третий канал и попросил диспетчера вызвать на место экспертов-криминалистов.

— Уже сделано, тринадцать-десять, не беспокойтесь.

В последнюю очередь Эйнсли оповестил о происшедшем прокуратуру.

Прибыв к отделению банка «Барнетт», Эйнсли назначил ведущим следователем Руби Боуи. Она сразу приступила к опросу нескольких свидетелей, включая Томаса Рамиреса, который помог набросать удивительно подробные словесные портреты вооруженных грабителей, охота за ними шла полным ходом. Впрочем, несмотря на ранее распространенную информацию о преступниках и машине, никто пока не докладывал, что заметил их. Это скорее всего означало, что бандиты спрятались и затаились где-то неподалеку.

Не успел к месту событий приехать лейтенант Ньюболд, как появился лейтенант Даниэл Уэрта, начальник отдела по расследованию ограблений. Он обратился к Ньюболду:

— Я знаю, что здесь сегодня командуешь ты, Лео, но мне нужно, чтобы ты вернул мне всех людей, и немедленно.

— Считай, что сделано, — заверил Ньюболд.

Они договорились, что отдел ограблений попытается помочь установить личности преступников, у которых это наверняка был уже не первый налет.

Хотя вслух об этом не говорилось, в отношениях между отделами по расследованию убийств и ограблений всегда присутствовал элемент соревнования. При этом ни те, ни другие не допускали, разумеется, чтобы мелочная ревность к чужим успехам мешала работе.

Взявшись за расследование одновременно с разных сторон, полицейские постепенно накапливали информацию и улики. Сразу несколько свидетелей опознали троих преступников, полистав альбомы с фотографиями рецидивистов из архива полиции. К тому времени речь шла уже о тройном убийстве, поскольку и второй патрульный скончался от ран в больнице.

По наводке осведомителей полицейские провели рейды по всем «малинам» и прочим укромным местечкам, где могли попытаться лечь на дно убийцы. Облавы успеха не принесли, пока двоих из подозреваемых не заметили у домов заброшенного жилого комплекса в квартале Дип Гроув, бедняцкого гетто, непосредственно примыкавшего к относительно благополучному Кокосовому оазису. Сигнал в полицию поступил от местных обитателей.

И едва забрезжил рассвет третьего после преступления дня, усиленная группа задержания ворвалась в дом, где спали крепким сном все трое. Оружие не помогло — их застали врасплох и в одно мгновение скрутили. Мешок с деньгами был обнаружен в целости, а чуть позже в двух кварталах оттуда нашли и серый «бьюик сенчери».

Эйнсли понимал, что теперь ему едва ли удастся восстановить свое спецподразделение. Да он и не рвался, памятуя о неудачах, которые преследовали их в первые три недели. Вместо этого он занялся внимательным изучением всех прошлых дел о серийных убийствах. Но его ожидания вновь не оправдались. Он ничего из этого не извлек: ни новых версий, ни свежих идей.

Потом случилось непредвиденное.

Прошло три дня после ареста налетчиков на фургон инкассаторов у банка «Барнетт», служба в отделе убийств уже вернулась в нормальную колею, когда Эйнсли позвонила заместитель главного судмедэксперта округа Дейд.

— Помнишь, Малколм, — услышал он голос Сандры Санчес, — при нашей последней встрече я обещала, что покопаюсь в медицинских архивах по нераскрытым убийствам и посмотрю, нет ли сходных по характеру ран. Я не забыла об этом, но понадобилось очень много времени, потому что пришлось просматривать старые материалы, которые никто не удосужился занести в компьютер…

— Можешь не оправдываться, — сказал Эйнсли. — Говори сразу, нашла что-нибудь?

— Да. Мне кажется. Это было в огромном по объему досье, я уже отправила его тебе с курьером. Дело древнее. Нераскрытое убийство, совершенное семнадцать лет назад. Убили двоих пожилых людей по фамилии Эсперанса — Кларенса и Флорентину.

— Подозреваемые были?

— Только один. Я не хочу сейчас ничего обсуждать, прочитай сначала бумаги. Позвони, когда закончишь.

Вскоре ему доставили досье. Санчес не преувеличивала: это была огромная кипа документов. Без особого оптимизма Эйнсли открыл выцветшую от времени обложку и погрузился в чтение.

Супруги Эсперанса — обоим уже перевалило за семьдесят — жили в Хэппи-Хейвен-Трейлер-Парк на западе округа Дейд. Их трупы обнаружил сосед. Они были связаны, в рот забит кляп, сидели лицом друг к другу. Обоих жестоко избили и нанесли множественные глубокие ножевые раны. Официальной причиной наступления смерти была названа потеря крови — в результате полученных ран.

Эйнсли не стал обременять себя излишними медицинскими подробностями, а перешел к рапортам и протоколам, составленным сыщиками. Ими было установлено, например, что имущественное положение четы Эсперанса позволяло отнести их к числу вполне состоятельных, хотя и небогатых людей. На их банковском счету хранилось около трех тысяч долларов, а живший по соседству племянник показал, что дома у них почти всегда лежало несколько сотен наличными на случай необходимости. При осмотре места убийства ни доллара обнаружить не удалось.

Перелистывая страницы дела ближе к концу, Эйнсли увидел знакомую форму триста один — протокол допроса подозреваемого в отделе убийств. В связи с убийством супругов Эсперанса допрошен был несовершеннолетний парень, которого затем отпустили за недостатком улик.

В Эйнсли словно выстрелили этим именем. Элрой Дойл.

Глава 15

В соответствии с законодательством плата Флорида, когда Элрою Дойлу исполнилось восемнадцать, его подростковое дело было опечатано и положено под замок. С этого момента для следователей оно было доступно только с санкции суда, получить которую было непросто. Сходные законы действовали в большинстве остальных штатов страны.

Малколму Эйнсли, чье мнение разделяли в полиции многие, это представлялось откровенным юридическим анахронизмом, абсурдом, который противоречит интересам законопослушных граждан. Встретившись с лейтенантом Ньюболдом в его кабинете на следующее утро после того, как он обнаружил имя Дойла в старом деле об убийстве, Эйнсли выложил документы перед начальником и сказал, с трудом сдерживая злость:

— Безумие какое-то! Нам нужно было знать обо всем этом еще год назад!

За час до встречи с Ньюболдом он отыскал еще одну папку с делом об убийстве Эсперанса, но уже в архиве собственного отдела. Досье оказалось неполным, поскольку преступление было совершено за пределами Майами и попало под юрисдикцию полиции Метро-Дейд. Однако расследование не могло обойти стороной огромный город, и в отделе по расследованию убийств полиции Майами завели свое досье, куда подшивали, в частности, все меморандумы, поступавшие от коллег из Метро-Дейд. Именно среди них Эйнсли обнаружил новое упоминание о допросе Дойла. Не наведи его Сандра Санчес, он никогда не догадался бы поднять архивную папку!

— Но ведь Дойла не арестовали и не предъявили ему никакого обвинения, — попытался урезонить подчиненного Ньюболд.

— Только потому, что у мамаши хватило ума не позволить снять отпечатки пальцев Элроя. На месте преступления нашли нож с отменными отпечатками. Бови-нож, между прочим. Детективы из Метро-Дейд очень хотели сравнить их с пальчиками Дойла. Они были уверены, что нож принадлежал ему. Но сделать этого им не дали, потому что Элрой Дойл был тогда несовершеннолетним, а улик для ареста подростка оказалось маловато.

— Да, похоже на наши дела, — признал Ньюболд.

— Да не просто похоже! Полюбуйтесь на «почерк» убийцы супругов Эсперанса. Трупы обнаружили связанными, с кляпами во рту, сидящими друг против друга… И потом — побои, ножевые раны, похищенные деньги. Будь у нас возможность хоть глазком взглянуть на подростковое дело Дойла, мы бы не прошли мимо таких совпадений! Мы бы занялись им уже давно. — Эйнсли привстал с кресла и подался вперед, сверля лейтенанта яростным взглядом. — Вы знаете, сколько жизней можно было сохранить?!

Ньюболд тоже поднялся, смерив Эйнсли ответным злым взглядом:

— Эй, сержант, не я придумал эти законы! Сядь на место!

Эйнсли откинулся назад и вздохнул:

— Извините. Но разве вы не видите, Лео, что наша система борьбы с так называемой подростковой преступностью — полный бред? И не только здесь, во Флориде, но и по всей стране. Подростковой преступности вообще больше не существует. Есть просто преступность, и возраст совершенно ни при чем — вы это знаете не хуже, чем я. Чуть не каждый день мы сталкиваемся с убийствами, которые совершают дети: четырнадцати-, пятнадцати-, шестнадцатилетние. Или даже меньше! Половина из тех, кого задерживают за незаконное ношение оружия, — подростки. В Детройте убита женщина. Кем? Детишками! Одному четырнадцать, второму — одиннадцать. В Чикаго два двенадцатилетних оболтуса сбросили пятилетнего малыша с крыши небоскреба. В Англии два десятилетних убили и вовсе двухлетнего несмышленыша. Та же картина с ограблениями, грабежами, изнасилованиями, угонами машин, да что там — любые преступления. А у полиции руки связаны нелепейшим, вздорным законом, который давным-давно следовало выбросить на свалку.

— Ты считаешь, что дела подростков вообще не следует закрывать?

— Да, черт возьми! Каждое преступление должно фиксироваться в досье и оставаться там навсегда, чтобы сыщик в любой момент мог поднять старое дело. А родителей и подростковых активистов, которым это может не понравиться, нужно послать куда подальше! Нарушил закон — это занесено в твое личное дело. Навсегда. Вот какой должна быть расплата за преступление, независимо от возраста, в котором человек его совершает!

— У нас в управлении давно собираются послать по этому поводу петицию в правительство штата, — сказал Лео Ньюболд. — Подготовь мне памятную записку со всеми деталями дела Дойла и своим заключением. Я передам ее в руководящие инстанции. Если будут назначены публичные слушания, порекомендую тебя в качестве свидетеля. Там и выскажешь, что наболело.

— Записку я, конечно, напишу, — усмехнулся Эйнсли, — но только сомневаюсь, что они дадут мне высказаться.

Ньюболд посмотрел Эйнсли прямо в глаза и сказал:

— Не надо сразу сдаваться. И на себе тебе еще рано ставить крест. Мое влияние, конечно, не так велико, как у некоторых других людей, которых мы с тобой знаем. Но и у меня есть друзья наверху, на самом верху, которые прислушиваются к моему мнению.

Стало быть, подумал Эйнсли, Ньюболду известно о том, что Синтия Эрнст препятствует его продвижению по службе. Вероятно, он и о причинах догадывается. Что ж, ничего удивительного. Полицейское управление иногда казалось Эйнсли чем-то вроде маленького городишки, где все про всех известно, а слухи и сплетни гуляют, не ведая преград.

— Что ты планируешь делать? — спросил Ньюболд. — Попросишь ордер на вскрытие подросткового досье Дойла?

— Да, я уже кое-что предпринял. Кэрзон Ноулз взялся по моей просьбе написать заявление. С ним я поеду к судье Пауэллу. Нам пока не нужна огласка, а он не будет задавать лишних вопросов.

— Твой приятель Фелан Пауэлл? — улыбнулся Ньюболд. — Что-то уж больно его честь к тебе благоволит. На какой крючок ты его подцепил? Э, да ты все равно не скажешь.

— Я его внебрачный сын, — вяло отшутился Эйнсли.

Ньюболд рассмеялся.

— Тогда он должен был охмурить твою мамашу, когда ему было лет двенадцать! Нет, здесь что-то другое. Ну, да ладно. В нашем деле у каждого есть маленькие секреты.

Вот здесь Лео Ньюболд был абсолютно прав.

Несколько лет тому назад, когда детектив Эйнсли только привыкал выезжать на дежурство в штатском, однажды вечером они с напарником Йеном Дином случайно заедали в темную аллейку, где увидели припаркованный голубой «кадиллак». Когда полицейские приблизились, из-за руля машины выскочил белый мужчина, путавшийся в приспущенных брюках, а с противоположной стороны — полуголая чернокожая девчонка. Сыщикам были знакомы оба персонажа. Девушка называла себя Вандой и работала профессиональной проституткой, а перед мужчиной обоим детективам не раз случалось давать показания, потому что это был окружной судья Фелан Пауэлл. Высокий, атлетически сложенный Пауэлл обладал властным характером и привык командовать. Однако сейчас был явно не тот случай.

Оба прикрывали глаза от слепящих фар, силясь разглядеть столь внезапно появившиеся фигуры. Когда Эйнсли и Дин приблизились, спинами заслонив свет фар своей машины, Ванда всплеснула руками и взвизгнула: «О, мать вашу!» Судья соображал медленнее, но постепенно и до него дошел весь ужас ситуации.

«Боже мой, полиция! — воскликнул он сдавленно. — Прошу вас, умоляю… Не давайте этому делу хода! Я просто свалял дурака… Поддался мимолетному соблазну. Это совсем на меня не похоже, но если вы составите протокол, вы меня на всю жизнь опозорите. Тогда я конченый человек!»

Он запнулся, глядя на полицейских взглядом побитой собаки.

«Прошу вас, забудьте об этом эпизоде. Отпустите меня на первый раз, а?.. Я… я так вам буду благодарен. Я никогда этого не забуду, если вам что-нибудь от меня понадобится, только попросите…»

Эйнсли подумал тогда, как бы сам судья отнесся к таким мольбам, случись им поменяться ролями.

Если бы Эйнсли и Дин произвели задержание и составили протокол, то судью обвинили бы в поощрении проституции и оскорблении общественной нравственности правонарушениях мелких, при которых обычно отделываются штрафом. Учитывая же, что Пауэлл в этом замечен впервые, его вообще могли отпустить с миром, но вот на своей карьере в юриспруденции он должен был смело поставить жирный крест.

Эйнсли, который был в тот вечер старшим, некоторое время колебался. Он знал главный принцип: справедливость слепа и не знает различий. Но с другой стороны…

Не вдаваясь в дальнейший анализ ситуации, Эйнсли интуитивно принял решение: «По-моему, нас вызывают по рации, — сказал он Дину. — Нужно вернуться к машине».

И полицейские уехали.

С тех пор об этом инциденте между Эйнсли и судьей Пауэллом не было сказано ни слова. Эйнсли помалкивал, а детектива Йена Дина вскоре убили в перестрелке во время облавы на торговцев наркотиками из Овертауна.

Свое обещание судья выполнил. Когда бы ни приходилось Эйнсли предстать перед ним в роли офицера, произведшего арест, или свидетеля, его всегда выслушивали с глубочайшим и почтительным вниманием. Иногда Эйнсли обращался к Пауэллу, когда ему нужно было оперативно решить в судебной инстанции важный для расследования вопрос, и неизменно получал необходимую помощь. Рассчитывал он на нее и сейчас.

Прежде чем выйти из отдела, Эйнсли позвонил в приемную судьи. За эти годы Фелан Пауэлл поднялся на несколько ступенек карьерной лестницы и был сейчас членом апелляционного суда третьей инстанции. Эйнсли объяснил суть дела секретарю. После непродолжительной паузы он услышал: «У его чести с минуты на минуту начинается слушание. Однако если вы явитесь в суд, он объявит перерыв и встретится с вами в своем кабинете».

По дороге Эйнсли остановился у прокуратуры, где забрал подготовленное по всей форме Кэрзоном Ноулзом заявление. После того как на нем поставит свою визу судья Пауэлл, Эйнсли сможет получить доступ к досье Дойла-подростка. Процедура была выматывающе долгой, что служило еще одним объяснением, почему к ней прибегали так редко.

Судебный пристав Третьего округа, явно получив четкие инструкции, проводил Эйнсли прямиком к первому ряду кресел в зале заседаний. Судья Пауэлл поднял взгляд, заметив его, кивнул и сразу провозгласил:

— Объявляется пятнадцатиминутный перерыв. Возникло неотложное дело, требующее моего внимания.

Все, кто был в зале, при этом поднялись, а судья проскользнул в дверь, располагавшуюся прямо позади его кресла. Тот же пристав проводил Эйнсли к нему в кабинет.

Судья уже сидел за рабочим столом и встретил Эйнсли радушной улыбкой.

— Входите, входите. Рад вас видеть, сержант. — Он указал гостю на стул. — Как я догадываюсь, отдел по расследованию убийств полиции Майами весь в трудах?

— И пребудет в них во веки вечные, ваша честь.

Эйнсли кратко изложил суть проблемы. Судья все еще был импозантен, хотя за несколько лет поднабрал лишнего веса, а в шевелюре преобладала теперь седина. Сказывался не только возраст, предположил Эйнсли, но и постоянный профессиональный стресс. На судьях апелляционных судов лежала огромная нагрузка, причем приговоры даже таких многоопытных ветеранов, как Пауэлл, то и дело отменялись в более высоких инстанциях, показывая, по мнению многих, как мало изменился мир со времен Диккенса, который писал, что «закон — это осел».

Выслушав аргументы Эйнсли, Пауэлл кивнул и сказал:

— Хорошо, сержант, я буду счастлив помочь вам. Однако чтобы соблюсти необходимые формальности, я должен спросить, зачем вы хотите получить доступ к давнему досье этого человека?

— Его дело было опечатано двенадцать лет назад, ваша честь. Сейчас мистер Дойл подозревается в крайне серьезном преступлении, и у нас есть основания полагать, что знание некоторых деталей его криминального прошлого поможет расследованию.

— Тогда будь по-вашему. Снимем эту печать. Как вижу, бумаги у вас с собой?

Эйнсли протянул ему папку.

Он прекрасно понимал, что любой другой судья посчитал бы предоставленную им информацию недостаточной. Неизбежны были бы другие вопросы — все более неприятные, пристрастные. Многие судьи упивались своими полномочиями; редкое решение принималось ими без словесной дуэли. Для Эйнсли сейчас важнее всего было свести к минимуму число людей, которые знали бы, что Элрой Дойл — основной подозреваемый по делу о серийных убийствах. Чем меньше придется ему вдаваться в детали, тем меньше вероятность, что будут обсуждать интерес, проявленный отделом по расследованию убийств, к Дойлу. Главное, сам Дойл не должен почувствовать, что он под подозрением.

— Кажется, бумаги в порядке, — сказал Пауэлл после беглого просмотра. — Закон велит, чтобы я привел вас к присяге, но мы так давно знаем друг друга, что эту формальность можно опустить. Вы присягнули мне, если спросят, так ведь?

— Я готов поклясться в этом, ваша честь.

Пауэлл сноровисто подмахнул бумаги, и дело было сделано.

— Мне очень хотелось бы с вами потолковать, — сказал судья, — но меня ждут. Адвокаты берут почасовую оплату, вы же знаете.

— Знаю, — кивнул Эйнсли. — Спасибо.

Они пожали друг другу руки. В дверях Пауэлл обернулся:

— Когда вам понадобится моя помощь, обращайтесь без колебаний. Вы знаете, я всегда на вашей стороне…

Пауэлл шагнул в зал заседаний, и Эйнсли услышал, как судебный пристав провозгласил:

— Встать, суд идет!

Главный архив по уголовным делам располагался в здании полицейского управления Метро-Дейд к западу от международного аэропорта Майами. Понадобилось заполнить еще несколько бланков и расписаться в многочисленных бумажках, прежде чем перед Эйнсли вскрыли подростковое досье Элроя Дойла. Для ознакомления с ним Эйнсли предоставили отдельный кабинет. Он имел право снять копии с любых документов из дела, но ни листа не смел вынести из помещения архива.

Папка оказалась толще, чем Эйнсли ожидал. А вчитавшись в документы, он сразу увидел, до какой степени не ладил с законом юный Элрой Дойл.

Эйнсли насчитал тридцать два привода в полицейские участки (слово «арест» к подросткам не применялось), двадцать раз за этим следовало обвинение в мелком хулиганстве, но и это было лишь ничтожной частью правонарушений, которые совершил юный Дойл.

Дело завели, когда Элрою едва минуло десять лет — кража в часовом магазине «Таймекс». В одиннадцать его взяли за уличное попрошайничество, но полиция доставила малолетку домой к мамочке, хотя именно она отправила его клянчить деньги. В двенадцать он избил учительницу: результат побоев — синяки и разорванная губа, на которую пришлось накладывать швы. И снова после непродолжительного допроса Элроя выпустили под поручительство его матери Бьюлы. Так продолжалось годами, и если бы только с одним Элроем Дойлом! Прошло всего несколько месяцев, и его поймали в группе юных карманников, но в деле снова появилась формулировка «отпущен по просьбе матери». В тринадцать лет попытка вытащить кошелек у пожилой дамы сопровождалась явным насилием, но итог оказался тем же.

По мнению Эйнсли, досье Дойла наглядно демонстрировало, что ни полиция, ни суды не принимали подростковую преступность всерьез. Он по собственному опыту знал, что если утром патрульный производил задержание малолетнего правонарушителя, тот снова оказывался на улице раньше, чем у полицейского заканчивалась смена. В участок просто вызывались родители, дитя выдавалось на поруки, и инцидент считался на этом исчерпанным.

Даже если и доходило до суда, то наказания юнцам назначались минимальные — обычно несколько дней в Молодежном исправительном центре, который был местом, не лишенным приятности, подростки там жили в уютных комнатах, а время коротали за телевизором и видеоиграми.

Очень многие считали поэтому, что вся эта система — или, вернее, ее отсутствие — воспитывает закоренелых преступников, которые сызмальства убеждены, что любое преступление сходит им с рук. Работавшие с несовершеннолетними правонарушителями адвокаты разделяли это мнение и подтверждали его фактами в своих отчетах.

По закону каждому проблемному подростку после второго привода полагался адвокат. Эти юристы были низшей адвокатской кастой, низкооплачиваемые, перегруженные работой, для них не требовалось никакой специальной подготовки и даже диплома колледжа. Они должны были оказывать юридическую поддержку малолеткам и их родителям, давать советы, но на советы этих заваленных делами людей мало кто обращал внимание.

У Элроя Дойла на всем протяжении его бурной подростковой преступной деятельности адвокат был один и тот же, некий Херберт Элдерс. В деле хранилось несколько отчетов в одну страничку, каждый с пометкой «Только для информации», собственноручно написанных Элдерсом, который добросовестно исполнял свои обязанности в крайне сложных обстоятельствах. В одном из таких документов, относившихся к периоду, когда Дойл был «крупнее своих тринадцатилетних сверстников и очень силен», говорилось об его «уже сложившейся склонности к насилию и жестокости». В этом отчете отмечалось «равнодушие» матери Дойла к преступным замашкам сына.

Эйнсли заинтересовал эпизод с тринадцатилетним Дойлом, когда его задержали за то, что он истязал до смерти кошку. Он по одной отрезал ей лапы, а потом и хвост, используя нож, с которым, как указывалось в отчете, никогда не расставался. Элроя застали наблюдающим за предсмертной агонией кошки. Против него выдвинули обвинение в «жестоком обращении с животными» и наложили штраф в сто долларов. В отчете не упоминалось, кто внес требуемую сумму.

В еще одном отчете «Только для информации Эллгреа» рассказывалось о том, что в двенадцать лет Элрой Дойл был вовлечен в проект «Поводырь» — финансируемую городскими властями программу для детей из малоимущих семей. Священник Кевин О'Брайен возглавлял эту программу при церкви Иисуса в Майами, на территории которой каждое воскресенье собирали детишек, чтобы покормить, дать возможность заниматься спортом и изучать Библию. Элдерс с некоторой надеждой записал, что в Элрое Дойле им замечены симптомы «пробуждения интереса к религии и Библии».

Однако в отчете, составленном полтора года спустя, уже признавалось, что религия нисколько не поколебала преступных наклонностей Дойла, а его понимание библейских текстов, по словам отца О'Брайена, было «ложным и путаным».

Эйнсли переписал в свой блокнот номер телефона и адрес священника.

Годы, остававшиеся Дойлу до восемнадцатилетия, описывались в досье как калейдоскоп бесконечных правонарушений, но у него ни разу тем не менее не взяли отпечатков пальцев. Получить их у подростка можно только в случае ареста по подозрению в серьезном преступлении, да и то лишь с согласия родителей. Протоколы зафиксировали множественные отказы Бьюлы Дойл.

Последним делом в досье было то самое убийство Кларенса и Флорентины Эсперанса, где Дойл проходил наиболее вероятным подозреваемым. Не имея отпечатков его пальцев или других явных улик, полицейские так и не выдвинули против него обвинения.

«Можно себе представить злость парней тамошнего отдела расследования убийств», — подумал Эйнсли, закрывая папку с досье и направляясь с ней к копировальной машине.

Воспользовавшись телефоном в управлении полиции Метро-Дейд, Эйнсли набрал записанный номер. Отец О'Брайен сам снял трубку. Да, сказал он, Элроя Дойла он помнит хорошо и согласен побеседовать о нем. Более того, если сержант пожелает приехать в церковь Иисуса, то священник как раз сейчас свободен.

Отец Кевин О'Брайен, ясноглазый ирландец, уже в годах и с поредевшей шевелюрой, пригласил Эйнсли сесть на деревянный стул против своего рабочего стола.

Эйнсли поблагодарил священника за согласие встретиться с ним и кратко объяснил причину своего интереса, закончив так:

— Я здесь не для того, чтобы получить какие-то улики, святой отец. Я просто подумал, что вы могли бы немного рассказать мне о нем.

О'Брайен кивнул и ненадолго задумался.

— Да, — сказал он. — Я помню Элроя так живо, словно это было вчера. Думаю, поначалу наша программа привлекла его бесплатной едой, но прошло несколько недель, и мне показалось, что Библия захватила его. Она подействовала на него гораздо сильнее, чем на других детей.

— Он был умен?

— В высшей степени. Но только на свой лад. А как жадно он читал! Я поражался этому, зная, что он почти не ходил в школу. Но по правде сказать, увлекали его прежде всего истории, связанные с преступлениями и насилием. Сначала в газетах, а потом и в Библии. — О'Брайен усмехнулся. — В этом смысле его интересы полностью удовлетворял Ветхий завет с его «священными войнами». Божественным проклятием, преследованием, местью, убийствами. Вам знакомы эти сюжеты, сержант?

— О, да! — кивнул Эйнсли. Он даже сейчас готов был процитировать стихи, которые легко могли возбудить любопытство Дойла.

— У парня были большие способности, — сказал О'Брайен. — Какое-то время мне даже казалось, что мы с ним начали понимать друг друга, этого, к сожалению, так никогда и не случилось. Мы много беседовали с ним о Библии, но он всегда извращал любые слова, мои тоже, чтобы придать им тот смысл, который был ему угоден. Ему хотелось стать орудием отмщения Господня, но мстить он жаждал всего лишь за те обиды, которые претерпел в жизни сам. Я спорил с ним, объяснял, что Бог исполнен любви и прощения. Он не слушал и высказывал все более странные мысли. Остается пожалеть, что мне отпущено так мало искусства убеждения.

— По-моему, вы сделали все, что могли, святой отец, — сказал Эйнсли. — Вам никогда не казалось, что Дойл душевнобольной? Или это слишком сильно сказано?

— Вероятно, слишком. — Священник тщательно обдумывал свои слова. — Мы все не без отклонений. Каждый странен по-своему, и только специалист может определить, где кончаются странности и начинается душевная болезнь. Впрочем, в одном я могу быть уверен: Элрой уже тогда был патологическим лжецом. Он врал без всякой необходимости. Он рассказывал мне сказки, даже когда знал, что мне все известно. Казалось, правда ненавистна ему сама по себе, какой бы очевидной она ни была. — О'Брайен снова сделал большую паузу и сказал затем: — Я едва ли смогу что-то еще добавить. Для меня он был тогда сбившимся с пути мальчишкой. Сам факт, что вы здесь, означает, что он так и не исправился.

— Не могу ничего утверждать определенно, — уклонился Эйнсли. — Но у меня есть еще один вопрос. Вы когда-нибудь подозревали, что у Дойла может быть пистолет? Или любое другое оружие?

— Конечно. — На этот раз отец О'Брайен не затянул с ответом. — Мальчики только и говорили что о пистолетах, хотя я строго-настрого запретил им приносить что-нибудь подобное сюда. Дойл огнестрельное оружие презирал и высказывался на этот счет открыто. Мне говорили, что он таскал с собой нож. Да, здоровенный нож, которым хвастался перед приятелями.

— Вы сами этот нож видели?

— Нет, конечно. Я бы его тут же отобрал у него.

Пожимая на прощание руку священнику, Эйнсли сказал:

— Спасибо за помощь. Элрой Дойл — фигура загадочная, но вы кое-что для меня прояснили.

Эйнсли вернулся к себе в отдел, когда до конца рабочего дня было еще далеко. Он накрутил километров пятьдесят, объезжая точки, где ему могли предоставить информацию. Сразу по прибытии он назначил на шестнадцать часов собрание отдельных сотрудников своего спецподразделения. В список, который он передал секретарю, вошли сержанты Пабло Грин и Хэнк Брюмастер, а также детективы Бернард Квинн, Руби Боуи, Эстебан Кралик, Хосе Гарсия, Дион Джакобо, Чарли Турстон, Сет Уитман, Гэс Янек и Луис Линарес. Все они были участниками операции внешнего наблюдения.

А вот Дана Загаки, тоже принимавшего участие в слежке за подозреваемыми, он в список не включил. Когда Загаки в тот день появился в отделе, Эйнсли увел молодого детектива в пустую комнату для беседы с глазу на глаз. Еще до начала разговора было заметно, что Загаки нервничает.

Он был в отделе новичком. За два месяца до того его повысили в звании и перевели в сыщики из патрульной службы, где за пару лет работы он показал себя с наилучшей стороны. Происходил он из семьи потомственных военных — отец дослужился до армейского генерала, а старший брат был подполковником в морской пехоте. В отделе по расследованию убийств Загаки успел продемонстрировать служебное рвение и энергию, но того и другого было у него через край, как понимал теперь Эйнсли.

— Когда проводилось наблюдение, — сказал Эйнсли, — вы доложили мне, что Элрой Дойл, по вашему мнению, скорее всего не тот, кого мы ищем. Вы рекомендовали исключить его из списка подозреваемых и снять за ним наблюдение. Я правильно излагаю факты?

— Да, но сержант… Мой партнер Луис Линарес тоже так думал.

— Не совсем. Я разговаривал с Линаресом. Он соглашался с вами в том, что Дойл — кандидатура маловероятная, но был против прекращения слежки за ним. «Так далеко я бы зайти не решился», — вот его собственные слова.

— Я совершил ошибку? — спросил Загаки с убитым видом. — Вы это хотите сказать?

— Да, вы ошиблись и очень серьезно, — Эйнсли говорил теперь резче. — Это была опасная ошибка. К рекомендациям детективов у нас привыкли относиться внимательно. К счастью, к вашей я не прислушался. А сейчас ознакомьтесь вот с этим.

Эйнсли подал ему пачку бумаг. Среди них была найденная Сандрой Санчес форма триста один — протокол из дела семнадцатилетней давности, где Дойл значился основным подозреваемым в убийстве супругов Эсперанса, и копии нескольких страниц из подросткового досье Дойла.

После долгой паузы Загаки поднял взгляд, в котором читалось отчаяние.

— Господи, ну надо же было так промахнуться! — воскликнул он. — Что вы предпримете, сержант? Потребуете, чтобы меня вышвырнули из отдела?

Эйнсли покачал головой.

— Нет, все это останется сугубо между нами. Но если вы хотите продолжать работать в отделе по расследованию убийств, извлеките из случившегося хороший урок. Нельзя торопиться с подобными суждениями, они должны быть глубоко обдуманными. Мы с вами обязаны быть скептиками. Всегда и во всем. Не все в жизни так, как кажется на первый взгляд.

— Будьте уверены, я хорошо запомню ваши слова, сержант. Спасибо, что не даете этому делу хода.

Эйнсли кивнул.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел вам сообщить. Сегодня позже я созываю собрание, чтобы решить, как возобновить наблюдение за Элроем Дойлом. Вас я исключил из списка участников операции.

Лицо Загаки исказилось, словно от боли.

— Я понимаю, сержант, что получил от вас по заслугам. Но прошу вас, дайте мне еще один шанс! Я больше вас не подведу, обещаю!

Эйнсли колебался. Интуиция подсказывала ему, что лучше не отменять принятого решения. Но потом он вспомнил свои первые шаги в сыске, когда сам совершал ошибки… И заповедь о прощении — от своего прошлого он так до конца и не избавился.

— Хорошо, — сдался он. — Собрание в четыре. Приходите.

Глава 16

— Как я понял, теперь мы все сошлись на том, кто у нас основной подозреваемый, — резюмировал Эйнсли.

Двенадцать членов спецподразделения, набившиеся в кабинете Ньюболда, ответили ему дружным согласием. Сам лейтенант встал поодаль у стены, предоставив Эйнсли свое кресло за рабочим столом.

Команда из трех сержантов, включая Эйнсли, и десяти детективов была взволнована, чтобы не сказать вдохновлена, перспективами, которые открывала информация, полученная Сандрой Санчес и извлеченная из подросткового досье Элроя Дойла.

Узнав криминальное прошлое Дойла, сержант Грин взорвался:

— Да будь она проклята, эта система! Свихнуться можно, как подумаешь, что…

— Мы с лейтенантом уже обсудили этот вопрос, Пабло, — перебил его Эйнсли, — и полностью согласны с тобой. Многие думают так же, и, надеюсь, положение скоро изменится. Пока же нам придется с этой системой мириться. Как бы то ни было, но мы сумели заполучить досье на Дойла.

Грин, все еще кипевший от возмущения, только выдавил:

— О'кей.

— Первое, что мы должны сделать, — сказал собравшимся Эйнсли, — это немедленно возобновить наблюдение за Дойлом. Поэтому я прошу тебя, Пабло, и тебя, Хэнк, составить расписание дежурств на ближайшие сорок восемь часов, хорошо было бы иметь его прямо сейчас, прежде чем мы разойдемся. Я буду дежурить с остальными. Поставьте меня в пару с Загаки.

— Будет сделано, Малколм, — сказал Брюмастер.

— Две вещи следует помнить, — продолжал Эйнсли. — Во-первых, мы должны быть дьявольски осторожны, чтобы Дойл не почуял слежки. Но при этом нам придется держаться близко к нему, чтобы не упустить из-под наблюдения, то есть предстоит балансировать на грани, но ведь мы все знаем, какова ставка в этой игре.

— И вот еще что, — Эйнсли снова обратился к сержантам. — Не пишите в график дежурств детектива Боуи. У меня есть для нее другая работа.

Он посмотрел на Руби Боуи, которая стояла у двери.

— Руби, поближе познакомься с трудовой биографией Дойла. Нам известно, что он водит грузовики и работает на разные компании. Хорошо бы выяснить, на какие именно. И еще конкретнее: кто был его работодателем, где он находился и что делал в каждый из дней, когда были совершены серийные убийства. Наводить справки придется скрытно, нельзя, чтобы кто-нибудь выболтал Дойлу, что мы им интересуемся.

— В таком случае, — сказала Руби, — мне полезно будет иметь всю информацию, которая есть на Дойла, включая отчеты о наблюдении за ним на первом этапе операции.

— Я прослежу, чтобы для тебя сняли с них копии сразу после окончания собрания. — Эйнсли оглядел всех, кто был в комнате. — Кто-нибудь еще хочет высказаться? Может, есть вопросы?

И когда таковых не оказалось, подвел итог:

— Значит, пора браться за дело.

Наблюдение за Элроем Дойлом продолжалось три недели и два дня. По большей части круглосуточное бдение детективов оказалось, как обычно и бывает, монотонным и даже скучным. Впрочем, порой слежка хотя бы ставила перед ними интересные профессиональные задачи, в тех, например, случаях, когда нужно было вести наблюдение в местах, где трудно было не попасться на глаза подозреваемому. А вот погода детективам не благоприятствовала, почти все время она была просто омерзительная. Как раз к началу операции на Южную Флориду надвинулся холодный фронт, пришедший из Техаса, который определял погоду целых две недели. Было ветрено. Почти без перерывов лил дождь, крайне затруднявший слежку за Дойлом, который много времени проводил в разъездах на грузовиках. Когда автомобиль детективов долго сидел у него на хвосте, возникала опасность, что Дойл обратит на него внимание, заметив в зеркале заднего вида. С другой стороны, видимость в дождь становилась такой ограниченной, что нельзя было и отпускать объект наблюдения далеко вперед, чтобы не потерять его.

Эту проблему отчасти удавалось решать, используя для слежки две, а то и три машины, экипажи которых держали непрерывную радиосвязь между собой. Машины попеременно шли следом за грузовиком Дойла, на жаргоне полицейских это называлось «лягушачьими прыжками».

Вариант с тремя транспортными средствами — обычно использовался фургон какой-нибудь коммерческой фирмы и две заурядные с виду легковые машины — применялся в тех случаях, когда Дойлу поручали междугородние рейсы. Во время поездки в Орландо все шесть детективов в трех автомобилях наблюдения упустили грузовик Дойла из виду, как только он в пелене дождя въехал в черту города. Они долго кружили по Орландо, кляня погоду. И все же Чарли Турстону и Луису Линаресу, которым достался в тот день почтовый фургон, удалось обнаружить Дойла. Они сумели разглядеть подозреваемого сквозь витрину пиццерии, где он обедал в одиночестве, склонив мощные плечи над тарелкой. Грузовик он припарковал поблизости.

После того как Турстон по рации информировал остальных, что пропажа нашлась, Линарес не выдержал:

— Черт побери! Этот верзила нас просто измотает. Так ведь может продолжаться годами!

— Знаешь, Луис, — невозмутимо отозвался Турстон, — поди и скажи об этом самому старине Дойлу. Так, мол, и так, надоело нам за тобой таскаться, хватит дурака валять, пора уже убить кого-нибудь.

— Тоже мне комик выискался, — обиженно проворчал Линарес.

Если не считать нескольких дальних поездок, наблюдение по большей части приходилось вести вблизи дома, где жил Дойл, но здесь возникали свои сложности.

Еще когда мать Элроя Дойла Бьюла была жива, они поселились в двухкомнатной деревянной хижине, стоявшей рядом с железнодорожными путями на пересечении Двадцать третьей Северо-Восточной улицы и Тридцать пятой в Уинвуде. В этой никогда не ремонтировавшейся хибаре Дойл обитал и сейчас, держа в маленьком дворике свой старый пикап.

Посторонний автомобиль, припаркованный в таком месте продолжительное время, неизбежно привлек бы к себе нежелательное внимание, машины для наблюдения приходилось днем менять очень часто, а ночью и в особо скверную погоду чуть пореже. Тонированные стекла машин позволяли надеяться, что лица детективов не примелькаются местному населению.

А еще были вечера, когда группам наблюдения приходилось часами просиживать у облюбованных Дойлом захолустных злачных мест. Одним из них был стриптиз-бар «Театр кошечек», другим — ночной клуб «Гарлем». Оба заведения числились у полицейских рассадниками наркомании и проституции.

— Боже мой! — взвыл Дион Джакобо, сидя третий дождливый вечер подряд в машине, припаркованной через дорогу от входа в «Кошечки». — Ну что бы этому гаду хоть раз в кино не сходить? Уж тогда один из нас смог бы фильм посмотреть ряда через два от него.

В бары и другие освещенные места детективы вслед за Дойлом не заходили, понимая, что там их кто-нибудь может узнать в лицо.

После без малого трех недель круглосуточной слежки ни один из детективов не заметил за Дойлом никакого криминала, никаких странностей в поведении. Эйнсли, прекрасно понимавший, что люди все более тяготятся скучной работой, пытался поддерживать в них боевой дух с помощью новой информации, поступавшей в основном от Руби Боуи.

Боуи начала свои поиски с посещения отдела социального обеспечения, расположенного в центре Майами, где ей предоставили доступ к записям о всех этапах трудового пути Элроя Дойла. Ограничившись двумя последними годами, она выяснила, что в этот период Дойлу давали работу пять фирм, находившихся в Майами или его окрестностях: «Оверлэнд тракинг», «Прието-фаст-деливери», «Сьюперфайн транспорт», «Поркиз-тракинг» и «Суарез-моторз-энд-эквипмент». Долго он нигде не задерживался, предпочитая переходить от одного хозяина к другому. Боуи посетила все эти компании, каждый раз основательно промокнув, потому что от ливней не спасали ни зонтик, ни плащ.

Охотнее всех вызвался ей помочь Элвин Травино, хозяин «Оверлэнд тракинг», крошечный, как бы ссохшийся человечек лет около семидесяти, который многократно извинялся, что его «книги в страшном беспорядке», хотя на самом деле велись они безупречно. Без малейших затруднений он сумел разыскать все путевые листы Элроя Дойла за последние два года, где были четко проставлены даты, время, километраж и расходы по каждому рейсу. Хозяин даже не позволил Руби утруждаться перепиской, а позвал секретаршу и велел снять копии.

Старика не пришлось принуждать и к разговору об Элрое Дойле.

— Да, до меня доходили слухи, что у него были неприятности, но я сразу решил: это не моего ума дело, лишь бы он не натворил чего-нибудь здесь у меня. А такого никогда не бывало. Нет, было, конечно, пару раз, но ничего серьезного… На его работу это не влияло. Важнее всего для меня, что он чертовски хороший шофер. Может загнать длинномерный автопоезд задним ходом в самый узкий проезд и даже на секунду не задумается. Это не так легко, поверьте мне. Я и сам бы так не смог. И потом, на него можно положиться. Ни одной аварии, ни хотя бы царапинки — машины всегда возвращает в идеальном виде.

— А что это были за случаи, о которых вы упомянули? — повернула разговор в нужное ей русло Боуи.

Элвин Травино усмехнулся:

— Странная история. Не знаю, стоило ли вообще говорить об этом… Словом, иногда после него в кабине оставались разные следы — один раз семь мертвых птах, в другой — пара собак, а потом еще дохлая кошка.

— Это более чем странно! — воскликнула Руби, сделав большие глаза. — И что же вы сказали Дойлу на это?

— Что сказал?.. — Маленький хозяин большегрузных машин помедлил с ответом. — Однажды мы с ним крупно на этой почве поссорились.

— В самом деле? Как же это произошло?

— Сначала-то я думал, что его дохлые твари — это что-то религиозное. Знаете, как козлы у гаитян. Но потом мое терпение лопнуло. Нет, решил я, больше никакой дряни в моих грузовиках, и сказал об этом Дойлу.

— А он что?

Теперь Травино вздохнул:

— Уже жалею, что начал с вами об этом, потому что начинаю понимать, к чему вы клоните. Ну, да уж ладно… Короче, этот стервец рассвирепел, аж весь красный сделался. Потом выхватил огромный нож, стал им размахивать и поносить меня почем зря. Признаться, перепугался я здорово.

— Вы помните, как выглядел его нож? — спросила Руби.

Травино кивнул.

— Длинный такой и блестящий… с чуть изогнутым лезвием.

— Он напал на вас?

— Нет, я дал ему отпор. Посмотрел ему прямо в глаза и сказал громко и четко, что он уволен. Велел ему убираться, чтобы ноги его здесь больше не было. Он спрятал нож и ушел.

— Но потом он все-таки вернулся?

— Да. Позвонил мне через пару недель и сказал, что ему нужна работа. И я ему ее дал. С тех пор — никаких проблем. Водитель он, повторяю, классный.

Вернулась секретарша с копиями путевок. Травино бегло просмотрел их и передал детективу Боуи.

— Вы очень мне помогли, — сказала она. — Прошу только ничего не говорить Дойлу о моем к вам визите.

— Уж в этом будьте уверены. Если узнает, он, чего доброго, опять за нож схватится, — хихикнул на прощание Элвин Травино.

В фирме «Сьюперфайн-транспорт» Руби Боуи побеседовала со старшим менеджером и двумя работниками, знавшими Элроя Дойла. Здесь, как и в других компаниях, на ее вопросы отвечали с готовностью, словно желая подчеркнуть, что проблемы с полицией никому не нужны.

Сообразительный и подвижный чернокожий управляющий по имени Ллойд Свэйз сформулировал общее мнение о Дойле:

— Этот парень — одиночка. Друзья ему не нужны. Оставьте его в покое, дайте спокойно работать — а дело свое он знает, — и все будет о'кей. Но норов у него бешеный. Я сам был свидетелем, как он взорвался, стоило одному из наших шоферов подколоть его. Дойл готов был убить его, клянусь!

— Между ними вышла драка?

— Они бы подрались, но только мы этого не допускаем. Я быстро отправил того шофера в рейс, а Дойлу сказал, что, если мигом не угомонится, вылетит с работы. Помню, с минуту мне казалось, что он мне вмажет, но нет, сдержался. Однако да, он может быть опасен, если вы об этом хотели меня спросить.

— Спасибо, — сказала Боуи. — Вопрос отпал сам собой.

Разбитной и грубоватый Мик Лебо, водитель «Сьюперфайн», подтвердил почти все, сказанное Свэйзом о Дойле, а от себя прибавил:

— Мужик он с гнильцой. Я ему не верю ни на грош. А нет ли среди шоферов кого-нибудь, поинтересовалась Руби, кому Дойл особенно доверял, с кем подолгу беседовал? Вопрос стандартный. Многие убийцы попадались, потому что хвастались содеянным перед теми, кого считали друзьями. «Друзья» их потом и закладывали, давали показания против них в суде.

— А он вообще ни с кем не разговаривает! — ухмыльнулся Лебо. — Словом ни с кем не перекинется. Встанешь бывало с ним рядом отлить в сортире, так шутки от него не дождешься. Разве что башмак тебе обделает.

Лебо пихнул Руби локтем в бок и разразился хохотом, довольный собственным остроумием.

Как и в «Оверлэнд тракинг», детектив Боуи получила в «Сьюперфайн транспорт» копии путевых листов Элроя Дойла за последние два года и взяла со всех, с кем общалась, слово, что ее посещение они сохранят в тайне.

В отличие от других фирм из ее списка, «Суарез-моторз-энд-эквипмент» занималась не перевозками, а ремонтом автомобилей и небольших грузовиков, а также продавала запчасти к ним. Элрой Дойл подрабатывал здесь иногда автомехаником. Однако с месяц тому назад он внезапно ушел с работы и не явился даже забрать чек — свою последнюю зарплату. Когда Педро Суарез, молодой владелец этого бизнеса, показал Руби Боуи чек, она сразу попросила снять с него копию.

— Он хороший механик? — спросила она Суареза.

— Очень хороший, работает быстро, но сколько от него неприятностей! Чуть что — лезет в драку. Я как раз собирался увольнять его, когда он ушел сам.

— Как по-вашему, Элрой Дойл умен?

— Да, в том смысле, что он быстро всему обучается. Достаточно объяснить один раз или показать, и он уже усвоил. Но он совершенно не контролирует себя.

Суарез добавил, что его фирма имела небольшие побочные заработки, занимаясь доставкой запчастей в окрестные магазины, у которых не было собственного транспорта. Для этого использовались два малогабаритных грузовика.

— Элрой Дойл привлекался когда-нибудь к этой работе? — спросила Руби.

— Конечно. Он подменял иногда ребят, которые занимались доставкой постоянно.

— У вас сохранились записи, когда и куда он ездил?

Суарез скорчил гримасу.

— Так и знал, что вы спросите об этом. То есть записи у нас должны быть, но вот чтобы их найти…

Он провел Руби куда-то на задворки в маленькую затхлую комнатенку с заваленными бумагами полками, несколькими канцелярскими шкафами и копировальной машиной. Суарез указал ей на шкафы.

— Вам ведь нужна документация за последние два года? Тогда все должно быть здесь. Боюсь только, что искать вам придется самой.

— Это ничего. Если вы не возражаете, я попользуюсь вашим ксероксом?

— Пользуйтесь на здоровье. — Потом Суарез нахмурился. — Если Дойлу вздумается заехать за своим чеком именно сейчас, проводить его к вам?

— Ни в коем случае! — Боуи еще раз повторила просьбу хранить тайну.

Большую часть дня ей пришлось копаться в счетах, накладных и ведомостях выдачи зарплаты, зато в итоге она получила полную картину работы Элроя Дойла в фирме «Суарез-моторз».

В компаниях «Прието-фаст-деливери» и «Поркиз-тракинг» тоже не отказались помочь детективу Боуи, и ее визиты туда помогли пролить дополнительный свет на некоторые черты характера Дойла, например, на его нежелание работать постоянно. Когда ему хотелось немного поработать, скорее всего, просто кончались деньги, он звонил в одну из компаний и временно нанимался в ту из них, где требовались услуги. У него хватало ума не обманывать хозяев и не красть у них, но необузданная, агрессивная натура была ему неподвластна.

Теперь перед Руби Боуи встала задача сверить полученную информацию с хронологией серийных убийств.

Вернувшись на свое рабочее место в отделе, она в первую очередь занялась преступлениями, совершенными за пределами Майами. Двенадцатого марта Хэл и Мейбл Ларсен были убиты в Клиэруотере, то есть почти за четыреста километров к северо-западу от Майами. В этот день, работая на «Оверлэнд тракинг», Элрой Дойл привел трейлер, нагруженный мебелью, из Майами в Клиэруотер, куда прибыл, согласно путевому листу, уже ближе к вечеру, переночевав в мотеле «Будь как дома». Взволнованная этим открытием, Боуи позвонила в мотель и выяснила, что расположен он всего в четырех кварталах от дома, где жили Ларсены. Дойл вернулся в Майами на следующий день, доставив несколько тонн гофрированного железа и пластиковых труб.

«Оверлэнд» уже посылала Дойла в Клиэруотер двумя неделями ранее, и останавливался он в том же мотеле. Итак, в первый приезд он наметил своих жертв, рассуждала Руби Боуи, а во второй — разделался с ними.

Затем последовало убийство Ирвинга и Рэйчел Хенненфельд в Форт-Лодердейл. О нем стало известно двадцать третьего мая, хотя предполагалось, что смерть наступила четырьмя днями раньше, то есть девятнадцатого.

В мае Дойл выезжал в Форт-Лодердейл дважды теперь уже за рулем грузовика с эмблемой «Поркиз-тракинг» на тенте. В первый раз второго мая, во второй — девятнадцатого. Путевой лист второй поездки зафиксировал, что он выехал из Майами в половине четвертого пополудни, развез грузы по трем адресам в Форт-Лодердейле и вернулся незадолго до полуночи. Поскольку расстояние между двумя городами не превышало сорока километров, восьми с половиной часов на такой маршрут было многовато. Между тем предыдущая поездка второго мая, когда ему пришлось разгружаться в Форт-Лодердейле в четырех разных местах, заняла всего пять часов. Что ж, подумала Руби, на выбор жертв требуется меньше времени, чем на почти ритуальное их заклание.

В хронологии трех серийных убийств в Майами не было столь поразительных совпадений, но в каждом прослеживалась отчетливая связь с передвижениями Дойла, и отмахнуться от нее как от случайной было бы затруднительно.

Утром накануне убийства Гомера и Бланш Фрост в отеле «Ройел Колониел» Дойл на машине «Прието-фаст-деливери» развез груз по восьми адресам и загрузился по четырем в районе Корал Гейблз. Два получателя грузов располагались на Двадцать седьмой Юго-Западной авеню, там же, где и отделение банка «Ферст Юнион», в котором Фросты в то утро обналичили дорожные чеки на восемьсот долларов.

Вероятно, подумала Боуи, — нет, наверняка! — Элрой Дойл приметил пожилую пару в самом помещении банка и проследил за ними до гостиницы. Ему было просто подняться с Фростами на этаж, сделав вид, что он тоже из этого отеля, запомнить номер комнаты, а потом вернуться туда поздно вечером. Все это не более чем версия, но какой же правдоподобной делали ее совпадения, обнаруженные чуть раньше!

Сходная картина вырисовывалась и с другими убийствами в Майами — Ласаро и Луисы Урбино в Сосновых террасах и комиссара Густава Эрнста и его жены Эленор в Бэй-Пойнт. В обоих случаях документы, полученные в «Прието-фаст-деливери» и «Суарез-моторз-энд-эквипмент», показывали, что Дойл доставлял грузы по соседним с их домами адресам.

Фирма «Прието» дважды отправляла Дойла в окрестности дома Урбино — было это в разные дни за три недели до того, как произошло убийство. Что касается обнесенного оградой и хорошо охраняемого жилого комплекса Бэй-Пойнт, то и туда Дойл выезжал дважды по поручению «Суарез-моторз» — не к Эрнстам, разумеется, а в другие дома. Последний раз это было более чем за месяц до убийства Эрнстов, но Руби напомнила себе, что «Суарез» использовал Дойла больше как механика и лишь иногда в качестве водителя. В то же время двух посещений комплекса было бы достаточно, чтобы уяснить систему охраны и суметь проникнуть туда потом незамеченным.

Заметила Руби Боуи и еще одну любопытную деталь. Копия чека компании «Суарез-моторз», так и не полученного пока Дойлом, показывала, что он неожиданно бросил работу на следующий день после убийства Густава и Эленор Эрнст. Не потому ли он ушел, думала Руби, что начал опасаться попасть пол подозрение в совершении серийных убийств?

Закончив сбор и анализ информации, детектив Руби Боуи поспешила поделиться своими открытиями с сержантом Эйнсли. Тот просиял, выслушав ее новости, и поспешил поделиться ими, за вычетом некоторых деталей, со всеми сотрудниками спецподразделения.

— Дойл — тот, кого мы ищем. Теперь в этом нет сомнений, — сказал он. — Наберитесь терпения и будьте начеку, какой бы паршивой ни была погода. Рано или поздно он себя выдаст, и нам останется только схватить его.

Эйнсли сообщил обо всем и заместителю прокурора штата Кэрзону Ноулзу, но тот прореагировал без особого энтузиазма.

— Руби отлично поработала, согласен. Да, мы знаем теперь, что у Дойла была возможность совершить все эти убийства. Но ведь нужно доказать, что он их действительно совершил, а у вас во всем ворохе бумаг нет ни одной настоящей улики. С тем, что вы собрали, вам даже ордера на арест не выдадут.

— Я прекрасно это понимаю и хочу только, чтобы вы были в курсе. Во всем этом есть ведь и положительная сторона. Зная, что нам нужен Дойл, мы не станем тратить время на других подозреваемых.

— Согласен.

— Так что будем продолжать висеть у него на хвосте, — сказал Эйнсли. — Развязки ждать уже недолго, я твердо верю.

— А вот по части веры, Малколм, — хихикнул Ноулз, — вы действительно у нас самый большой авторитет.

Глава 17

Словно мало было дурной погоды в те три недели, что велось наблюдение за Элроем Дойлом, так в придачу Майами охватила эпидемия кишечного гриппа. Многие полицейские не избежали заразы, включая двоих детективов из спецподразделения — Хосе Гарсию и Сета Уитмана. Их отправили по домам с предписанием соблюдать постельный режим, а у оставшихся в строю сыщиков с лихвой прибавилось работы.

Малколму Эйнсли и Дану Загаки пришлось в тот день отдежурить две смены подряд. Девять часов наблюдения были позади, оставались еще пятнадцать. В шестнадцать двадцать они сидели в фургоне с маркировкой универмага «Бердайнс», припаркованном наискосок от хижины Элроя Дойла на Тридцать пятой Северо-Восточной улице.

Дождь лил не переставая. Из-за этого рано наступали сумерки.

В этот день Дойл работал на «Оверлэнд тракинг» и уже в семь утра отправился за рулем большегрузного трейлера из Майами в Уэст-Палм-Бич и далее в Бока-Рейтон, вернувшись в Майами около трех пополудни после двухсоткилометрового рейса в сложных погодных условиях. Три группы наблюдения, включая Эйнсли и Загаки, сопровождали его в поездке. Ничего из ряда вон выходящего снова не произошло. Загаки, правда, в какой-то момент поделился с Эйнсли наблюдением:

— Какой-то Дойл сегодня не такой, сержант. Не уверен, что смогу объяснить, но…

— Он нервничает, — кивнул Эйнсли. — Это было заметно по манере вести машину. А когда он останавливается, то не находит себе места, словно ему необходимо все время двигаться.

— И что это значит, сержант?

Эйнсли пожал плечами.

— Быть может, наркотики, хотя прежде за ним этого не замечалось. Или потому, что он просто псих… Только он сам знает причину.

— Хорошо бы и нам понять.

— Хорошо бы. — Эйнсли прекратил разговор, но почувствовал, как нервное напряжение нарастает в нем самом. Так с ним бывало, когда он интуитивно понимал, что приближается кульминация.

И вот теперь, проводив Дойла от гаража «Оверлэнд тракинг» до дома, Эйнсли и Загаки ждали дальнейшего развития событий.

— Ничего, если я чуток вздремну, сержант? — спросил Загаки.

— Конечно, вздремните.

В долгую сдвоенную смену нужно отдыхать хотя бы урывками. Тем более что Дойл наверняка завалился дома спать после восьмичасового рейса.

— Спасибо, сержант. — Загаки откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Сам Эйнсли спать не собирался. Он все еще не до конца полагался на молодого детектива и взял его себе в напарники главным образом потому, что хотел приглядывать за ним по ходу операции. Впрочем, надо отдать должное Загаки, напомнил себе Эйнсли, вел он себя безупречно, честно нес службу, по несколько часов сидел за рулем. И все же…

Что-то в манерах Загаки ему смутно не нравилось, хотя он не смог бы четко сформулировать, что именно. Наработанный годами опыт подсказывал Эйнсли, что подчеркнутая подобострастность Загаки по отношению к нему — слишком уж часто он использовал официальное обращение «сержант» — на самом деле неискренна и граничит с насмешкой.

Или он чересчур придирчив?

— Тринадцать-два нуля вызывает тринадцать-десять, — неожиданно ожило радио. Это был позывной лейтенанта Ньюболда.

— Тринадцать-десять слушает, прием, — ответил Эйнсли.

Из-за нехватки людей Ньюболд и сам выходил теперь на задания в паре с Дионом Джакобо. Сегодня эти двое подстраховывали Эйнсли и Загаки, сидя в нескольких кварталах от них в стареньком «форде» с помятым бампером и облупившейся краской, но зато с форсированным двигателем, который позволял им состязаться в скорости с машинами последних моделей.

— У вас что-нибудь происходит? — спросил Ньюболд.

— Ничего, — ответил Эйнсли. — Объект наблюдения находится…

Здесь он осекся.

— Объект только что вышел из дома! Направляется к своему пикапу.

Эйнсли протянул руку и потряс за плечо Загаки. Тот открыл глаза, встрепенулся и сразу завел мотор.

Дойл пересек двор — обе руки глубоко в карманах джинсов, взгляд уперт в землю.

Через несколько мгновений Эйнсли доложил:

— Объект отъехал от дома. Двигается быстро. Следуем за ним.

Маневр Дойла оказался для всех неожиданностью, но Загаки уже пристроился за старым пикапом, стараясь не упускать его из поля зрения.

— Мы следом за вами, — сообщил Ньюболд. — Дайте направление движения.

— Объект добрался до Норт-Майами авеню и повернул в южном направлении, — передал Эйнсли. — Пересекал Двадцать девятую улицу.

— Мы двигаемся по Второй авеню, параллельно вам, — сказал Ньюболд. — Держите нас в курсе, какие улицы он пересекает. Готовы сменить вас у него на хвосте, если понадобится.

Две машины наблюдения, следовавшие параллельными улицами и периодически менявшиеся местами, — такой метод слежки использовался часто, хотя бывал сопряжен с непредвиденными осложнениями.

Дождь усилился, поднялся ветер.

Снова включился Ньюболд:

— Это твое шоу, Малколм, и я не хочу влезать, но не пора ли вызвать третью машину?

— Пока нет, — ответил Эйнсли. — Не думаю, что он выедет из города на этот раз… Он пересекает Одиннадцатую улицу. Мы в квартале от него. Давайте поменяемся на пересечении с Флаглер.

— Понял тебя.

Потом снова Эйнсли:

— Приближаемся к Флаглер. Объект продолжает движение на юг. Принимайте его у нас, лейтенант. Мы слегка поотстанем.

— Мы на Флаглер… Выполняем левый поворот на Саут-Майами авеню… Вижу его… Он позади нас… Он нас обогнал. Между нами две машины. Будем сохранять эту дистанцию.

И еще через несколько минут:

— Объект пересекает Тамайами-Трэйл. Он едет целеустремленно, по-моему, на запад. Предлагаю снова поменяться у перекрестка с Бэйшор.

— Понял. Начинаю сближаться с вами.

Так и получилось, что именно машина Эйнсли и Загаки шла непосредственно за пикапом Элроя Дойла, который, проехав немного в западном направлении по оживленной Бэйшор-драйв, притормозил у больницы «Мерси» и свернул вправо в глубь респектабельного жилого района Бэй-Хайтс.

— Объект ушел с Бэйшор-драйв, — доложил Эйнсли, — и двигается в северном направлении по Хелисси-стрит. Здесь почти нет транспортного потока… Отпустите его вперед, — это было уже указание для Загаки, — но только так, чтобы мы его не потеряли.

А видимость между тем все ухудшалась. Дождь стал потише, но на город быстро опускалась ночь.

Хелисси-стрит, как и весь Бэй-Хайтс, была застроена большими элегантными домами в густо поросшей лесом местности. Впереди виднелся перекресток с еще одной, столь же фешенебельной улицей — Тайгертэйл-авеню, так она называлась, вспомнил Эйнсли. Однако не доехав до перекрестка, пикап прижался к тротуару и остановился под огромным фикусом, который рос перед одним из особняков. Габаритные огни пикапа погасли. Загаки остановил фургон у универмага «Бердайнс» и тоже выключил габариты. Они находились метрах в ста — ста двадцати от пикапа. Между ними было припарковано несколько автомобилей, но сиденья в их фургоне располагались достаточно высоко, так что поверх их они могли видеть голову и плечи Дойла, которые четко обрисовывались в пикапе при свете уличных фонарей.

— Объект остановился на Хелисси, не доезжая Тайгертэйл, — сообщил Эйнсли по рации. — Находится в машине, выходить пока не собирается.

— Мы в квартале позади вас, — сказал Ньюболд. — Тоже стоим.

И они стали ждать. Прошло десять минут. Дойл не двигался.

— По-моему, он перестал дергаться, сержант, — заметил Загаки.

Еще через несколько минут по рации вновь прорезался Ньюболд.

— У вас что-нибудь происходит? — спросил он.

— Ничего. Пикап по-прежнему стоит, объект — в кабине.

— Я получил сообщение, мне надо обсудить его с тобой, Малколм. Переберись-ка ненадолго к нам. Если что случится, ты всегда сможешь быстро вернуться.

Эйнсли задумался. Ему не по душе была идея оставить Дойла под наблюдением одного Загаки, и он склонялся к тому, чтобы остаться на месте. Однако он понимал, что лейтенант не вызвал бы его к себе без веской причины.

— Хорошо, я иду, — передал он по рации и обратился к Загаки:

— Я обернусь быстро. С Дойла глаз не спускать! Вызовете меня по рации, если он выйдет из машины или поедет дальше. Вызовите, что бы ни случилось! Если он тронется с места, следуйте за ним, но самое главное — держите связь.

— Не беспокойтесь, сержант, — просиял Загаки. — Все мои помыслы будут только о нем.

Эйнсли выбрался наружу, отметив про себя, что дождь перестал. В почти полной темноте он быстро зашагал в направлении, откуда они приехали.

«Боже ж мой, ну и зануда ты, сержант! Не спеши возвращаться!» — думал Дан Загаки, глядя ему в спину.

Загаки с самого начала жалел, что ему не достался в напарники кто-нибудь повеселей, посовременней. По его мнению, Эйнсли был старомодным перестраховщиком и особым умом не отличался. Будь он умнее, дослужился бы до лейтенанта или капитана — Загаки ставил себе такие цели. Он был уверен, что у него хватит мозгов, чтобы добраться до самых верхов. Разве не быстро сменил он мундир заурядного патрульного на штатский костюм детектива из самого важного подразделения в полиции — отдела по расследованию убийств? Чтобы сделать карьеру, военную ли, полицейскую — все равно, нужно, чтобы на уме было только повышение, повышение и еще раз повышение. Необходимо помнить, что продвижение по службе само по себе не происходит, его для себя подготавливают! Важно также уметь всегда быть на виду у высокого начальства.

Дан Загаки хорошо усвоил эти правила и тактические приемы, наблюдая, как резво шагал вверх по ступенькам карьерной лестницы в армии его отец, а теперь пример ему подавал старший брат Седрик, служивший в морской пехоте. Седрик не скрывал, что в один прекрасный день станет генералом, как и отец, и презрительно называл полицию, куда пошел служить Дан, «паскудной братией». Отец-генерал был сдержаннее на язык, но Дан чувствовал, что и он не одобряет выбора, сделанного младшим сыном. Что ж, скоро он им обоим докажет, что они ошибались.

Он улыбнулся, вспомнив, как искусно он. Хитроумный Детектив Дан, умасливает в последние две недели Эйнсли, величая его «сержант» буквально через слово, а этот дундук и бровью не ведет. Загаки удалось даже вернуться в спецподразделение по расследованию серийных убийств, разыграв раскаяние. И Эйнсли поверил. Болван! «О, черт! — Загаки заерзал на водительском кресле фургона. — Мне нужно сбегать опять. В который это раз сегодня?»

Как и многие в Майами, включая детективов Уитмана и Гарсию, Дан Загаки подцепил кишечный грипп. Температура у него пока не подскочила, но жесточайший понос он уже испытал на себе в полной мере. Однако, в отличие от своих коллег, он не доложил о недомогании, решив держаться в строю любой ценой. Был шанс поучаствовать в раскрытии крупного дела, и он не мог его упустить. Справляться с проблемами в этот день ему помогли несколько остановок, которые случились в пути, но сейчас ему нужно было, ой как нужно было найти укромное местечко… И он заприметил такое — густые заросли кустов справа от дороги. Ему нужно туда, раз суетность природы человеческой проявляется так не вовремя.

Бросив взгляд вперед через лобовое стекло фургона, он снова увидел силуэт Дойла. Если уж этот мерзавец просидел там так долго, просидит и еще минуту, которая всего-то и нужна… Но только прямо сейчас!

Связаться с Эйнсли по радио и доложить? Вздор какой! Неустрашимый Дан привык сам принимать решения!

Стараясь двигаться быстро, Загаки выбрался из фургона, тихонько прикрыл дверь и бросился к кустам… «О, какое облегчение! — думал он всего несколько мгновений спустя. — Но нужно торопиться». Он не мог просидеть здесь всю ночь…

— Я буду по необходимости краток, Малколм, — сказал Лео Ньюболд, когда Эйнсли подошел к его машине и сел на заднее сиденье. — Мне только что позвонили из отдела по расследованию убийств полиции Филадельфии. Мы же объявили Дадли Рикинза в общенациональный розыск, верно?

— Да, сэр, это было сделано с моего ведома. Дело ведет Берни Квинн, и Рикинз у него основной подозреваемый. Нам надо допросить его, и, думаю, преступление будет раскрыто.

— Так вот, они взяли Рикинза в Филадельфии и имели право продержать его под арестом семьдесят два часа. Не знаю, кто виноват в том, что нам не сообщили раньше, но теперь осталось всего двенадцать часов, после чего они вынуждены будут его выпустить. Я понимаю, что тебе твои люди нужны сейчас здесь…

— И все равно Берни следует вылететь туда незамедлительно.

— Я тоже так подумал, — вздохнул Лео Ньюболд. Оба ясно осознавали, что едва ли могут позволить себе лишиться еще одного детектива из спецподраэделения, но это был тот случай, когда ничего нельзя было поделать. Придется как-то выкручиваться.

— О'кей, Малколм, я отправлю Берни в Филадельфию. Спасибо. А теперь тебе лучше вернуться. Что там Дойл, пока на том же месте?

— Да, иначе Загаки уже доложил бы нам.

Выбравшись из машины лейтенанта, Эйнсли вернулся к фургону тем же путем.

«Вот дьявол!» — выругался про себя Загаки, оправляя одежду. Долго же он облегчался! Теперь бегом к фургону. К машине он вернулся одновременно с Эйнсли.

— Где, черт побери, вас носило?! — Эйнсли глазам своим не мог поверить.

— Понимаете, сержант, мне всего лишь понадобилось…

— Мне не нужны дурацкие оправдания! Неужели вы думаете, что я вас еще не раскусил? Вам было велено глаз не спускать с Дойла и докладывать мне по радио обо всем, так или нет?

— Так, сержант, но…

— Никаких «но»! После сегодняшнего дежурства я отстраняю вас от дальнейшего участия в операции.

— Прошу вас, выслушайте меня, сержант, — взмолился Загаки. — Я почувствовал недомогание и…

Эйнсли не слушал. Он посмотрел в сторону пикапа Дойла и воскликнул:

— О Боже, его там нет!

Действительно, силуэта фигуры Элроя Дойла не было больше видно в кабине пикапа.

После краткого замешательства Эйнсли бросился к грузовичку, высматривая в темноте Дойла. Никаких следов. И ни одного прохожего. От пикапа он быстро добежал до Тайгертэйл авеню. Обе улицы были освещены лишь тусклым светом фонарей. Эйнсли понимал, как легко мог Дойл спрятаться в этой тьме, воспользовавшись любым закутком.

Дан Загаки бежал за ним по пятам, не переставая канючить:

— Сержант, я только лишь…

Эйнсли резко остановился и повернулся к нему.

— Закрой пасть! — рявкнул он на Загаки. — Сколько тебя не было в фургоне?

— Минуту или две, не больше, клянусь!

— Только не лги мне, мерзавец! — Эйнсли сгреб его за лацканы пиджака и встряхнул. — Так сколько тебя не было? Столько же, сколько отсутствовал я, так ведь?

— Да, почти, — выдавил из себя готовый расплакаться Загаки.

Брезгливо оттолкнув его от себя, Эйнсли стал подсчитывать время. Получалось, что Дойл оторвался от них минут десять, а то и двенадцать назад. Даже если предположить, что он где-то по соседству, район поисков все равно слишком велик, чтобы обойтись своими силами. Другого выхода нет, нужна помощь. Он взялся за рацию.

— Тринадцать-десять вызывает диспетчера.

— Слушаю вас, тринадцать-десять, — отозвался невозмутимый женский голос.

— Немедленно направьте несколько групп на Тайгертэйл авеню к дому… — он сделал небольшую паузу, чтобы найти глазами номер ближайшего дома, — к дому шестнадцать-одиннадцать. Ушел из-под наблюдения белый мужчина, рост выше среднего, вес — более ста двадцати килограммов, одет в красную рубашку и темные джинсы. Вооружен, представляет опасность.

— Вас поняла.

Всего через несколько секунд Эйнсли услышал звук приближающихся сирен. Опергруппы быстро откликнулись на сигнал «315», где «В» означало срочность, а «15» — «полицейский нуждается в помощи».

Эйнсли знал, что Ньюболд и Джакобо тоже приняли сигнал и уже приближаются. Больше он пока не мог ничего предпринять.

Затем вдруг на связь с ним вышел сержант из центра связи, который отвечал за все полицейские переговоры по радио. Говорил он спокойно, но быстро:

— Случайно услышал твой вызов, Малколм. А у меня тут как раз на связи мальчишка. Он позвонил по телефону и сообщил, что какой-то большой мужчина избивает и колет ножом его бабушку с дедушкой у них в доме.

— Это Дойл! Быстро давай мне адрес!

— Тебе придется подождать, пока мальчик мне его скажет. Ему приходится шептать.

Эйнсли мог слышать, как сержант терпеливо задает вопросы, называя своего собеседника Айвеном.

— Он говорит, что фамилия дедушки Темпоун, дом стоит на Тайгертэйл, — снова заговорил с Эйнсли связист. — Номера дома он не знает, но мы его сейчас вычислим… Есть! Номер шестнадцать-сорок три… Я уже вызвал «скорую», Малколм, а код операции меняю с трехсот пятнадцати на триста тридцать один.

Это означало: «Срочно! Происходит убийство».

Впрочем, Эйнсли не слышал последнюю фразу, потому что уже бежал вниз по Тайгертэйл авеню. Дан Загаки семенил следом, но Эйнсли было наплевать.

Оба они увидели номер 16–43 одновременно. Он был прикреплен к воротам большого двухэтажного дома с колоннами по фасаду и широкой мощеной дорожкой, которая вела к резной деревянной двери. Участок земли, где стоял дом, был обнесен по периметру высокой металлической оградой, по обе стороны которой высились подстриженные в человеческий рост кусты. С улицы внутрь можно было попасть через двойные ворота, одна створка была приоткрыта.

Когда Эйнсли и Загаки подбежали к воротам, там же с визгом тормозов остановились две патрульные машины. С оружием на изготовку из них выскочили четверо полицейских. С противоположных сторон Тайгертэйл авеню к месту приближались еще два автомобиля с включенными проблесковыми маяками.

Эйнсли представился прибывшим и дал краткое описание Дойла.

— Мы предполагаем, что он в доме и именно в эту минуту убивает. Вы пойдете со мной, — сделал он жест в сторону двоих патрульных. — Остальным образовать заградительный кордон на четыре квартала со всех сторон. Никого не впускать и не выпускать, пока не получите моих указаний.

— Смотрите, сержант! — Один из патрульных кивнул в сторону боковой стены дома, вдоль которой крадучись двигалась тень человека. Другой полицейский направил туда луч мощного фонаря, который высветил со спины фигуру крупного мужчины в красной рубашке и коричневых джинсах.

— Это он! — выкрикнул Эйнсли. Сжимая рукоятку пистолета, он шагнул сквозь ворота и побежал наискось через лужайку. Остальные следовали за ним. Дойл тоже бросился бежать.

— Стой, Дойл! — крикнул Эйнсли. — Стой или я тебе мозги из башки вышибу!

Дойл остановился и обернулся.

— Пошел ты… — процедил он сквозь зубы с ухмылкой.

Приблизившись, Эйнсли заметил, что у него обе руки в резиновых перчатках, а в правой — нож.

Продолжая держать Дойла на мушке, Эйнсли приказал:

— Брось нож! Брось немедленно! — Он видел, что Дойл колеблется, и добавил: — Сними перчатки! Брось их рядом с ножом!

Медленно, очень медленно Дойл подчинился. Эйнсли не упускал инициативы:

— Так, а теперь сам падай на брюхо, сволочь, и руки за спину! Быстро!

Под прицелом пистолета Дойл медленно выполнил и эту команду. В ту же секунду к нему подскочил Загаки и нацепил наручники. Наручники еще не успели защелкнуться, когда эту сцену откуда-то сзади на мгновение осветила вспышка.

Инстинктивно Эйнсли резко обернулся и вскинул пистолет, но сразу услышал женский голос:

— Извините, командир, но моя газета мне платит за такую работу.

— Будь ты проклята! — пробормотал Эйнсли, убирая оружие. Он знал, что репортеры подслушивают переговоры полицейских и приезжают на место преступления практически вместе с детективами, но каждый раз эта оперативность бесила его. Он обратился к патрульным полицейским:

— Эй, кто-нибудь… организуйте заграждение метров на пятнадцать вокруг всего дома. И никого не пропускай.

Желтая лента с надписью «ПОЛИЦЕЙСКОЕ ЗАГРАЖДЕНИЕ. ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», рулон с которой имелся в любой полицейской машине, была быстро растянута от дерева к дереву, от одного фонарного столба к другому, образовав видимость границы между сыщиками и быстро увеличивавшейся толпой зевак и журналистов.

Стоявший на коленях рядом с Дойлом Загаки окликнул Эйнсли:

— Эй, да он весь в крови! Нож и перчатки тоже!

— О, только не это! — простонал Эйнсли, понимая, что случилось самое страшное. Быстро совладав с эмоциями, он отдал распоряжение двоим патрульным: — Разденьте задержанного до нижнего белья. Носки и ботинки тоже снимите. Не кладите одежду на землю и старайтесь не смазать пятен крови. Как можно скорее упакуйте все в пластиковые пакеты, особенно нож и перчатки… Будьте начеку! Он зверски силен и очень опасен.

Нужно было раздеть Дойла, чтобы сохранить кровавые пятна на его рубашке и джинсах в их нынешнем виде. Если анализ на ДНК подтвердит, что это кровь жертв, в суде такую улику невозможно будет оспорить.

— Вы уже были внутри? — спросил лейтенант Ньюболд, подъехавший пару минут назад вместе с Дионом Джакобо.

— Нет, сэр. Я только туда собираюсь.

— Мы пойдем с тобой, хорошо?

— Конечно.

Но сначала Эйнсли подошел к одному из патрульных, который прибыл сюда в числе первых, и сказал:

— Пойдете с нами в дом, будьте начеку.

В сторону Загаки он только бросил зло:

— А вам оставаться на месте. Чтобы ни шагу отсюда!

Предводительствуемая Эйнсли четверка направилась к дому.

Черный ход оказался не заперт. Вероятно, именно этим путем Дойл и выбрался наружу. За дверью находился темный коридор. Эйнсли включил свет, и они пошли дальше, попав из коридора в холл с отделанными деревянными панелями стенами. Здесь перед ними открылась широкая, устланная ковровой дорожкой мраморная лестница с перилами. На нижней ее ступеньке сидел мальчишка, на вид лет двенадцати. Глаза его были уставлены в одну точку, все тело била крупная дрожь.

Эйнсли присел на одно колено рядом с ним, обнял за плечо и как можно мягче спросил:

— Ты Айвен?.. Это он позвонил по 911, — пояснил он остальным.

Мальчик едва заметно кивнул.

— Скажи нам, пожалуйста, где…

Айвен весь сжался, но сумел повернуться всем телом и посмотреть вверх вдоль лестницы. Дрожать он стал после этого заметно сильнее.

— Извините, сержант, но у него шок, — вмешался патрульный полицейский. — Мне знакомы симптомы. Его нужно отправить в больницу.

— Вы не могли бы отнести его на руках?

— Разумеется.

— «Скорую» вызвали, — сказал Эйнсли. — Она должна быть уже здесь. Если они повезут парнишку в больницу «Джексон мемориал», поезжайте с ним и доложите по радио, где будете находиться. Ни при каких обстоятельствах не оставляйте его. Позже мы должны с ним побеседовать. Вам все ясно?

— Так точно, сержант. Пойдем-ка, Айвен. — Полисмен приподнял мальчика и подхватил на руки. По дороге к выходу из дома он приговаривал: — Ничего, ничего… Все будет хорошо, сынок. Ты только держись за меня покрепче.

Эйнсли, Ньюболд и Джакобо поднялись по лестнице на второй этаж. Уже с лестничной площадки они прямо перед собой увидели открытую дверь, а за ней — ярко освещенную комнату. Они замерли на пороге, созерцая представшую их глазам картину.

Дион Джакобо, ветеран, повидавший на своем веку много убийств, издал звук, словно подавился воздухом, закашлялся, а потом смог только вымолвить:

— Боже мой! Господи Всемогущий!

Как и подумал Эйнсли в тот момент, когда увидел окровавленную одежду Дойла, это было точным повторением предыдущих серийных убийств. В этот раз жертвой стала пожилая негритянская супружеская пара. Единственное отличие заключалось в том, что Дойл творил свое жуткое дело в спешке и не так методично, как прежде, поскольку услышал, должно быть, звук полицейских сирен.

Он связал несчастных, заткнул им рты и усадил лицом друг к другу. Оба трупа носили следы жестоких побоев, особенно досталось лицам. У женщины была вывернута и сломана рука; правый глаз мужчины вытек, проколотый чем-то острым. Ножевые раны здесь оказались не столь многочисленными, но более глубокими. По всему чувствовалось, убийца знал, как мало у него времени.

Эйнсли стоял, будто громом пораженный, стараясь подавить рвавшийся наружу звериный вой. Он уже понимал, что, сколько будет жив, никогда не забудет этой ужасающей сцены и сокрушительного чувства собственной вины. Он стоял так, наверное, целую минуту, когда его вернул к реальности голос Ньюболда:

— Что с тобой, Малколм?

— Со мной?.. Все в порядке.

— Я догадываюсь, о чем ты думаешь, — сказал Ньюболд с участием, — и я не допущу, чтобы ты все валил на себя. Впрочем, это мы обсудим отдельно, а сейчас не хочешь ли отправиться домой и поспать? Ты совершенно измотан. Дион возьмет пока это дело на себя.

Эйнсли помотал головой.

— Нет, лейтенант. Спасибо, но я сам займусь этим делом, хотя буду признателен, если Дион останется и поможет мне.

Он по привычке потянулся к своей рации, чтобы сделать стандартный набор вызовов.

Домой Эйнсли добрался во втором часу ночи. Он успел позвонить Карен, и она ждала его, сидя в бледно-зеленой ночной сорочке. Едва увидев мужа, она протянула к нему руки и крепко обняла. Потом отстранилась, посмотрела на него снизу вверх и погладила по щеке.

— Что-то очень страшное, да? — спросила она.

— Страшнее некуда. — Он медленно опустил голову.

— О, милый, сколько же еще ты сможешь выносить это?

— Если будет так, как сегодня, то недолго, — со вздохом ответил Эйнсли.

Она опять прижалась к нему.

— Как хорошо, что ты дома. Хочешь поговорить?

— Не сейчас… Завтра, быть может.

— Тогда отправляйся прямо в постель, а я тебе кое-что принесу…

Этим «кое-чем» был с детства любимый фруктовый напиток. Выпив бокал до дна, он откинулся на подушку, а Карен сказала:

— Вот так. Это поможет тебе заснуть.

— И не видеть кошмаров?

— Об этом я позабочусь. — Карен улеглась с ним рядом.

Малколм спал крепко и без сновидений, а к Карен сон никак не шел. Она лежала и думала. Долго ли, размышляла она, смогут они еще выдержать такую жизнь? Рано или поздно Малколму придется окончательно сделать выбор между домом, семьей и демоном своей работы. Подобно столь многим женам сыщиков, прошлым и нынешним, Карен не верила в возможность счастливой супружеской жизни в сочетании с работой мужа.

На следующий день к этой истории был дописан анекдотичный постскриптум.

Случилось так, что рядом с Темпоунами в Бэй-Хайтс жила профессиональная фотожурналистка, работавшая на несколько агентств. Вот почему она так быстро оказалась у дома и сумела сделать снимок во время ареста Дойла.

На фото можно было увидеть Дойла, лежащего ничком и словно бы сопротивляющегося, и детектива Дана Загаки, который защелкивает у него на запястьях наручники. Распространенный по каналам «Ассошиэйтед Пресс» снимок попал во все основные газеты страны с таким сопроводительным текстом:

ГЕРОИЗМ ПОЛИЦЕЙСКОГО

После исполненной драматизма погони детектив Дан Загаки из полиции Майами захватывает и берет под арест Элроя Дойла, обвиняемого в убийстве пожилой чернокожей супружеской пары, а также ряде других серийных убийств. На вопрос об опасностях своей работы Загаки ответил только: «Да, бывает, что приходится рисковать. Главное — всегда исполнять свой долг». Отважный полицейский — сын генерала Тадеуша Загаки, командира первой армейской дивизии, расквартированной в Форт-Стюарте, штат Джорджия.

Глава 18

Элрою Дойлу предъявили обвинение в предумышленном убийстве Кингсли и Нелли Темпоунов и поместили в тюрьму округа Дейд. В соответствии с законом, в соседнем с тюрьмой здании окружного суда была проведена краткая встреча обвинения с защитой по поводу меры пресечения. Никаких заявлений со стороны Дойла здесь не требовалось; он должен был либо признать свою вину, либо объявить о своей невиновности на предварительном слушании две-три недели спустя. Во время встречи адвокат чисто формально обратился с просьбой выпустить обвиняемого под залог, которая так же формально была сразу отклонена.

Дойла эта процедура интересовала мало. Он отказался от переговоров со своим защитником и откровенно зевал в лицо судье. Однако, когда пришло время вывести Дойла из зала заседаний и судебный пристав ухватил его за запястье. Дойл с такой силой врезал ему в живот, что несчастный сложился пополам. В ту же секунду на подсудимого навалились двое других приставов и тюремный надзиратель. Они опрокинули его на пол, стянули цепями и выволокли из зала. В помещении для содержания подсудимых они продолжали молотить Дойла кулаками, пока не привели его в полную покорность.

С этого момента официально рассмотрение дела перешло под контроль прокуратуры штата, но эксперты-криминалисты и детективы из отдела по расследованию убийств все еще продолжали сбор улик.

Орудие убийства — бови-нож, который держал Дойл во время задержания, был от кончика лезвия до рукоятки покрыт кровью обеих жертв. Более того, Сандра Санчес могла под присягой показать, что именно этим ножом, судя по характеру зазубрин и царапин на лезвии, были причинены смертельные раны Кингсли и Нелли Темпоун.

Вместе с тем Санчес настаивала, что не это орудие было пущено в ход при убийстве Фростов, Урбино и Эрнстов. Детальное описание ран, нанесенных жертвам убийств в Клиэруотере и Форт-Лодердейле, пока не поступило, чтобы дать материал для сравнения.

— Это ни в коем случае не означает, что Дойл не совершал этих убийств, — признала судебный медик в частных разговорах с детективами. — Напротив, если принять во внимание манеру нанесения ножевых ударов, я склонна думать, что убийца именно он. Вероятно, он купил несколько одинаковых ножей, и вы их найдете при обыске.

Но, к глубокому разочарованию детективов и представителей прокуратуры, которые надеялись обнаружить при обыске свидетельства причастности Дойла к совершенным прежде убийствам, ни ножей, ни других улик среди его скудных пожитков отыскать не удалось.

Зато в уликах по делу Темпоунов недостатка не ощущалось. Кровь на одежде и перчатках Дойла была, вне всякого сомнения, кровью погибшей супружеской пары. Он успел изрядно наследить на месте преступления своими кроссовками. Но важнее всего были показания двенадцатилетнего Айвена Темпоуна. Оправившись от потрясения, мальчик стал достоверным и убедительным свидетелем. Сначала детективу Диону Джакобо, а затем прокурору штата он спокойно и обстоятельно описал, как через щелку в двери видел Дойла, зверски убивавшего несчастных стариков.

— Даже не припомню, когда еще у меня на руках было столь сильное обвинение, — заключила прокурор Адель Монтесино, объявив о своем неоднозначном решении привлечь Элроя Дойла лишь по одному из нескольких серийных убийств.

Но если прокуратуре понадобились шесть месяцев для обработки улик и подготовки к судебному процессу, то в полиции штата Майами оценку происшедшему дали значительно быстрее. При наблюдении за Элроем Дойлом был допущен грубый просчет, повлекший за собой смерть супругов Темпоун. Хотя вся правда о событиях того вечера стала известна лишь нескольким высокопоставленным офицерам, детективам отдела по расследованию убийств строго наказали не обсуждать этого дела ни с кем, включая собственные семьи, не говоря уже о прессе.

Несколько дней после убийства Темпоунов полицейское начальство, затаив дыхание, ожидало, что какой-нибудь проницательный репортер сумеет заглянуть в подоплеку события, внешние обстоятельства которого были драматичны сами по себе. Проблема могла только усугубиться от того, что Темпоуны были чернокожими. Само собой, ошибка группы наблюдения не носила расового характера, и жертвами вполне могли оказаться белые, но все же подобной ситуацией охотно воспользовались бы активисты движения за права негритянского населения, всегда готовые настраивать друг против друга людей с разным цветом кожи.

Однако непостижимым образом худшего не случилось, информационная плотина не прорвалась. Репортеры, которые, естественно, уделили много внимания ужасному преступлению, акцентировали внимание, в основном, на том факте, что в итоге удалось арестовать серийного убийцу. Помогло и то, что пресса сразу же сделала национальным героем малолетнего Айвена Темпоуна, который, как изложил один из журналистов, «нашел в себе мужество вызвать полицию, рискуя быть услышанным преступником и тоже пасть от его руки».

Ни на что другое не нашлось уже ни эфирного времени, ни газетных колонок.

Между тем в полицейском управлении тихо, закулисно обсуждали, как наказать тех, кто допустил «убийство, которого могло не быть». Поскольку тема дискуссии потенциально была опасна для имиджа правоохранительных органов, обсуждение велось за закрытыми дверями кабинета самого начальника полиции Майами. Последнее слово оставили за майором Марком Фигерасом, командиром всех следственных подразделений, который недвусмысленно обрисовал свои намерения:

— Я хочу знать абсолютно все, до самой последней детали.

Лео Ньюболд всерьез воспринял слова начальника и провел длительный допрос Малколма — Эйнсли и Дана Загаки, который записывался на магнитную ленту.

Эйнсли рассказал правду о поведении Загаки, но винил только себя: он не должен был отменять своего первоначального решения и допускать молодого детектива к работе в спецподразделении.

— Я совершил ошибку, — сказал он Ньюболду, — и должен понести наказание, которое заранее признаю справедливым.

Загаки же, напротив, пытался выгородить себя и даже обвинил Эйнсли в неумении четко сформулировать приказ. Ньюболд в этот вздор не поверил, что нашло отражение в магнитофонной записи.

Свой доклад вкупе с кассетой Ньюболд доставил майору Маноло Янесу, начальнику объединенного отдела по расследованию преступлений против личности, а тот передал материалы вверх по инстанции майору Фигерасу. Через несколько дней до сведения всех заинтересованных лиц были негласно доведены принятые решения.

Детектив Загаки получил выговор за «пренебрежение служебными обязанностями», в виде штрафа удерживалась треть его должностного оклада и в довершение всего его разжаловали из детективов в патрульные полицейские.

— Я бы вообще вышвырнул сукина сына из полиции, — говорил потом Фигерас Янесу, — но положение о государственной службе не позволяет. Пренебрежение служебным долгом в нем не считается непростительным проступком.

Сержанту Эйнсли вынесли выговор за «ошибки в работе с подчиненными». Он воспринял наказание как должное, хотя прекрасно понимал, что выговор навсегда останется черным пятном в его личном деле. Но это совершенно не устраивало лейтенанта Ньюболда.

Явившись в кабинет майора Янеса, он попросил аудиенции у своего непосредственного начальника совместно с Фигерасом.

— Твоя просьба звучит слишком официально, Лео, — заметил Янес.

— Я здесь по официальному вопросу, сэр.

— Повод?

— Сержант Эйнсли.

Янес с любопытством посмотрел на Ньюболда, потом снял трубку телефона, переговорил негромко и кивнул:

— Хорошо, прямо сейчас.

Вдвоем они прошли в молчании длинным коридором и были препровождены секретарем в кабинет майора Фигераса. Выйдя, секретарь плотно закрыл за собой дверь.

— Я крайне занят, лейтенант, — сказал Фигерас не без раздражения. — Что бы ни привело вас ко мне, давайте покороче.

— Я обращаюсь к вам, сэр, с просьбой пересмотреть взыскание, наложенное на сержанта Эйнсли.

— Он сам попросил вас об этом?

— Нет, сэр. Это моя инициатива. Эйнсли ничего об этом не знает.

— Решение принято, и я не вижу причин отменять его. Проступок Эйнсли очевиден.

— Он сознает это, и сам склонен более всех винить себя.

— Тогда за каким чертом вы здесь?

— Сержант Эйнсли — один из наших лучших сотрудников, майор. Отличный сыщик и руководитель группы. Полагаю, вам это известно, как и майору Янесу. К тому же… — Здесь Ньюболд запнулся.

— Договаривайте же, черт возьми! — не выдержал Фигерас.

Ньюболд поочередно посмотрел в глаза обоим своим командирам.

— Не так давно с Эйнсли поступили вопиюще несправедливо, о чем знают почти все в управлении. Полагаю, мы перед ним в некотором долгу.

На мгновение воцарилось молчание. Фигерас и Янес переглянулись; каждый из них отлично понимал, о какой несправедливости говорил Ньюболд.

— Я присоединяюсь к просьбе лейтенанта, сэр, — сказал Янес негромко.

— Хорошо, чего вы добиваетесь? — спросил Фигерас.

— Выговора без занесения, — ответил лейтенант.

Фигерас ненадолго задумался, потом сказал:

— Согласен. А теперь оставьте помещение!

Ньюболд незамедлительно подчинился приказу. Наказание Эйнсли сводилось теперь к выговору, срок действия которого ограничивался девяноста днями, после чего никаких записей о нем в личном деле не оставалось.

Прошли еще недели, потом месяцы, и Элрой Дойл со всеми приписываемыми ему убийствами перестал быть центром внимания как для широкой публики, так и для сотрудников отдела по расследованию убийств. Интерес вспыхнул снова, когда в ходе судебного разбирательства давали свидетельские показания Эйнсли, доктор Санчес, Айвен Тешоун и другие участники событий. Потом присяжные вынесли вердикт «виновен» и судья приговорил Дойла к смертной казни. Еще через несколько месяцев о Дойле опять заговорили, потому что его апелляция в первой инстанции была отклонена, а сам он отказался от подачи новых прошений о помиловании, что позволило окончательно назначить дату казни.

Затем о Дойле вновь забыли до того самого дня, когда сержанту Малколму Эйнсли позвонил из Рэйфордской тюрьмы отец Рэй Аксбридж.

Странное дело — всего за восемь часов до того, как ему предстояло закончить жизнь на электрическом стуле, Элрой Дойл пожелал встретиться с детективом Эйнсли…

Часть III

Глава 19

Элроя Дойла привели в скудно обставленную комнатушку без окон. Он выглядел бледным, с осунувшимся лицом. Этот человек, сидевший на привинченном к полу стуле, закованный в кандалы и наручники, являл собой такой разительный контраст с драчливым здоровяком Дойлом из недавнего прошлого, что Эйнсли даже засомневался поначалу, тот ли это матерый преступник, для встречи с которым он сюда приехал. Впрочем, свойственная Дойлу манера себя вести быстро развеяла эти сомнения.

После того как по настоянию Дойла из комнаты вывели отца Рэя Аксбриджа, здесь воцарился покой. Дойл опустился перед Эйнсли на колени, а в воздухе все еще звенела последняя фраза лейтенанта Хэмбрика: «Если вы вообще хотите успеть его выслушать, делайте, как он просит».

— Сейчас совершенно не имеет значения, когда вы последний раз ходили к исповеди, — сказал Эйнсли Дойлу.

Дойл кивнул и ожидал в молчании. Эйнсли знал, чего он ждет. Ненавидя сам себя за эту клоунаду, он произнес:

— Да пребудет Бог в твоем сердце и на устах твоих, чтобы ты мог искренне покаяться в своих прегрешениях.

— Я убивал людей, святой отец, — сразу же выпалил Дойл.

Эйнсли подался вперед.

— Каких людей? Сколько их было?

— Четырнадцать.

Помимо воли Эйнсли ощутил облегчение. Маленькая, но крикливая группа, которая настаивала на невиновности Дойла, вынуждена будет заткнуться, когда обнародуют только что сделанное им заявление. Эйнсли бросил быстрый взгляд на Хэмбрика — будущий свидетель! Диктофон работал непрерывно.

Сыщики из отдела по расследованию убийств полиции Майами, которые должны были поставить точку в расследовании четырех двойных убийств, и их коллеги из Клиэруотера и Форт-Лодердейла с еще двумя формально нераскрытыми делами, смогут наконец получить подтверждение своей правоты. Хотя… Тут его посетила неожиданная мысль.

— Первое убийство… Кто это был? — спросил он.

— Семейка Икеи… япошки из Тампы.

— Как, как?! — Эйнсли вздрогнул. Этой фамилии он прежде не слышал.

— Пара старых пердунов… И-к-е-и, — произнеся фамилию по буквам, Дойл непонятно чему улыбнулся.

— И ты их убил? Когда?

— Не помню… А! Это было за месяц или два до того, как я разделался с латинами…

— Эсперанса?

— Во, точно!

Услышав от Дойла число четырнадцать, Эйнсли логически предположил, что в него включены Кларенс и Флорентина Эсперанса, убитые семнадцать лет назад в Хавен-Трейлер-Парк, что в Западном Дейде. По молодости лет Дойлу тогда не смогли предъявить обвинения, хотя полученные позже доказательства подтвердили его виновность. Теперь он сам признался в совершенном преступлении.

И все же, если считать Икеи — а Эйнсли был уверен, что в отделе убийств Майами об этом деле и не слыхивали, — то цифры не сходились.

Эйнсли лихорадочно соображал. Мог ли Дойл вообще взять на себя убийство, которого не совершал? И особенно сейчас, на пороге смерти? Нет, этого просто не может быть! Значит, если он убил супругов Икеи и всего признал за собой четырнадцать жертв, то откуда еще две? Ведь все: полицейские, прокуратура, журналисты, публика — были убеждены, что Дойл совершил семь двойных убийств: Эсперанса, Фросты, Ларсены, Хенненфельды, Урбино, Эрнсты и Темпоуны. Если Дойл сказал правду, то одна из этих пар стала жертвой другого преступника. Какая же?

Эйнсли сразу вспомнил, как интуитивно с самого начала не поверил, что убийство Эрнстов было делом рук того же самого серийного убийцы, которого они искали. Первым, с кем он поделился этой мыслью, был сержант Брюмастер. Но тогда он почти сразу отмел ее: не было времени заниматься разработкой собственной версии. Коллеги не согласились с ним, и он принял точку зрения большинства. И вот теперь настал момент, когда от этого уже ничего не зависело. Он должен был добиться от Дойла правды.

Эйнсли посмотрел на часы. Катастрофически мало времени! До казни Дойла осталось меньше тридцати минут, а заберут его отсюда еще раньше… Эйнсли собрался и мобилизовал всю жесткость, какая была в его характере, памятуя о словах отца Кевина О'Брайена, что Элрой Дойл патологический лжец и врет, даже когда в этом нет необходимости.

Что ж, Эйнсли вообще не хотел напускать на себя вид священника. Настало время полностью сбросить с себя эту личину.

— Да врешь ты все про Икеи и Эсперанса! — с вызовом сказал он. — Почему я должен тебе верить? Чем докажешь?

Дойл задумался, но ненадолго.

— У Эсперанса я вещицу одну посеял. Зажимчик золотой для денег. На нем буквы были «X» и «Б». Взял его в наскоке за пару месяцев до того… Должно быть, обронил, когда сваливал.

— А в Тампе? Там есть какое-нибудь подтвержден?!?

Дойл расплылся в своей обычной полубезумной улыбке.

— Икеи жили рядом с кладбищем. Мне от ножичка нужно было избавиться, так я спрятал его в одну могилу. Знаете, отец мой, что на камне было написано? Такая ж фамилия, как моя… Я еще подумал, что легко найду, если перо мне понадобится, да уж не собрался.

— Ты зарыл нож в могилу? Глубоко?

— Не-а.

— Почему ты всегда убивал стариков?

— Чересчур долго зажились в грехе, святой отец. Я делал богоугодное дело. Сначала выслеживал, конечно… Все богачи, сволочи…

Эйнсли устроило такое объяснение. В нем заключалось не больше и не меньше здравого смысла, чем можно было ожидать от человека с такими изломами психики, как у Дойла. Вопрос в том, можно ли верить его словам хотя бы в такую минуту? Отчасти можно, конечно, но Эйнсли все равно показалась не правдоподобной история про нож в могиле. Да и про зажим для банкнот тоже. Но самое главное — цифры не сходились, и нужно было успеть задать конкретные вопросы.

— Это ты убил мистера и миссис Фрост в отеле «Ройел Колониел»?

Дойл кивнул несколько раз.

— Какого дьявола ты киваешь! Если да, то так и скажи! — взвился Эйнсли.

— Что, кассета крутится, а? — Дойл смотрел на детектива на удивление ясным взором.

Злясь на себя, что так легко попался, Эйнсли ответил:

— Да, я пишу разговор на магнитофон.

— Мне без разницы… пиши: Да, это я их прикончил.

Когда трюк с диктофоном был разоблачен, Эйнсли бросил взгляд в сторону лейтенанта Хэмбрика. Тот только пожал плечами, и детектив смог продолжать:

— Я должен задать тебе тот же вопрос про остальных.

— О'кей.

Эйнсли прошелся по списку — Ларсены, Хенненфельды, Урбино. И каждый раз ответ был утвердительным, Дойл подтверждал, что преступления совершил он.

— Комиссар Эрнст и его жена…

— А вот это уж нет! Я потому вас и…

— Ну-ка стоп! — резко перебил его Эйнсли. В этот момент он чувствовал себя представителем того самого большинства своих коллег, с кем ранее вынужден был согласиться. — Элрой, ты не можешь лгать сейчас… В преддверье Судного часа. Эрнстов убили точно так же, как и остальных… А ты бывал в Бэй-Пойнте, где они жили, ездил туда от «Суарез-моторз», знал, как работает тамошняя служба безопасности и как туда проникнуть. А сразу после убийства ты от Суареза ушел. Даже зарплату не получил…

Теперь Дойл в самом деле разволновался.

— Да потому, что я узнал про это убийство, о нем передавали по ящику. Я сразу подумал, что на меня спишут. Но я не делал этого, святой отец! На мне нет этого греха. Потому я и решил исповедаться, чтобы с меня его сняли. Я не убивал их!

— Брось, вероятно, ты просто понял потом, что Эрнсты были важными птицами…

— Нет! Нет, нет! Это вранье, мать твою! Я грохнул других, мне хватит и этого. Я не хочу тащить с собой в могилу чужой грех.

Ложь это или правда? Первым побуждением Эйнсли было поверить Дойлу, хотя он прекрасно понимал, что эта реакция сродни жребию, когда подбрасывают монетку.

— Давай-ка кое-что проясним, — сказал он. — Ты сознаешься, что убил Темпоунов?

— Да, это моя работа.

Во время суда, несмотря на всю тяжесть улик. Дойл отрицал свою виновность.

— А теперь будем говорить о всех твоих жертвах. О всех четырнадцати. Ты хоть чуть-чуть сожалеешь о том, что натворил?

— Мне их жалеть?! Ни хрена я не жалею! Да если хотите знать, я кончал их с наслаждением. Но только вот что, отец мой… Вы должны снять с меня грех из тех, кого я не убивал!

В этом настойчивом требовании было так мало здравого смысла, что Эйнсли невольно подумал: экспертиза совершила ошибку. Дойл и в самом деле ненормальный.

— Но послушай, — сказал Эйнсли, стараясь все же вернуть разговор в плоскость формальной логики, — если ты не убивал мистера и миссис Эрнст, как сам утверждаешь, то тебе не нужно прощение. И в любом случае без искреннего и глубокого раскаяния во всех совершенных преступлениях ни один священник не смог бы отпустить тебе грехи, а ведь я даже не ношу сана.

Он еще не закончил тирады, как выражение глаз Дойла стало приниженно-умоляющим. Когда он опять заговорил, голос звучал сдавленно от страха:

— Мне прямо сейчас умирать… Сделайте для меня что-нибудь! Дайте хоть эту малость!

Первым не выдержал лейтенант Хэмбрик. Совершенно неожиданно этот молодой чернокожий офицер тюремной стражи ополчился на Эйнсли:

— У вас осталось меньше пяти минут. Не знаю, кем вы там были в прошлом и кто вы сейчас, это не имеет никакого значения, у вас достаточно опыта, чтобы помочь ему в такой момент. Хватит тешить свою гордыню, дайте ему последнее утешение.

Хороший он малый, этот Хэмбрик, подумал Эйнсли. Он и сам понял, что врет Дойл или нет, но ничто теперь не заставит его изменить показания. Эйнсли чуть напряг память и велел:

— Повторяй за мной. «Отче, предаю себя в руки Твои, чтобы Ты поступил со мною по воле Своей».

Дойл простер руки, насколько позволяли пристегнутые к поясу наручники, Эйнсли подался вперед. Дойл положил свои руки в его. Текст Дойл повторял четко, не сводя глаз с лица своего «исповедника».

«Какая бы участь ни ожидала меня, я приму ее с благодарностью. Я готов ко всему. Я приму все».

Это была «Покаянная молитва» Фуко, оставленная всем грешникам Земли французским аристократом, виконтом Шарлем-Эженом де Фуко, некогда отважным воином, а позднее смиренным служителем Бога, проведшим остаток дней своих в ученых трудах и молитвах среди песков Сахары. Эйнсли произносил строки молитвы, надеясь, что память его не подведет:

— Да свершится воля Твоя обо мне

И о всех тварях, сотворенных Тобой.

И желание мое одно. Господи,

В руки Твои предать дух мой.

Молчание длилось не более секунды, Хэмбрик объявил:

— Время! В коридоре вас ожидает мистер Бетел, — сообщил он Эйнсли. — Я попросил его проводить вас на места для свидетелей. Нужно торопиться.

Двое надзирателей уже подняли Дойла на ноги. Он странным образом преобразился, как-то распрямился и не был похож на самого себя пять минут назад. Он покорно дал себя увести, неуклюже прошаркав к двери. Эйнсли вышел следом. Ожидавший снаружи охранник с именем БЕТЕЛ на пристегнутом к нагрудному карману рубашки значке обратился к нему:

— Прошу следовать за мной, сэр.

Быстрым шагом они направились в ту сторону, откуда Эйнсли пришел, по длинным железобетонным коридорам, потом обогнули зал казней и остановились перед гладкой стальной дверью. Рядом с ней стоял охранник в чине сержанта, державший папку для бумаг.

— Назовите свое имя, пожалуйста, — попросил он.

— Эйнсли. Малколм Эйнсли.

Сержант нашел его в списке и сделал отметку со словами:

— Вы последний, все уже в сборе. Но мы приберегли для вас горяченькое местечко.

— Не пугай человека, сержант, — пробасил Бетел. — Никакое оно не горяченькое, мистер Эйнсли.

— Ах, в этом смысле! — расплылся в улыбке сержант. — Тогда, конечно, такое местечко забронировано за самим Дойлом. Но он лично просил посадить вас так, чтобы вам было лучше всех видно. — Он смерил Эйнсли оценивающим взглядом. — А еще он считает, что вы — ангел отмщения Господня. Это верно?

— Я только помог ему попасть на электрический стул, и таким, вероятно, он меня теперь видит. — Эйнсли этот разговор не доставлял удовольствия, но он должен был сделать скидку на то, что этим парням приходится ежедневно работать в казематах, так что желание иной раз почесать языки им простительно.

Его провели внутрь зала. Здесь все было так же, как три года назад. Пять рядов металлических кресел с откидными сиденьями были уже почти заполнены — присутствовали двенадцать официально назначенных свидетелей, которых Эйнсли встретил по своем прибытии сюда, примерно столько же журналистов и несколько специально приглашенных гостей, чьи кандидатуры утвердил губернатор штата.

По трем сторонам помещения для свидетелей стены были до половины стеклянные, сделаны из особо прочного, звуконепроницаемого стекла. Сквозь него открывался вид на зал казней, центром которого был сам электрический стул. Сработанный из дубового бруса, о трех ногах, он действительно напоминал «взбрыкнувшую лошадь», с которой его не раз сравнивали. Стул, который изготовили сами заключенные в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, когда по новому закону штата Флорида смертную казнь через повешение сменил электрошок, был намертво привинчен к полу. Его высокая спинка и широкое сиденье покрывал толстый слой черной резины. Два вертикальных деревянных столбика образовывали подголовник. Шестью широкими кожаными ремнями приговоренного прочно прихватывали к стулу, чтобы он не смог пошевелиться.

В полутора метрах от стула возвышалась кабина палача, полностью закрытая, с узким прямоугольным прорезью-окошком. К этому времени палач должен был уже находиться на месте в мантии и закрытом наглухо капюшоне — личность его сохранялась в строжайшей тайне. В нужный момент, получив сигнал снаружи, он повернет красную рукоятку рубильника и пронзит двумя тысячами вольт электрический стул и того, кто имеет несчастье его занимать.

В зале казней крутилось несколько человек. Тюремный надзиратель сверял свои часы с большими настенными, на которых было уже шесть пятьдесят три. Негромкий гул голосов в комнате свидетелей постепенно затих, и большинство из тех, кто там находился, не без любопытства проследили, как сержант из охраны проводил Эйнсли к креслу в самом центре первого ряда.

Эйнсли сразу заметил, что рядом с ним по левую руку сидит Синтия Эрнст, но она ничем не показала, что заметила его, глядя прямо перед собой. Посмотрев дальше вдоль ряда, Эйнсли, к немалому своему удивлению, увидел Патрика Дженсена; тот встретился с ним глазами и чуть заметно ему улыбнулся.

Глава 20

Неожиданно все в зале казней пришло в движение. Те пятеро, что уже находились там, построились в колонну по одному в затылок друг другу. Первым встал лейтенант, руководивший всей процедурой, за ним — два надзирателя, врач, державший небольшой кожаный саквояж, последним — юрист из прокуратуры штата. Тюремный электрик разместился за спинкой электрического стула рядом с толстыми кабелями, по которым скоро должен пойти ток.

Надзиратель, находившийся в помещении для свидетелей, громко распорядился:

— Прошу прекратить разговоры и соблюдать тишину!

После этого шепот окончательно смолк.

Несколько мгновений спустя дверь зала казней отворилась и вошел высокий мужчина с заостренными чертами лица и коротко подстриженными седеющими волосами. Эйнсли узнал в нем начальника тюрьмы Стюарта Фокса.

За ним следовал Элрой Дойл, который не отрывал взгляда от пола, словно не желал сразу увидеть то страшное, что ожидало его.

Эйнсли краем глаза заметил, что Патрик Дженсен взял Синтию за руку. Очевидно, это означало утешение в ее скорби по родителям.

Снова переведя взгляд на Дойла, Эйнсли еще раз невольно поразился контрасту между могучим здоровяком, каким он был в прошлом, и жалкой, трясущейся фигурой, представшей перед ним сейчас.

На Дойле по-прежнему были кандалы, из-за них он передвигался мелкими, неуклюжими шажками. Двое тюремных надзирателей сопровождали его по бокам, сзади шел третий. Оба запястья Дойла были схвачены «стальной клешней» — одиночным наручником с длинной металлической ручкой, держась за которую шедший рядом надзиратель мог полностью контролировать руку заключенного, исключая всякую возможность сопротивления.

Дойла облачили в свежую белую сорочку и черные брюки; при похоронах на него наденут пиджак в пару к брюкам. Его обритая голова поблескивала в тех местах, где был чуть ранее наложен электропроводящий гель.

В конце концов Дойл поднял взгляд, и при виде стула глаза его округлились, лицо исказила гримаса страха. Он замер на месте и импульсивно сделал движение головой и телом, словно хотел отпрянуть, но длилось это какую-то секунду. Надзиратели по бокам тут же рванули на себя ручки «клешней», и Дойл взвыл от боли. Потом все три охранника взялись за него, подтащили к стулу и, несмотря на его тщетные попытки высвободиться, усадили на этот зловещий трон.

Осознав бессмысленность сопротивления. Дойл принялся сверлить взглядом красный телефон, прикрепленный к стене справа от электрического стула. Как каждый приговоренный к смерти, он знал, что это единственный путь, которым в последний момент могло прийти помилование от губернатора. Дойл так смотрел на аппарат, словно умолял зазвонить.

Потом он неожиданно резко повернулся в сторону стекла, отделявшего комнату свидетелей, и начал что-то истерично выкрикивать. За звуконепроницаемым стеклом ни Эйнсли, ни остальные ничего не могли слышать. Они видели только искаженное злобой лицо Дойла.

Вероятно, последняя декламация из Апокалипсиса, подумал Эйнсли мрачно.

В прежние времена в свидетельской комнате можно было слышать все, происходившее в комнате казни, благодаря микрофонам и динамикам. Теперь же свидетелям давали только выслушать, как начальник тюрьмы оглашает текст приговора, предоставляет последнее слово смертнику и заявление последнего, если он в состоянии говорить.

Дойл прекратил истерику и стал пристально рассматривать лица в помещении для свидетелей, заставив нескольких из них беспокойно заерзать в креслах. Когда же взгляд Дойла упал на Эйнсли, на лице его вновь появилось выражение мольбы, губы стали складывать слова, которые Эйнсли без труда разобрал: «Помоги мне! Помоги мне!»

Эйнсли почувствовал, что на лбу у него выступила испарина. «Зачем я здесь? — спрашивал он себя. — Я не должен в этом участвовать. Что бы ни совершил Дойл, нельзя убивать его подобным образом». Но уйти Эйнсли не мог. По иронии судьбы он и все остальные тоже превратились в узников тюрьмы до тех пор, пока не свершится казнь Элроя Дойла. Тут, к счастью, дюжий надзиратель заслонил собой Дойла, и Эйнсли постарался отогнать от себя вздорные мысли. Для этого ему достаточно было напомнить себе, что Дойл только что сознался в зверских убийствах четырнадцати человек.

Он понял, что ненадолго позволил себе впасть в заблуждение, обуявшее толпу крикунов-демонстрантов за стенами тюрьмы, — пожалел убийцу, забывая о замученных им жертвах. И все же, если говорить о жестокости, то ничто не могло быть более жестоким, чем эти последние минуты перед казнью. Как ни сноровисты были тюремные надзиратели, последние приготовления длились долго. Сначала охранники вдавили Дойла в спинку стула и удерживали, пока поперек груди не был закреплен широкий ремень. Потом ступни приговоренного втиснули в деревянные колодки и прихватили ремнями у лодыжек — он не мог теперь даже пошевелить ногами. Опять в ход был пущен электропроводящий гель: им смазали предварительно обритую правую ногу, после чего в десяти сантиметрах над лодыжкой был закреплен нижний контакт — заземление. Тем временем окончательно затянули остальные кожаные путы, в том числе и у подбородка. Голова Дойла неестественно задралась, затылок уперся в деревянные планки, заменявшие подголовник. Коричневая кожаная шапка, напоминавшая шлемы древних викингов, внутри которой находилась медная пластина электрода, нависала над стулом, подобно готовому обрушиться вниз дамоклову мечу…

Эйнсли и прежде задумывался, такой ли дикой и варварской была казнь на электрическом стуле, как ее расписывали многие. То, что он видел сейчас, подтверждало это мнение, а ведь были и просто вопиющие случаи. Эйнсли припомнил один из них, произошедший несколько лет тому назад…

Четвертого мая тысяча девятьсот девяностого года в тюрьме штата Флорида некий Джозеф Таферо, приговоренный к смерти за убийство двоих полицейских, получил свои две тысячи вольт. Раздался треск, повалил дым, появились языки пламени, потому что загорелась губка у него под головным электродом, хотя ей полагалось быть влажной. Палач немедленно отключил ток. Потом в течение четырех минут рубильник то включали, то отключали, и каждый раз из-под черной маски, скрывавшей лицо приговоренного, появлялись огонь и дым. Все это время он дышал и чуть заметно поводил головой, пока после очередной подачи тока не был признан наконец мертвым. Свидетелей тошнило; одна дама упала в глубокий обморок. Позднее в официальном сообщении признавалось, что произошла «неполадка в головном контакте», но одновременно приводилось заключение, что Таферо «потерял сознание при первом ударе током», чему никто из присутствовавших при казни не поверил.

Вспомнил Эйнсли и о тех, кто утверждал, что казнь должна быть варварской, жестокой, такой же, как преступления, за которые к ней приговаривают. В газовых камерах, все еще использовавшихся в США, преступники задыхались в парах цианида, и, по отзывам свидетелей, это была ужасная, зачастую медленная смерть. Практически все соглашались, что казнь путем инъекции яда более гуманна, хотя, когда очередь доходила до бывших наркоманов, час уходил только на поиски вены.

Что же до личного отношения Эйнсли к смертной казни, то он был ее противником, когда носил сутану, и оставался им сейчас, хотя в силу других причин.

Во время оно Эйнсли почитал каждую человеческую жизнь даром Божьим. Теперь не то. Он полагал теперь смерть по приговору суда моральным падением тех, кто допускал ее, да и самого общества, во имя которого казни совершались. К тому же, любая смерть была все же избавлением. Пожизненное заключение без права на помилование — наказание куда более суровое…

Размышления Эйнсли прервал голос начальника тюрьмы. Были включены динамики, транслировавшие для публики, как он зачитывал приговор с листа бумаги с траурной каймой, под которым стояла подпись губернатора штата.

«Поскольку… вышеупомянутый Элрой Селби Дойл был признан благородным судом присяжных виновным в совершении убийства при отягчающих вину обстоятельствах, его приговорили к смерти, каковую должен причинить разряд электрического тока, пропущенный через тело…»

Начальник тюрьмы монотонно дочитал до конца этот длинный документ, написанный старомодным языком и перегруженный юридическими терминами. Когда с этим было покончено, надзиратель поднес к лицу Дойла микрофон.

— Хотите сказать последнее слово? — спросил начальник тюрьмы.

Дойл сделал усилие пошевельнуться, но путы оказались слишком тугими для этого. Затем сдавленным голосом он сказал:

— Я не совершал… — засим последовало что-то нечленораздельное, Дойл без успеха попытался повернуть голову и под конец выдавил лишь из себя:

— Пошли все на…!

Микрофон тут же убрали. Без секунды промедления были возобновлены последние приготовления к казни. Эйнсли попытался не смотреть, но процесс обладал гипнотической притягательностью; ни один из свидетелей не отвел глаз.

Раздвинув Дойлу зубы, под язык ему втиснули большой ватный тампон, чтобы он не мог больше говорить. Затем электрик запустил руку в ведерко с крепким раствором соли и достал из него медную пластину и кусок натуральной губки. Смоченная соленой водой губка — превосходный проводник электричества, но главное ее назначение — предохранить череп Дойла от ожогов, а свидетелей от тошнотворного зрелища горящей плоти.

Контактную пластину и губку поместили в «шлем», который затем был водружен на голову Дойла. Спереди у этого головного убора свисал широкий квадрат черной кожи, заменявший маску, и лица приговоренного теперь нельзя было видеть.

Эйнсли не столько услышал, сколько почувствовал общий вздох облегчения в комнате свидетелей. Он подумал, что, должно быть, созерцание казни стало для них менее тягостным после того, как обреченный стал фигурой безликой.

Но только не для Синтии, заметил Эйнсли. Их с Патриком Дженсеном пальцы переплелись так крепко, что у Синтии костяшки побелели. «Как же глубока ее ненависть к Дойлу!» — подумал Эйнсли. Это отчасти объясняло, почему она пожелала присутствовать при казни, хотя едва ли зрелище смерти Дойла принесет ей хоть какое-то облегчение в ее горе. Может, сказать ей, размышлял Эйнсли, что Дойл, сознавшись в убийстве четырнадцати человек, отрицал свою причастность к смерти Густава и Эленор Эрнст? Кстати, сам Эйнсли был склонен этому верить. Вероятно, он обязан ей сообщить эту информацию хотя бы потому, что она сама в прошлом была офицером полиции, его коллегой. Как поступить?

Оставалось подсоединить два толстенных кабеля: один к шлему на голове Дойла, другой — к контакту на правой ноге. Клеммы быстро поставили на место, прочно закрепив массивными винтами-барашками.

Как только это было сделано, надзиратели и электрик разом проворно отступили от электрического стула на почтительную дистанцию, словно боясь заслонить обзор начальнику тюрьмы.

Некоторые из находившихся в помещении для свидетелей журналистов принялись что-то быстро писать в своих блокнотах. Какая-то свидетельница совершенно побледнела и прижимала ладонь к губам, словно ее могло в любой момент стошнить. Еще один свидетель то и дело покачивал головой, откровенно потрясенный увиденным. Зная, какая борьба шла за места, Эйнсли изумлялся, почему все эти люди так хотели попасть сюда?! Вероятно, ими двигал свойственный многим подсознательный интерес ко всему, что связано со смертью, думал он.

Затем внимание Эйнсли вновь переключилось на начальника тюрьмы. Свернув текст приговора в трубочку, он держал его в правой руке, как жезл уличного регулировщика. Сквозь прорезь в кабинке палача за ним следила пара глаз. Начальник опустил свиток и чуть заметно кивнул.

Глаза пропали из прорези. Мгновение спустя зал казней словно дрогнул: включили рубильник и ток чудовищного напряжения пронизал все соединения цепи. Даже в помещении для свидетелей, где репродукторы теперь молчали, можно было расслышать глухой стук. Резко потускнело освещение.

Тело Дойла конвульсивно дернулось, хотя общий эффект первоначального удара током был подавлен, потому что, как написал об этом один из репортеров в газете на следующий день, «Дойл был пристегнут плотнее, чем пилот сверхзвукового истребителя». Однако конвульсии продолжались и потом, когда в течение двух минут автоматика ритмично отрабатывала убийственный цикл, снижая напряжение до пятисот вольт, а потом вновь поднимая до двух тысяч, и так восемь раз. Бывали случаи, когда начальник тюрьмы подавал палачу сигнал отключить ток до окончания полного цикла, если был уверен, что дело уже сделано. Но сегодня он не вмешался, и Эйнсли ощутил вдруг мерзкий запах паленого мяса, который проникал из зала казней через систему кондиционирования воздуха. Все, кто был рядом с ним, скорчили гримасы отвращения.

Когда доктору сделали знак, что электричество отключено, он подошел к Дойлу, расстегнул рубашку и стал прослушивать сердце. Менее чем через минуту он обернулся и кивнул начальнику тюрьмы. Дойл был мертв.

Остальное выглядело совершенно обыденно. Кабели, ремни и застежки быстро убрали. Ничем больше не удерживаемый труп Дойла качнулся вперед и упал на руки стоявшим наготове надзирателям, которые сноровисто упаковали его в черный мешок. На нем так ловко застегнули молнию, что никто из свидетелей не успел разглядеть, остались ли на теле ожоги. Затем на больничной каталке останки Элроя Дойла вывезли в ту же дверь, куда он совсем недавно вошел еще живой.

Большинство из присутствовавших в комнате свидетелей поспешно поднялись со своих мест. Отбросив все колебания, Эйнсли наклонился к Синтии Эрнст и тихо сказал:

— Комиссар, я должен сообщить вам, что непосредственно перед казнью я говорил с Дойлом о ваших родителях. Он заявил, что…

Она резко повернулась к нему и посмотрела невидящим взглядом.

— Я не желаю ничего слушать, — сказала она. — Я пришла посмотреть на его муки. Надеюсь, они были велики.

— В этом не приходится сомневаться, — заметил Эйнсли.

— В таком случае, сержант, я полностью удовлетворена.

— Я понял вас, комиссар.

Но понял ли он? Вслед за другими Эйнсли вышел из комнаты, погруженный в раздумья.

Сразу за дверью, где публика ожидала, когда всех проводят к выходу из тюрьмы, к Эйнсли подошел Дженсен.

— Хотел познакомиться с вами, — сказал он. — Я — …

— Мне известно, кто вы такой, — холодно оборвал, его Эйнсли. — Но почему вы здесь?

Писатель улыбнулся:

— В моем новом романе описывается смертная казнь. Вот я и решил, что называется, увидеть воочию. Комиссар Эрнст помогла мне попасть сюда.

В этот момент появился лейтенант Хэмбрик.

— Вам нет нужды дожидаться всех, — обратился он к Эйнсли. — Следуйте за мной. Я прослежу, чтобы вам вернули оружие и проводили к машине.

Коротко кивнув Дженсену, Эйнсли удалился.

Глава 21

— Я заметил, как огни во всех окнах словно бы притухли, — сообщил Хорхе, — и понял, что это на гриль для Дойла все электричество уходит.

— Правильно понял, — кратко подтвердил Эйнсли.

Это были первые слова, которыми они обменялись с тех пор, как десять минут назад выехали за ворота тюрьмы. По пути они миновали демонстрантов, ряды которых заметно поубавились, хотя многие все еще держали горящие свечи. Эйнсли молчал.

На него сильно подействовала мрачная церемония умерщвления Дойла. В то же время он не мог не сознавать, что Дойл получил по заслугам. И в этой мысли его окончательно утверждала непоколебимая теперь уверенность, что на совести Дойла были не только две загубленные жизни, за которые его казнили, но по меньшей мере еще двенадцать.

Он опять тронул внутренний карман пиджака, где лежала драгоценная кассета с записью признания Дойла. Не ему решать, где и как обнародовать эту информацию, если ее вообще стоит делать достоянием гласности. Эйнсли вручит кассету лейтенанту Ньюболду, а там пусть ею занимается руководство управления полиции Майами и прокуратура штата.

— А что, Зверю пришлось-таки…

Эйнсли не дал Хорхе закончить.

— Не уверен, что мы можем и дальше называть его Зверем, — сказал он. — Животные убивают только по необходимости, а Дойл делал это потому… — на этом Эйнсли и сам осекся. В самом деле, почему совершал убийства Дойл? Удовольствия ради? Или на почве религиозного фанатизма? Или в состоянии аффекта? Вслух он подытожил: — Почему это делал Дойл, мы уже никогда не узнаем.

— И все же, сержант, удалось вам вытащить из него что-нибудь? — Хорхе быстро посмотрел на своего пассажира. — Что-то, о чем можно мне рассказать?

— Нет, я сначала должен поговорить с лейтенантом, — покачал головой Эйнсли.

Он посмотрел на часы: семь пятьдесят. Лео Ньюболд скорее всего еще дома. Эйнсли взял телефон и набрал номер. После второго гудка Ньюболд снял трубку.

— Я знал, что это ты, — сказал он. — Полагаю, все кончено?

— Да, Дойл мертв, но вот в том, что все кончено, я сильно сомневаюсь.

— Он сообщил тебе хоть что-нибудь?

— Достаточно, чтобы оправдать высшую меру.

— Мы и не нуждались в оправдании, но всегда хорошо знать наверняка. Стало быть, ты добился признания? Эйнсли ответил не сразу.

— Мне многое нужно вам рассказать, сэр, но не в прямом эфире, если можно так выразиться.

— Ты прав, — согласился лейтенант, — нам всем нужно соблюдать осторожность. Мобильный здесь не годится.

— Если останется время, — сказал Эйнсли, — я позвоню вам из Джексонвилла.

— Жду с нетерпением.

Эйнсли отключил мобильный телефон.

— Времени у вас будет навалом, — заверил Хорхе. — До аэропорта всего девяносто километров. Возможно даже позавтракать успеете.

— Меньше всего мне хочется есть, — скривился Эйнсли.

— Я знаю, вы не можете со мной особо откровенничать сейчас… Но, как я понял. Дойл сознался, по крайней мере, в одном убийстве?

— Да.

— Он обращался к вам как к священнику?

— Ему хотелось так думать, а я до известной степени ему это позволил.

Хорхе помолчал, а потом задал и вовсе неожиданный вопрос:

— А как по-вашему. Дойл попал на Небеса? Или он жарится на сковородке у Сатаны?

Эйнсли не сдержал улыбки и спросил:

— Что, тебя это беспокоит?

— Нет. Просто хотел узнать ваше мнение. Ад и рай… существуют?

Воистину, от прошлого никогда до конца не избавишься, подумал Эйнсли. Сколько раз ему когда-то задавали этот же вопрос прихожане, но он так и не нашел абсолютно искреннего ответа. Сейчас он серьезно посмотрел на молодого детектива и ответил:

— Скажем, в рай я с недавних пор больше не верю, а в ад не верил никогда.

— Ну, а в сатану?

— Это не более реальный персонаж, чем Микки-Маус. Вымышленное действующее лицо Ветхого завета. В книге Иова он совершенно безвреден. Его демонизировала во втором веке до нашей эры одна экстремистская иудаистская секта. Так что здесь, по-моему, опасаться нечего.

Выйдя из лона Церкви, Эйнсли годами отказывался потом говорить о вере и вступать в богословские дискуссии, хотя это было нелегко, потому что его как автора книги по сравнительной истории религий часто пытались в такие диспуты втянуть. Иными словами, ему не позволяли забывать, что «Эволюция религий человечества» весьма читаемый труд. Позднее он перестал чураться религиозных тем, особенно в беседах с такими людьми, как Хорхе, которому нелегко было самому разобраться в столь сложных материях.

Они отъехали от Рэйфорда на приличное расстояние. Яркое сияние рассветного солнца предвещало великолепный день. Их машина легко пожирала километры четырехполосного хайвея, который вел к Джексонвиллу, где Эйнсли предстояло сесть в самолет. Он с удовольствием предвкушал встречу с Карен и Джейсоном и все маленькие радости семейного праздника.

— Можно еще один вопрос? — не унимался Хорхе.

— Спрашивай.

— Как вообще получилось, что вы стали священником?

— Я никогда и не думал, что им стану, — сказал Эйнсли. — К этому готовился мой старший брат. Но его застрелили.

— Простите. — Хорхе не ожидал такого поворота. — Преднамеренное убийство?

— Юридически получилось, что так, хотя убившая его пуля предназначалась другому.

— Где это было?

— В маленьком городке к северу от Филадельфии. Там мы с Грегори и выросли…

Нью-Берлинвилл получил статус города ближе к концу девятнадцатого века. Своим возникновением он был обязан месторождению железной руды и нескольким сталеплавильным заводам. Они, в основном, и давали работу местному населению, включая шахтера Идриса Эйнсли, отца Грегори и Малколма. Он умер, когда сыновья едва вышли из пеленок.

Разница в возрасте между братьями составляла всего год, они были по-настоящему дружны. Грегори рос крупным мальчиком. Ему нравилось быть для Малколма защитой. Их мать Виктория замуж больше не вышла и растила мальчиков сама. Она перебивалась случайными заработками, и ей жилось бы совсем худо, если бы не скромная пожизненная рента, доставшаяся в наследство от родителей. Каждую свободную минуту она проводила с детьми. Они составляли смысл ее существования и отвечали на ее любовь самой нежной привязанностью.

Виктория Эйнсли была хорошей матерью, добродетельной женщиной и глубоко верующей католичкой. Она лелеяла мечту увидеть одного из своих сыновей в сутане священника. По старшинству выбор пал на Грегори, который и сам проявлял склонность к этой стезе.

С восьми лет Грегори и его лучший друг Рассел Шелдон были служками при алтаре церкви св. Колумбкилла, к приходу которой принадлежала семья. На первый взгляд трудно было представить себе двух более несхожих между собой мальчишек, чем Грегори и Рассел. Грегори рос высоким и крепким светловолосым красавчиком с характером добрым и прямым; церковь привлекала его, в особенности своей ритуальностью. Рассел, напротив, был приземист, сбит по-бульдожьи, а характер его лучше всего проявлялся в шалостях и розыгрышах. Был случай, когда он налил краски для волос в бутылочку из-под шампуня, которым пользовался Грегори, превратив его на некоторое время в жгучего брюнета. В другой раз он поместил в местной газете объявление о продаже любимого велосипеда приятеля. А однажды подкинул картинки из «Плейбоя» в спальни Грегори и Малколма, где они попались на глаза их матери.

Отец Рассела работал следователем у шерифа округа Беркс, мать учительствовала.

Через год после того, как Грегори и Рассел стали приалтарными служками, к ним добровольно присоединился Малколм, и несколько лет эта троица была неразлучна.

Если Грегори и Рассел были несхожи между собой, то и Малколм обладал своеобразной натурой. Его пытливый ум ничего не принимал на веру. «Вечно ты задаешь свои вопросы! — раздраженно бросил ему как-то Грегори, но тут же вынужден был признать:

— Хотя добывать ответы ты умеешь неплохо». Любопытство в сочетании с решительностью во многих ситуациях делали Малколма, младшего из них, заводилой и лидером.

Впрочем, находясь в церковных стенах, все трое были усердными католиками — признавались на исповедях в своих грехах, а главным образом — в «греховных плотских помыслах».

Приятели увлекались спортом и играли за футбольную команду средней школы Саут Вебстер, которую на общественных началах тренировал Кермит Шелдон — отец Рассела.

Ближе к концу второго сезона участия троих друзей в футбольной команде возникла проблема, подобная, как позднее определил ее Малколм в библейских терминах, «малому облику с моря как руце человеческой». Тайком от школьной администрации кое-кто из футболистов-старшеклассников пристрастился к Cannabis sativa,[123] и вскоре уже почти вся команда познала блаженную нирвану марихуанного дыма. До известной степени это была подготовка к повальному увлечению кокаином в восьмидесятые и девяностые годы.

Братья Эйнсли и Рассел Шелдон приобщились к «травке» в числе последних, и только после того, как старшие товарищи их задразнили трусами. Малколм выкурил только одну самокрутку, после чего в своей обычной манере начал задавать вопросы: откуда происходит растение? из чего состоит? как воздействует на организм? Полученные ответы убедили его, что конопля — дело пустое, и он никогда больше не пробовал ее. Рассел продолжал покуривать, а вот у Грегори это вошло в привычку, поскольку он сумел убедить себя, что не грешит перед Богом.

Поначалу Малколм хотел серьезно поговорить с Грегори, но потом махнул рукой, решив, что у брата мимолетная прихоть и скоро это пройдет. Эйнсли-младший ошибался, в чем ему предстояло раскаиваться всю жизнь.

Пакетики с небольшим количеством марихуаны шли у торговцев в районе школы Саут Вебстер по пять долларов. Спрос среди молодежи быстро возрастал, наркотика нужно было все больше, на рынке постепенно возникла конкуренция.

В то время наркодельцы начали объединяться в организованные банды; поначалу потребности школьников Нью-Берлинвилла удовлетворяла одна из них — «бритоголовые» из соседнего Аллентауна. С ростом потребления здесь стали крутиться серьезные деньги, и чужая территория стала все чаще привлекать завистливых конкурентов — «крипториканцев» из Ридинга. В один из дней они решили взять ее под свой контроль.

И так случилось, что именно в этот день Грегори и Рассел прямо после школы вздумали сами отправиться за травкой. Грегори, проделавший этот путь уже не раз, прекрасно знал, куда идти.

Когда они входили в один из пустовавших домов на окраине, перед ними выросла фигура тучного белого мужчины с наголо обритым черепом.

— Куда это вы, молокососы?

— Четыре дозы травы есть?

— Для кого есть, а для кого и нет. Сначала зелень давай.

Грегори достал двадцатидолларовую бумажку, толстяк цепко вцепился в нее и через секунду банкнота уже присоединилась к толстой пачке, которая ненадолго показалась из его брючного кармана. Кто-то невидимый из-за его спины подал четыре пакетика. Грегори поспешно спрятал их под рубашку.

В этот момент с визгом тормозов к дому подлетела машина, из которой выскочили трое вооруженных пистолетами «крипториканцев». На войне как на войне, «бритоголовые» тоже взялись за оружие. Уже через несколько секунд, когда Грегори и Рассел бросились наутек, стрельба поднялась нешуточная.

Они помчались сломя голову, но вскоре Рассел обнаружил, что Грегори не следует за ним. Он обернулся. Грегори лежал на асфальте. Перестрелка оборвалась так же быстро, как и возникла; бойцов из обеих банд и след простыл. «Скорая помощь», которую вызвал кто-то из обитателей квартала, прибыла раньше полиции. Врач осмотрел рану в левой стороне спины Грегори и констатировал смерть.

По стечению обстоятельств, как раз проезжал неподалеку Кермит Шелдон. Он принял сообщение из дежурной части и оказался первым полицейским на месте перестрелки. Он отвел сына в сторону и потребовал:

— Ну-ка, расскажи мне все и быстро! Все без утайки, в точности, как это произошло, понял?

Рассела, потрясенного и зареванного, не пришлось долго уламывать. Он рассказал отцу все, закончив словами:

— Мать Грега не перенесет этого, папа… Его смерть да еще марихуана… Она же не знает ничего.

— Где та дрянь, что вы купили? — сквозь зубы процедил отец Рассела.

— У Грега под рубашкой.

— Себе ты взял что-нибудь?

— Нет.

Кермит Шелдон усадил Рассела в свою машину, а сам направился к трупу Грегори. Медики закончили свою работу и набросили на тело покрывало. Патрульные полицейские еще не появились. Детектив Шелдон осторожно осмотрелся. Затем, приподняв покрывало, он нашарил у Грегори злополучные пакеты и переложил в свой карман. Позднее он спустил их в унитаз.

Вернувшись в машину, он кратко проинструктировал Рассела:

— Слушай меня. Слушай внимательно. Вот твоя история. Вы двое просто шли мимо, когда услышали выстрелы. Вы испугались и побежали. Если ты разглядел кого-то из участников перестрелки, опиши их полиции. Но не более того — ни слова. Держись своих показаний, не меняй их. А нам с тобой, — он метнул в сына сердитый взгляд, — предстоит серьезный разговор, и для тебя он будет очень неприятным, обещаю.

Рассел внял этим наставлениям, а потому и полиция, и репортеры посчитали Грегори Эйнсли случайной жертвой бандитской разборки.

Едва ли удивительно, что с той поры Рассел Шелдон навсегда покончил с марихуаной. Своей тайной он поделился только с Малколмом, который и сам догадывался, что произошло в действительности. Этот общий секрет, горе и чувство вины еще более сблизили двух подростков. Их дружбе суждено было длиться многие годы.

Для Виктории Эйнсли смерть Грегори стала тяжелым ударом. Однако придуманная Кермитом Шелдоном простенькая легенда о невиновности Грегори и ее собственная религиозность послужили ей некоторым утешением в горе. «Он был таким чудным ребенком, что Бог призвал его к себе, — говорила она знакомым. А кто я такая, чтобы подвергать сомнению Промысел Божий?»

И Малколму уже через несколько дней после гибели его брата она сказала:

— Должно быть, Господь не знал, что Грегори станет священником. Если бы знал, не стал бы забирать его на небо.

Малколм погладил ее руку.

— Я думаю, мамочка. Бог предвидел, что в лоне Церкви Грегори заменю я.

Виктория вскинула на него удивленный взгляд. Малколм кивнул.

— Да, мама, я решил поступить в семинарию Святого Владимира вместе с Расселом. Мы с ним уже все обсудили. Я заменю там вакансию Грегори.

Вот так это случилось.

Филадельфийская семинария, где Малколму Эйнсли и Расселу Шелдону пришлось учиться последующие семь лет, располагалась в недавно капитально отремонтированном здании, построенном в конце прошлого столетия. Все в ее стенах располагало к одухотворенности и преумножению знаний, и в этой атмосфере оба юноши с первых дней почувствовали себя своими.

Решение Малколма посвятить себя Церкви ни в малейшей степени не было с его стороны самопожертвованием. Он принял его обдуманно и с легким сердцем. Он верил в Бога, в Божественность Иисуса и святость католической Церкви — именно в таком порядке. А на основе этой фундаментальной веры можно было привести в порядок и остальные свои убеждения. Только много позже он понял, что, когда станет приходским священником, ему придется несколько поменять местами приоритеты в своей вере, в точности, как сказано у Матфея в девятнадцатой главе, тридцатом стихе: «Многие же будут первые последними, и последние первыми».

Семинарское образование, где углубленно изучали теологию и философию, было равнозначно курсу колледжа. Потом последовали еще три года богословских занятий, венцом которых стала ученая степень. В двадцать пять и двадцать шесть лет соответственно отец Малколм Эйнсли и отец Рассел Шелдон были назначены младшими приходскими священниками. Малколму досталась церковь святого Августина в Потстауне, штат Пенсильвания, а Расселу — святого Петра в Ридинге. Оба прихода относились к одной епархии и располагались всего в тридцати километрах друг от друга.

«Мы будем видеться с тобой через день», — весело предположил Эйнсли. Рассел тоже не сомневался в этом — за семь лет учебы узы их дружбы не раз подвергались испытаниям, но не стали от того менее прочными. Жизнь не оправдала ожиданий. Обоим пришлось слишком много работать. Нехватка католических священников в США, как и по всему миру, становилась все более острой. Они встречались редко. Только через несколько лет по-настоящему кризисная ситуация снова сблизила их.

— Вот так примерно я и стал священником, — сказал Эйнсли молодому попутчику.

Несколько минут назад их сине-белый автомобиль пересек Джексонвилл, и на горизонте уже проступили очертания построек аэропорта.

— А как тогда получилось, что вы вышли из Церкви и стали полицейским? — спросил Хорхе.

— Это несложно, — ответил Эйнсли. — Просто я утратил веру.

— Как вы могли перестать верить? — не унимался Хорхе.

— Вот это уже сложный вопрос, — рассмеялся Эйнсли. — А я могу опоздать на самолет.

Глава 22

— Нет, я все равно не верю, — сказал Лео Ньюболд. — Негодяй просто решил, видимо, посмеяться над нами. Подбросил пару глупых вещиц вместо улик, чтобы заморочить нам головы и сбить со следа.

Такой оказалась реакция лейтенанта, когда Эйнсли позвонил ему из здания аэровокзала в Джексонвилле и сообщил, что Дойл признался в убийстве четырнадцати человек, но отрицал свою причастность к убийству комиссара Эрнста и его жены Эленор.

— Слишком многое свидетельствует против Дойла, — продолжал Ньюболд. — Почти все детали убийства Эрнстов совпадают с подробностями других убийств. А ведь мы их не разглашали, никто, кроме самого Дойла, не мог знать о них… Да-да, я наслышан о твоих сомнениях, Малколм. Ты же знаешь, я всегда прислушивался к твоему мнению, но на этот раз, по-моему, ты заблуждаешься.

Эйнсли словно обуял дух противоречия.

— А чертов кролик, что был оставлен в доме Эрнстов… Он никак не вяжется… Все остальное было из Апокалипсиса. А кролик… Нет, здесь что-то не то.

— Признайся, больше ты ничем не располагаешь, — напомнил Ньюболд. — Верно?

— Да, — со вздохом согласился Эйнсли.

— Тогда вот что. Как вернешься, займись проверкой дела этих… Ну, новая для нас фамилия?

— Икеи из Тампы.

— Правильно. И убийством Эсперанса тоже. Но только много времени я тебе не дам, потому что на нас повисли еще две «головоломки», мы просто задыхаемся. И если начистоту, для меня дело Эрнстов закрыто.

— А как быть с записью признания Дойла? Отправить срочной почтой из Торонто?

— Нет, привезешь кассету сам. Мы перепишем с нее копии и расшифруем, а потом уж решим, как быть дальше. Желаю приятно провести время с семьей, Малколм. Ты заслужил передышку.

Эйнсли приехал намного раньше вылета рейса авиакомпании «Дельта» в Атланту, которая была связующим звеном на пути в Торонто. Самолет взлетел полупустым, и — о, блаженство! — он один занял три кресла в экономическом классе, разлегся, вытянулся и прикрыл глаза, собираясь проспать и взлет, и посадку.

Но заснуть мешал вопрос Хорхе, занозой сидевший в мозгу: «Как вы могли перестать верить?»

Простого ответа на этот вопрос не было, понимал Эйнсли, все происходило исподволь, для него самого почти неосознанно. Малозначащие события и происшествия в его жизни, накапливаясь, незаметно придали ей новое направление.

Впервые это проявилось, пожалуй, еще в годы учебы в семинарии. Когда Малколму было двадцать два, отец Ирвин Пандольфо, преподаватель и священник-иезуит, пригласил его помочь работать над книгой по сравнительному анализу древних и современных религий. Молодой семинарист с жаром взялся за работу и последующие годы совмещал научные изыскания для труда своего наставника с занятиями по обычной учебной программе. В итоге, когда «Эволюцию религий человечества» предстояло наконец передать издателю, оказалось весьма затруднительно определить, чей вклад в написание книги был больше. Отец Пандольфо, человек физически немощный, обладал мощным интеллектом и обостренным чувством справедливости, и он принял неординарное решение. «Твою работу нельзя оценить иначе как выдающуюся, Малколм, и ты должен стать полноправным соавтором книги. Никаких возражений я не приму. На обложке будут два наших имени одинаковым шрифтом, но мое будет стоять первым, О'кей?»[124]

Это был один из немногих случаев в жизни Малколма Эйнсли, когда от переполнивших его чувств он лишился дара речи.

Книга принесла им изрядную известность. Эйнсли стал признанным авторитетом в религиоведении, но вместе с тем новые познания заставили его по-иному взглянуть на ту единственную религию, служению которой он собирался посвятить всю жизнь.

Припомнился ему и еще один эпизод, случившийся ближе к концу их с Расселом семинарского курса. Просматривая как-то конспекты лекций, Малколм спросил друга:

— Ты не помнишь, кто написал, что малознание — опасная вещь?

— Александр Поуп,[125] а что?

— А то, что он с тем же основанием мог бы написать, что многознание — опасная вещь, особенно для будущего священника.

Нужно ли пояснять, что имел в виду Малколм?[126]

Часть их богословских штудий была посвящена истории Библии, как Ветхого, так и Нового заветов. А именно в этой области в новейшее время — особенно после тысяча девятьсот тридцатого года — светскими учеными и теологами были сделаны многочисленные открытия и установлены ранее неизвестные факты.

Библию, которую большинство непосвященных считает единым текстом, современная наука рассматривает как собрание разрозненных документов, почерпнутых из разных источников. Многие из них были «одолжены» израильтянами — в то время маленьким и отсталым народом — из религий своих более древних соседей. По общему мнению, книги Ветхого завета охватывают тысячелетний период примерно с одна тысяча сотого года до н. э. — начало железного века — до начала третьего века н. э.

Историки предпочитают применять сокращенное «до нашей эры» церковному «до Рождества Христова», хотя на порядок летосчисления это никак не влияет. «Какое счастье, что не надо ничего переводить, как градусы Цельсия в систему Фаренгейта!» — в шутку заметил однажды Эйнсли.

— Библия — вовсе не священная книга, и уж, конечно, никакое она не Слово Божие, как утверждают ортодоксы, — говорил он Расселу. — Они не понимают или скорее, отказываются понимать, как она на самом деле была составлена.

— А твоя вера страдает от этого?

— Нет, потому что истинная вера основывается не на Библии. Она проистекает из нашего интуитивного понимания, что все сущее не возникло случайно, а было создано Богом, хотя наверняка не таким, как рисует Его Библия.

Обсуждали они между собой и тот научно установленный факт, что первое письменное упоминание об Иисусе Христе появилось только полвека спустя после его смерти, в Первом послании апостола Павла к фессалоникийцам, самой ранней книге Нового завета. Даже четыре благовествования — первым стало Евангелие от Марка — были написаны позднее: между семидесятыми и стодесятыми годами н. э.

До тысяча девятьсот тридцать третьего года особой папской буллой католикам запрещалось заниматься «святотатственными изысканиями касательно Библии», но затем просвещенный папа Иоанн XXIII снял запрет. Католические богословы ныне так же хорошо информированы, как и другие их коллеги. По основным вопросам библейской датировки и источниковедения они сходятся с протестантскими исследователями Великобритании, Америки и Германии.

— Сами-то они сняли шоры, — объяснял Малколм свою точку зрения Расселу, — а вот пастве сообщить новые данные библеистики не торопятся. К примеру, совершенно очевидно, что Христос существовал и был распят; это эпизод из истории Римской империи. Но вот все эти истории о нем: непорочное зачатие, звезда на востоке, явление ангела пастухам, волхвы, чудеса, тайная вечеря и уж, само собой. Воскресение из мертвых — все это легенды, которые пятьдесят лет передавались изустно. Что же до точности пересказа… — Эйнсли помедлил, подбирая что-нибудь наглядное для иллюстрации своих слов. — Вот! Скажи, сколько лет прошло с того дня, когда в Далласе был убит Кеннеди?

— Без малого двадцать.

— И ведь это произошло у всех на глазах. Газетчики, радио, телевидение… Все записывалось и потом многократно воспроизводилось. Потом заседала комиссия Уоррена…

— И все равно нет единого мнения, как это произошло и кто что делал, — кивнул Рассел.

— Именно! А теперь представь новозаветные времена, когда не существовало средств связи и, по крайней мере, пятьдесят лет не велись никакие записи. Сколько вымысла и искажений вносили в пересказ легенд об Иисусе все новые и новые рассказчики!

— Ну, а сам-то ты в эти легенды веришь?

— Я отношусь к ним скептически, но это сейчас не имеет значения. Был он фигурой легендарной или реальной, но Христос оказал на мировую историю больше влияния, чем кто-либо другой, и оставил после себя, более ясное и мудрое учение, чем любое другое.

— Но был ли Он Сыном Божьим? Был ли Он Сам Богом? — допытывался Рассел.

— Мне очень хочется в это верить… Да, пожалуй, я до сих пор верю в это.

— Я тоже.

Не обманывались ли они? Ведь уже тогда веру Малколма Эйнсли точил червь сомнения.

Некоторое время спустя во время семинара по догматике, который проводил приезжий архиепископ, Малколм спросил:

— Ваше Преосвященство, почему наша Церковь не делится с паствой новыми данными, которые мы теперь имеем о Библии, а также о жизни и эпохе Иисуса?

— Потому что это могло бы поколебать веру многих честных католиков, — быстро ответил архиепископ. — Теологические дебаты и толкования лучше предоставить тем, кто обладает для этого достаточным интеллектом и мудростью.

— Вы, стало быть, не верите в сказанное у Иоанна в главе восьмой, стихе тридцать втором? — атаковал прелата Эйнсли. — «И познаете истину, и истина сделает вас свободными».

— Я бы предпочел, — процедил архиепископ, почти не разжимая губ, — чтобы молодые священники затвердили стих девятнадцатый из главы пятой Послания к римлянам. «Послушанием одного сделаются праведными многие».

— А еще лучше стих пятый из главы шестой Послания к ефесянам. «Рабы, повинуйтесь господам своим» не так ли Ваше Преосвященство?

Аудитория реагировала на это взрывом смеха. Даже архиепископ снизошел до улыбки.

По выходе из семинарии Рассел и Малколм отправились каждый в свой приход на роли помощников настоятелей; с течением времени их взгляды на религию и ее связь с современной мирской жизнью продолжали эволюционировать.

В церкви святого Августина в Потстауне Малколм Эйнсли стал подчиненным отца Андре Куэйла. Тому было шестьдесят семь лет от роду, он страдал эмфиземой и редко покидал стены своего дома. Вопреки традиции, ему даже пищу подавали отдельно.

— Ты, значит, всем здесь заправляешь? — предположил Рассел во время одного из своих редких визитов к приятелю.

— Нет, свободы у меня гораздо меньше, чем ты думаешь, — сказал Малколм. — Крепкозадый уже закатал мне два выговора.

— Кто, наш всемогущий владыка епископ Сэнфорд?

— Он самый, — кивнул Малколм. — Кто-то из местных старожилов пересказал ему пару моих проповедей. Ему они сильно не понравились.

— О чем они были?

— Одна о перенаселении и контроле над рождаемостью, другая — о гомосексуалистах, презервативах и СПИДе.

— Ну, ты и нарываешься! — Рассел не сдержал смеха.

— Согласен, просто я прихожу в отчаяние, когда вижу, какие насущные вопросы жизни упорно не желает замечать наша Церковь. Меня, допустим, тоже передергивает при мысли о физиологии гомосексуализма, но ведь наукой уже давно установлено, что это заложено в людях генетически и они не смогли бы измениться, даже если бы захотели.

— И тут ты вопрошаешь: «Кто же сотворил людей такими?» — продолжил его мысль Рассел. — И если все мы созданы Богом, то и гомосексуалистов тоже сотворил Он, пусть цель Его при этом остается нам непонятна?

— Но еще больше меня злит отношение католической Церкви к презервативам, — продолжал Эйнсли. — Скажи, как я могу прямо смотреть своим прихожанам в глаза и в то же время запрещать им пользоваться средством, которое сдерживает эпидемию СПИДа? Но отцам Церкви мое мнение безразлично, они хотят только, чтобы я заткнулся.

— Ну и как, заткнешься?

Малколм упрямо помотал головой.

— Ты все поймешь, когда узнаешь, что я заготовил на следующее воскресенье.

Намеченная на десять тридцать утра месса началась с сюрприза. Без предупреждения за несколько минут до начала службы прибыл епископ Сэнфорд. Престарелый и многоопытный прелат передвигался опираясь на трость; во всех поездках его сопровождал секретарь. Епископ снискал себе славу ригориста, неукоснительно следовавшего линии Ватикана.

Эйнсли в самом начале службы во всеуслышание приветствовал епископа. Волнение его нарастало. Неожиданный приезд начальства встревожил его — ведь содержание сегодняшней проповеди заведомо не могло Сэнфорду понравиться. Малколм знал, что епископу все преподнесли бы позднее под соответствующим соусом, и был готов к этому. Но излагать свои мысли непосредственно перед этим могущественным князем Церкви было гораздо труднее, впрочем, теперь уже Эйнсли не мог ничего изменить.

И когда пришла критическая минута, он вложил в проповедь всю силу убеждения, на какую был способен:

— Каждому из нас необходима абсолютная вера в реальность существования Бога и Иисуса Христа как Его ипостаси. Но в той же степени нужна стойкость, чтобы эта вера выдержала испытания на прочность, которые столь часто посылает нам жизнь. Я намереваюсь подвергнуть вашу веру проверке.

Он обвел взглядом заполненные прихожанами ряды скамей перед собой и продолжал:

— Истинная вера не нуждается в подпорках в виде всякого рода материальных доказательств, ибо если бы доказательства существовали, не было бы никакой нужды верить. Но все мы тем не менее пытаемся по временам укрепиться в своей вере с помощью одной сугубо материальной вещи. Я говорю о Библии.

Малколм сделал небольшую паузу и спросил:

— А если бы вы узнали, что отдельные разделы Библии, при этом важные, касающиеся Иисуса Христа, содержат в себе неточности, искажения и преувеличения? Были бы вы и тогда по-прежнему тверды в своей вере?

Он снова помедлил. Потом улыбнулся и продолжал:

— Мне кажется, я вижу недоумение на ваших лицах. Уверяю вас, мой вопрос абсолютно оправдан, потому что современной наукой достоверно установлено: Библия содержит множество неточностей, причем по причине достаточно банальной. Библейские сказания передавались из поколения в поколение не на письме, а устно. А этот способ передачи информации, как всем нам известно, крайне ненадежен… И это уже далеко не новость. Историкам и исследователям Библии об этом известно давно, так же как и иерархам нашей с вами Церкви.

Эти слова вызвали оживление на скамьях, люди обменивались удивленными взглядами, епископ хмурился и озабоченно качал головой.

Но Малколм уже не мог остановиться.

— Приведу конкретные факты. Знаете ли вы, например, что после распятия Христа прошло пятьдесят лет, прежде чем появился первый письменный источник, где рассказывалось о Его рождении, жизни, учении и апостолах, о Его чудесном Воскресении, наконец? Полвека! И если что-то и было написано за это время, то до нас не дошло ни строчки.

Несмотря на начавшиеся кое-где перешептывания, внимание большинства прихожан было приковано к Эйнсли, который изложил сжато факты. Все это, в общем-то, были вещи достаточно известные, но в церкви они не обсуждались так открыто: что Евангелия были написаны в разное время и с разными целями… Что Благовествования от Матфея и Луки почти несомненно скопированы с Евангелия от Марка… Что все четыре были написаны неизвестными авторами, несмотря на то, что поименованы… Что книги Нового завета были сведены вместе только в четвертом веке н. э… Что ни один из оригинальных текстов, написанных по-гречески на свитках папируса, не сохранился.

— Искажения и ошибки возникали также при переводе Ветхого и Нового заветов с греческого и иврита на латынь, а позднее — и на другие языки, включая английский. Таким образом, можно не сомневаться, что Библия в том виде, в каком она существует сейчас, не является даже точным воспроизведением своих первоначальных источников.

— Я рассказал вам все это, — завершил проповедь Эйнсли, — вовсе не для того, чтобы оказать воздействие на ваш образ мыслей или поколебать вашу веру. Я просто изложил факты, потому что считаю, что нельзя утаивать правду, даже если это делается с самыми благими намерениями.

По окончании службы, когда священники встали у выхода из церкви, чтобы на прощание обменяться рукопожатиями с прихожанами, Малколм выслушал немало слов одобрения. «Очень интересная проповедь, отец мой»… «Прежде ничего об этом не слышал»… «Вы совершенно правы, необходима широкая гласность в этих вопросах».

Епископ Сэнфорд держался с достоинством и расточал пастве улыбки. Когда же все разошлись, он сделал повелительный жест тростью, подзывая Малколма к себе для разговора. Ласковая улыбка улетучилась. Ледяным тоном епископ произнес свои распоряжения:

— Отец Эйнсли, отныне вам запрещается проповедовать здесь. Я вновь выношу вам выговор. О решении вашей дальнейшей судьбы вас скоро уведомят. Пока же я призываю вас молиться о ниспослании вам смирения, мудрости и послушания — то есть качеств, которых вам столь явно не хватает. — С каменным выражением на лице он поднял руку для формального благословения. — Да поможет вам Бог встать на путь истины и добродетели.

В тот же вечер Малколм по телефону обо всем рассказал Расселу, подытожив так:

— Нами руководят закоснелые догматики.

— Конечно, чего можно ждать от людей, всю жизнь не ведавших радостей плотской любви!

Малколм вздохнул.

— Можно подумать, что мы с тобой их получаем. Нет, это какое-то извращение, честное слово.

— О, по-моему, у тебя зреет в голове новая проповедь!

— Куда там! Крепкозадый надел-таки на меня намордник. Представляешь, Рассел, он считает меня бунтарем!

— Он забыл, вероятно, что Христос Сам был бунтарем и задавал вопросы, подобные твоим.

— Пойди и скажи это Крепкозадому.

— Как думаешь, какую епитимью он на тебя наложит?

— Понятия не имею, — сказал Эйнсли. — Сказать правду, мне на это наплевать.

Выяснилось все довольно быстро.

О решении епископа Сэнфорда Малколм узнал через два дня от отца Андре Куэйла, на чье имя поступило письмо из епархии. Малколму Эйнсли надлежало незамедлительно отправляться в монастырь траппистов в горах Северной Пенсильвании и оставаться в этом уединенном месте вплоть до дальнейшего уведомления.

— Меня приговорили к ссылке во Внешнюю Монголию, — доложил Малколм другу. — Что ты знаешь о траппистах?

— Немного. Они ведут аскетический образ жизни и соблюдают обет молчания.

Рассел припомнил кое-что из прочитанной когда-то статьи. Католический орден цистерцианцев строгого обряда, как именовались трапписты официально, положил в основу своей доктрины обет самоотречения — ограничения в еде, воздержание от употребления мяса, тяжкий физический труд и полное молчание. Основанный в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году во Франции, орден имел семьдесят монастырей по всему миру.

— Да, Сэнфорд обещал меня наказать, и он держит слово, — сказал Малколм. — Мне предстоит томиться там, предаваясь молитвам, про себя, разумеется, — пока не созрею для полного подчинения Ватикану.

— Ты поедешь?

— А куда деваться? Если откажусь, они лишат меня сана.

— Что может стать не самым худшим вариантом для нас обоих, — похоже было, что эта случайно вырвавшаяся импульсивная реплика испугала самого Рассела.

— Вполне возможно, — сказал Малколм.

Он отправился в монастырь и там с удивлением ощутил, как в его душе воцаряется мир. Трудности он всегда воспринимал спокойно. А что до молчания… Он ожидал, что блюсти его будет нелегко, но на самом деле нисколько им не тяготился. Напротив, когда позднее Малколм вернулся в мир, его поразило, как много и бессмысленно люди болтают. Малколм понял, что они боятся тишины и торопятся заполнить его звуками своих голосов. В горах он осознал, что молчание, сопровождаемое точными и понятными жестами, которым он быстро обучился, во многих ситуациях предпочтительнее любых слов.

Малколм не подчинился только одному предписанию его епитимьи. Он не молился. Пока окружавшие его монахи возносили молчаливые молитвы Господу, он думал, предавался игре воображения, восстанавливал в памяти накопленные знания, пытался разобраться с прошлым и заглянуть в будущее.

Через месяц напряженной работы ума он сделал для себя фундаментально важный вывод. Он не верил больше ни в какого Бога, не верил в Божественность Христа, в особую миссию католической Церкви. Среди множества прочих причин его неверия важнейшей стало понимание, что все существующие в мире религии имеют исторические корни, уходящие в прошлое не глубже, чем на пять тысяч лет. В сравнении с необъятными толщами геологических эпох существования Вселенной, история религий выглядела песчинкой в пустыне Сахара.

Точно так же Малколм склонен был теперь согласиться с доводами науки, утверждавшей, что гомо сапиенс произошел от человекообразных обезьян миллионы лет назад. Научные доказательства этого по сути неопровержимы, но клерикалы большинства конфессий предпочитают от них отмахиваться, поскольку стоит признать правоту научной теории, как они окажутся не у дел.

Таким образом, многочисленные боги и религии оказывались всего лишь сравнительно недавними выдумками.

Тогда почему же в мире так много верующих? Эйнсли не раз задавал себе этот вопрос и находил только одно объяснение. Люди подсознательно стремятся уйти от мыслей о тщете бытия, от концепции «из праха — в прах», которая по иронии судьбы так ясно высказана именно в Екклесиасте:

«Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна… и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все — суета! Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах».[127]

Так что же, разубеждать верующих? Ни в коем случае! Тем, кто находит в религии утешение, нужно не только предоставить свободу, но и при необходимости отстаивать их право на это. Малколм дал себе зарок никогда не смущать искренних убеждений других.

Как же ему самому жить дальше? Ясно, что служение Церкви больше не для него. Оглядываясь назад, он понимал, что ошибся в выборе профессии: теперь, когда прошел год по смерти матушки, Малколму легче было взглянуть правде в глаза. При их последней встрече, уже зная, что близится ее последний час, Виктория Эйнсли взяла сына за руку и прошептала: «Ты стал священником, потому что я так хотела. Я не была уверена, что ты действительно стремишься к этому, но меня переполняла гордость. Моя мечта сбылась… Боюсь, Бог теперь зачтет мне этот грех». Малколму удалось убедить ее тогда, что греха на ней нет и что он сам нисколько не сожалеет о сделанном выборе. Уход Виктории Эйнсли был безмятежен. Теперь ее не было, и Малколм счел себя вправе изменить свое отношение к Церкви.

Голос стюардессы прервал размышления Малколма:

— Капитан просит сообщить вам, что мы приближаемся к Атланте. Пожалуйста, убедитесь, что вы застегнули ремни, закрепили столики для подносов и подняли кресла.

Малколм постарался не слышать эти слова, вновь заныривая в прошлое.

Он пробыл потом в обители еще один месяц — достаточный срок для проверки зрелости принятых решений. За это время он в своих новых убеждениях только укрепился, а к концу второго месяца написал заявление о сложении с себя сана и попросту ушел из монастыря.

С чемоданчиком в руке, куда легко поместились все его пожитки, Малколм протопал с десяток километров, а потом шофер попутного грузовика подбросил его до Филадельфии. Автобусом он добрался до аэропорта, и, не имея никакого определенного плана, наугад попросил в кассе билет на ближайший самолет. Ему выпало лететь в Майами. Там он и начал жизнь с нуля.

Вскоре после переезда во Флориду Малколм встретил Карен — девушку из Канады, проводившую в Майами отпуск.

Познакомились они в очереди в прачечной. Эйнсли пришел сдать в стирку несколько рубашек и был озадачен вопросом приемщицы, какими он хочет получить свои вещи — сложенными или на вешалках? Его сомнения разрешил голосок из-за спины:

— Если едете куда-нибудь, попросите сложить, а если нет — лучше на вешалках.

— Нет, больше никаких поездок. — Он обернулся и увидел привлекательную молодую девушку, которая дала ему этот совет. Потом ответил приемщице:

— Пусть будут вешалки.

Пока Карен сдавала свое платье, Малколм дожидался у двери.

— Хотел поблагодарить вас за помощь, — сказал он.

— Интересно, а почему это вы так не любите путешествовать? — неожиданно спросила девушка.

— Здесь не самое лучшее место для долгих рассказов. Быть может, пообедаете со мной?

Карен колебалась всего лишь мгновение, а потом тряхнула челкой:

— Конечно. Почему бы и нет?

Так начался роман, который развивался стремительно, и через две недели Малколм сделал ей предложение.

Примерно в то же время он наткнулся в «Майами Гералд» на объявление о приеме на работу в полицию. Ему вспомнился отец Рассела, детектив Кермит Шелдон, который был другом семьи Эйнсли, и это помогло ему решиться. Он поступил на службу в полицейское управление Майами, после того как с отличием закончил десятинедельный курс обучения.

Карен не только не возражала против переезда из Торонто в Майами, но сделала это с радостью. Многое узнав в первые дни о прошлой жизни Малколма, она с пониманием отнеслась и к его выбору нового поприща.

— В каком-то смысле ты будешь заниматься прежним делом, — сказала она. — Удерживать человечество на прямой, но узенькой стезе добродетели.

Он рассмеялся в ответ.

— Нет, это работа куда более трудоемкая, зато плоды ее гораздо ощутимее.

Жизнь показала, что он не ошибался.

Через несколько месяцев Малколм узнал, что Рассел Шелдон тоже покончил со служением католической Церкви. Причина, заставившая его сделать это, была донельзя простой: он хотел жениться и завести детишек. В письме к Малколму Рассел писал:

«Известно ли тебе, что таких, как мы с тобой, священников, покинувших лоно официальной Церкви по собственному желанию, в большинстве своем, тридцатилетних, примерно семнадцать тысяч в одних только Соединенных Штатах? И это данные католической статистики!»

В отличие от Эйнсли, Рассел не утратил веры и присоединился в Чикаго к независимой католической организации, в которой снова стал священником, несмотря на то, что официально считался расстригой. Он писал далее:

«Мы верим в Бога и Сына Его Иисуса Христа, но Ватикан и курию считаем сборищем одержимых жаждой власти толстокожих эгоистов, которые идут по пути неизбежного саморазрушения.

И мы не одиноки. По всей Америке уже почти три сотни католических приходов, которые полностью порвали с Римом. Есть еще такие приходы у нас в Иллинойсе, целых пять — в Южной Флориде и еще несколько — в Калифорнии. Полного списка нет, потому что отсутствует централизация, да она и не нужна. Унос все считают, что нам менее всего потребен еще один «непогрешимый» директивный орган с «наместниками Бога» во главе.

Уж будь уверен, много из того, что мы делаем, Риму не понравилось бы! Мы даем Причастие всем желающим, потому что Бога, по нашему мнению, не нужно от кого-либо ограждать. Мы венчаем разведенных католиков и даже людей одного пола, если они желают соединиться узами брака. Мы не поощряем абортов, но, с другой стороны, полагаем, что право выбора всегда должно оставаться за женщиной.

У нас и церкви-то нет как таковой со всеми ее пышными одеяниями, статуями, витражами и позолотой, и мы не собираемся заводить эту мишуру. Все свободные средства наша община тратит на пропитание для обездоленных.

По временам ты подвергаемся нападкам со стороны Римской католической церкви, и тем чаще, чем быстрее растут наши ряды. Кажется, в Ватикане занервничали. Один архиепископ сказал репортерам, что ни одно из наших дел не получит благословения Божия. Нет, ты только вдумайся: они присвоили себе прерогативу единственных слуг Господа!»

Малколм и теперь получал иногда весточки от Рассела, который оставался независимым католическим священником и был счастлив в семейном союзе с бывшей монахиней, в последнем письме он сообщил, что у них двое детей.

Шасси авиалайнера компании «Дельта» нежно коснулись посадочной полосы аэропорта Атланты. Теперь Эйнсли оставалось только совершить двухчасовой перелет до Торонто.

Он не без удовольствия заметил, что мысли непроизвольно переключились с событий прошлого на приятные дни, которые ждали его впереди.

Глава 23

По выходе из таможенной зоны аэропорта Торонто Малколм сразу увидел табличку с надписью ЭЙНСЛИ, которую держал в вытянутой вверх руке молодой человек в шоферской униформе.

— Вы мистер Эйнсли из Майами? — спросил он учтиво, когда Малколм замедлил шаг.

— Да, но я никак не ожидал, что…

— Генерал Гранди прислал машину встретить вас. Позвольте вашу сумку, сэр.

Джордж и Вайолет Гранди, родители Карен, жили в Скарборо-Тауншип, на самой восточной окраине Большого Торонто. Поездка заняла час с четвертью, то есть дольше обычного, виной тому был прошедший накануне обильный снегопад, снег успели убрать лишь с магистрали — четыреста первого шоссе, над городом висело унылое серое небо, слегка подмораживало. Как многие обитатели Флориды, попадающие зимой в северные широты, Малколм с удивлением обнаружил, что одет слишком легко. Если Карен не догадалась захватить его теплые вещи, придется одолжить или купить что-нибудь.

А вот прием, который ожидал его в скромном доме семьи Гранди, своей теплотой превзошел все его ожидания. Как только машина остановилась у крыльца, входная дверь распахнулась, и вся семья высыпала на улицу встретить его. Карен первой обняла и поцеловала его, шепнув:

— Господи, как хорошо, что ты приехал!

Эта ласка стала для него приятной неожиданностью, а тут еще Джейсон тянул его за полу плаща с криком: «Папа! Папочка приехал!» Эйнсли высоко поднял его и весело крикнул: «С днем рождения!» А потом сгреб в охапку их обоих, троица переплела руки в дружном объятии.

Торжество по случаю двойного дня рождения продолжалось глубоко за полночь. Утро следующего дня они проспали, а после обеда Малколм, Карен и Джейсон отправились на прогулку вдоль озера Онтарио, на берегу которого располагался Скарборо. С высоких утесов они видели противоположный берег, но соседний штат Нью-Йорк, находившийся в нескольких десятках километров, не был виден. Ночью опять шел снег, и вся семья вдоволь наигралась в снежки. Попав с третьей попытки в цель, которую он наметил для себя, — голову отца, Джейсон воскликнул:

— Эх, нам бы в Майами хоть немножко снега!

Он получился у них с Карен маленьким здоровячком, широкоплечим и длинноногим. В его огромных карих глазах уже в этом возрасте нередко читалась взрослая задумчивость, словно мальчишка знал, сколько интересных открытий ему предстоит совершить в жизни, хотя не вполне понимал, как он это сделает. Но гораздо чаще лицо его озарялось ослепительной улыбкой, словно напоминая взрослым с их проблемами, что этот солнечный мир все-таки создан для счастья.

Отряхнув друг друга от снега, они пошли дальше. Как редко им доводится побродить вот так втроем, подумал Эйнсли, обнимая жену и сына за плечи!

Когда непоседливый Джейсон убежал от них вперед, Карен сказала:

— Наверное, самое время сообщить тебе интересную новость. Я беременна.

Малколм остановился и удивленно посмотрел на нее.

— Но я думал…

— Я тоже так думала. Видишь, как ошибаются иногда врачи. Я проверялась дважды. Во второй раз позавчера. Не хотела говорить тебе прежде, чтобы не подавать нам обоим пустых надежд. Только подумай, Малколм, у нас будет еще один маленький!

Они давно хотели завести второго ребенка, но гинеколог сказал Карен, что у нее это вряд ли получится.

— Я хотела все рассказать тебе в самолете по пути сюда…

Услышав это, Малколм с досадой хлопнул себя ладонью полбу:

— Представляю, как я испортил тебе вчера настроение! Милая, прости.

— Я больше не сержусь на тебя. Ты не мог поступить иначе. А теперь мы вместе и ты все знаешь. Ты счастлив?

Вместо ответа Малколм крепко обнял ее и поцеловал.

— Эй, вы двое! — окликнул их Джейсон и рассмеялся. И когда они обернулись, в них уже летел пущенный меткой рукой снежок.

Глава 24

В первый рабочий день Малколму не удалось даже подумать о деле Элроя Дойла. Его стол оказался завален папками и бумагами, накопившимися за четыре дня.

Прежде всего он должен был разобраться со счетами, которые выставили его детективы за сверхурочную работу. Он положил их перед собой. Сидевший за соседним столом Хосе Гарсия приветствовал его так:

— С возвращением, сержант. Приятно видеть, что вы умеете выделять действительно важные бумаги. — И кивком указал на счета.

— Знаю я вас, парни, — усмехнулся Эйнсли. — Вам бы только побольше деньжат заколотить.

Гарсия изобразил обиду:

— А как иначе семью-то прокормишь?

Оба шутили, но на самою деле оплата сверхурочной работы составляла важную часть бюджета семьи каждого из них. Как ни парадоксально, но при том, что в детективы производили только лучших из лучших, такое повышение в полицейском управлении Майами не сопровождалось увеличением жалованья.

Каждый час переработки сыщики детально описывали в докладной, к которой прилагался счет, эти бумаги подавались на утверждение сержанту, который командовал группой, Эйнсли ненавидел арифметику и поспешил закончить подсчеты как можно быстрее.

Но на очереди были бланки полугодовой аттестации сотрудников — на каждого сыщика из своей команды Эйнсли писал от руки характеристику, передавая затем секретарше, чтобы она их перепечатала. А потом еще и еще бумаги: рапорты детективов по текущим расследованиям, включая ряд новых дел об убийствах, — со всем этим он должен был ознакомиться, завизировать и в случае необходимости дать оперативные указания.

— В такие минуты, — пожаловался Эйнсли сержанту Пабло Грину, — я чувствую себя занудой-клерком из романов Диккенса.

Вот почему только ближе к концу рабочего дня он смог переключиться на дело Дойла. Захватив с собой диктофон, он отправился в кабинет Лео Ньюболда.

— Почему ты явился ко мне только сейчас? — спросил лейтенант. — Впрочем, я и сам догадываюсь.

Пока Эйнсли возился с диктофоном, Ньюболд отдал распоряжение секретарю ни с кем его не соединять и плотно закрыл дверь.

— Давай включай запись, мне не терпится ее прослушать.

Эйнсли поставил запись с самого начала, с того момента, как он включил магнитофон в маленькой комнате в непосредственной близости от зала казней. Сначала ничего не было слышно, потом раздался звук открывающейся двери, когда Хэмбрик, молодой офицер тюремной стражи, привел закованного в цепи бритоголового Элроя Дойла, вместе с двумя надзирателями, затем послышались шаги капеллана Аксбриджа, вошедшего последним. Эйнсли тихо комментировал.

Ньюболд внимательно вслушивался в голос — пронзительные реплики тюремного священника… потом едва различимый голос Дойла, обращающегося к Эйнсли:

«Благословите меня, святой отец…» Вопль Аксбриджа:

«Это богохульство!»… Слова Дойла: «Уберите эту мразь отсюда!»

Ньюболд покачал головой:

— Невероятно.

— Подождите, то ли еще будет.

Чтобы расслышать «исповедь» Дойла, пришлось напрягать слух, так тихо он говорил.

«Я убил несколько людей, святой отец»…

«Первое убийство… Кто это был?»

«Япошки из Тампы»…

Ньюболд — весь внимание — стал быстро делать заметки.

Дойл, между тем, признавался в убийствах… Эсперанса, Фросты, Ларсены, Хенненфельды, Урбино, Темпоуны…

— Цифры не сходятся, — сказал Ньюболд. — Знаю, ты говорил мне об этом, но я все же надеялся…

— Что я не умею считать? — Эйнсли с улыбкой покачал головой.

Запись дошла до того места, когда Дойл начал яростно отрицать свою причастность к убийству Эрнстов: «…Я не делал этого, святой отец!.. Это вранье, мать твою!.. Я не хочу тащить с собой в могилу чужой грех».

— Останови-ка! — скомандовал вдруг Ньюболд. Эйнсли нажал на кнопку «пауза». В кабинете со стеклянными стенами установилась тишина.

— Боже, до чего все это похоже на правду! — Ньюболд поднялся из-за стола и нервно зашагал из угла в угол. Потом спросил:

— Сколько Дойлу оставалось жить в тот момент?

— От силы десять минут. Едва ли больше.

— Просто не знаю, что и думать. Я был уверен, что не поверю его словам… Но когда смерть так близка… — лейтенант в упор посмотрел на Эйнсли. — Ну, а ты-то сам поверил ему?

Эйнсли постарался хорошенько взвесить свой ответ:

— Вам известно, сэр, что по поводу этого убийства у меня с самого начала возникли сомнения, и потому… — он не закончил фразу.

— И потому тебе легче было поверить ему, — завершил ее Ньюболд.

Эйнсли молчал. Что он мог добавить к этому?

— Давай дослушаем кассету, — сказал Ньюболд. Эйнсли включил воспроизведение и услышал собственный голос:

«…Ты хоть чуть-чуть сожалеешь о том, что натворил?» «Ни хрена я не жалею!.. Вы должны дать мне прощение за тех, кого я не убивал!»

— Он безумен, — заметил Ньюболд. — Вернее, был.

— Я тоже так подумал тогда и до сих пор так считаю. Но ведь и безумец не всегда лжет.

— Он был патологическим лжецом, — напомнил Ньюболд.

Они помолчали, слушая, как Эйнсли говорит Дойлу:

«…Ни один священник не смог бы отпустить тебе грехи, а ведь я лишен сана».

И выпад лейтенанта Хэмбрика:

«Хватит тешить свою гордыню, дайте ему последнее утешение».

Пока звучала молитва Фуко, которую Эйнсли зачитывал, а Дойл повторял, Ньюболд не сводил глаз с подчиненного. Потом, заметно взволнованный, он быстро провел ладонью по лицу и тихо сказал:

— Ты молодчина, Малколм.

Вернувшись за стол, Ньюболд некоторое время посидел молча, словно взвешивал, что перетянет: его собственная предубежденность или только что услышанная исповедь Дойла. После паузы он сказал:

— Ты возглавлял наше спецподразделение, Малколм, так что это дело по-прежнему твое. Что предлагаешь?

— Мы проверим все детали в показаниях Дойла — золотой зажим для денег, ограбление, семья Икеи, нож в могиле. Я поручу это Руби Боуи, как раз для нее работа. Только так мы сможем выяснить, солгал ли мне Дойл.

— Допустим на минуту, что не солгал, — Ньюболд посмотрел на Эйнсли испытующе. — Что тогда?

— А что нам в таком случае останется? Заново расследовать убийство Эрнстов.

Ньюболд сделался мрачнее тучи. В полицейской работе едва ли есть что-либо более неприятное, чем необходимость заново открывать дело об убийстве, которое считалось окончательно раскрытым. Особенно такое громкое дело.

— Хорошо, — сказал Ньюболд поразмыслив. — Пусть Руби берется за работу. Мы должны выяснить все до конца.

Глава 25

— Проверку можешь проводить в каком угодно порядке, — наставлял Эйнсли Руби Боуи. — Но так или иначе, придется тебе слетать в Тампу.

Их разговор происходил в семь часов на следующее утро после беседы Эйнсли с Ньюболдом. Эйнсли сидел за своим рабочим столом в отделе. Руби пристроилась рядом. Накануне вечером он дал ей кассету с копией записи и попросил прослушать ее дома. Когда они встретились утром, она все еще выглядела потрясенной.

— Не думала, что это будет так тяжело. Почти не спала потом. Я словно влезла в вашу шкуру. Закрою глаза, и чудится, что я там, в тюрьме.

— Значит, ты усекла, что именно в показаниях Дойла мы должны проверить?

— Выписала для себя. — Руби подала Эйнсли блокнот. Он проглядел записи и отметил, что, по своему обыкновению, она ничего не упустила.

— Тогда принимайся за работу. Я знаю, ты справишься. Когда Руби ушла, Эйнсли с тоской принялся разбирать бумаги на своем столе — он еще не знал, что в тот день ему было отпущено на это всего лишь несколько минут.

В семь тридцать две на пульт оперативного дежурного полиции Майами поступил телефонный звонок.

— Девять-один-девять слушает, чем могу быть полезен? — ответил диспетчер.

Сработал автоматический определитель, указавший номер аппарата и имя владельца: Т. ДАВАНАЛЬ.

— Пожалуйста, пришлите кого-нибудь на авеню Брикелл, дом двадцать восемь ноль один. В моего мужа стреляли! — сообщил запыхавшийся женский голос.

Дежурный занес адрес в компьютер и нажатием кнопки передал его на дисплей женщины-диспетчера, которая сидела в противоположном углу того же зала.

Диспетчер сразу определила, что преступление совершено в семьдесят четвертой зоне. Она вывела на экран список находившихся поблизости патрульных машин, выбрала из них одну и вызвала ее по радио:

— Диспетчерская вызывает один-семь-четыре. — Когда сто семьдесят четвертая патрульная группа ответила, диспетчер послала в эфир один длинный гудок, обозначавший крайнюю степень важности последующего сообщения, а потом сказала: — Вариант «три-тридцать» по авеню Брикелл, дом двадцать восемь ноль один.

Тройка в этом коде означала срочность и предписывала воспользоваться мигалкой и сиреной, а тридцаткой, на языке полицейского радиообмена, было преступление с применением огнестрельного оружия.

— Понял вас. Нахожусь неподалеку, в районе парка Элис Уэйнрайт.

Закончив переговоры с патрульными, диспетчер сделала знак Харри Клементе, сержанту, отвечавшему за работу центра связи управления полиции, который тут же оставил свое место за центральным пультом и подошел к ней. Она показала ему адрес на своем дисплее.

— Что-то знакомое. Как ты думаешь, это действительно у них?

Клементе склонившись прочитал адрес и почти сразу ответил:

— Черт меня побери, ты права! Это у Даваналь.

— Вариант «три-тридцать».

— Ничего себе! — сержант пробежал глазами остальную информацию. — Похоже, у них неприятности. Спасибо, что сказала. Держи меня в курсе и дальше.

Дежурный тем временем продолжал разговор с женщиной, которая вызвала полицию.

— Патрульная группа уже к вам выехала. Мне нужно проверить, правильно ли записана ваша фамилия. Д-а-в-а-н-а-л-ь, так?

— Да, да! — ответили нетерпеливо. — Это фамилия моего отца, а моя — Мэддокс-Даваналь.

Дежурного так и подмывало спросить: «Вы из той самой семьи Даваналь?», но он лишь сказал:

— Пожалуйста, мэм, не кладите трубку до приезда полицейских.

— Не могу. У меня полно дел, — после чего в телефонной трубке раздался щелчок и линия разъединилась.

В семь тридцать девять патрульная группа сто семьдесят четыре вышла на связь с диспетчерской.

— У нас тут стреляют. Соедините меня с отделом по расследованию убийств на первом тактическом, — потребовал патрульный.

— Ждите, соединяю.

Малколм Эйнсли сидел за своим столом, когда его портативная рация подала признаки жизни, и он выслушал диспетчера. Не отрываясь от бумаг, он повернулся к Хорхе:

— Займись этим ты.

— Слушаюсь, сержант, — Хорхе Родригес по своей рации сказал диспетчеру: — Говорит «тринадцать-одиннадцать», переключите «один-семь-четыре» на меня.

Через несколько секунд его соединили.

— «Один-семь-четыре», говорит «тринадцать-одиннадцать». Что случилось?

— «Тринадцать-одиннадцать», у нас стрельба при невыясненных обстоятельствах. Возможно, вариант «тридцать один». Авеню Брикелл, дом двадцать восемь ноль один.

Услышав этот адрес и код «тридцать один», означавший убийство, Эйнсли вскинул голову. Потом отодвинул от себя бумаги, резко поднялся, с грохотом толкнув стул, и кивнул Хорхе. Тот понял его без слов и передал:

— Выезжаем к вам, «один-семь-четыре». Обеспечьте неприкосновенность места преступления. Если необходимо, вызовите подмогу. — Выключив рацию, он спросил: — Это в особняке той самой богатой семьи?

— Именно. У Даваналей. Я этот адрес прекрасно знаю, да он известен чуть ли не каждому.

Действительно, в Майами едва сыскалась бы фамилия более знаменитая. Даваналям принадлежала сеть универмагов, покрывавшая всю Флориду. Они же владели телевизионным каналом, делами которого Фелиция Мэддокс-Даваналь заправляла самолично. Но самое главное, что эта семья выходцев из Центральной Европы, перебравшихся в США после первой мировой войны, была местным символом престижа и власти, обладая как финансовым, так и экономическим могуществом. Пресса уделяла Даваналям огромное внимание. Их называли иногда «наша королевская семья», к чему не столь раболепные журналисты спешили добавить: «члены которой и ведут себя соответственно».

Зазвонил телефон. Родригес снял трубку, потом передал ее Эйнсли.

— Это сержант Клементе из центра связи.

— Привет, Харри… Да, мы в курсе. Сейчас выезжаем туда.

— Между прочим, погибшего зовут Байрон Мэддокс-Даваналь. Это зятек. Его жена позвонила по девять-одиннадцать. Тебе о нем что-нибудь известно?

— Напомни.

— Он был просто Мэддоксом, пока не женился на Фелиции. Семья настояла, чтобы он взял двойную фамилию. Им невыносима была мысль, что род Даваналей может в один прекрасный день оборваться.

— Спасибо. Нам сейчас любые крохи информации дороги.

Положив трубку, Эйнсли сказал Родригесу:

— За этим делом будут следить все столпы города, Хорхе. Нужно провести следствие безукоризненно. Ступай вниз к машине и жди меня. Я доложу лейтенанту.

Ньюболд, который только что явился на службу, встревоженно бросил взгляд на вошедшего к нему Эйнсли.

— Что случилось?

— Байрон Мэддокс-Даваналь погиб при загадочных обстоятельствах в семейном особняке. Возможно, это тридцать первый вариант.

— Боже милостивый! Это не тот ли, который женился на Фелиции?

— Он самый.

— А она — внучка старика Даваналя, так?

— Совершенно верно. Она сама вызвала полицию. Я подумал, вам нужно сообщить об этом.

Когда Эйнсли поспешно вышел из кабинета, Ньюболд схватился за телефон.

— Похоже на замок какого-нибудь феодала, — заметил Хорхе, когда они подъехали к роскошной усадьбе Даваналей в машине без полицейской маркировки.

Многоэтажный дом с башенками под черепичной крышей и прилегающая территория занимали добрый гектар.

Окруженный высокой, почти как крепостная, стеной из крупных каменных блоков с контрфорсами по углам, особняк и в самом деле отдавал средневековьем.

— Остается только удивляться, что нет рва и подъемного моста, — согласился Эйнсли.

Позади усадьбы открывался вид на залив Бискейн-Бей и дальше — на Атлантический океан.

К громоздкому, нелепейшей планировки особняку, лишь верхняя часть которого виднелась за оградой, можно было попасть через ворота из кованого железа с геральдическими гербами на обеих створках. Сейчас ворота были закрыты, но было видно, что за ними тянется к дому изгиб подъездной дорожки.

— Вот ведь черт! Неужели они уже здесь? — раздраженно воскликнул Эйнсли, заметив телевизионную передвижку неподалеку от ворот и сообразив, что репортеры пронюхали про громкое дело, подслушивая переговоры полицейских по радио. Но нет, на этом микроавтобусе ясно читались буквы WBEQ — эмблема собственной телекомпании Даваналей. Их, скорее всего, навел кто-то из усадьбы, и они оказались на месте первыми.

Ближе к воротам были припаркованы три сине-белых патрульных машины с поблескивающими маячками на крышах. Либо сто семьдесят четвертые вызвали себе массированную подмогу, либо сюда слетелись все, кто принял сообщение по радио. Второе — вероятнее. Нет ничего хуже зеваки-полицейского, досадливо поморщился Эйнсли. У ворот происходила перепалка между двумя патрульными и телегруппой, которую возглавляла Урсула Феликс, привлекательная чернокожая журналистка, знакомая Эйнсли. Желтая лента полицейского кордона уже была натянута поперек въезда, но один из патрульных узнал Эйнсли и Родригеса и пропустил их внутрь.

Хорхе поневоле пришлось сбавить ход, и Урсула Феликс буквально повисла у них на капоте, чтобы остановить. Эйнсли опустил стекло со своей стороны.

— Малколм, послушай! — взмолилась репортерша. — Ты должен вразумить этих парней. Наш босс, леди Даваналь, просила нас приехать. Она так и сказала по телефону. Наш канал принадлежит Даваналям, и что бы там у них ни случилось, мы должны сообщить об этом в утреннем выпуске новостей.

Стало быть, их действительно навели изнутри, подумал Эйнсли. И не кто-нибудь, а сама Фелиция Меддокс Даваналь, то есть женщина, ставшая вдовой всего за несколько минут до того.

— Послушай, Урсула, — сказал он, — сейчас этот дом — место преступления, и тебе прекрасно известно, что это значит. Скоро сюда прибудет сотрудник из пресс-службы. Он сообщит тебе все, что мы сочтем нужным сделать достоянием гласности.

Вмешался оператор, торчавший за спиной у журналистки:

— Миссис Даваналь не признает полицейских установлений, когда речь идет о собственности семьи. А тут все принадлежит им — и по ту, и по эту сторону от ворот, — он указал сначала на дом, а потом на телевизионный микроавтобус. — И характер у нашей леди крутой, — добавила Урсула. — Если мы не прорвемся внутрь, можем запросто вылететь с работы.

— Я буду иметь это в виду. — Эйнсли сделал знак, чтобы Хорхе въезжал в ворота. — Назначаю тебя ведущим детективом по этому делу, — сказал он ему. — Я тоже подключусь к расследованию.

— Слушаюсь, сержант.

Колеса их машины зашелестели по гравию подъездной аллеи, они миновали несколько высоких пальм и фруктовых деревьев, затем припаркованный ближе к дому белый «бентли» и остановились у помпезного парадного входа с затейливой дверью, одна из створок которой была распахнута. Когда Эйнсли и Родригес выбрались из машины, входная дверь открылась полностью и на пороге возник высокий немолодой мужчина, который держался с таким чувством собственного достоинства, что нельзя было не распознать в нем дворецкого. Он посмотрел на их полицейские значки и заговорил с британским акцентом:

— Доброе утро, джентльмены. Прошу вас войти. — В просторном, обставленном дорогой мебелью холле он снова повернулся к ним. — Миссис Мэддокс-Даваналь сейчас говорит по телефону. Она просила вас подождать здесь.

— Нет, так дело не пойдет, — резко возразил Эйнсли. — Поступило сообщение, что в доме была стрельба, и мы пройдем на место преступления немедленно.

Вправо от холла уходил застланный ковровой дорожкой коридор, в дальнем конце которого маячила фигура полицейского в форме.

— Тело здесь! — окликнул он детективов.

Заметив, что Эйнсли готов направиться туда, дворецкий издал протестующий возглас:

— Но миссис Даваналь особо просила…

— Как вас зовут? — перебил Эйнсли.

— Холдсворт.

— А имя? — вмешался Хорхе, сразу заносивший все в блокнот.

— Хэмфри. Но вы должны понять, что…

— Нет, Холдсворт, — с нажимом сказал Эйнсли, — это вы должны понять, что этот дом — место преступления и тут сейчас распоряжаемся мы. Сюда скоро прибудет еще много наших людей. Не чините им препятствий, но и не уходите, нам нужно будет вас допросить. Просьба также оставить все вещи в доме на своих местах и ничего не трогать. Ясно?

— Предположим, — ответил Холдсворт обиженно.

— И передайте миссис Мэддокс-Даваналь, что она нам скоро понадобится.

Эйнсли прошел коридором. За ним следовал Хорхе.

— Сюда, пожалуйста, сержант. — Указал им путь патрульный, на нагрудном значке которого можно было прочитать фамилию НАВАРРО, подведя к дверям комнаты, являвшей собой странное сочетание спортзала и кабинета. Эйнсли и Хорхе с блокнотами в руках остановились на пороге и осмотрелись.

Это было очень большое и светлое помещение, залитое лучами рассветного солнца сквозь проемы настежь распахнутых французских окон, с видом на заросший цветами патио и дальше — на синеву залива и океан вдалеке. Ближе всего к детективам, подобно спартанцам-караульным, выстроились в ряд с полдюжины тренажеров — сияющий хром, черная кожа. Командиром выделялся среди них тренажер с грузами, рядом располагался имитатор академической гребли, бегущая дорожка со встроенным компьютером, шведская стенка и еще два снаряда, назначение которых невозможно было определить сразу. Всего тысяч на тридцать долларов, прикинул на глазок Эйнсли.

И тут же располагался элегантный, нет — совершенно роскошный кабинет с удобными стульями, бюро, конторками, рядами дубовых книжных полок, тесно уставленных переплетенными в натуральную кожу фолиантами. А в центре всего — красивый, современный письменный стол и далеко отодвинутое кресло с подвижной высокой спинкой.

Между столом и креслом на полу распласталось тело мужчины. Труп лежал на правом боку, левая верхняя часть черепа была полностью снесена, по плечам расползлось багровое пятно с вкраплениями раздробленной кости и мозговых тканей. Огромная лужа полусвернувшейся крови растеклась по ковру, пропитав легкие брюки и белую рубашку мертвого человека.

Орудия убийства нигде не было видно, но по всем приметам это было огнестрельное оружие.

— С тех пор как вы прибыли сюда, здесь никто ничего не трогал? — Хорхе адресовал этот вопрос патрульному Наварро.

— Нет, я службу знаю, — мотнул головой молодой полисмен, но почти сразу его осенило. — Но вообще-то я застал здесь жену покойного. Она могла… Спросите лучше у нее самой.

— Спросим непременно, — заверил Хорхе. — Но на этот вопрос вы сами должны ответить для протокола. Насколько можно судить, отсутствует орудие убийства. Вы видели его в этой комнате или где-либо еще?

— Искал как проклятый. Ничего.

— А что миссис Мэддокс-Даваналь, — вмешался Эйнсли, — как она вам показалась по первому впечатлению?

Наварро задумался, потом неуклюжим взмахом руки указал на труп.

— Вообще-то, если подумать, что это был ее муж и все такое… она что-то была странно спокойна, почти равнодушна. Я даже удивился. И потом она…

— Что она? — нетерпеливо спросил Эйнсли.

— Она сказала мне, что приедут телевизионщики WBEQ. Это их собственный канал.

— Это всем известно. Дальше что?

— Она хотела, чтобы я, то есть она приказала мне пропустить их сюда. Я сказал ей, что надо дождаться детективов из отдела убийств. Ей это очень не понравилось.

Молодой полицейский снова замялся, и Хорхе пришлось слегка поднажать на него:

— Ну, что там у вас еще, выкладывайте!

— Понимаете, у меня создалось впечатление, что эта леди привыкла всем и вся командовать и не любит, когда ей перечат.

— Приятно встретить наблюдательного патрульного, — пробормотал Хорхе, делая пометку в своем блокноте.

И он принялся за обычную процедуру вызовов на место экспертов-криминалистов, судебного медика и представителя прокуратуры. Это значило, что скоро в этой комнате и по всему дому станет многолюдно, начнется кропотливая работа.

— Пойду осмотрюсь, — сказал Эйнсли.

Стараясь ступать осторожно, он подошел к балконной двери. Он еще с порога заметил, что одна из ее створок чуть приоткрыта. Приглядевшись, он заметил с наружной стороны свежие следы взлома. Внутри патио он увидел коричневые следы, какие мог оставить человек, ступивший во влажную землю или грязь. В дальнем конце двора у самой стены была разбита цветочная клумба, на которой Эйнсли ясно различил те же следы, словно кто-то перемахнул через стену и подобрался к дому с тыла. Отпечатки были оставлены кроссовками или другой спортивной обувью.

Между тем за несколько минут ясное с утра небо заволокли угрожающие тучи, в любой момент мог пойти дождь. Эйнсли поспешил вернуться в дом и дать Наварро указание обнести полицейским заграждением задворки и выставить патрульного охранять улики.

— Как только прибудет группа криминалистов, — сказал он Хорхе, — заставь их сразу же сфотографировать следы в патио, пока не смыло дождем. И пусть сделают гипсовые слепки с отпечатков подошв на клумбе. Похоже, кто-то проник в дом, — продолжал Эйнсли. — Сделать это можно было только до того, как покойный пришел в эту комнату.

Хорхе взвесил услышанное и сказал:

— Так или иначе, но Мэддокс-Даваналь видел незваного гостя, в него ведь стреляли в упор, значит, тот подошел к нему совсем близко. Судя по всем этим штуковинам для накачки мускулов, парень должен был оказать сопротивление, однако никаких следов борьбы что-то не видно.

— Его могли застигнуть врасплох. Преступник спрятался, а потом неожиданно напал сзади.

— Но где же он прятался?

Оба сыщика еще раз оглядели просторную комнату. Хорхе первым указал на зеленые бархатные шторы по обеим сторонам балконной двери. Правая штора была собрана и закреплена в углу петлей декоративного шнура, зато левая свисала свободно. Эйнсли подошел к ней и осторожно потянул на себя. Позади шторы на ковровом покрытии были видны следы грязи.

— Я прослежу, чтобы криминалисты их обработали, — сказал Хорхе. — А сейчас неплохо было бы разобраться с хронологией. Когда наступила смерть, в котором часу обнаружен труп…

В этот момент появился дворецкий Холдсворт и обратился к Эйнсли:

— Миссис Мэддокс-Даваналь готова принять вас. Извольте следовать за мной.

Эйнсли заколебался. Вообще говоря, при расследовании убийства сыщик вызывал к себе для допроса свидетелей, а не наоборот. Хотя, с другой стороны, вполне понятно, что несчастная женщина предпочла бы не идти в комнату, где до сих пор лежит труп ее мужа. Разумеется, Эйнсли имел право допросить любого, включая и членов семьи Даваналь, в здании управления полиции, но только что это могло ему дать?

— Хорошо, пойдемте, — кивнул он Холдсворту, а Хорхе сказал: — Я вернусь с информацией о том, что и когда произошло.

Гостиная, куда препроводили Эйнсли, по своим размерам, стилю и роскошной обстановке была совершенно под стать остальному дому. Фелиция Мэддокс-Даваналь сидела в большом, обитом парчой кресле с подголовником. Это была красивая женщина лет сорока, с породистыми, аристократическими чертами лица: прямым носом, широкими скулами, высоким лбом и выдававшим преждевременную в таком возрасте подтяжку подбородком. Ее густые светло-русые волосы, в которых играли лучи солнца, были свободно распущены по плечам. Короткая кремовая юбка, ничуть не скрывавшая точеных ног, сочеталась с того же оттенка шелковой блузкой и широким, украшенным золотым орнаментом поясом. Все в ее облике: лицо, прическа, маникюр — было тщательно ухоженным, холеным, одежда — безукоризненной, и она отлично осознавала это, отметил про себя Эйнсли.

Молчаливым жестом она пригласила его сесть в стоявшее перед ней антикварное французское кресло без подлокотников — шаткое и, как не без удивления обнаружил Эйнсли, решительно неудобное. Впрочем, если это была попытка с самого начала заставить его испытывать неловкость, то она не увенчалась успехом.

Эйнсли начал беседу, как делал обычно при подобных обстоятельствах:

— Позвольте выразить вам глубочайшие соболезнования в связи с гибелью вашего мужа…

— Не надо, — оборвала его Даваналь тоном, в котором не слышалось ни малейших эмоций. — Я сама справлюсь с личными проблемами. Давайте ограничимся рамками официального разговора. Вы, я полагаю, сержант?

— Сержант Малколм Эйнсли, — он чуть не добавил «мэм» к этой фразе, но сдержался. Характер на характер, посмотрим, чья возьмет.

— Что ж, тогда прежде всего позвольте узнать, по какому праву телевизионной группе с моего собственного канала, а он принадлежит Даваналям полностью, не дают войти в дом, который также является собственностью нашей семьи?

— Миссис Мэддокс-Даваналь, — сказал Эйнсли негромко, но твердо, — в виде любезности я отвечу на ваш вопрос, хотя думаю, что ответ вам и так ясен. Но затем мы перейдем к допросу, и вести его буду я. — Он почувствовал на себе холодный немигающий взгляд ее серых глаз и выдержал его с завидным спокойствием.

— Так вот, по поводу телегруппы, — продолжил он. — В этом доме при не выясненных пока обстоятельствах погиб человек, и, кому бы дом ни принадлежал, на данный момент здесь распоряжается полиция. Властью, данной нам законом, мы имеем полное право не допускать к месту преступления журналистов. Подчеркну, любых журналистов. А теперь, когда с этим покончено, я хотел бы услышать все, что вам известно о смерти вашего мужа.

— Минуточку! — В него был уставлен изящный указательный пальчик. — Кто ваш непосредственный начальник?

— Лейтенант Лео Ньюболд.

— Всего лишь лейтенант? Тогда прежде чем продолжить нашу беседу, я обсужу ваши методы с начальником полиции Майами.

Эйнсли понял, что неожиданно и на пустом месте произошел конфликт. Он мог бы отнести его за счет стресса, в который обычно повергает людей убийство, но слишком живо помнил слова патрульного Наварро: эта леди привыкла всем и вся командовать и не любит, когда ей перечат.

— Конечно, мадам, — сказал он, — вы свободны в любой момент воспользоваться телефоном и позвонить мистеру Кетлиджу. Только не забудьте проинформировать его, когда закончите свою беседу с ним, что вы задержаны, а за отказ оказать полиции содействие в расследовании смерти вашего супруга я буду вынужден в наручниках доставить вас для допроса в управление полиции города.

Они сидели друг против друга. Эйнсли кожей ощущал, до какой степени он ей ненавистен. Фелиция Даваналь отвела взгляд в сторону, потом снова посмотрела на Эйнсли и произнесла уже совершенно другим тоном:

— Задавайте свои вопросы.

Он не получил, да и не мог получить удовольствия от своей тактической победы. Строго официальным тоном он спросил:

— Когда и как вам стало известно, что ваш муж мертв?

— Примерно в половине восьмого утра я зашла в спальню мужа — она на том же этаже, что и моя. Мне нужно было его кое о чем спросить. Когда его там не оказалось, я спустилась в кабинет. Он часто просыпался ни свет ни заря, а кабинет был его любимым местом. Так я обнаружила труп и сразу же вызвала полицию.

— О чем вы хотели его спросить?

— О чем? — к такому вопросу Даваналь не подготовилась, а Эйнсли упрямо повторил его.

— Я собиралась… — спесь улетучилась, ей теперь не хватало слов. — Сейчас уже не помню.

— Ваши с мужем спальни соединены между собой?

— Нет… — наступила неловкая пауза. — Вообще-то странно спрашивать о таких вещах.

Так уж ли странно? — подумал Эйнсли. Пока было совершенно неясно, зачем миссис Даваналь в такой час понадобилось увидеться с мужем. А отсутствие двери между спальнями супругов многое проясняло в их отношениях.

— В вашего мужа стреляли, — сказал он вслух. — Вы слышали выстрел или похожий звук?

— Нет, ничего.

— Значит, не исключена вероятность, что вашего супруга убили задолго до того, как вы обнаружили тело?

— Не исключена.

— У мистера Мэддокс-Даваналя были неприятности или враги? Вы знаете кого-то, кто мог желать его смерти?

— Нет, — миссис Даваналь, полностью овладев собой, продолжала:

— Мне лучше сообщить вам сразу то, что вы все равно рано или поздно узнаете. Мы с мужем не были близкими людьми в полном смысле этого слова. У него были свои интересы, у меня — свои, и они никак не пересекались.

— И давно вы с ним жили разными интересами?

— Примерно шесть лет. А женаты мы были девять.

— Между вами случались ссоры?

— Нет, — решительно ответила она, но тут же поправилась: — У нас были, конечно, размолвки по разным пустякам, но никогда ничего существенного.

— Кто-то из вас собирался подать на развод?

— Нет, нас обоих вполне устраивала такая жизнь. Мне самой статус замужней женщины давал определенные преимущества, в какой-то степени делал меня свободнее. Что же до Байрона, то он извлекал из всего этого вполне ощутимые выгоды.

— Какие же?

— Видите ли, до того, как мы поженились, Байрон был очень привлекательным и популярным у слабого пола молодым мужчиной, но и только — ни денег, ни блестящей карьеры. После женитьбы на мне он добился и того, и другого.

— Нельзя ли более конкретно?

— Ему дважды доверяли важные руководящие посты. Сначала в правлении универмагов Даваналей, затем — на телеканале WBEQ.

— И он занимал один из них до сих пор? — спросил Эйнсли.

— Нет, — Фелиция чуть помедлила с объяснением. — По правде говоря, Байрон ни на что не годился. Он был ленив да и особых способностей за ним не замечалось. Под конец пришлось полностью отстранить его от всякого участия в нашем бизнесе.

— А что же потом?

— Потом семья просто стала платить ему что-то вроде пенсии. Поэтому я и сказала про ощутимые выгоды.

— Не могли бы вы назвать мне сумму?

— Это имеет какое-нибудь значение?

— Быть может, и не имеет, хотя на одном из этапов следствия эта информация все равно всплывет.

Помолчав несколько секунд, Фелиция сказала:

— Ему причиталось двести пятьдесят тысяч в год. К тому же он жил здесь совершенно бесплатно, и даже все эти его любимые тренажеры достались ему даром.

Четверть миллиона долларов в год за то, чтобы ничего не делать! Смерть Байрона Мэддокса этой семье была, безусловно, выгодна, заметил про себя Эйнсли.

— Если я правильно угадала, о чем вы подумали, те должна вам сразу сказать, что вы глубоко заблуждаетесь, — сказала миссис Мэддокс-Даваналь. Эйнсли промолчал, и она закончила свою мысль:

— Послушайте, я не буду понапрасну тратить слова и время, убеждая вас, но вы должны понять, что для такой семьи, как наша, эти деньги — пустяк, карманная мелочь, — она помедлила. — Гораздо важнее, что, хотя я и не любила Байрона, давно уже не любила, он был мне по-своему дорог. Можно сказать, что я буду тосковать.

Последняя фраза была произнесена доверительно, как неожиданное признание. С тех пор как началась их беседа, враждебность хозяйки куда-то улетучилась. Потерпев поражение в открытом противостоянии, она сдалась и превратилась в доброжелательного союзника, подумал Эйнсли. Впрочем, он не принял на веру всего, что сообщила ему Фелиция Мэддокс-Даваналь. Особенно сомнительным представлялся ее рассказ о том, как она обнаружила труп мужа. В то же время чутье подсказывало ему, что она его не убивала, хотя, вероятно, знала или догадывалась, кто это сделал. Так или иначе, но что-то она скрывала.

— Кое-чего я по-прежнему не понимаю, — сказал Эйнсли. — Вы уверяете меня, что муж вам был дорог, несмотря на то, что вы отдалились друг от друга. Но в то же время, когда вы обнаруживаете его тело, вас больше всего беспокоит, чтобы сюда побыстрее прибыла съемочная группа с вашего телевидения. Создается впечатление…

— Я понимаю, что вы имеете в виду! — перебила она. — Что я вела себя чересчур хладнокровно, не так ли? Должно быть, я действительно хладнокровный человек, но прежде всего я прагматик.

Она замолчала.

— Договаривайте, раз уж начали, — сказал Эйнсли.

— Я сразу поняла, что Байрон мертв, хотя не имела понятия, кто мог убить его. Передо мной был факт, и ничего изменить я уже не могла. Зато я реально могла сделать так, чтобы именно WBEQ — моя телекомпания, в которую я вкладываю всю душу, опередила конкурентов и сообщила новость первой. Так я и поступила. Вызвала группу, а когда ее сюда не пустили, позвонила на студию и передала в отдел новостей все, что мне было известно. Сейчас о случившемся уже знает вся Флорида, быть может — вся страна, и мы дали эту новость первыми, что крайне важно при той жесткой конкуренции, какую ведут между собой телевизионщики.

— Но ведь с вашим немалым опытом вы не могли не знать, что телегруппу к месту преступления не допустят?

— Конечно, я это знала, — скорчила гримасу Фелиция. — Попытка не пытка, так ведь? Я всегда стремлюсь к невозможному. Это у меня в крови.

— Достойно восхищения при любых других обстоятельствах, но не при расследовании убийства. Они обменялись долгими взглядами.

— А вы не совсем обычный полисмен, — сказала она затем. — Что-то в вас есть такое… Я пока не поняла, что именно, но вы отличаетесь от своих коллег и… это будоражит мое любопытство. — Она впервые за все время улыбнулась, и в этой улыбке таился легкий намек на чувственность.

— У меня еще остались к вам вопросы, если не возражаете, — сказал Эйнсли по-прежнему сугубо официальным тоном.

— Спрашивайте, раз нужно, — вздохнула она.

— Кто еще находился в доме прошлой ночью, конкретно — в семь тридцать нынче утром, когда вы, по вашим словам, обнаружили труп мужа?

— Дайте подумать…

Она ответила; в процессе разговора открылись новые факты.

Ее родители — Теодор и Юджиния Даваналь — жили в этом же доме, но сейчас находились в Италии. Теодор, собственно говоря, и являлся ныне царствовавшим монархом династии Даваналь, хотя многие свои полномочия уже возложил на Фелицию. Его камердинер и горничная Юджинии тоже имели в доме свои комнаты, но сейчас улетели в Италию вместе с хозяевами.

Старейшим из Даваналей был Вильгельм. Этот патриарх, которому уже исполнилось девяносто семь лет, занимал верхний этаж дома. За ним ухаживали слуга и его жена, исполнявшая обязанности сиделки.

— Дедушка и сейчас здесь, а мистер и миссис Васкезес при нем, хотя их почти не видно и не слышно, — пояснила Фелиция.

По ее словам, несмотря на старческий маразм, у Вильгельма Даваналя случались периоды просветления, «хотя теперь все реже и реже».

Еще в доме жил дворецкий Хэмфри Холдсворт вместе с женой-поварихой. Для двух садовников и шофера, у каждого из которых была семья, отвели отдельную постройку на задах усадьбы.

Эйнсли понимал, что всех этих людей придется допросить о событиях прошедшей ночи.

— Давайте вернемся к тому моменту, когда вы обнаружили, что ваш муж мертв, — сказал он Фелиции. — Как я понял, вы находились в его кабинете, когда прибыл патрульный Наварро?

— Да, — она не торопилась с ответом, явно обдумывая его. — То есть, как только я обнаружила Байрона, я сразу бросилась вызывать полицию по телефону в холле. А потом… Не могу сразу объяснить этого, но что-то заставило меня туда вернуться. Вероятно, я просто еще была в шоке. Это случилось так внезапно и так испугало меня…

— Я могу вас понять, — сказал Эйнсли с сочувствием. — Меня интересует другое. В этих двух случаях, когда вы оставались наедине с телом мужа, вы ничего не трогали у него в комнате? Ничего не передвигали и не меняли в обстановке?

— Абсолютно ничего, — покачала головой Фелиция. — Наверное, я чисто инстинктивно понимала, что не должна ничего трогать. К тому же, я не могла, просто не в силах была себя заставить даже близко подойти к несчастному Байрону или к его столу… — голос ее сорвался.

— Спасибо, — сказал Эйнсли. — С вопросами пока все.

Фелиция Мэддокс-Даваналь поднялась. Она уже снова полностью контролировала свои эмоции.

— Мне искренне жаль, — сказала она, — что наш разговор начался на неприятной ноте. Быть может, со временем мы сумеем больше понравиться друг другу.

Неожиданно она протянула руку и прикоснулась к руке Эйнсли, пробежав кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони. Это продолжалось секунду или две — не больше. Затем она резко повернулась и вышла из комнаты.

Оставшись в одиночестве, Эйнсли прямо из гостиной сделал два звонка по радиотелефону. Потом вернулся в тренажерный зал и кабинет Байрона Мэддокса, где было теперь оживленно. Прибыла и уже принялась за дело группа криминалистов, медэксперт Сандра Санчес склонилась над трупом. Представитель прокуратуры Кэрзон Ноулз наблюдал, задавал вопросы, вел записи.

Эйнсли сразу заметил, что за окнами идет дождь, но Хорхе Родригес успокоил его:

— Они успели сделать снимки следов и гипсовые отливки тоже.

Фотограф устанавливал штатив, чтобы заснять грязные пятна за опущенной шторой, после этого грязь подотрут, а образец пошлют на анализ. По всему помещению шел поиск отпечатков пальцев.

— Нужно поговорить, — сказал Эйнсли. Отведя Хорхе в сторонку, он передал ему содержание своей беседы с Фелицией Мэддокс-Даваналь и продиктовал имена людей, которых надлежало допросить. — Я вызвал папашу Гарсия. Он поможет тебе в работе со свидетелями и во всем остальном. А мне нужно ехать.

— Уже? — Хорхе посмотрел на него с любопытством.

— Да. Нужно повидать кое-кого, кто знает подноготную наших династических семей, в том числе и этой. Может, что-нибудь мне присоветует.

Глава 26

Само ее имя было легендарным. В свое время она считалась известнейшим криминальным репортером страны. Ее слава распространялась далеко за пределы Флориды и столицы штата Майами, где она, по большей части, черпала информацию для своих репортажей. Она была ходячей энциклопедией фактов и имен — не только в преступном мире, но и в политике, бизнесе, богеме, что неудивительно, если учесть, насколько часто нити преступлений вели именно в эти социальные слои. Ныне она почти отошла от дел. «Почти» в данном случае означало, что если ее вдруг обуревало желание поработать, она писала книгу, за которой издатели заранее выстраивались в очередь, а публика расхватывала в считанные дни, хотя в последнее время писательством она занималась все реже, предпочитая просто сидеть в окружении своих воспоминаний и собак — трех китайских мопсов Эйбла, Бейкера и Чарли. Но ни острота интеллекта, ни память не изменили ей.

Звали ее Бет Эмбри, и хотя возраст свой она скрывала так тщательно, что он не был указан даже в самом подробном справочнике «Кто есть кто в Америке», ей перевалило за семьдесят. Жила она в высотном жилом комплексе Оукмонт-Тауэр в Майами-Бич в квартире с видом на океан. Малколм Эйнсли был одним из ее многочисленных друзей.

Он позвонил ей из дома Даваналей и попросил о встрече.

— Знаю, знаю, зачем я тебе понадобилась, — приветствовала она его с порога. — В новостях показали, как ты въезжал к Даваналям и, как обычно, сцепился с репортерами.

— С тобой я никогда не ссорился, — напомнил он.

— Это потому, что ты меня побаивался.

— Я до сих пор тебя боюсь.

Оба рассмеялись. Эйнсли приложился к ее щеке Эйбл, Бейкер и Чарли подпрыгивали вокруг них и заходились лаем.

Хотя Бет Эмбри никогда не была красива в общепринятом смысле, живая естественность каждого ее движения и неподражаемая мимика делали ее привлекательнее иных красавиц. Высокорослая и худая, она держала спортивную форму несмотря на возраст, а в одежде отдавала предпочтение джинсам и ярким рубашкам из хлопка — в этот день на ней была ковбойка в желто-белую клетку.

Они познакомились десять лет назад, когда пожилая газетчица стала навязчиво появляться везде, где следствие вел Эйнсли, и настаивать на личной встрече с ним. Поначалу это безумно его раздражало, но потом он обнаружил, что беседы с ней дают ему не меньше новых идей и информации, чем он мог дать ей. Научившись ей доверять, Эйнсли стал подкидывать Бет сенсационные сюжеты, убедившись, что она отлично маскирует свои источники. Ему случалось не единожды обращаться к ней за помощью и советом, так было и в этот раз.

— Подожди секундочку, — сказала она, сгребла своих собачонок в охапку и отнесла в соседнюю комнату. Вернувшись, спросила:

— Слышала я, ты был при казни Элроя Дойла? Что, захотелось увидеть торжество справедливости?

— Я был там не по своей воле, — покачал головой Эйнсли. — Дойл захотел поговорить со мной.

Ее брови взлетели высоко:

— Предсмертное признание? Тянет на недурной очерк.

— Вполне возможно, но только не сейчас.

— Я все еще пописываю. Обещаешь отдать мне этот материал?

Эйнсли раздумывал, но не долго.

— О'кей, если буду вести это дело и дальше, постараюсь, чтобы ты первая узнала подробности. Но пока никому ни слова.

— Само собой! Разве я подводила тебя когда-нибудь?

— Нет, — признал он, хотя с Бет Эмбри нужно всегда оставлять за собой свободу маневра.

Разговор о Дойле напомнил Эйнсли, что Руби Боуи уже должна была начать свое расследование. Он надеялся как можно быстрее раскрыть свалившееся на него новое преступление.

— Ну что, поговорим о Даваналях не для печати? — спросил он Бет.

— Поговорим, но только тогда уж и не для протокола, — кивнула она. — Пишу я сейчас редко — нахальная молодежь потеснила старушку, но за историю с Даваналем могу и побороться.

— Я был уверен, что ты о них знаешь немало. Не волнуйся, твое имя ни в каких протоколах фигурировать не будет.

— Даванали — это наша история. А судьба Байрона Мэддокс-Даваналя, как они заставили его именоваться, сложилась весьма печально. Я нисколько не удивлена, что его убили, но еще меньше удивилась бы, узнав, что он сам наложил на себя руки. Кстати, у тебя есть подозреваемые?

— Пока нет. На первый взгляд, убийца проник в дом извне. Но объясни же мне, чем судьба Байрона была так уж печальна?

— Ему на собственной шкуре довелось познать ту истину, что не хлебом единым жив человек, даже если это не простой хлеб, а бутерброд с толстым слоем масла, — Бет хихикнула. — Узнаешь, откуда я это цитирую?

— Конечно. А сама-то ты знаешь, что цитируешь из разных источников? Начало из Второзакония, а конец из Матфея и Луки.

— Ну, ты даешь! Все-таки семинария — это как пожизненное клеймо, а? Не хочешь снова влезть в сутану? Она будет тебе к лицу. — Прилежная прихожанка. Бет никогда не упускала случая пройтись по поводу прошлого Эйнсли.

— Издевайся… Тебе я всегда подставлю другую щеку. Это, между прочим, тоже из Матфея и Луки. А теперь расскажи мне о Байроне.

— Так и быть. Сначала он стал для семьи символом надежды на продолжение славных традиций Даваналей в новом поколении, потому они и принудили его после женитьбы на Фелиции взять двойную фамилию. Она — единственный отпрыск Даваналей, и если у нее не будет детей, что теперь вполне может случиться, их род прервется. Судя по тому, сколько спермы разбазарил Байрон по всему Майами, Фелиции тоже ее перепало немало, но только что-то без толку.

— Я слышал, что и в семейном бизнесе он не преуспел.

— Не то слово! Это была просто катастрофа. Наверняка тебе об этом рассказала сама Фелиция, как и про отступные, которые они ему платили, чтобы он только не лез больше в дела фирмы, так?

— Угадала.

— Было нетрудно. Фелиция всем плачется. Она до такой степени презирала его, что он должен был чувствовать себя последним ничтожеством.

— Как ты думаешь, Фелиция могла убить мужа?

— А ты сам как считаешь?

— По-моему, нет.

Бет решительно помотала головой.

— Верно, она не стала бы его убивать. Во-первых, Фелиция слишком умна, чтобы сотворить такую колоссальную глупость. Во-вторых, Байрон был ей нужен.

Эйнсли припомнились слова Фелиции о том, что такая жизнь вполне устраивала их обоих, а ей давала в некотором смысле больше свободы.

Нетрудно было догадаться, что это за «свобода».

Бет посмотрела на него испытующе:

— Ты ведь все и сам понял, я надеюсь? Имея Байрона в тылу, ей не приходилось опасаться, что один из ее многочисленных мужчин чересчур возомнит о себе и начнет склонять ее к замужеству.

— У нее так много любовников?

Бет зашлась от смеха.

— Со счета собьешься! Фелиция просто пожирает мужчин. Как только очередной надоедает, следует смена караула. А стоит какому-нибудь выскочке пристать к ней с серьезными намерениями, ей достаточно сказать: «Прости, дорогой, но я замужем».

Бет снова смерила его лукавым взглядом.

— Послушай, а с тобой она часом не заигрывала?.. Я так и знала! Она попробовала на тебе свои чары. И не отпирайся, ты уже покраснел.

— Это длилось всего мгновение, — покачал он головой. — И вообще, скорее всего мне просто показалось…

— Ничего тебе не показалось, друг мой. Учти, если ты ей хотя бы немного понравился, она от тебя так не отстанет. И тогда берегись: медок у этой пчелки сладок, но и жалит она пребольно.

— Поговорим лучше о династии Даваналей. Давно ли она возникла?

— В конце прошлого века… — Бет ненадолго задумалась. — Да, я почти уверена: в тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Они выпустили о самих себе книжку, я кое-что из нее запомнила. Сайлас Даваналь и его жена Мария эмигрировали сюда из Верхней Силезии. Это где-то между Германией и Польшей. У него водились какие-то деньги, хотя и немного, на них он открыл лавку, которая к концу его жизни превратилась в универмаг «Даваналь», составивший основу богатства семьи. У Сайласа и Марии родился сын Вильгельм…

— Который сейчас уже на ладан дышит, не так ли?

— О, это опять Фелиция тебе нашептала. Жена Вильгельма умерла много лет назад, но сам он, несмотря на сверхпочтенный возраст, еще держится молодцом. Я слышала, в их доме ничто не ускользает от его внимания. Рекомендую тебе с ним потолковать.

А Фелиция говорила о старческом маразме, отметил про себя Эйнсли.

— Поговорю с ним непременно, — сказал он вслух.

— Как бы то ни было, — продолжала Бет Эмбри, — с течением десятилетий семья Даваналей становилась все богаче и влиятельнее. В этом смысле вершин достигли Теодор и Юджиния Даваналь. Оба они по характеру типичные тираны…

— По-моему, этим отличаются все богачи.

— Здесь ты не совсем справедлив. Некоторые из них просто болезненно самолюбивые и гордые люди.

— А чем им гордиться?

— Всем. Они всегда тщательно оберегали свою репутацию. В глазах других они должны выглядеть безукоризненно, казаться воплощенным совершенством, своего рода высшей расой. И потому свои маленькие грешки и пороки они прячут от чужих глаз так надежно, что даже тебе, опытному сыщику, будет нелегко до них докопаться.

— Судя по тому, что ты мне рассказала, — заметил Эйнсли, — Фелиция ведет себя совсем не безупречно.

— Это потому, если угодно, что она более современный человек. Но и она тоже весьма дорожит честью семьи хотя бы по той причине, что этого требуют от нее родители, которые все еще крепко держат семейные деньги в своих руках. Они долго не могли ей простить Байрона. Этот малый потому и получал от них щедрую подачку, что они стараются сохранить в тайне нелады в семейной жизни Фелиции. По большому счету им плевать, какой образ жизни ведет дочь, главное, чтобы все было шито-крыто.

— И что же, удается все скрывать?

— К большому огорчению Теодора и Юджинии, не совсем. По моим сведениям, недавно в семье был грандиозный скандал, и старики выдвинули ультиматум: если Фелиция еще раз посмеет запятнать позором имя Даваналей, она лишится возможности руководить своей обожаемой телекомпанией…

Они разговаривали еще какое-то время. В обмен на информацию Эйнсли поделился с Бет Эмбри некоторыми деталями дела Мэддокс-Даваналь.

— Спасибо, Бет, — сказал он, когда настало время прощаться, — беседы с тобой всегда дают мне пищу для размышлений.

Освобожденные из заточения Эйбл, Бейкер и Чарли проводили его заливистым лаем.

Когда Малколм Эйнсли вернулся в усадьбу Даваналей, пластиковый мешок с останками Байрона Мэддокс-Даваналя как раз укладывали в машину, чтобы отправить на вскрытие в морг округа Дейд. Сандра Санчес уехала раньше, оставив следственной группе заключение, что смерть наступила между пятью и шестью часами утра, то есть примерно за два часа до того, как Фелиция сообщила о случившемся в полицию.

В комнате покойного уже было не столь оживленно, хотя ведущий криминалист Хулио Верона продолжал рыскать в поисках улик.

— Найдите для меня позже минутку, — сказал он Эйнсли. — Мне нужно будет вам кое-что показать.

— О'кей, Хулио.

Но сначала он поговорил с детективами Хорхе Родригесом и Хосе Гарсией.

— Какие новости? — спросил он.

— Он думает, что это сделал дворецкий. — Хорхе с ухмылкой кивнул на Гарсию.

— Очень смешно! — вяло парировал тот. — Просто я не верю этому Холдсворту, вот и все. Я допросил его и нутром чую, он лжет.

— В чем же?

— Во всем. Что не слышал выстрела или другого шума, хотя живет на этом же этаже. Что не заходил в эту комнату, пока его не позвала жена покойного уже после того, как позвонила в полицию. Голову готов отдать на отсечение, он что-то скрывает от нас.

— Вы уже проверили его прошлое? — спросил Эйнсли.

— Само собой. Он все еще британский подданный. У нас в Штатах живет по Грин-карте уже пятнадцать лет. Ничего криминального за ним не водится. Я позвонил также в иммиграционную службу Майами, где на него заведено досье.

— Есть что-нибудь интересное?

— Как это ни странно, за Холдсвортом числилось правонарушение в Англии, и у него хватило ума сообщить об этом, когда он подавал на Грин-карту. Такие вещи рано или поздно все равно всплывают, хотя в его случае это сущие пустяки.

— И все-таки, что же?

— Когда ему было восемнадцать — то есть тридцать три года тому назад — он стащил бинокль из чужой машины. Это дело заметил полисмен и задержал его. Он сразу признал свою вину, получил два года испытательного срока и больше ни в чем замечен не был. Парень из иммиграционной службы сказал, что при выдаче видов на жительство они закрывают глаза на мелкие правонарушения, тем более совершенные так давно, если о них честно заявляют. Словом, я только попусту потратил время.

— Ничто никогда не бывает зря, сохрани свои записи, — покачивал головой Эйнсли. — Опрос других свидетелей что-нибудь дал?

— Почти ничего, — ответил Хорхе. — Двое — жена шофера и садовник — припомнили, что слышали звук, похожий на выстрел, но решили, что это выхлопная труба машины. Они не в состоянии сколько-нибудь точно определить, в котором часу это случилось. Говорят только, что было еще совсем темно.

— Со стариком кто-нибудь разговаривал? Я имею в виду Вильгельма Даваналя.

— Нет.

— Тогда я сам это сделаю, — подытожил Эйнсли. Потом он, Хорхе и Гарсия подошли к Хулио Вероне, находившемуся в дальнем углу комнаты.

— Посмотрите-ка на это, — командир группы криминалистов запустил руку в резиновой перчатке внутрь пластикового пакета и достал маленький позолоченный будильник, поставив его на письменный стол Байрона Мэддокс-Даваналя.

— Мои люди обнаружили эти часики именно там, куда я их сейчас поставил, — пояснил он. Потом достал снимок, сделанный «полароидом». — Вот, это хорошо видно на фотографии. Теперь, если вы посмотрите на заднюю крышку будильника, то увидите следы крови. Для такой маленькой поверхности ее там достаточно много. А между тем… — Он выдержал эффектную паузу. — …Между тем, если предположить, что это кровь убитого, она никак не могла испачкать тыльную сторону будильника, если он тут стоял.

— Ну, и какой отсюда вывод? — спросил Эйнсли.

— В момент убийства или сразу после него часы уронили со стола на испачканный кровью пол. Позже некто — это мог быть сам убийца — заметил часы, поднял и поставил на то место, где их и снял наш фотограф.

— Остались отпечатки пальцев?

— Да, и вполне четкие. Но что еще важнее — на будильнике только два кровавых следа пальцев и больше никаких других отпечатков.

— Стало быть, если мы найдем обладателя этих пальчиков, можно считать, что убийца у нас в руках! — обрадованно воскликнул Хосе Гарсия.

— А вот это уже вам решать, парни, — пожал плечами Верона. — Скажу только, что к тому, кто оставил отпечатки на часах, у меня нашлись бы весьма неприятные вопросы. Но в любом случае мы сверимся с картотекой, и если там найдутся такие же отпечатки, к утру это будет известно. Еще сутки уйдут на анализ крови и сравнение ее с кровью покойного. Впрочем, я думаю, следующая наша находка заинтересует вас еще больше. Прошу взглянуть.

Он подвел детективов к шкафчику из полированного дуба, стоявшему поблизости от тренажеров.

— Эта штука была заперта, но в ящике стола нашелся к ней ключик, — Верона жестом фокусника распахнул створки, обнажив внутренность, обитую красным бархатом, на котором особенно эффектно смотрелась сталь оружия. Здесь были дробовик системы «Браунинг», полуавтоматический охотничий «Винчестер» и карабин-автомат «Гроссман» двадцать второго калибра, стоявшие рядком прикладами в пазах и с зафиксированными металлическими защелками стволами. Правее на двух крючках висел девятимиллиметровый пистолет «Глок» — под ним были крючки, тоже предназначавшиеся для пистолета, но на них ничего не было.

Внутри шкафа были устроены выдвижные ящички. Верона вытянул два из них и продолжил свои пояснения:

— Совершенно очевидно, что Мэддокс-Даваналь любил пострелять. Здесь вот он хранил патроны для дробовика, обоих ружей и «Глока», в который, кстати, еще и вставлена полная обойма. А еще у него припасена коробка патронов для пистолета калибра триста пятьдесят семь.

— Патроны есть, а револьвера нет? — спросил Эйнсли.

— Именно так. Здесь не хватает пистолета, и это вполне мог быть «Магнум».

— Интересно знать, имел ли Мэддокс-Даваналь разрешения на свой арсенал, — заметил Эйнсли. — Это кто-нибудь проверял?

— Нет пока, — ответил Верона.

— Давайте сделаем это немедленно. — Эйнсли по радиотелефону связался с отделом по расследованию убийств. Ему ответил сержант Пабло Грин.

— Сделай милость, Пабло, подойди к компьютеру, — попросил Эйнсли. — Мне нужно кое-что посмотреть в регистре огнестрельного оружия округа Дейд.

И после небольшой паузы:

— Запроси на фамилию Мэддокс-Даваналь, имя — Байрон… Да, мы все еще там… Неплохо было бы установить, на что у него были разрешения.

Дожидаясь информации, Эйнсли спросил Верону:

— Пулю, которой убили Мэддокса, удалось обнаружить?

— Да, — кивнул Верона. — Мы нашли ее на полу у плинтуса за письменным столом. Она прошла через голову жертвы навылет, ударилась в стену и упала. Пуля сильно сплющена и до результатов экспертизы ничего нельзя утверждать, хотя она вполне может быть триста пятьдесят седьмого калибра.

Эйнсли снова приложил ухо к радиотелефону.

— Да, Пабло, слушаю тебя. — Он принялся быстро делать записи в блокнот. — Есть!.. Понял тебя… Да, сходится… Этот тоже… И этот… Ага! Ну-ка повтори еще раз… Так, записано… И это все?.. Спасибо тебе, Пабло.

Закончив разговор, он сообщил остальным:

— Все это оружие зарегистрировано на имя Мэддокс-Даваналя, как и триста пятьдесят седьмой «Магнум» системы «Смит и Вессон», которого здесь нет.

Все четверо немного помолчали, обдумывая смысл сказанного.

— Скажите мне, парни, — заговорил первым Гарсия, — неужели у меня одного возникло подозрение, что если хозяина убили из пропавшего пистолета, то убийцу скорее всего нужно искать среди обитателей дома?

— Правдоподобная версия, — согласился Хорхе. — Хотя и посторонний, который оставил следы в патио и взломал балконную дверь, тоже мог завладеть пистолетом и уже потом спрятаться за шторой.

— Откуда постороннему знать, где хозяин хранит оружие или ключ от оружейного шкафа? — возразил Гарсия.

— Это могло быть известно всем приятелям Мэддокса, — сказал Эйнсли. — Любители оружия — большие хвастуны. Их хлебом не корми, дай свои пушки кому-нибудь показать. Есть еще одно обстоятельство. Хулио говорит, что в «Глоке» полная обойма, а значит, и «Магнум» мог быть заряжен.

— И готов к стрельбе, — подытожил Гарсия.

— Не горячись, Хосе, — сказал Эйнсли. — Я не исключаю твоей версии, но мы не должны на ней зацикливаться.

— Вот что нам нужно прежде всего, послушайте, — вмешался Верона. — В этой комнате мы сняли множество отпечатков пальцев. Теперь пусть каждый, кто живет в доме и хотя бы иногда заходит сюда, даст нам снять свои пальчики.

— Я берусь это организовать, — вызвался Хорхе Родригес.

— Не забудь Холдсворта, — сказал Эйнсли, — да и миссис Даваналь тоже.

В тот вечер и на следующее утро «Кровавое убийство в доме супербогачей Даваналей», как окрестили это дело репортеры, оставалось главной темой выпусков новостей по радио и телевидению не только во Флориде, но и по всей стране. Большинство газет вышли с перепечаткой текста интервью Фелиции Мэддокс-Даваналь, которое она дала накануне собственному телеканалу WBEQ по поводу «зверского убийства» своего супруга. Как вы думаете, спросили ее, у полиции уже есть на примете подозреваемые? «Не знаю, кто у них там на примете, — ответила она, — но, по-моему, они в полной растерянности». Она сообщала затем, что семьей будет назначено вознаграждение за любую информацию, которая поможет арестовать и отдать под суд убийцу Байрона Мэддокс-Даваналя. «Деньги на это выделит мой отец, — заявила она, — как только оправится от шока, в который повергло его это известие, и вернемся из Италии».

Однако миланский репортер «Ассошиэйтед пресс», который безуспешно попытался взять у Теодора Даваналя интервью на следующий день после убийства его зятя, сообщил, что Теодора и Юджинию видели за обедом с друзьями в шикарном ресторане «Гуалтьеро Маркези», где оба много и от души хохотали.

Тем временем в особняке на авеню Брикелл следствие шло своим чередом. Утром второго дня Малколм Эйнсли, Хорхе Родригес и Хосе Гарсия снова встретились в кабинете-спортзале, принадлежавшем покойному.

Хорхе доложил, что две горничные и привратник согласились дать свои отпечатки пальцев добровольно.

— А вот миссис Даваналь решительно отказалась. Сказала, что не позволит так унижать себя в собственном доме. И дворецкий, этот Холдсворт, туда же.

— Что ж, дело хозяйское, — криво усмехнулся Эйнсли. — Хотя мне бы очень хотелось иметь отпечатки Холдсворта.

— Я могу попытаться срисовать его пальчики так, что он и не заметит, — вызвался Хорхе. Детективы нередко снимали отпечатки пальцев скрытно, хотя начальством это не поощрялось.

— Нет, в таком доме это чревато, — сказал Эйнсли и затем обратился к Гарсия: — А что в том старом английском деле на Холдсворта… Там упомянуто, что решил суд?

— Он признал свою вину, суд дал ему условный срок.

— Тогда у них непременно должны быть его отпечатки.

— Это через тридцать три года? — с сомнением покачал головой Гарсия.

— Британцы — народ скрупулезный; наверняка они их сохранили. Так что позвони еще раз своему человеку в службу иммиграции и пусть организуют пересылку отпечатков сюда через компьютер, да быстро.

— Хорошо, сейчас будет сделано, — достав свою рацию, Гарсия отошел в дальний угол комнаты.

— Будем надеяться, хоть это принесет вам удачу, — вступил в разговор Хулио Верона, приехавший несколько минут назад. — Отпечатки на будильнике ничего не дают. Ничего схожего ни у нас в досье, ни у ФБР. Да, между прочим, доктор Санчес хотела бы видеть одного из вас у себя в морге.

В ответ на вопрошающий взгляд Хорхе Эйнсли сказал:

— Мы вместе отправимся туда.

— Он странно умер, этот Мэддокс-Даваналь. Что-то здесь не то, — сказала доктор Сандра Санчес, сидевшая за рабочим столом в своем офисе на втором этаже здания морга округа Дейд на Десятой Северо-Западной авеню. Стол был завален папками и бумагами. Судебный медик Санчес держала перед собой несколько листков, исписанных ее убористым почерком.

— Что именно вам кажется странным, доктор? — поинтересовался Хорхе.

После некоторого раздумья она ответила:

— Смерть не укладывается в те версии, которые вы при мне обсуждали. Это не мое дело, конечно. Я ведь только должна установить для вас причину наступления смерти…

— Бросьте скромничать, Сандра, ваш вклад значительно весомее, мы все признаем это, — перебил Эйнсли.

— Спасибо, Малколм, ободрил. Ну так вот, речь о траектории пули. Ее трудно установить в точности, поскольку изрядная часть черепа была снесена. Однако после изучения его остатков под рентгеном могу утверждать, что пуля вошла под углом в правую щеку, пронзила глаз, затем мозг и вышла чуть повыше лобной кости.

— По-моему, маршрут вполне смертоносный, — заметил Хорхе. — Так в чем же здесь неувязка?

— В том, что застрелить человека подобным образом можно только в упор. Ствол пистолета при выстреле должен был по сути упираться ему в лицо.

— Наверное, все произошло так быстро, что жертва даже не поняла, что случилось, — предположил Хорхе.

— Может, и так, но в это трудно поверить. Перед нами встают в таком случае два вопроса. Во-первых, зачем стрелявший пошел на бессмысленный риск и приблизился к такому физически сильному противнику, как Мэддокс? Во-вторых, как бы быстро ни действовал убийца, Мэддокс чисто инстинктивно должен был оказать сопротивление, но никаких следов борьбы вы не обнаружили. Верно?

— Верно. Ты же сам мне указал на это, Хорхе, — напомнил Малколм Эйнсли. — Но только это еще не все, что вы хотели сказать, Сандра. Договаривайте.

— У меня, собственно, остался к вам один простой вопрос. Вы рассматривали версию самоубийства? Эйнсли помолчал, потом ответил медленно:

— Нет, не рассматривали.

— А какие для этого основания? — пылко встрял Хорхе. — Имеются отчетливые следы внешнего вторжения. Балконная дверь была взломана, снаружи оставлены следы, а главное — нет орудия преступления. При самоубийстве пистолет нашли бы сразу.

— Знаете, молодой человек, у меня со слухом все в порядке, — не менее пылко отозвалась Сандра Санчес. — Я, как уже было сказано, работала здесь рядом с вами более часа и слышала эти аргументы.

— Извините, доктор, — Хорхе слегка покраснел. — Я обдумаю ваш вопрос. Но ведь есть одна очевидная вещь… Когда человек стреляет в себя, на руке всегда остаются частички сгоревшего пороха. Вы их обнаружили?

— Нет, хотя я осмотрела обе руки перед вскрытием трупа, — ответила Санчес. — Впрочем, достаточно хотя бы небольшого знакомства с огнестрельным оружием, чтобы затереть или смыть пороховые ожоги. И отсюда еще один вопрос к вам, Малколм. Не думаете ли вы, что все эти улики могли быть сфабрикованы?

— Это действительно не исключено, — признал Эйнсли. — С вашей подачи мы рассмотрим это дело под иным углом зрения.

— Вот и хорошо, — Санчес удовлетворенно кивнула. — А я тем временем, если позволите, классифицирую этот случай как смерть при невыясненных обстоятельствах.

Глава 27

Среди записок, ожидавших Эйнсли по возвращении в отдел, была одна от Бет Эмбри. Она не подписалась, но Эйнсли узнал номер телефона и сразу же перезвонил.

— Я тут опросила кое-кого из своих старых знакомых, — начала она без предисловий. — И узнала о Мэддокс-Даванале кое-что полезное для тебя.

— Ты просто душка. Бет. Рассказывай скорей.

— У парня были финансовые проблемы, и весьма серьезные. Кроме того, он обрюхатил молоденькую девчонку, и ее адвокат собирался взыскать алименты либо с него, либо с семьи Даваналь, если он будет упрямиться.

Поразительные известия стали поступать с завидной регулярностью, отметил про себя Эйнсли.

— Похоже, он действительно был по уши в дерьме, — сказал он. — Но у меня не идут из памяти слова, что ты сказала при нашей прошлой встрече. Что ты не удивилась бы, если бы Байрон сам наложил на себя руки.

— А что, дело приняло именно такой оборот? — Бет, казалось, и сама удивилась.

— Самоубийство — вполне вероятная версия, но пока лишь версия. Что тебе известно о его финансовых неурядицах?

— В двух словах, Байрон попросту проигрался в пух и прах. Задолжал деньги здешней мафии. Крупную сумму — больше двух миллионов долларов. Они грозились прикончить его или заложить Теодору Даваналю.

— Который не заплатил бы им ни гроша.

— Я совсем не уверена в этом. Людям, которые взлетели на самую верхотуру так стремительно, как Даванали, всегда есть что скрывать, и мафии, должно быть, много чего о них известно. Но все равно, если бы Теодор заплатил за Байрона долги, он как пить дать положил бы конец безбедной жизни зятя.

Эйнсли еще раз поблагодарил Бет и пообещал держать ее в курсе.

Хорхе, который как раз появился за своим рабочим столом, спросил:

— Так как насчет самоубийства? Вы принимаете эту версию всерьез?

— Я принимаю всерьез Сандру Санчес. К тому же теперь эта версия стала мне казаться куда более правдоподобной.

И он пересказал свой разговор с Бет Эмбри.

Хорхе тихо присвистнул.

— Но ведь если все это правда, то миссис Даваналь лжет. Я сам слышал, как она распиналась по «ящику», что ее мужа «зверски убили». Что же она скрывает?

Ответ на последний вопрос у Эйнсли уже был. Ключ к разгадке был в одном только слове, которое он услышал, когда Бет описывала ему семью Даваналей: «гордость». Как это она сказала? …В глазах других они всегда должны выглядеть безукоризненно, казаться воплощенным совершенством, своего рода высшей расой.

— Будем снова допрашивать миссис Даваналь? — спросил Хорхе.

— Непременно, но не сразу. Прежде нам нужно еще кое-что разузнать.

В этот же день, в среду, тело Байрона Мэддокса-Даваналя было выдано из морга округа Дейд его жене Фелиции, которая объявила, что отпевание и похороны покойного супруга состоятся в пятницу.

Весь день в четверг в усадьбе Даваналей шли приготовления к похоронам, и тактичные детективы из отдела убийств старались держаться как можно незаметнее. Но это не помешало Малколму Эйнсли воспользоваться лифтом особняка, чтобы подняться наверх и повидать супругов Васкезес, которые прислуживали патриарху семейства Вильгельму Даваналю. Для них на третьем этаже была отведена комната с кухней. Держались они дружелюбно, старались быть полезны и вообще, по первому впечатлению, казались людьми в высшей степени добросовестными. Да, им почти сразу стало известно о смерти Байрона. Это так ужасно! Да, мистер Вильгельм тоже знает, но на похоронах присутствовать не будет — такие стрессы не для него. И увидеться с ним сейчас мистер Эйнсли тоже никак не сможет, потому что он спит.

Карина Васкезес, почтенная матрона лет около шестидесяти, квалифицированная медсестра, пояснила:

— Наш старый джентльмен легко утомляется и потому много спит, особенно днем. Зато когда он бодрствует, что бы вам ни говорили его близкие, он зорок, как горный орел.

— Иной раз мне кажется, что он как хорошие старинные часы, — добавил ее муж Франческо. — Когда-нибудь они встанут, но до тех пор механизм работает четко.

— Хотел бы я, чтобы однажды и обо мне сказали то же самое, — усмехнулся Эйнсли и спросил: — Как вы думаете, старик сможет мне что-нибудь рассказать о смерти в своем доме?

— Я бы нисколько не удивилась, — ответила Карина Васкезес. — Он прекрасно осведомлен о всех семейных делах, но держит язык за зубами, а мы с Франческо не привыкли задавать слишком много вопросов. Еще скажу вам: мистер Вильгельм часто просыпается по ночам, так что он вполне мог что-то слышать. С нами он ничего не обсуждает, так что придется вам самому у него спросить.

Эйнсли поблагодарил обоих и сказал, что придет еще раз.

Несмотря на нехватку времени, Фелиция не пожалела усилий, чтобы организовать для покойного мужа пышные похороны. Для отпевания была избрана епископальная (и более чем внушительных размеров) церковь святого Павла в Корал-Гейблз. О церемонии были оповещены все средства массовой информации; с этого сообщения начинались все выпуски новостей по WBEQ. Все универмаги Даваналей в Майами и окрестностях закрылись в тот день на три часа, чтобы их служащие смогли присутствовать на отпевании, причем негласно всех предупредили, что уклонившихся занесут в черный список. Реквием прозвучал в исполнении многочисленного хора во главе с епископом, дьяконом и каноником. В числе тех, кто подставили под гроб плечо, были мэр города два сенатора штата и конгрессмен из Вашингтона, которых, как магнит металлическую стружку, притянуло к себе могущество дома Даваналей. Церковь была переполнена, хотя не могло не бросаться в глаза отсутствие Теодора и Юджинии Даваналей, так и не выбравшихся из Милана.

Малколм Эйнсли, Хорхе Родригес и Хосе Гарсия пришли на похороны, но не оплакивать покойного, а внимательнейшим образом вглядеться в лица присутствовавших. Конечно, имелись веские основания подозревать самоубийство, но и того, что Байрона Мэддокс-Даваналя убили, тоже пока нельзя было полностью исключить, а, как известно, некая мистическая сила нередко приводит убийц на похороны своих жертв.

Помимо сыщиков здесь работала и группа из трех криминалистов, которые с помощью скрытой камеры снимали церемонию и фиксировали номера автомашин тех, кто приехал проводить Байрона в последний путь.

Ближе к вечеру того же дня, когда детективы уже вернулись к себе в отдел, к ним на этаж привели офицера в форме иммиграционной службы, которому нужен был Хосе Гарсия.

Они были знакомы и обменялись дружескими рукопожатиями.

— Я подумал, что лучше передать тебе это лично, — сказал гость и протянул детективу конверт. — Здесь те отпечатки, что ты запрашивал. Только что переданы электронной почтой из Лондона.

— Даже не знаю, как тебя благодарить! — просиял добродушный Гарсия.

Поболтав немного с посетителем, он проводил его до выхода. Когда Гарсия вернулся, Эйнсли был занят телефонным разговором. Потоптавшись немного рядом с ним, Гарсия не выдержал и сам отправился в соседний отдел к Хулио Вероне.

Через десять минут Гарсия вернулся. При этом он с порога возвестил:

— Эй, сержант! Важные новости!

Эйнсли резко развернул свое кресло.

— Этот сукин сын Холдсворт! Дворецкий… Я же говорил, что он лжет! Его отпечатки пальцев криминалисты нашли на будильнике. Никаких сомнений, совпадение полное. К тому же, Верона уже получил результаты анализа крови. На часах была кровь покойного.

— Отличная работа, Хосе… — начал Эйнсли, но был прерван возгласом от другого стола:

— Сержанта Эйнсли к телефону по седьмой линии!

Сделав жест остальным помолчать, Эйнсли снял трубку и назвался. В ответ он услышал женский голос:

— Сержант, это Карина Васкезес. Мистер Вильгельм сейчас бодрствует и говорит, что был бы рад вас видеть. Мне кажется, он что-то знает. Но только приезжайте скорее, пожалуйста. А то он опять заснет…

Положив трубку, Эйнсли со вздохом сказал:

— У тебя в самом деле важные новости, Хосе, и они дают нам крепкую ниточку. Но есть еще кое-что, чем я вынужден заняться прежде всего.

Поднявшись вместе с Эйнсли на четвертый этаж особняка Даваналей, миссис Васкезес провела его в огромную спальню, отделанную панелями светлого дуба и широкими окнами, выходившими на залив. В центре комнаты стояла необъятных размеров кровать под балдахином, в которой, откинувшись на подушку, сидел хрупкий крошечный человечек — Вильгельм Даваналь.

— К вам мистер Эйнсли, — объявила Карина Васкезес. — Тот самый полицейский, которого вы изволили согласиться принять.

Между делом она придвинула к изголовью кровати стул.

Сидевший в постели кивнул и негромко произнес, сделав жест в сторону стула:

— Соблаговолите присесть.

— Спасибо, сэр.

Усаживаясь, Эйнсли услышал из-за спины шепот миссис Васкезес:

— Не будете возражать, если я останусь здесь?

— Нисколько. Даже буду рад. — Если ему предстоит услышать нечто важное, свидетельница может оказаться полезной.

Эйнсли вгляделся в сидевшего перед ним старика. Несмотря на более чем почтенный возраст и старческую немощь, Вильгельм Даваналь сохранил патрицианский облик и ястребиные черты лица. Совершенно седые волосы сильно поредели, но были аккуратно расчесаны. Голову он держал прямо и горделиво. Только мешки отвисшей кожи на лице и шее, слезящиеся глаза и дрожь в пальцах напоминали, что это тело пережило почти столетие треволнений и тягот земных.

— Жаль Байрона… — голос старика был так слаб, что Эйнсли пришлось напрячь слух. — Мужик он был бесхребетный и бесполезный для бизнеса, но мне он все равно нравился. Часто заходил проведать меня, не то что остальные. Те вечно слишком заняты. Иногда он мне что-нибудь читал. Вы уже знаете, кто убил его? Эйнсли решил говорить начистоту:

— Мы не думаем, что его убили, сэр. Рассматривается версия самоубийства.

На лице старика не отразилось никаких эмоций; Он немного помолчал и вымолвил:

— Я догадывался. Он как-то мне признался, что жизнь его пуста.

Эйнсли поспешно делал записи. А миссис Васкезес шепнула:

— Не теряйте даром времени. Если у вас есть вопросы, поторопитесь их задать.

Эйнсли кивнул.

— Мистер Даваналь, в ночь с понедельника на вторник вы не слышали какого-нибудь звука, похожего на выстрел?

Когда старик ответил, голос его словно окреп.

— Конечно, слышал. Совершенно отчетливо. Я сразу понял, что это было. И время заметил.

— И в котором часу это произошло, сэр?

— Вскоре после половины шестого. У меня часы со светящимся циферблатом. — Нетвердой рукой Вильгельм Даваналь указал на небольшой столик слева от кровати.

В заключении Сандры Санчес говорилось, что смерть Байрона Мэддокс-Даваналя наступила между пятью и шестью часами утра, отметил про себя Эйнсли.

— После того как прозвучал выстрел, вы слышали что-нибудь еще?

— Да, ведь окна я держу открытыми. Минут пять спустя внизу началась возня. Голоса… Там, в патио.

— Вы узнали, кто говорил?

— Холдсворт. Это наш…

Он внезапно замолчал, и Эйнсли пришлось поторопить его:

— Да, я знаю, что это ваш дворецкий. Вы узнали еще кого-нибудь?

— Мне кажется… Я слышал… — голос затухал. Затем он попросил: — Дайте воды.

Васкезес принесла стакан и помогла ему отхлебнуть много. Сразу после этого веки Вильгельма Даваналя сонно смежились, голова запрокинулась. Медсестра осторожно помогла ему сползти вниз под одеяло и повернулась к Эйнсли.

— Это пока все. Мистер Вильгельм проспит теперь, вероятно, часов семь или восемь. — Она приподняла голову Даваналя и слегка поправила подушку. — Пойдемте, я провожу вас.

Когда они вышли из спальни, Эйнсли остановил ее.

— Я здесь не впервые, миссис Васкезес, и найду дорогу сам. Сейчас для меня гораздо важнее, чтобы вы сделали кое-что еще.

— Что именно? — Она вскинула на него встревоженный взгляд.

— Чуть позднее мне понадобится получить у вас под присягой письменные показания обо всем, что вы только что слышали. Поэтому был бы признателен, если бы вы нашли укромный уголок, где можно занести это на бумагу.

— Понимаю… Конечно, я готова сделать это, — сказала Карина Васкезес. — Дайте знать, когда вам понадобятся мои показания.

По дороге в полицейское управление Эйнсли размышлял за рулем, не имя ли Фелиции хотел произнести Вильгельм Даваналь?

— Мне нужен ордер на арест Хэмфри Холдсворта, подозреваемого в убийстве Байрона Мэддокс-Даваналя, — сказал Эйнсли лейтенанту Ньюболду.

Вместе с Хорхе Родригесом и Хосе Гарсия он пришел в кабинет начальника и, справляясь со своими заметками, проинформировал его об уликах, собранных против Холдсворта.

— Только его отпечатки пальцев обнаружены на будильнике, запятнанном кровью убитого. Учитывая расстояние между столом, где стояли часы, и трупом, приходим к заключению, что именно Холдсворт поднял их с пола и поставил на место. Кроме того, Холдсворт солгал допросившему его детективу Гарсия, заявив, что не знал об убийстве Байрона Мэддокс-Даваналя пока ему не сообщила об этом Фелиция Мэддокс-Даваналь после ее звонка в полицию, который, напомню, был ею сделан в семь тридцать две утра. Утверждение Холдсворта полностью опровергают показания Вильгельма Даваналя о том, что примерно в пять тридцать утра в день убийства он ясно слышал громкий звук выстрела, а несколько минут спустя — голос Холдсворта. Даваналь хорошо знает дворецкого и абсолютно уверен, что это был именно он. Звук доносился из-под окна спальни мистера Даваналя, которое выходит в патио, непосредственно примыкающее к комнате, где было совершено преступление.

— Ты в самом деле считаешь Холдсворта убийцей? — спросил Ньюболд.

— Если сугубо между нами, сэр, то нет, — ответил Эйнсли. — Но у нас достаточно оснований, чтобы доставить его сюда, хорошенько припугнуть и заставить говорить. Он прекрасно осведомлен обо всем, что произошло в доме Даваналей; по этому поводу у нас троих сложилось единое мнение.

При этом он бросил взгляд на своих коллег.

— Сержант прав, сэр, — отважился высказаться Гарсия. — Это действительно единственный способ установить истину. Бьюсь об заклад, тамошняя леди Макбет не разожмет своих лилейных губ, чтобы сделать признание.

Родригес кивком обозначил свое согласие.

— Если я дам разрешение, каким будет твой план, Малколм? — поинтересовался Ньюболд.

— Выписать ордер нынче же вечером и найти судью, который его подмахнет. А завтра прямо по утру отправиться брать Холдсворта. Сидя в наручниках в машине с решетками на окнах, он начнет лучше соображать что к чему. Вдобавок, чем быстрее мы увезем его из дома Даваналей, тем лучше.

— Что ж, похоже, у нас нет другого выхода, — сказал Ньюболд. — Действуй.

Без десяти шесть утра, еще в совершеннейшей тьме Эйнсли и Хорхе Родригес въехали в усадьбу Даваналей на машине без маркировки. За ними следовал бело-голубой полицейский фургон, в котором сидели двое патрульных.

У парадного входа в дом все четверо вышли из машин и, как было оговорено заранее, Родригес взял роль командира на себя. Он первым подошел к массивной двери и вдавил кнопку звонка, не отпуская ее пальцем несколько секунд. Затем выдержал паузу и позвонил еще раз, потом дал несколько трелей подряд, после чего изнутри донеслись смутные звуки и мужской голос:

— Кто там еще? Не шумите, я уже иду.

Проскрежетал тяжелый засов, одна из створок двери на несколько сантиметров приоткрылась, уперевшись в толстую цепочку. В образовавшейся щели возникло лицо дворецкого Холдсворта.

— Полиция! — провозгласил Хорхе Родригес. — Откройте, пожалуйста.

Звякнул металл, двери распахнулись. На пороге им предстал впопыхах одетый Холдсворт — рубашка застегнута на две пуговицы, пиджак лишь наброшен на плечи. Обозрев прибывшую группу целиком, он вскричал:

— Господи! Что еще стряслось?

Хорхе придвинулся ближе. Он произнес внятно и громко:

— Хэмфри Холдсворт, я располагаю ордером, чтобы арестовать вас по обвинению в убийстве Байрона Мэддокс-Даваналя. Должен предупредить, что с этого момента вы имеете право хранить молчание… Вы не обязаны говорить со мной и отвечать на мои вопросы…

Нижняя челюсть Холдсворта отвисла. На лице отразился ужас.

— Постойте! Подождите! — У него перехватило дыхание. — Это ошибка! Я здесь ни причем…

Хорхе невозмутимо продолжал:

— Вам также предоставляется право воспользоваться услугами адвоката. Если вы не располагаете средствами для этого, общественный защитник будет приглашен бесплатно…

— Нет! Нет! Нет! — закричал Холдсворт и сделал попытку выхватить документ, который показывал ему Родригес.

Но Эйнсли оказался проворнее. Он шагнул вперед и поймал руку дворецкого, ухватив за запястье:

— Успокойтесь и выслушайте! Здесь нет никакой ошибки.

Хорхе закончил и скомандовал Холдсворту:

— А теперь — руки за спину!

И прежде чем дворецкий смог что-нибудь понять, на нем защелкнулись наручники. Эйнсли сделал знак патрульным:

— Можете забирать его.

— Послушайте меня! — взмолился Холдсворт. — Это вопиющая несправедливость! И потом, я обязан поставить в известность миссис Даваналь! Она сумеет принять меры, чтобы…

Но невозмутимые полисмены уже подтащили его к своему фургону, открыли заднюю дверь и впихнули арестанта на сиденье. Бело-голубая машина тронулась, в ее клетке метался и кричал арестант.

Полицейские доставили Холдсворта в комнату для допросов отдела по расследованию убийств, где пристегнули наручниками к стулу. Эйнсли и Родригес, приехавшие следом, дали арестованному полчаса побыть в одиночестве, а затем вместе вошли к нему и уселись по противоположную от него сторону простого металлического стола.

Холдсворт бросал на них испепеляющие взгляды, но заговорил значительно спокойнее, чем незадолго до того на пороге дома Даваналей.

— Я требую адвоката и немедленно. Кроме того, я настаиваю, чтобы вы объяснили мне…

— Минуточку! — Эйнсли поднял вверх руку. — Вы требуете адвоката, и ваше требование будет удовлетворено. Однако до того, как ваш защитник приедет сюда, мы не вправе ни о чем вас спрашивать, а также отвечать на ваши вопросы. Поэтому нам лучше будет пока покончить с некоторыми мелкими формальностями.

Он кивнул Родригесу, который тут же открыл свою папку и достал из нее бланк и блокнот.

— Назовите свое имя полностью, — попросил он.

— Но ведь вам оно прекрасно известно, — фыркнул дворецкий.

Чуть наклонившись к нему, Эйнсли спокойно бросил:

— Если вы нам поможете, дело пойдет гораздо быстрее.

Пауза. Недовольное сопение. И затем:

— Хэмфри Ховард Холдсворт.

— Дата рождения?

Когда все необходимые сведения были получены, Родригес протянул ему бланк.

— Подпишите, пожалуйста, вот это. Здесь сказано, что вы были информированы о своих правах и предпочли отвечать на вопросы только в присутствии адвоката.

— Ну, и как же, по-вашему, я могу это подписать? — свободной левой рукой Холдсворт указал на пристегнутую наручниками к стулу правую. Родригесу пришлось освободить его от оков. Пока Холдсворт массировал себе правое запястье и недоверчиво разглядывал лежавшую перед ним бумагу, Эйнсли поднялся.

— Я на секунду, — сказал он Хорхе, а потом подошел к двери, открыл ее, высунулся из комнаты наружу и прокричал в совершенно пустой коридор:

— Эй, эти старые отпечатки пальцев из Англии нам пока не нужны! Мы будем ждать адвоката, так что принесете их нам позже!

Холдсворт порывисто повернул голову.

— Что это еще за отпечатки из Англии?

— Извините, — ответил вернувшийся к столу Эйнсли, — но мы не можем продолжать нашу беседу, пока не прибыл адвокат.

— И сколько же придется ждать? — спросил Холдсворт нетерпеливо.

— Откуда нам знать? — пожал плечами Родригес. — Это ведь ваш адвокат.

Холдсворт негодовал:

— Я хочу, чтобы мне сию секунду сказали, о каких отпечатках пальцев идет речь!

Родригес посмотрел на него с прищуром и осторожно спросил:

— Вы, стало быть, согласны продолжить наш разговор, не дожидаясь приезда адвоката?

— Да, да, черт возьми!

— Тогда не надо подписывать этот документ. Вот вам другой, где говорится, что вы ознакомлены со своими правами и предпочли…

— Ладно, короче! — Холдсворт схватил со стола шариковую ручку и быстро подписал протянутый ему бланк. Потом повернулся к Эйнсли: — А теперь рассказывайте.

— Это ваши отпечатки пальцев. Они были взяты у вас тридцать шесть лет назад, — голос Эйнсли звучал ровно и размеренно. — Нам их переслали из Англии, и они полностью совпадают с теми, что мы обнаружили на будильнике в комнате убитого. На нем, к тому же, были пятна крови жертвы.

На этот раз молчание длилось дольше. Холдсворт помрачнел, понурил голову и сказал:

— Да… Помню, это я поднял чертов будильник с ковра и поставил на стол. Как-то бессознательно…

— Почему вы убили Байрона Мэддокс-Даваналя, мистер Холдсворт? — таким был следующий вопрос Эйнсли.

Лицо дворецкого изобразило гримасу боли, и он заговорил, совершенно уже не сдерживаясь:

— Я не убивал его! Это было вообще не убийство! Этот идиот сам пустил себе пулю в лоб!

Холдсворту дорого обошлось его признание. Он сломался. Зажав голову ладонями, он медленно мотал ею из стороны в сторону и рубил фразы:

— Я же предупреждал миссис Даваналь. Я говорил ей, что ничего не выйдет. Что в полиции дураков не держат, и все выплывет наружу. Но нет! — она ничего не желала слушать. Она ведь всегда все знает лучше! Как же она ошибалась! А теперь еще и это!

Он поднял взгляд, влажный от слез.

— Мое старое дело в Англии… Откуда вы взяли отпечатки? Я же заявил о нем при въезде в страну.

— Да, нам об этом известно, — сказал Родригес. — Дело в общем-то пустяковое. Оно не в счет.

— Я прожил в Америке пятнадцать лет! — Холдсворт уже рыдал. — И никаких неприятностей… А теперь, на тебе — обвинение в убийстве!

— Если вы сказали нам правду, это обвинение легко может быть с вас снято, — заверил Эйнсли. — Хотя в настоящий момент ваше положение более чем серьезно. Сейчас вы должны нам помочь и ответить на все вопросы, ничего не скрывая.

— Спрашивайте, — Холдсворт выпрямился и поднял голову. — Я скажу все, что знаю.

Картина событий оказалась достаточно проста. За четыре дня до того Холдсворта и Фелицию Мэддокс-Даваналь разбудил в пять тридцать утра громкий хлопок выстрела. Они столкнулись перед дверью комнаты Байрона, — оба в ночных рубашках, вошли и увидели его распластанным на полу с продырявленным черепом. В правой руке он сжимал рукоятку пистолета.

— Меня чуть не стошнило. Я просто не знал, что делать, — рассказывал дворецкий Эйнсли и Родригесу. — Зато миссис Даваналь сохраняла полное хладнокровие. Она очень сильная. Взяла все под свой контроль и начала давать указания, мы были уверены, что во всем доме бодрствуем мы одни.

Если верить Холдсворту, Фелиция распорядилась:

«Никто не должен знать, что мой муж покончил с собой». Это ляжет пятном на честь всей семьи, сказала она, и мистер Теодор никогда не простит ей, если правда выплывет, поэтому дело нужно представить как убийство.

— Я пытался убедить ее, что ничего не получится, — оправдывался Холдсворт. — Я предупреждал ее, что в полиции не дураки сидят, нас выведут на чистую воду, но она ничего не желала слушать. Она заявила, что не раз бывала со съемочными группами на местах преступлений и в точности знает, как все устроить. От меня она потребовала клятвы молчать, напомнив, скольким я обязан этой семье. Мне остается теперь только сожалеть, что я поддался на…

— Давайте пока придерживаться только фактов, — перебил Эйнсли. — Куда вы дели пистолет?

— Миссис Даваналь вынула его из руки Байрона. Это был один из пистолетов, что он держал у себя в кабинете.

Эйнсли поневоле вспомнил, что ответила Фелиция, когда он спросил, не трогала ли она чего-нибудь в комнате, когда осталась там наедине с трупом мужа. «…Я не могла, просто не в силах была себя заставить даже близко подойти к несчастному Байрону или к его столу…»

— Где сейчас находится это оружие?

— Я… я не знаю, — ответил Холдсворт не сразу.

— Все вы знаете! — Родригес поднял голову от записей, которые вел непрерывно. — Или по крайней мере догадываетесь.

— Но послушайте! Миссис Даваналь спросила меня, куда ей деть пистолет, чтобы его никто не нашел. Я посоветовал выбросить его в канализационный люк — здесь есть один неподалеку.

— Она так и поступила?

— Не знаю… Я не хотел! Правда!

Родригес не дал ему передышки:

— А снаружи дома? Взломанная дверь балкона, следы внизу… Чья это работа?

— Боюсь, что моя. Я расковырял дверь большой отверткой, а следы оставил в старой паре кроссовок.

— Это тоже придумала миссис Даваналь?

На лице Холдсворта проступила гримаса стыда.

— Нет, это я сам.

— Где теперь кроссовки и отвертка?

— В то же утро еще до приезда полиции я прогулялся по нашей улице и выбросил все в мусорный бак. Его скоро увезли, я проследил.

— Это все? — спросил Эйнсли.

— Кажется… Хотя нет, есть еще кое-что. Миссис Даваналь принесла миску с теплой водой и губку, а потом протерла ею руку покойного Байрона. Ту, что держала пистолет. Она сказала, что нужно избавиться от частиц пороха. Научилась этому у своих телевизионщиков…

— Скажите, а вы сами чему-нибудь научились после всего этого? — немного зло спросил Родригес.

— Только доверять собственной интуиции. — Холдсворт впервые улыбнулся. — Я ведь сразу сказал, что в полиции дураков не держат.

— Вам еще рановато доверять своей интуиции полностью, — сказал Эйнсли, которому и самому стоило труда сдержать улыбку. — Ваши признания не освобождают вас от ответственности. Вы чинили препятствия следствию, способствовали сокрытию улик и занимались фальсификацией. На этом основании вы задержаны…

Минуту спустя Холдсворта препроводили в камеру предварительного заключения.

— Что дальше? — спросил Хорхе, когда они с Эйнсли остались наедине.

— Дальше? Самое время нанести визит миссис Даваналь.

Глава 28

Фелицию Даваналь они не застали дома. Было уже без десяти восемь. И никто не знал, куда она запропастилась.

— Я знаю только, что миссис Даваналь умчалась отсюда в расстроенных чувствах, — объяснила детективам Карина Васкезес, встретившая их в парадном холле особняка. — Слышала, как гравий из-под колес струей рвануло.

В отсутствие дворецкого горничная Вильгельма Даваналя стала чувствовать себя по-хозяйски и в нижних этажах дома.

— Это может быть связано с мистером Холдсвортом, — продолжила она, потом посмотрела поочередно на каждого из полицейских. — Вы ведь взяли его? В смысле — арестовали? Его жена места себе не находит. Сейчас висит на телефоне — адвоката ищет.

— Много чего произошло, — неопределенно ответил на ее вопрос Эйнсли. — Как вы, вероятно, знаете, в деле, которое мы здесь расследуем, не обошлось без обмана.

— Я с самого начала догадывалась, — призналась Васкезес. — Послушайте, а не к вам ли направилась миссис Даваналь?

— Не исключено, — кивнул Хорхе Родригес. Он тут же связался по рации с отделом и затем доложил Эйнсли: — Нет, там она не появлялась.

В этот момент они услышали шаги поднимавшегося снизу Франческо Васкезес, который, едва перевел дыхание, возвестил:

— Миссис Даваналь у себя на студии… На WBEQ! Они только что сказали, что в восемь часов она появится в прямом эфире с сообщением по поводу смерти своего мужа.

— Через три минуты, — заметил Эйнсли. — Где мы могли бы это посмотреть?

— Прошу за мной, — пригласила миссис Васкезес и провела их длинным коридором в ультрасовременный домашний кинотеатр. Гигантский телеэкран занимал одну из стен почти целиком. Франческо Васкезес нажал несколько кнопок на пульте управления, и появилась «картинка» — как раз заканчивался рекламный блок. Изображение сопровождалось прекрасным объемным звуком. Вслед за рекламой на экране появилась заставка «Утренние новости WBEQ», затем ведущая объявила:

— Только на нашем канале! Новый поворот в деле о гибели Байрона Мэддокс-Даваналя. Рассказывает генеральный директор WBEQ миссис Фелиция Мэддокс-Даваналь.

В кадре сразу же появилось крупным планом лицо Фелиции. Изумительно красивое лицо. Как догадывался Эйнсли, над ним немало потрудился стилист. Выражение его было сейчас серьезным.

— Присядьте, — сказала миссис Васкезес, указывая детективам на два ряда удобных кресел домашнего кинотеатра.

— Нет, спасибо, — отклонил приглашение Эйнсли, и все трое остались стоять.

Ровным тоном, отчетливо произнося каждое слово, Фелиция начала:

— Я обращаюсь к вам сегодня со смирением и покаянием, чувствуя необходимость сделать важное признание и попросить прощения у всех. Суть в том, что мой муж, Байрон Мэддокс-Даваналь не был убит, как заявила я сама и как под моим влиянием утверждали другие люди. Байрон ушел из жизни добровольно; это было самоубийство. Он мертв, а мертвые, как известно, сраму не имут.

Но жгучий стыд и чувство вины испытываю я сама. До того, как наступил этот момент истины, я говорила не правду об обстоятельствах смерти моего мужа, обманывала друзей и членов семьи, вводила в заблуждение средства массовой информации и полицию, скрывала улики и занималась их фальсификацией. Не знаю, какое наказание уготовано мне за это, но я покорно приму даже самое суровое.

Я приношу глубочайшие извинения моим друзьям, гражданам моего родного Майами, сотрудникам полиции и всем телезрителям. А теперь, когда я сделала признание и извинилась перед всеми вами, позвольте рассказать, что заставило меня отклониться от пути истинного и совершить все те поступки, о которых я упомянула выше.

— А ведь эта стерва снова нас обскакала, — шепнул Эйнсли на ухо Родригесу.

— Она поняла, что Холдсворт расколется, — так же тихо ответил Родригес, — и поторопилась покаяться, пока мы ее не прижали.

— Чтобы обставить миссис Даваналь, вам придется научиться вставать по утрам еще раньше, — громко сказала Карина Васкезес.

Фелиция продолжала представление, говорила она совершенно спокойно, но проникновенно:

— Еще в ранней юности под влиянием воззрений старших членов нашей семьи я приучилась считать самоубийство чем-то постыдным и трусливым бегством от ответственности, когда другим приходится разбираться с проблемами, которые накопил самоубийца. Исключением являются, разумеется, те случаи, когда причиной служат невыносимые физические страдания, то есть боль или смертельная болезнь. Но не это толкнуло на страшный шаг моего супруга Байрона Мэддокс-Даваналя.

Если уж говорить начистоту, наш брак не во всем был удачным. К моей величайшей печали, у меня нет детей…

Эйнсли смотрел на нее, слушал ее речь, и ему оставалось только гадать, много ли времени ушло у нее на подготовку этого шоу. Неискушенная публика вполне могла бы подумать, что она импровизировала, но у Эйнсли были на этот счет большие сомнения. Ему даже показалось, что она считывает текст с «телесуфлера». А что? В конце концов, она — полновластная хозяйка канала.

— Я должна сделать еще одно заявление, — продолжала Фелиция. — Я хочу сказать, что вся вина за случившееся лежит на мне и ни на ком другом. Один из наших слуг настоятельно советовал мне не делать того, на что я решилась. Я совершила ошибку, не вняв его здравому совету, поэтому мне в особенности хотелось бы обезопасить этого человека…

— Холдсворт сорвался с нашего крючка, — пробормотал Родригес.

— Я не знаю, — продолжала Фелиция, — какие проблемы, реальные или мнимые, заставили моего мужа покончить счеты с жизнью…

— Все ты знаешь! — не сдержался Родригес. Но Эйнсли уже отвернулся от экрана.

— Мы попусту теряем здесь время, — сказал он. — Поехали.

Когда они покидали дом, вдогонку им несся голос Фелиции Даваналь.

Вернувшись к себе в отдел, Эйнсли сразу же позвонил Кэрзону Ноулзу.

— Да, я имел удовольствие созерцать спектакль, который устроила эта дама, — сказал прокурор в ответ на вопрос детектива. — Актрисе такого могучего дарования впору получать «Оскара». Лицемерка…

— Вы думаете, все так это воспримут?

— Ни в коем случае! Только циничные работники прокуратуры да легавые. А все остальные будут лишь восхищаться ее благородной откровенностью — королевский блеск истинных Даваналей…

— Мы можем возбудить против нее дело?

— Ты, конечно, шутишь.

— Почему?

— А ты сам подумай, Малколм. У тебя против нее только дача ложных показаний и воспрепятствование следствию. И то, и другое — сравнительно незначительные правонарушения. Добавь к этому, что она — Даваналь и способна нанять лучших адвокатов страны. Ни один прокурор не возьмется за такое обвинение. И если ты думаешь, что я один такой трус, то спешу сообщить: я успел посоветоваться с Адель Монтесино. Она разделяет мое мнение.

— Так мы и Холдсворта должны будем отпустить?

— А как же? Никто не должен усомниться, что в Америке богатые и бедные равны перед законом. Пусть тоже гуляет. Я отменю ордер на арест.

— По-моему, вы не очень-то верите в американскую систему правосудия, господин советник юстиции?

— Да, я заразился недугом скептицизма, Малколм. Если услышишь, что изобрели средство от этой напасти, дай знать немедленно…

Казалось бы, на этом можно было поставить точку в деле Мэддокс-Даваналя, если бы не два постскриптума.

Первым из них стало телефонное сообщение на автоответчике Эйнсли с просьбой позвонить Бет Эмбри. Ведь Эйнсли сдержал слово: Бет знала подробности расследования. Тем не менее ни словечка за ее подписью не появилось пока в газетах. Почему? — с этого вопроса он начал телефонный разговор с ней.

— Потому что раньше я была рисковой журналисткой, а теперь потеряла кураж, — поведала она. — Начни я с самоубийства Байрона, пришлось бы вскрыть его связи с преступным миром, карточные долги и прочее. А значит, дошла бы очередь и до имени девушки, которая от него понесла. Она славная, и ей это совершенно ни к чему. Кстати, я хотела бы тебя с нею познакомить.

— Но ты согласна, что Фелиция лгала, когда уверяла, что причины самоубийства Байрона ей не известны?

— Что для Фелиции ложь, а что правда? Ты, например, знаешь? А я скажу… Только то, что ей на данный момент выгодно. Поговорим лучше о той девочке. У нее, между прочим, есть адвокат. Да ты ее знаешь! Это Лайза Кейн.

— Знаю. — Эйнсли симпатизировал Кейн. Молодая да ранняя, она часто защищала людей в суде совершенно бесплатно. Причем яростно отстаивала интересы тех, кто не мог оплатить ее услуги.

— Ты сможешь встретиться с ней завтра? — спросила Бет Эмбри.

Эйнсли сказал, что сможет.

Лайзе Кейн было тридцать три года, но она выглядела на десять лет моложе, а порой и вовсе походила на совсем юную первокурсницу колледжа: короткие рыжие волосы, румяное личико херувима без всяких следов косметики. На встречу с Эйнсли она приехала в джинсах и футболке.

Местом их свидания стал подъезд обшарпанного трехэтажного многоквартирного дома в Либерти-сити, печально известном своей криминогенностью районе Майами. Чтобы добраться туда, Эйнсли взял в гараже машину без полицейской маркировки. Лайза приехала на стареньком «фольксвагене-жуке».

— Сам не пойму, зачем я сюда приехал, — сказал Эйнсли и покривил душой: он отлично знал, что его привело на эту встречу любопытство.

— Моей клиентке и мне нужен совет, сержант, — сразу перешла к делу Лайза. — Бет сказала, что вы можете его дать.

Она повела его вверх по лестнице. Осторожно огибая кучи мусора и стараясь не угодить подошвами в собачьи экскременты, они поднялись на третий этаж и прошли по галерее с растрескавшимся цементным полом и ржавыми перилами. Перед одной из дверей Лайза остановилась и постучала. Им открыла молодая женщина — с виду ей едва ли было больше двадцати лет от роду — и пригласила их войти.

— Познакомьтесь, сержант. Это Серафина, — представила Лайза. — Серафина, это сержант Эйнсли, о котором я вам говорила.

— Спасибо, что приехали, — девушка протянула руку, которую Эйнсли пожал, одновременно оглядываясь по сторонам.

Квартирка представляла собой разительный контраст с грязью и запущенностью снаружи, здесь было чисто и уютно. Меблировка состояла из случайных вещей. Некоторые из них: книжный шкаф, два журнальных столика, кресло-качалка — были даже из дорогих, остальные выглядели победнее, но тоже были в хорошем состоянии. В соседней комнате, как успел заметить Эйнсли, бросив беглый взгляд, царил такой же порядок.

Он внимательнее присмотрелся к Серафине. Милая, с плавными манерами, она была одета в цветастую футболку и голубые лосины. Взгляд ее больших карих глаз, устремленный на Эйнсли, был печален. Очертания фигуры этой чернокожей девушки выдавали большой срок беременности.

— Прошу прощения за тот ужас, что творится на лестнице, — сказала она неожиданно низким, но приятным сопрано. — Байрон давно хотел, чтобы я…

Она покачала головой и не смогла закончить фразы. Ей на помощь пришла Лайза Кейн:

— Байрон хотел, чтобы Серафина перебралась в дом поприличнее, но что-то все время мешало. Давайте сядем, — она сделала жест в сторону кресел.

Когда они сели, Серафина заговорила снова, глядя Эйнсли прямо в глаза:

— Вам, вероятно, уже сказали, что у меня будут от Байрона детишки?

— Как это, детишки?!

— Мой врач сказал вчера, что это близнецы. — Она улыбнулась.

— Должна посвятить вас в некоторые подробности, — вмешалась Лайза. — Байрон Мэддокс-Даваналь и Серафина познакомились благодаря тому, что она снабжала его наркотиками. А я познакомилась с ней, когда помогла избежать тюрьмы за наркоторговлю. Ее условный срок уже кончился и больше она этим не промышляет. Да и Байрон перестал принимать наркотики за много месяцев до своей смерти. Он вообще только изредка баловался ими.

— Все равно мне стыдно вспоминать об этом, — Серафина ненадолго отвела взгляд. — Я просто была в отчаянном положении.

— У Серафины есть сын, которому уже четыре года, — пояснила Лайза. — Вообразите: молодая мать-одиночка, без всякой поддержки со стороны или хотя бы возможности устроиться на работу. Ей не приходилось особенно выбирать, как заработать на пропитание для себя и своего малыша.

— Это нетрудно понять, — сказал Эйнсли с сочувствием. — Но только что у нее могло быть общего с Мэддокс-Даваналем?

— Вероятно, они были нужны друг другу. Как бы то ни было, но Байрон начал приезжать сюда, это было бегством от той, другой жизни. Серафина сумела быстро отучить его от наркотиков — сама она вообще к ним не притрагивалась. Не спрашивайте, была ли между ними любовь. Главное, что им нравилось быть вместе. У Байрона водились деньги. Немного, я думаю, но достаточно, чтобы поддержать Серафину материально. Он купил ей кое-что, — она обвела рукой комнату, — и давал наличные на еду и оплату квартиры. Она смогла бросить прежнее занятие.

«Еще бы у Байрона не было денег! — подумал Эйнсли. — Вам столько и не снилось!»

— Добавлю еще, хотя это и так очевидно, что они были любовниками, — сказала Лайза.

— Только не подумайте, что я хотела от него забеременеть, — вмешалась в разговор Серафина. — Наверное, плохо предохранялась. Но Байрон вовсе не рассердился, когда я ему сказала. Он обещал обо всем позаботиться. Его беспокоило что-то другое, очень сильно беспокоило. Однажды сказал, что попался в мышеловку. И почти сразу после этого перестал приезжать.

— Это случилось с месяц назад, — сказала Лайза. — Помощь тоже прекратилась с того времени. Тогда-то Серафина и обратилась ко мне. Я звонила в дом Даваналям, но Байрон к телефону не подходил и мне не перезванивал, как я просила. «Хорошо же!» — подумала я и отправилась в «Хавершем и…» Ну, вы знаете, такое длинное название.

Эйнсли знал. Речь шла о престижной адвокатской конторе Хавершема, у которого было столько совладельцев, что название фирмы на бланке занимало две длинных строчки. Услугами именно этих адвокатов чаще всего пользовались Даванали.

— И вам удалось чего-нибудь добиться? — спросил он.

— Да, — ответила Лайза. — Поэтому мне и нужен ваш совет.

Как явствовало из рассказа Лайзы, в конторе Хавершема работали достаточно опытные люди, чтобы принять молодого, никому не известного адвоката всерьез. Адвокат Джаффрус внимательно все выслушал и пообещал разобраться с жалобой ее клиентки. Через несколько дней Джаффрус позвонил Лайзе и назначил новую встречу. Состоялась она примерно за неделю до самоубийства Байрона Мэддокс-Даваналя.

— Обошлось без волокиты, — рассказывала Лайза. — Очевидно, они без труда установили, что жалоба обоснована. Даванали согласились оказывать Серафине материальную поддержку, но при одном условии: никогда и ни при каких обстоятельствах их имя не должно упоминаться в связи с будущим ребенком, и они желали получить гарантии этого.

— Какие гарантии, каким образом? — спросил Эйнсли.

Как объяснила Лайза, Серафина должна была дать письменную клятву, что организовала свою беременность искусственно, через банк спермы и от неизвестного донора. А справку в подтверждение этому они собирались добыть в банке спермы.

— Такие справки недешево обходятся, — заметил Эйнсли. — А сколько же они собирались платить Серафине?

— Пятьдесят тысяч в год. Но это еще до того, как мы узнали, что будут близнецы.

— Даже для одного ребенка маловато.

— Я тоже так посчитала и решила обратиться к вам. Бет сказала, что вы знаете ситуацию в той семье и можете посоветовать, сколько нам с них запросить.

— А вы как относитесь к этой затее с банком спермы? — обратился Эйнсли к Серафине, внимательно слушавшей их разговор.

Она пожала плечами.

— Мне все равно. Я хочу только, чтобы мои дети не жили в такой дыре и получили самое лучшее образование. Если для этого нужно подписать какую-то бумажку, даже лживую, я подпишу не задумываясь. И плевать я хотела на имя Даваналей. Мое ничуть не хуже.

Эйнсли припомнил свой разговор с Фелицией Мэддокс-Даваналь, когда она признала, что Байрон получал четверть миллиона долларов в год. Но куда важнее была другая ее раздраженная ремарка: «… Для такой семьи, как наша, эти деньги — пустяк, карманная мелочь…»

— Вот вам мой совет. — Он повернулся к Лайзе. — Назначьте им двести тысяч долларов в год до двадцатилетия близнецов. Половину должна получать на жизнь Серафина, остальные пусть идут на счет в банке, чтобы обеспечить образование будущим детям и ее сыну…

— Да ну?!

— Да, о нем нельзя забывать. Настаивайте на этой сумме, а если клиенты Хавершема, то есть Даванали, откажутся или начнут торговаться, скажите, что вы забыли про свои выдумки с банком спермы и клятвенными обещаниями, и пригрозите передать дело в суд, потребовать, чтобы детям дали фамилию отца и все прочие права.

— Мне нравится ваш ход мыслей, — сказала Лайза, но добавила с сомнением: — Только вот примут ли они такие условия, сумма гораздо больше той, что они сами посулили.

— Сделайте, как я сказал. Между прочим, попробуйте намекнуть миссис Даваналь, что это я подал вам такую идею. Это может помочь.

Лайза пристально посмотрела на него и, кивнув чуть заметно, сказала:

— Спасибо.

Всего сорок восемь часов спустя телефонный звонок Лайзы Кейн застал Эйнсли дома. Она говорила до крайности возбужденно:

— Просто невероятно! Мы с Серафиной только что из конторы Хавершема. Они на все согласны! Никаких споров, никаких возражений! Приняли все, как я… Нет, как вы изложили.

— О, я уверен, что это целиком ваша заслуга.

Но Лайза не слышала.

— Серафина здесь рядом и просит передать, что вы — чудо. Я тоже так думаю!

— А вы сумели довести до сведения миссис Даваналь, что…

— Да! Майк Джаффрус сразу ей позвонил. Через него она просила передать, что хочет с вами увидеться. Просила, чтобы вы позвонили ей домой и назначили время, — она замялась, но любопытство пересилило. — Между вами что-то есть?

Эйнсли рассмеялся.

— Ничего, если не считать маленькой игры в кошки-мышки.

— Пора бы мне усвоить простую житейскую истину, — сказала Фелиция Даваналь, — что нельзя излишне откровенничать с проницательными детективами да еще из бывших священнослужителей. Слишком дорого обходится разговорчивость.

Она приняла Малколма Эйнсли в той же гостиной, что и прежде, но только теперь усадила в точно такое же удобное кресло, в какое уселась в полуметре от него сама. Она была все так же восхитительна, но вела себя более свободно, потому, вероятно, что самоубийство Байрона не было больше тайной и ей не приходилось держать в уме заранее заготовленные ответы на трудные вопросы.

— Как я понял, вы собрали обо мне справки? — усмехнулся Эйнсли.

— У меня на телеканале есть свой следственный отдел, весьма эффективный.

— Так, стало быть, это ваши детективы сумели отыскать карманную мелочь, чтобы уладить дело?

— Гол! — Она откинулась в кресле и рассмеялась. — Малколм… Вы позволите вас так называть? Должна вам сказать, Малколм, что вы нравитесь мне все больше и больше. Да и характеристика, которую подготовили по моей просьбе, составлена в самых лестных для вас выражениях. Но я никак не могу найти ответа на один вопрос.

— Какой же, миссис Даваналь?

— Пожалуйста, зовите меня просто Фелицией.

Он коротко кивнул в знак согласия. Обостренной интуицией он уже предчувствовал, куда заведет их этот разговор, и не был до конца уверен, как ему себя держать.

— Мне интересно, почему вы до сих пор полицейский? У вас ведь есть все, чтобы добиться в жизни гораздо большего.

— Мне нравится быть полицейским, — сказал он и, слегка споткнувшись, добавил: — Фелиция.

— Но это же очевидный нонсенс! Вы получили блестящее образование, имеете ученую степень, написали фундаментальный труд по истории религий…

— Я выступал только соавтором, и было это уже давно.

Фелиция только отмахнулась от его возражений и продолжала:

— Все указывает на то, что вы — личность думающая. И потому у меня есть предложение. Почему бы вам не перейти работать в фирму Даваналей?

— В каком же качестве? — Эйнсли был удивлен.

— Ах, я пока точно не знаю. Я еще ни с кем не консультировалась. Но нам всегда нужны незаурядные люди, и если только вы согласитесь, мы подберем должность, которая будет соответствовать вашим способностям. — Эти слова сопровождались мягкой улыбкой. Потом Фелиция потянулась и кончиками пальцев прикоснулась к руке Эйнсли. В этом легком, как паутинка, жесте заключался вполне читаемый намек, заманчивое обещание. — Но я уверена, что какой бы пост вы ни заняли, мы сможем стать ближе друг другу. — Она провела кончиком языка по губам. — Если вы этого захотите, разумеется.

Эйнсли уже хотел этого, человек слаб, должен был он признаться сам себе. На мгновение желание обдало его внутренним жаром. Но затем в нем заговорил прагматик. Вспомнились слова Бет Эмбри: «Фелиция просто пожирает мужчин… Если ты ей хоть немного понравился, она от тебя так не отстанет… Медок у этой пчелки сладок, но и жалит она пребольно».

Ужалит она его или нет, но было заманчиво дать Фелиции соблазнить себя, утонуть в этом меду, а дальше — будь что будет. С Эйнсли это уже произошло однажды, и он нисколько не сожалел о своей связи с Синтией даже сейчас, когда знал, чем расплатился за наслаждение. Там, где замешана страсть, здравый смысл отступает. В свое время он часами выслушивал людские исповеди, которые подтверждали это. Однако в его судьбе, решил он, романа с Синтией вполне достаточно. Карен ждет второго ребенка, и только безумец мог сейчас очертя голову броситься в объятия необузданной Фелиции.

Он протянул руку и пальцами коснулся руки Фелиции, как это только что сделала она.

— Спасибо. Вероятно, мне когда-нибудь придется пожалеть об этом. Но я хотел бы оставить в своей жизни все как есть сейчас.

Фелиция умела скрывать свои чувства. Все еще улыбаясь, она поднялась и подала ему руку для прощального пожатия.

— Кто знает? — сказала она. — Наши пути могут пересечься когда-нибудь еще раз.

По дороге к себе в отдел Эйнсли был несколько озадачен, когда вспомнил, что «дело Даваналя» длилось только семь дней. Он с нетерпением ждал сейчас отчета Руби Боуи.

Глава 29

Руби Боуи потребовалось ровно одиннадцать дней, чтобы установить, правду ли сказал Элрой Дойл, когда «исповедался» перед Малколмом Эйнсли. Был ли Дойл убийцей супругов Эсперанса и Икеи? — ответа на этот вопрос у нее не было до самого последнего, одиннадцатого, дня.

Но даже при утвердительном ответе оставался еще один, самый важный вопрос: если Дойл сказал правду об убийстве Эсперанса и Икеи, значит ли это, что он не лгал, когда яростно отрицал свою причастность к убийству городского комиссара Майами Густава Эрнста и его жены Эленор? Поверить ему в этом означало признать, что настоящий убийца все еще разгуливает на свободе.

Боуи начала свое расследование с визита в солидное здание на Двадцать пятой Северо-Западной улице, где располагалось управление полиции округа Дейд — непосредственные соседи полиции Майами. Первым делом ей нужно было установить, работает ли там все еще тот детектив, что вел следствие по двойному убийству семнадцать лет назад.

— Это было еще до меня, — сказал ей лейтенант, руководивший отделом расследования убийств. Потом он протянул руку к полке, на которой в алфавитном порядке выстроились папки. Взяв одну из них, он принялся листать содержимое. — Так, посмотрим, что у нас здесь… Есть, нашел! Эсперанса, Кларенс и Флорентина, убийство не раскрыто, дело официально все еще числится за нами. Что, собираетесь снять с нас этот висяк?

— Похоже, что такой шанс есть, сэр. Но мне для начала хотелось бы побеседовать с тем, кто возглавлял расследование.

Лейтенант еще раз справился с документом, лежавшим перед ним на столе.

— Это был Арчи Льюис, шесть лет как вышел на пенсию, перебрался куда-то в Джорджию. Дело по наследству досталось Рику Кроули. Придется вам довольствоваться разговором с ним.

Скоро она сидела перед лысеющим весельчаком, детективом Кроули.

— Да, я внимательно изучил все материалы, — сказал он. — По моему мнению, там не за что даже зацепиться. Дохлое дело.

— Вероятно, вы правы, и все же…

Боуи рассказала ему о том, как Дойл признался в убийстве Эсперанса, упомянув при этом, что признание все еще подвергается сомнению.

— Мне необходимо ознакомиться с материалами следствия и посмотреть, нет ли там чего-нибудь в подтверждение показаний Дойла.

— И что потом? Воскресите этого типа и предъявите ему обвинение? Ладно, ладно, шучу. Давайте покопаемся в досье вместе.

Кроули провел Руби в помещение архива. Пухлая, выцветшая от времени папка с делом Эсперанса попалась ему под руку уже во втором шкафу, который он открыл в ее поисках. Сев за стол, он разложил перед собой материалы, несколько минут изучал их, потом объявил:

— Вот, думаю, то, что вам нужно.

И он передал Руби копию описи вещей, обнаруженных на месте преступления и изъятых полицией в качестве вещественных доказательств.

Среди прочего там значился «зажим для денег желтого металла с инициалами «X» и «Б»». Чуть позже в рапорте следователя они обнаружили и соответствующую запись о том, что зажим был скорее всего потерян на месте преступления убийцей, поскольку инициалы жертвам не подходили, а их ближайший родственник, племянник, заявил, что никогда прежде этой вещицы не видел.

— Это совпадает, — оживилась Боуи. — Дойл сказал сержанту Эйнсли, что добыл зажим при другом ограблении, а потом потерял, когда убегал из дома Эсперанса.

— Хотите взглянуть на зажим? Он все еще должен быть у нас на складе вещдоков.

— Да, давайте извлечем его на свет Божий. Ведь если я этого не сделаю, обязательно кто-нибудь попеняет мне.

— Это уж точно.

Кроули сделал для Руби ксерокопию с описи, а потом отвел через двор в отдельно стоящее здание, где располагался склад. В его многочисленных шкафах и на полках стеллажей хранились материальные свидетельства о тысячах преступлений.

Две покрытые пылью коробки с вещдоками убийства семнадцатилетней давности были обнаружены с потрясающей быстротой. Когда с первой из них сняли пломбу, сразу под крышкой блеснул металлический предмет, вложенный в отдельный пакетик. Изучив его поближе. Руби заметила гравированную монограмму «X Б».

— Смотри-ка, даже не потускнел, — заметил Кроули. — Должно быть, дорогая штучка. Интересно, кто он такой, этот Х Б?

— Именно это, — сказала Руби Боуи, — мне и предстоит теперь выяснить.

Уголовный архив округа Дейд располагался в одном из крыльев здания полицейского управления. Здесь хранились материалы о всех преступлениях, совершенных в двадцати семи населенных пунктах округа за последние двадцать лет. Дела недавнего прошлого были занесены в память компьютера, более давние хранились на микропленках. Как и все остальные помещения полицейской штаб-квартиры округа Дейд, архив был чист, светел и современно обставлен.

Еще прослушивая копию записи признания Элроя Дойла, Руби Боуи сделала себе пометку в блокноте, что золотой зажим был им добыт при ограблении примерно за два месяца до убийства супругов Эсперанса двенадцатого июля тысяча девятьсот восьмидесятого года. На всякий случай она решила начать поиск с дел об ограблениях, совершенных за три месяца до этой даты.

— Вы хоть представляете, какой труд на себя берете? — спросила хранительница архива, когда Руби объяснила, что ей нужно. Она показала детективу кассету с микрофильмом. — Вот здесь отчеты и протоколы только за один день тысяча девятьсот восьмидесятого года. Полторы тысячи страниц. Ограбления, кражи со взломом, уличное воровство, изнасилования, драки, поножовщина… Словом, чего здесь только нет! А за три месяца? Нетрудно посчитать. Больше тридцати тысяч страниц.

— А нельзя как-нибудь отделить дела об ограблениях?

— В памяти компьютера — пожалуйста, а это старье на пленке… Как тут отделишь?

— Что ж, — вздохнула Руби, — сколько бы времени ни ушло, мне нужно отыскать это старое дело.

— Бог в помощь, — сочувственно сказала женщина-архивариус. — В округе Дейд ежегодно совершается в среднем семнадцать тысяч ограблений.

Через несколько часов работы глаза Руби покраснели и устали. Она сидела в главном зале архива перед наисовременнейшим прибором фирмы «Канон», который позволял не только читать с микрофильмов, но и при необходимости делать копии. Каждый кадр представлял собой страницу полицейского протокола о происшествии или правонарушении. Некоторая стандартизация присутствовала все же и здесь. В верхнем углу страницы обычно был указан тип правонарушения, и только если там значилось: «Ограбление» — Руби быстро пробегала глазами остальной текст. Она удваивала внимание, когда протокол имел гриф «Вооруженное ограбление», потому что рассудила, что Элрой Дойл скорее всего совершил именно такое преступление. Просмотрев список похищенного и не обнаружив в нем золотого зажима, она переходила к следующей странице.

Первый день не принес никаких результатов, ближе к вечеру Руби прервала поиски, подготовив все, чтобы возобновить их назавтра.

День второй тоже можно было назвать неудачным, если не считать того, что Руби стала работать куда быстрее, научившись без задержки «пролистывать» те дела, где речь не шла об ограблениях. Новый прием позволил ей за день просмотреть пять кассет.

И все же, когда на следующее утро она заряжала новую кассету, в голову лезли дурацкие мысли: «Да было ли оно вообще, это ограбление? И если было, попало ли в полицейские сводки?» Эти вопросы не давали ей покоя в следующие два часа. О том, сколько еще предстоит работы, она старалась не думать.

И тут-то настал черед дела за номером 27422-Ф, датированного восемнадцатым апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. Вооруженное ограбление произошло в четверть первого ночи у входа в ночной клуб «Карусель» на Грэтигни-драйв в городке Майами-Лейке. Руби решила ознакомиться с деталями и вывела текст крупно на экран. В протоколе было зафиксировано, что вооруженный ножом преступник напал на мужчину по имени Харольд Бэйрд и потребовал отдать все деньги и ценности. Ему достались четыреста долларов наличными, два кольца по сто долларов каждое и золотой зажим с инициалами потерпевшего, который он сам оценил в двести долларов. Преступник скупо описывался в протоколе как «неизвестный белый мужчина крупного телосложения».

Со вздохом облегчения Руби нажала на кнопку копирования. Затем она удовлетворенно откинулась на спинку кресла. Ей только что удалось получить неопровержимое доказательство, что хотя бы часть предсмертных показаний Элроя Дойла была правдой.

Теперь на очереди Тампа.

Вернувшись к себе в отдел. Руби позвонила в управление полиции Тампы, и оператор соединил ее с Ширли Джасмунд, детективом тамошнего отдела по расследованию убийств.

— Мы получили информацию об одном давнем преступлении в ваших краях, — сообщила Руби. — Речь идет о супругах по фамилии Икеи. Предположительно убиты в тысяча девятьсот восьмидесятом году.

— Извините, но я тогда еще в пятый класс ходила. — Детектив Джасмунд хихикнула, но потом сказала уже серьезнее: — Хотя я где-то слышала эту фамилию. Как она правильно пишется?

Руби повторила ей фамилию по буквам.

— Для проверки мне понадобится время, — сказала Джасмунд. — Дайте ваш номер телефона, я перезвоню. Перевозила она через три часа.

— Мы нашли материалы по этому делу. Прелюбопытный случай. Пожилая супружеская пара, японцы по происхождению. Оба уже очень старые — далеко за семьдесят. Убиты ударами ножа в летнем домике, который был у них здесь. Для похорон тела отправлены в Японию. В деле сказано, что подозреваемых выявлено не было.

— Там есть описание места преступления? Какие-нибудь детали? — спросила Руби.

— Само собой! — Руби услышала, как коллега зашелестела страницами. — Так… В первоначальном протоколе говорится, что преступление было чрезвычайно жестоким. Трупы найдены связанными, с кляпами и обезображенными. Следы пыток….. Похищены наличные деньги и… постойте-ка… вот это действительно странно!

— Что именно?

— Минутку, мне надо прочитать… Рядом с трупами обнаружен конверт. На его оборотной стороне семь застывших капель сургуча, образующих круг. Внутрь конверта была вложена страница из Библии.

— Там сказано, из какого раздела Библии?

— Нет… Хотя да, сказано! Из Апокалипсиса.

— Есть! Это то, что мне было нужно! — взволнованно воскликнула Руби. — Послушайте, я хочу многое сообщить вам и многое выяснить у вас. Я должна срочно прилететь в Тампу. Как насчет завтрашнего дня?

— Сейчас спрошу у начальства.

В трубке послышались приглушенные голоса, затем снова донесся голос Ширли Джасмунд:

— Хорошо, прилетайте завтра. Вы нас тут всех заинтриговали, включая нашего капитана. Он слушал разговор по другому аппарату. Он говорит, что родственники Икеи до сих пор каждый год звонят из Японии с одним и тем же вопросом: что нового в расследовании? Потому-то фамилия и показалась мне знакомой.

— Передайте капитану, ему будет что ответить японцам, когда они позвонят в следующий раз.

— Передам. А вы сообщите нам номер рейса, мы вышлем машину за вами в аэропорт.

От Майами до Тампы шестьдесят пять минут лету, и уже в восемь тридцать утра на следующий день Руби Боуи вошла в полицейское управление Тампы. Ширли Джасмунд встретила ее внизу и проводила в следственный отдел. Между двумя молодыми женщинами — белой и чернокожей — сразу же возникла взаимная симпатия.

— О вашем приезде у нас уже все знают, — сказала Джасмунд. — Даже шеф заинтересовался этим старым делом. Просил немедленно доложить ему, когда мы с вами закончим.

Ширли Джасмунд на вид было лет около двадцати пяти. Общительная хохотушка с красивым широкоскулым лицом, копной сияющих темно-русых волос и потрясающе стройной фигурой, что Руби отметила про себя не без зависти: сама она набрала в последнее время несколько лишних килограммов. «Пора перестать набивать себе желудок всякой гадостью», — в какой раз сделала она себе внушение.

— Работать с вами поручено нам троим, — сказала Джасмунд. — Сержанту Клемзону, детективу Янису и мне.

— Мне лично вполне понятно, почему японцы так упорно звонят нам сюда из года в год, — объясняя Руби детектив Сэнди Янис. — У них культ предков. Поэтому и тела они попросили направить для захоронения в Японию, к тому же, по их поверью, умершие не обретут покоя, пока их убийца не найден и не понес наказания.

— Скоро они смогут упокоиться с миром, — сказала Руби. — Уже на девяносто восемь процентов установлено, что Икеи убил Элрой Дойл, казненный три недели назад в Рэйфорде за другое преступление.

— Вот это да! Я что-то читал об этом.

Янис явно был ветераном полиции. Ему было лет около шестидесяти. Он сутулился и не производил впечатления физически крепкого человека. Лицо его было испещрено морщинами, которые на одной щеке пересекал длинный шрам, какие оставляет удар ножа. Жидкие остатки седой шевелюры были небрежно зачесаны назад. Очки с полукруглыми стеклами постоянно съезжали ему на кончик носа, и его острые глазки смотрели в основном поверх них.

Они вчетвером с трудом поместились в тесном кабинете сержанта Клемзона. В полиции округа Дейд, где Руби побывала накануне, шкафчики в душевой будут попросторнее, отметила она про себя. Как уже объяснила ей Ширли Джасмунд, здание полицейского управления Тампы было возведено в начале 60-х не по самому удачному проекту и давно устарело.

— Местные политики только обещают построить для нас новое, но никак не найдут денег. Вот и приходится нам тесниться.

— Вы говорите, что уверены на девяносто восемь процентов. А что же остальные два? — спросил Янис.

— В могиле на одном из кладбищ Тампы убийца закопал нож. Найдем его — и девяносто восемь процентов превратятся в сто.

— К чему эти игры с цифрами? — вмешался сержант Клемзон. — Изложите нам факты.

Он был значительно моложе Сэнди Яниса и, несмотря на разницу в званиях, относился к детективу с заметным уважением.

— Хорошо. — И Руби пришлось еще раз рассказать историю с самого начала. О том, как Элрой Дойл перед казнью признался в убийстве четырнадцати человек, включая семью Икеи из Тампы — об этом двойном убийстве в полиции Майами прежде не знали. О том, как Дойл горячо отрицал свою причастность к убийству Эрнстов, которое ему приписывалось, хотя формального обвинения по этому делу против него не выдвигали.

— Он заслужил репутацию отпетого лжеца, и поначалу никто ему не верил, — сказала Руби. — Но теперь появилась новая информация, и моя задача — проверить каждое его слово.

— И что, вы уже поймали его на какой-нибудь лжи? — спросила Джасмунд.

— Нет, пока все подтвердилось.

— Значит, если он и об убийстве здесь, в Тампе, не соврал, на вас повиснет нераскрытое дело? — ухмыльнулся Янис.

— Верно, — кивнула Руби. — Тогда получится, что кто-то просто скопировал его почерк.

— А что известно о ноже на кладбище? — спросил Клемзон.

Справляясь со своими записями. Руби процитировала Дойла. Кладбище должно располагаться поблизости от места, где жили Икеи. Дойл зарыл нож в могиле, на надгробии которого значилась такая же, как у него, фамилия. По словам Дойла, нож должен лежать неглубоко.

Клемзон открыл папку, которая лежала перед ним на столе.

— Икеи проживали по адресу Норт Матансас, дом двадцать семь десять. Есть там у нас какое-нибудь кладбище?

— Конечно, — быстро ответил Янис. — Норт Матансас упирается в церковь святого Иоанна, а сразу за ней расположено муниципальное кладбище Марта, маленькое и старое. Стало быть, там и придется копать. Между нами, я не против. Уж очень хочется закрыть это старое дело.

Сержант Клемзон позвонил заместителю прокурора города по каналу громкой связи, чтобы остальные могли слышать разговор. Тот внимательно выслушал полицейского и уперся.

— Я прекрасно понял, сержант, что речь не вдет об эксгумации. Однако суть проблемы не в том, глубоко ли вам предстоит копать, а в том, что могилы вообще нельзя тревожить без санкции судьи.

— Хорошо, но я надеюсь, вы не будете возражать, если мы сначала осмотрим кладбище и убедимся, что такая могила действительно существует?

— Не будем. Это вполне законный метод ведения следствия. Но опять-таки будьте крайне осторожны. Публика чувствительна к любому святотатству. Это подобно вмешательству в личную жизнь, если не хуже.

Клемзон сказал Янису:

— Займись этим сам, Сэнди. Выясни, есть ли на кладбище надгробие с фамилией Дойл. Если найдешь, составишь официальную заявку, чтобы судья разрешил нам заниматься раскопками. — Затем он обратился к Руби: — На это уйдет пара дней, а может, и больше, но я обещаю: мы ускорим дело, насколько возможно.

На встречу с Ральфом Мединой, управляющим отдела недвижимости городского совета Тампы, в ведении которого находилось кладбище Марта, Руби отправилась вместе с Янисом. Медина оказался добродушным маленьким толстяком.

— Вообще говоря, кладбищами и заведовать-то не надо, — объяснил он гостям. — Они почти не отнимают у меня времени. В кладбищенском деле что хорошо?.. Что тамошние постояльцы ни на что не жалуются. — Он улыбнулся, довольный своей шуткой. — Однако, чем могу быть вам полезен?

Руби кратко изложила суть проблемы.

— Какая, скажите еще раз, фамилия вам нужна? — спросил Медина, доставая с полки толстый гроссбух.

— Д-о-й-л.

Чиновник несколько минут водил пальцем по столбцам, потом сообщил:

— Есть такие. Целых трое.

Янис и Руби переглянулись.

— Когда они были захоронены? — спросил Янис затем. Ответа опять пришлось немного подождать, наконец, он сказал: — Один в тысяча девятьсот третьем году, второй в тысяча девятьсот семьдесят первом, а третий — в тысяча девятьсот восемьдесят шестом.

— Последний нас не интересует — это же шесть лет после убийства Икеи. А вот первые двое… Вы поддерживаете связь с их родственниками?

Снова поиск среди пожелтевших архивных страниц и через некоторое время ответ:

— Нет. В связи с захоронением тысяча девятьсот третьего года нет вообще никаких упоминаний о родственниках — слишком давно это было. И по семьдесят первому году — сначала нам писали родственники, а потом — пропали.

— Значит, вы не смогли бы связаться с родней этих покойников, даже если бы захотели? — спросил Янис.

— Скорее всего, нет.

— И если мы получим санкцию судьи вскрыть поверхностный слой земли вокруг этих могил — сантиметров на тридцать, не больше — вы окажете нам в этом содействие?

— Приносите ордер — и пожалуйста!

На бюрократические формальности ушло полных два дня.

Заместитель прокурора штата принял заявление и подписал ордер на вскрытие двух могил, который детектив Янис и Руби Боуи отвезли на подпись одному из местных судей.

Поначалу этот служитель Фемиды, который несомненно был хорошо знаком с Янисом, долго хмурил лоб, размышляя над моральным аспектом дела, а потом предложил:

— Давай я пока разрешу тебе вскрыть только одну могилу, а, Сэнди? А потом, если ты в ней ничего не найдешь, я рассмотрю вопрос со второй.

Ветеран сыска мобилизовал всю свою силу убеждения.

— Я готов поклясться чем угодно, ваша честь, что если мы найдем нож в первой могиле, то ко второй не подойдем и на пушечный выстрел. Зато если нам придется заниматься и ею, лучше заранее иметь на то ваше разрешение. Уверяю, это сэкономит кучу денег городским властям, не говоря уже о вашем бесценном времени.

— А, брось, твоя лесть дерьма не стоит, — сухо отозвался на это судья и сразу перевел взгляд на Руби. — Извините за грубое слово, детектив. Сами вы что обо всем этом думаете?

— Мне кажется, в таких случаях не важно, чего стоит лесть.

— Почему-то я почувствовал себя сейчас загнанной старой лисой, — признался он и поставил на ордере свою закорючку.

Бригада «землекопов», собравшаяся в семь утра следующего дня на кладбище Марте, состояла их четверых детективов: Яниса, Джасмунд, Боуи и Энди Воско из отдела ограблений, а также троих рядовых из подразделения криминалистической экспертизы. Прибыл и Ральф Медина из городского совета, чтобы, как он выразился, «присмотреть за порядком в своем хозяйстве»; полицейский фотограф, снял на пленку намеченные к вскрытию могилы.

Арсенал для работы подготовили внушительный. Были привезены доски, целый набор разнокалиберных лопат, заступов и мотыг, несколько мотков тонкой веревки, два больших строительных сига. Здесь же в коробках и кожаных чемоданчиках стояло оборудование экспертов-криминалистов рядом с дюжиной трехлитровых бутылей питьевой воды.

— Держу пари, к концу дня и глотка не останется, — заметил по этому поводу Янис. — Сегодня будет жарко.

И в самом деле, хотя по календарю была зима, на безоблачном небе все выше взбиралось яркое солнце, и уже сейчас ощущалась высокая влажность.

Как и договаривались накануне, все пришли в старье — главным образом, в тренировочных костюмах, кое-кто в резиновых сапогах. Руби одолжила у Ширли Джасмунд мешковатые джинсы, но они все равно неприятно врезались ей в пояс.

В первую очередь им предстояло заняться более старой могилой. На растрескавшемся надгробии все еще ясно читалось имя — «Юстас Мэлдон Дойл», и год смерти — «1903».

— Послушайте, это же тот самый год, когда братья Райт подняли в воздух первый аэроплан! — заметил кто-то.

— Здесь самая старая часть кладбища, — подтвердил Янис. — Она же — ближайшая к тому дому, где жили Икеи.

Для начала криминалисты под наблюдением своего сержанта сколотили из досок прямоугольник, который водрузили поверх могилы, обозначив границы раскопок. Затем вдоль и поперек деревянного короба натянули несколько рядов веревок. Так образовались двадцать четыре квадрата со стороной примерно в тридцать сантиметров. Теперь можно было вести методичный поиск и четко зафиксировать, что и где именно найдено.

Если только они вообще найдут что-нибудь, с тревогой думала Руби. Деловая суета нисколько не придала ей уверенности. Дойл был лжецом и не мог не соврать хоть в чем-то. Велик был шанс, что нож в могиле был его выдумкой, не более. Ее вывела из задумчивости реплика командира группы криминалистов, обращенная к Янису:

— Теперь твоя очередь поработать, Сэнди. Мы представляем здесь науку, а твои люди — грубую рабочую силу, ха, ха!

— Как скажете, босс, — Янис взял в руки лопату и обратился к своей маленькой бригаде:

— Давайте сыграем в классики.

Он определил для себя квадрат и осторожно начал копать. Остальные трое сыщиков из Тампы и Руби с ними тоже выбрали по квадрату и взялись за инструменты.

— Копаем на пятнадцать сантиметров в глубину, — дал указание Янис. — Потом, если понадобиться, еще на столько же.

Почва попалась высохшая, твердая и поддавалась плохо. Небольшими кусками землю сбрасывали в ведро, а потом, когда оно наполнялось, откидывали на сито и просеивали. Процесс оказался мучительным и нудным. Скоро все пятеро взмокли. К концу первого часа вскопать на пятнадцать сантиметров вглубь удалось только половину квадратов. Сделав по глотку воды, они взялись за остальные. Через два часа непрерывной работы были найдены лишь три предмета: старый кожаный собачий ошейник, пятицентовая монета с цифрами 1921 на ней и пустая бутылка. Ошейник и бутылку сразу выбросили, а монету, как заявил Янис, позабавив всех, следовало сдать в городское казначейство.

Еще два часа спустя они вскрыли почву на добрых тридцать сантиметров, но безрезультатно.

— Хватит, перерыв! — объявил Янис. — Отдохните и попейте водички. Потом перейдем к другой могиле.

Ответом ему был дружный стон «землекопов», представивших, что им предстоит еще четыре часа тупой и грязной работы.

За вторую могилу они принялись в одиннадцать сорок при тридцатиградусной жаре. Стиснув зубы, копали еще полтора часа, когда Ширли Джасмунд негромко сказала:

— Кажется, я что-то нашла.

Все замерли и посмотрели на нее. Детектив Джасмунд штыком лопаты осторожно потыкала в землю.

— Нет, это что-то маленькое, хотя твердое. Быть может, камушек?

У Руби все внутри оборвалось. Камень или что-то другое, но ясно, что не нож.

— Дайте-ка теперь этим заняться нам, — сказал сержант-криминалист.

Джасмунд пожала плечами и отпала ему лопату.

— Как работать, так я, а вся слава достается другому, — проворчала она.

— Славой поделимся, если будет чем, — огрызнулся сержант.

Он слегка погреб в яме лопатой, потом наклонился и пальцами извлек наружу некий предмет. Это был не камень. Даже сквозь налипшую грязь можно было разглядеть, что это золотая с эмалью брошь — вещь несомненно ценная.

Криминалист тут же опустил брошь в пластиковый пакетик.

— Поглядим в лаборатории, что это за штучка.

— Ладно, мальчики и девочки, — уныло сказал Янис. — Пора снова за дело.

Они возились с землей еще час и десять минут, с каждой из которых Руби все больше мрачнела. Она уже окончательно решила, что эта часть ее расследования закончилась неудачей, когда детектив из отдела ограблений Энди Воско издал удивленный возглас:

— Здесь что-то есть! И на этот раз большое.

Снова все бросили работу и собрались вокруг. Снова сержант из группы криминалистов взял осмотр на себя. С помощью небольшой тяпки он выковырял предмет из ямы. Он был действительно крупным, и когда налипшая земля отпала, стало очевидным, что это нож. Достав из чемоданчика щипцы, сержант взял нож в них, а его помощник щеткой стряхнул с него остатки грязи.

— Это бови-нож! — Руби почти задохнулась от радости, разглядывая крепкую деревянную рукоять и одностороннее лезвие — сначала прямое, но со зловещей горбинкой на конце. — Именно такими ножами совершал убийства Дойл.

Нечего и говорить, что настроение ее резко переменилось, к тому же она была теперь благодарна Янису, что он проявил упорство, несмотря на ее сомнения.

Находку тут же упаковали в пластиковый пакет под аккомпанемент бормотании сержанта-криминалиста:

— Мы должны пристально изучить в лаборатории эту штуковину. Молодчага, Сэнди!

— Неужели вы думаете, что спустя столько лет на ноже все еще можно найти отпечатки пальцев или следы крови? — спросила его Руби Боуи.

— Крайне маловероятно, — ответил сержант. — И все же…

Тут он выразительно посмотрел на Яниса.

— Вчера мне удалось осмотреть одежду Икеи, — сказал тот. — Ночную рубашку и пижаму, которые были на них в ночь убийства. Все это до сих пор хранится у нас в вещдоках. Так вот, ножевые раны им наносились сквозь одежду. Это значит, что на ноже могли остаться частицы ниток. Если мы их обнаружим и они совпадут по фактуре с одеждой Икеи… — Он торжествующе поднял руки вверх, оставив фразу незаконченной.

— Замечательно! Сама бы я не догадалась, — с восторженным простодушием призналась Руби.

— Стало быть, мы обнаружили, что искали, — констатировал Энди Воско. — Будем сворачиваться?

— Нет, — сверкнул глазами Янис. — Будем продолжать.

И они работали еще час, но больше не нашли ничего.

В тот же день поздно вечером Руби улетала домой в Майами. Ширли Джасмунд и Сэнди Янис взялись подбросить ее до аэропорта. Когда при выходе на посадку они стали прощаться. Руби не выдержала и порывисто обняла обоих.

Глава 30

— Ну, и каков твой вывод? — спросил Малколм Эйнсли.

— Я заключила, — сказала Руби Боуи, — что Элрой Дойл не солгал, когда признался вам в убийстве Эсперанса и Икеи. Само собой, есть мелкие расхождения в деталях, а об одной улике он не упомянул вообще, но сути дела это не меняет, — она сделала паузу. — Рассказать вам все по порядку?

— Непременно.

Этот разговор происходил у них в отделе на следующее утро после возвращения Руби из Тампы. Сидя за своим столом, Эйнсли выслушал, что удалось выяснить Руби сначала в полиции Дейд, а потом и в Тампе. Под конец она сообщила ему самые последние новости:

— Нынче утром мне позвонили домой. Лабораторный анализ помог установить, что на том ноже, который мы нашли, остались микроскопические нити от одежды Икеи. Значит, именно этим ножом они были убиты, и Дойл не соврал. А брошь, найденная нами… — Руби сверилась с записями, — она выполнена в технике клуазоне, то есть перегородчатой эмали. Вещь старинная, очень ценная, японской работы. По версии Сэнди Яниса, старушка держала ее в семейной опочивальне, и Дойлу понравился ее блеск.

— Но потом он испугался, что его с ней застукают, и он закопал брошку вместе с ножом, — предположил Эйнсли.

— Скорее всего, именно так и было. И значит, всей правды Дойл вам не сказал.

— Однако все, что он сказал мне, благодаря твоим усилиям полностью подтвердилось.

— О, чтобы не забыть! У меня есть еще кое-что. — Среди множества бумаг, которые Руби принесла с собой, она нашла несколько фотокопий с конверта, найденного на месте убийства Икеи, с семью сургучными печатями по кругу на оборотной стороне, и с вложенной внутрь страницей из Апокалипсиса. Эйнсли внимательно изучил их.

— Страница вырвана из пятой главы, — констатировал он почти сразу. — Здесь подчеркнуты три стиха.

Он прочитал их вслух:

«И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями.

И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?

…И один из старцев сказал мне: не плачь, вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее».

— Да, это почерк Дойла. — Эйнсли живо помнил свой разговор с отцом Кевином О'Брайеном, который рассказал о том, насколько глубокое впечатление произвели на двенадцатилетнего Элроя Дойла идеи Господнего проклятия, мести, наказания за грехи.

— Зачем ему понадобилось оставлять эту страничку рядом с трупами? — спросила Руби.

— Это знал только он сам. Я могу лишь предположить, что он возомнил себя именно этим львом от колена Иудина, что и подтолкнуло его к совершению серийных убийств. — Эйнсли сокрушенно тряхнул головой, продолжая держать перед собой копии с конверта и страницы. — Если бы у нас раньше было вот это! Если бы мы знали об убийстве Икеи… Дойла можно было бы остановить гораздо раньше.

Они помолчали, потом Руби нарушила молчание вопросом:

— Вы только что упомянули о серийных убийствах. А как будет теперь с делом Эрнстов?

— Похоже, в категорию серийных убийств оно не попадает, — мысленно Эйнсли словно еще раз услышал полные отчаяния слова Дойла: «Я грохнул других, мне хватит и этого. Я не хочу тащить с собой в могилу чужой грех». Он подытожил:

— Теперь нет сомнений, что Дойл говорил мне правду, а значит, по убийству Эрнстов будет назначено новое расследование.

— Да, да, дело Эрнстов вновь открыто прямо с этой минуты, — кивнул Лео Ньюболд. — Выходит, ты был прав с самого начала, Малколм.

— Не это важно, — покачал головой Эйнсли. — Скажите лучше, с какой стороны нам к этому делу подступиться.

Они были вдвоем за плотно закрытыми дверями кабинета Ньюболда.

— Прежде всего, полная и абсолютная конфиденциальность, — Ньюболд подумал немного и добавил: — А это значит, что даже в нашем отделе… словом, прикажи Руби не распространяться об этом.

— Уже приказал. — Эйнсли с наигранным удивлением посмотрел на начальника и спросил:

— А к чему, вообще говоря, вы клоните?

Лейтенант раздраженно отмахнулся.

— Сам толком не знаю. Но только, если убийство Эрнстов кто-то хотел изобразить как дело рук серийного убийцы, то преступник подозрительно много знал о том, как убивал Дойл. Знал детали, о которых не сообщалось ни в газетах, ни по телевидению.

— Вы предполагаете, что кто-то мог получить доступ к нашей внутренней информации? — осторожно спросил Эйнсли.

— Я, черт возьми, сам не знаю, что я предполагаю! Мне просто делается не по себе при мысли, что в полиции или даже непосредственно в нашем отделе кому-то может быть известно об убийстве Эрнстов больше, чем нам с тобой, — Ньюболд порывисто поднялся, прошелся по кабинету и вернулся в свое кресло. — И не пытайся меня убедить, что тебе в голову не лезут те же мысли!

— Да, я тоже думал об этом, — признал Эйнсли и помедлив продолжил: — Мне кажется, я должен начать с нового просмотра всех этих дел. Нужно четко разделить те факты, которые мы обнародовали, и те, что были скрыты от публики. После этого появится материал для сравнения с делом Эрнстов.

— Неплохая идея, — кивнул Ньюболд, — но только нельзя заниматься этим в отделе. Папки с делами, разложенные на твоем столе, привлекут излишнее внимание. Забери их домой и поработай пару дней там. Я тебя подменю.

Теперь Эйнсли испытал неподдельное удивление. Он и сам собирался действовать осторожно, но чтобы не доверять своим ближайшим коллегам! Впрочем, Ньюболд был, конечно, прав. К тому же, в отделе ежедневно бывало много посторонних, среди которых могли оказаться и чрезмерно любопытные.

А потому тем же вечером, закончив работу, он незаметно перенес к себе в машину пять толстенных папок, по одной на каждое из двойных убийств: Фростов, Ларсенов, Хенненфельдов, Урбино и Эрнстов. Нужно было настраиваться на скрупулезное, въедливое чтение.

— Не понимаю, почему ты разложил все эти кипы бумаг на нашем обеденном столе, но как же хорошо, что ты будешь дома! — сказала ему Карен на следующее утро. — Могу я тебе чем-нибудь помочь?

Эйнсли бросил на нее благодарный взгляд.

— Наберешь некоторые мои записи на своем компьютере? — попросил он.

Обрадовался и вернувшийся из школы Джейсон. Он чуть сдвинул в сторону папки с делами об убийствах и пристроился рядом с отцом делать домашнее задание. Так они и работали в напряженной тишине, прерываемой изредка вопросами Джейсона:

— Пап, а ты знаешь, что если умножать на десять, надо только дописать к цифре нолик? Правда, клево?.. Пап, а сколько километров от нас до Луны?

И, наконец:

— Можно я все время буду делать уроки вместе с тобой, а, пап?

Работа над привезенными домой документами заняла у Эйнсли два полных дня. Он сверял данные, делал выписки и в результате составил что-то вроде сводной таблицы по всем серийным преступлениям, которая позволила сделать несколько важных выводов.

Особое внимание он обратил на те детали обстановки на местах совершения преступлений, которые полиция утаила от прессы, в надежде что когда-нибудь о них проговорится подозреваемый и будет легко изобличен. К числу таких фактов относились прежде всего те необычные предметы, которые в каждом случае обнаруживались рядом с трупами. Широкой публике не могло быть известно также, что во всех делах фигурировало громко игравшее радио. Не разглашалось, что тела связанных жертв находили сидящими лицом друг к другу. О том, что похищались деньги, пресса упоминала, но в нее не просочилось ни слова о драгоценностях, которые оставались нетронутыми.

Официально все эти сведения журналистам не сообщались, но в том-то и дело, что у многих репортеров были неофициальные источники информации в управлении полиции. Из чего вытекали два вопроса. Первый: вся ли информация о четырех серийных убийствах, которые предшествовали убийству Эрнстов, попала в средства массовой информации? Можно с полной уверенностью заключить, что нет, размышлял Эйнсли. И вопрос номер два: имела ли место, как предположил Лео Ньюболд, намеренная или нечаянная утечка информации из стен полицейского управления? Теперь Эйнсли был склонен дать на него положительный ответ.

Далее следовало разобраться, существовали ли различия между убийством Эрнстов и другими преступлениями Дойла. Как легко смог установить Эйнсли, различий было несколько.

Прежде всего обращало на себя внимание радио. На месте убийства Фростов в номере отеля «Ройел Колониел» радиоприемник был настроен на станцию «Металл, 105», специализировавшуюся на тяжелом роке. Убийство Хэла и Мейбл Ларсен в Клиэруотере хронологически шло следующим, и поскольку о радиоприемнике в материалах дела не упоминалось, Эйнсли решил позвонить детективу Нельсону Эбреу, который вел расследование.

— Нет, — сказал Эбреу, — насколько мне известно, никакого радио там не было, но я постараюсь выяснить точно и перезвоню.

Перезвонил он спустя час.

— Я только что переговорил с патрульным, который попал на место убийства Ларсенов первым. Теперь он припомнил, что да, играл там радиоприемник. Какой-то бешеный рок. Этот идиот выключил радио, чтобы не мешало, и даже не доложил об этом. Он молодой парень, новичок, но я все равно устрою ему хорошую взбучку. Что-нибудь важное?

— Сам пока не знаю, — ответил Эйнсли, — но за проверку спасибо.

Эбреу не сдержал любопытства и поинтересовался, чем вызван звонок Эйнсли.

— Родственники Ларсенов постоянно нам звонят, — объяснил он. — Им хочется уверенности, что именно Дойл был убийцей их близких. По этому поводу есть новости?

— Сию минуту нет, но я доложу своему командиру, что вам следует сообщить, если что-нибудь прояснится.

— Понимаю, — хихикнул Эбреу. — Вы что-то знаете, но не можете мне сказать.

— Мы же с вами коллеги, вы сами понимаете, — сказал Эйнсли.

Информацию о предсмертном признании, сделанном Дойлом в Рэйфорде, держали пока в секрете, и Эйнсли хотел бы надеяться, что так будет, по крайней мере, еще некоторое время.

Следом за убийством Ларсенов произошла не менее кровавая расправа с Ирвингом и Рэйчел Хенненфельд. По этому делу имелось свидетельство детектива Бенито Монтеса. Посетив коллег в Майами, он сообщил, что на месте преступления в Форт-Лодердейле из радиоприемника неслись такие громкие звуки рока, что он сам себя не слышал.

Затем убийство Ласаро и Луизы Урбино в Майами. Здесь сосед выключил радио, чтобы позвонить в полицию, но не сбил настройку. Это была все та же «Металл, 105».

Радио играло громко и на месте убийства Густава и Эленор Эрнст. Их мажордом Тео Паласио приемник выключил, но запомнил, что настроен он был на волну 93,1 FM, на WTMI — «любимую станцию миссис Эрнст», поскольку передавала она классику и мелодии из кинофильмов. Тяжелый рок — никогда!

Стоило ли придавать значение несовпадению музыкальных жанров? Эйнсли склонялся к мысли, что да. Особенно в сочетании с другим несовпадением в деле Эрнстов. Дохлый кролик на месте преступления не мог быть апокалипсическим символом; в этом Эйнсли был уверен с самого начала.

А не выходит ли так, спрашивал он сам себя, что убийца Эрнстов каким-то образом узнал про четырех дохлых кошек в деле Фростов и ошибочно заключил, что подойдет любая другая мертвая зверушка? Ответ снова напрашивался утвердительный.

И еще одна знаменательная деталь: «апокалипсическая версия» Эйнсли стала известна узкой группе сыщиков на следующий день после убийства Эрнстов, а до того времени странный набор предметов-символов оставался для всех таинственной бессмыслицей.

Вызывал вопросы и еще один хронологический фактор.

Между каждым из двойных убийств: Фростов, Ларсенов, Хенненфельдов и Урбино всегда проходило не меньше двух месяцев (в среднем два месяца и десять дней). А вот убийства Урбино и Эрнстов разделяли всего три дня.

Похоже, размышлял Эйнсли, что механизм убийства Эрнстов был кем-то запущен с таким расчетом, чтобы оно произошло через подходящий промежуток времени, но тут вмешалось преступление, жертвами которого стали супруги Урбино. И хотя новость об их страшной смерти распространилась стремительно, вполне возможно, что было уже невозможно предотвратить убийство Эрнстов.

Неожиданная и мимолетная идея осенила Эйнсли, но он мгновенно отверг ее.

Сразу по завершении двухдневной работы с делами Эйнсли нанес визит в хранилище вещественных доказательств управления полиции Майами. Это столь необходимое подразделение располагалось в полуподвале главного здания. Командовал им капитан Уэйд Якоун — плотно сложенный, седеющий ветеран с почти тридцатилетним стажем, который широченной улыбкой приветствовал появление Малколма Эйнсли.

— Ты-то мне и нужен, Малколм! Как жизнь?

— Спасибо, сэр, неплохо.

— Оставь субординацию, — отмахнулся Якоун. — Я как раз собирался послать тебе служебную записку по поводу этого твоего серийного убийцы. Приговор приведен в исполнение, дело закрыто, а тут у нас сложена гора всякой всячины, от которой хорошо бы избавиться. Нам катастрофически не хватает места.

— Забудь свою писанину, Уэйд, — усмехнулся Эйнсли. — Расследование одного из убийств возобновлено.

Писаниной в управлении называли служебные записки Якоуна, которые он с упорной регулярностью рассылал детективам, направившим на хранение вещественные доказательства; иногда до суда, но нередко лишь с минимальной надеждой уличить виновного когда-нибудь в будущем. Обычно содержание такой записки от Якоуна сводилось примерно к следующему: «Эй, приятель! Мы уже долго держим твое барахло, а хранилище не резиновое. Пора решать, нужно ли оно тебе еще, а если нет, давай избавимся от него и освободим драгоценное пространство на наших стеллажах». И все равно в большинстве случаев от вещдоков удавалось избавиться только по специальному распоряжению суда.

То, что на жаргоне Якоуна называлось «барахлом», состояло из самых разнообразных материальных улик. В их число входили, например, наркотики — кокаин и марихуана в пронумерованных пакетах, — которых в хранилище лежало на несколько миллионов долларов. Здесь складировались сотни стволов огнестрельного оружия — пистолеты, винтовки, автоматы и боеприпасы к ним. «Хватит, чтобы поднять небольшое вооруженное восстание», — не раз хвастался Якоун; в обширных холодильниках дожидались своего часа образцы человеческой крови и тканей, взятые по делам об убийствах или изнасилованиях. Но более всего было здесь самых прозаических вещей. Краденые телевизоры, магнитофоны, микроволновые печи и высокие штабеля обычных с виду, хотя и опечатанных, картонных коробок, в которые складывалась всякая мелочевка, изъятая с мест преступлений, включая и убийства.

Понятно, что в хранилище всегда было тесно. «Мы завалены от пола до потолка», — постоянно жаловался Якоун, но как-то ухитрялся втискивать в свой склад все новые вещи и коробки.

— И что же произошло? — спросил он Эйнсли.

— Выяснилось, что одно из серийных убийств нуждается в доследовании, поэтому вещдоки придется пока оставить. Однако ты сказал «гора». Неужели действительно так много?

— Было всего ничего, пока не случилось убийства комиссара Эрнста и его жены, — ответил Якоун. — Вот тогда нам и правда навезли целую груду. Мне объяснили, что это из-за особой важности дела.

— Позволишь взглянуть?

— Конечно.

Хозяин провел Эйнсли через несколько помещений, где работали двадцать человек — пятеро офицеров полиции плюс вольнонаемные. Оставалось только удивляться, в каком исключительном порядке ухитрялись они содержать этот склад. Любую единицу хранения, независимо от давности (а улика двадцатилетней давности не была здесь редкостью), с помощью компьютера можно было разыскать в считанные минуты по номеру дела, именам или дате принятия на хранение.

Якоун продемонстрировал, как это делается, без колебаний указав на дюжину объемистых коробок, каждая из которых была запечатана широкой клейкой лентой с надписью: ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА — Вот эти нам доставили сразу же после убийства Эрнстов, — сказал капитан. — Как я понял, ваши ребята основательно порылись в их доме и собрали много всего, больше — бумаг, чтобы изучить их позже, по-моему, ими так никто и не занимался.

Эйнсли не пришлось гадать, почему так случилось. Сразу после убийства Эрнстов его спецподразделение целиком сосредоточилось на слежке за подозреваемыми. Вещи и документы из дома убитых оставили на потом. Когда же Дойл был арестован и признан виновным, дело Эрнстов закрыли, и до этих коробок ни у кого руки не дошли.

— Извини, что не могу пока избавить тебя от них, — сказал Эйнсли Якоуну. — Мы будем брать по несколько коробок, изучать содержимое и возвращать.

— Твое право, Малколм, — пожал плечами капитан.

— Спасибо, — кивнул Эйнсли. — Это может оказаться крайне важным.

Глава 31

— Твоя задача, — объяснял он затем Руби, — просмотреть, что лежит в каждой из этих коробок. Нет ли там чего для нас полезного.

— Что-нибудь конкретное?

— Нам нужна ниточка, которая привела бы нас к убийце Эрнстов.

— Но ничего конкретного?

Эйнсли покачал головой. Его охватило не вполне понятное ему самому недоброе предчувствие; тревожная неизвестность ожидала их. Так кто же убил Густава и Эленор Эрнст? И почему? Каковы бы ни были ответы на эти вопросы, простыми они не окажутся, это он мог предсказать заранее. «…В страну тьмы и сени смертной» — вспомнилась строчка из Библейской книги Иова. Инстинкт подсказывал, что именно в эту страну вступил он теперь, лучше бы это дело вел кто-нибудь другой, подумал он впервые.

— Что-то не так? — спросила наблюдавшая за ним Руби.

— Не знаю… — ответил он с вымученной улыбкой. — Давай не будем ничего загадывать, а просто посмотрим, что в тех коробках.

Они сидели вдвоем в маленькой комнатушке в глубине того же здания полицейского управления, где располагался отдел по расследованию убийств. Эйнсли организовал это временное рабочее помещение, чтобы вести возобновленное расследование в обстановке строгой конфиденциальности, как приказал ему Лео Ньюболд. Размерами комната была сравнима с платяным шкафом, в который втиснули стол, два стула и телефон, но с этим приходилось мириться.

— Мы пойдем в хранилище, — сказал он ей, — и я подпишу разрешение, чтобы ты могла забрать коробки Эрнстов, как только будешь готова приступить. Едва ли они займут у тебя больше двух дней.

Как выяснилось, в этом он здорово ошибался.

Под конец второй недели Эйнсли в раздраженном нетерпении зашел проведать Руби в ее временном убежище уже в третий раз. Как и в предыдущие два визита, он застал ее окруженной ворохом бумаг, которые она разложила даже на полу.

Когда они виделись в последний раз. Руби сказала:

— Впечатление такое, что Эрнсты просто не могли заставить себя выбросить хотя бы клочок бумаги. Они сохраняли абсолютно все: письма, счета, записочки, вырезки из газет, чеки, приглашения — всего не перечислишь, и почти все здесь.

На этот раз перед ней лежала раскрытая общая тетрадь с чуть пожелтевшими страницами и обтрепанными углами. Руби читала и делала пометки в блокноте.

— По-прежнему ничего? — спросил Эйнсли, указывая на очередную открытую коробку.

— Нет, — ответила Руби, — кажется, я обнаружила кое-что любопытное.

— А ну-ка, рассказывай!

— Это о миссис Эрнст. Как я поняла, именно она отличалась особой страстью ко всяким бумажкам. Тут много ее собственных записей. Читать трудно. Почерк бисерный, неразборчивый. Я просматривала все подряд, ничего примечательного. Но два дня назад мне попались ее дневники. Она вела их в таких вот тетрадях много лет подряд.

— Сколько всего тетрадей?

— Двадцать или тридцать, может, даже больше. — Руби кивнула в сторону коробки. — Вот эта была полна ими под завязку. Вероятно, дневники окажутся и в других.

— О чем же она писала?

— Здесь есть проблема. У нее не только трудный почерк. Она еще и пользовалась кодом. Я бы назвала его личной системой стенографии. Цель ясна. Она не хотела, чтобы дневники читали другие, особенно муж. Должно быть, все эти годы она прятала от него свои записи. Однако чуть-чуть терпения, и можно научиться разбирать ее шифр.

Она ткнула пальцем в лежавшую перед ней тетрадь.

— Например, она заменяла имена цифрами. Сначала по контексту я догадалась, что тридцать один — это она сама, а четыре — ее муж. Легко догадаться, что для обозначения ей служили порядковые номера букв алфавита. «Э» — тридцать первая буква, «Г» — четвертая. Простейший код. А вообще, она сокращала слова, большей частью выбрасывая гласные. Я уже начала читать, но дело двигается чертовски медленно.

Эйнсли понимал, что настала пора принять какое-то решение. Стоит ли дальше загружать Руби этой неблагодарной работой, которая продлится еще неизвестно сколько и скорее всего не принесет никаких результатов? Других дел невпроворот. Подумав, он спросил:

— Но хоть что-то ты уже сумела раскопать? Что-нибудь важное?

Руби помедлила и сказала:

— Ладно, хотела сначала собрать побольше материала, но… — в ее голосе появилась жесткость. — Как вам понравится, скажем вот это. Из тех дневников, которые я успела прочитать, следует, что наш покойный досточтимый городской комиссар Густав Эрнст смертным боем бил свою жену. Он избивал ее практически с первых дней супружеской жизни. По меньшей мере однажды она попала из-за этого в больницу. Она никому не рассказывала, потому что боялась его и стыдилась. Она была уверена, что ей все равно никто не поверит, как внушал ей мерзавец-муженек. Все, что ей оставалось, это изливать боль и унижение своим полудетским шифром в этих жалких тетрадках. Это все изложено здесь!

Лицо Руби вдруг вспыхнуло.

— Дьявол! Меня тошнит от этого дерьма! — Она порывисто схватила тетрадь со стола и швырнула в стену.

Эйнсли дал ей передышку, нарочито медленно подняв тетрадку с пола.

— По всей вероятности, она была права, — сказал он затем. — Ей действительно не поверили бы. Особенно в те годы, когда говорить о домашнем насилии вообще было не принято. Люди просто не хотели ничего об этом знать. А ты сама веришь, что она писала правду?

— Уверена на все сто. — К Руби уже вернулось душевное равновесие. — Она описывала подробности, каких не выдумаешь. Все слишком достоверно. Да почитайте сами.

— Обязательно почитаю, но позже. — Эйнсли знал, что на мнение Руби можно полагаться.

Она снова бросила взгляд на тетрадь и сказала задумчиво:

— Мне кажется, миссис Эрнст знала, даже рассчитывала, что ее дневники однажды кто-то сумеет прочитать.

— Она писала что-нибудь про… — Эйнсли осекся; вопрос показался ему излишним. Если ответ был положительным, то Руби упомянула бы об этом.

— Вы хотели спросить о Синтии, так ведь?

Он молча кивнул.

— Меня это тоже интересует, но пока о ней не было ни слова. Записи, которые я прочитала, сделаны в начале супружества. Синтия еще не родилась. Но я уверена, что далее она будет фигурировать и, как легко догадаться, под номером девятнадцать.

Их взгляды встретились.

— Продолжай, — сказал Эйнсли потом, — сколько бы времени это ни заняло. Звони мне, как только обнаружишь еще что-нибудь примечательное.

Он старался стряхнуть с себя гнетущие предчувствия, но это ему никак не удавалось…

…Прошли еще почти две недели, когда он в следующий раз услышал голос Руби Боуи.

— Не могли бы вы прийти ко мне? — попросила она по телефону. — Мне нужно вам кое-что показать.

— То, что мне удалось найти, многое меняет, — сказала Руби, — но только я не поняла еще, как именно.

Они снова были в крошечной комнатке без окон, совершенно заваленной бумагами. Руби сидела за своим узким рабочим столом.

— Рассказывай, не томи, — потребовал Эйнсли, которому пришлось ждать слишком долго.

— Синтия, появилась-таки в числе персонажей. Уже через неделю после ее рождения миссис Эрнст застала мужа за странной игрой с младенцем. Сексуальной игрой. Посмотрите, что она записала в дневнике. Она подала тетрадь Эйнсли, и вот что он увидел:

«Сгдн вдл, как 4 щпат 19. Это сксльн дмгтств. Снчл он рзврнл плнку и длг пллся на глнькг рбнк. Он не знл, чт я ее ежу, нклнлс и свршл нвбрзм…»

— Нет, лучше прочитай мне сама, — сказал он, пробежав глазами начало записи. — Я улавливаю общую идею, но у тебя получится быстрее.

Руби прочитала вслух:

«Сегодня видела, как Густав щупает Синтию. Это сексуальные домогательства. Сначала он развернул пеленку и долго пялился на голенького ребенка. Он не знал, что я все вижу, наклонился и совершил невообразимое. Мне стало противно и страшно за Синтию. Каким-то будет ее детство при отце-извращенце? Говорила с ним потом. Сказала, мне все равно, что он творит со мной, но чтобы не смел больше так прикасаться к Синтии. Пригрозила, что если еще увижу, позвоню защитникам прав детей и он сядет. Похоже, ему нисколько не стыдно, но он пообещал не делать этого больше. Не знаю, можно ли ему верить. Он такой развратник. Как мне защитить Синтию? И этого тоже не знаю».

Не дожидаясь какой-либо реакции от Эйнсли, Руби затем сказала:

— Записи на эту тему встречаются постоянно в дневниках миссис Эрнст в течение двух лет. Ее угроза так пустой и осталась, она ничего не предприняла. А полтора года спустя она писала вот о чем.

Она взяла со стола другую тетрадь и указала ему абзац.

Он жестом попросил прочитать его вслух. Она прочитала:

«Сколько я ни предупреждала Густава, это все равно продолжается. Иногда он делает Синтии так больно, что она вскрикивает в голос. Стоит же мне завести с ним разговор об этом, он говорит: «Ничего страшного. Просто небольшое проявление отцовской любви». Я ему говорю:

«Нет, это страшно. Это ненормально. Ей это не нравится. Она ненавидит тебя. Она тебя боится». Теперь Синтия всякий раз плачет, стоит Густаву подойти к ней. А если он протягивает к ней руку, она вскрикивает, вся сжимается и прячет лицо в ладонях. Я продолжаю грозиться, что пожалуюсь в полицию или нашему семейному доктору В. Густав лишь смеется, знает, что я никогда не решусь на это — такого позора я не вынесу. Как мне потом смотреть людям в глаза? Нет, я не смогу и заговорить с кем-то на эту тему. Даже ради спасения Синтии. Придется жить с этим тяжким бременем. И Синтию ждет та же участь».

— Вы шокированы? — спросила Руби, закончив чтение.

— Отработаешь девять лет в отделе убийств, тебя уже ничто не шокирует. Но я с тревогой жду продолжения. Это ведь еще не все?

— Далеко не все. Она очень много писала на эту тему, нам никакого времени не хватит. Поэтому я перейду сразу к другому сюжету, — она заглянула в свои записи. — Теперь о жестокости. Густав стал бить Синтию с трехлетнего возраста. Как написано в дневнике: «он раздавал ей пощечины и затрещины по малейшему поводу или вовсе без повода». Он ненавидел ее плач и однажды «в наказание» сунул ножками в почти что крутой кипяток. Миссис Эрнст пришлось отвезти дочь в больницу, объяснив ожоги несчастным случаем. Как она отметила в записях, врач ей не поверил, но никаких последствий это не имело.

Когда Синтии было восемь, Густав впервые изнасиловал ее. После этого Синтия стала шарахаться от всякого, кто пытался прикоснуться к ней, включая даже мать. Ее страшила сама мысль о постороннем прикосновении. — Голос Руби дрогнул. Она сделала глоток воды из стакана и указала на кипу тетрадей. — Это все описано в них.

— Хочешь, сделаем перерыв? — спросил Эйнсли.

— Да, было бы неплохо, — Руби пошла к двери, пробормотав на ходу: — Я скоро…

Эйнсли остался один. В мыслях его царил полнейший хаос. Он не смог стереть в своей памяти сладкую отраву своего романа с Синтией и едва ли когда-нибудь сможет. Как ни озлобилась она на него, когда он решил прекратить их отношения, как ни мстила, лишая всякой перспективы продвижения по службе, она все еще была ему слишком дорога, чтобы он мог хотя бы помыслить причинить ей ответное зло. А после того, что он только что узнал, на него и вовсе накатила смешанная волна нежности и жалости к ней. Как могли столь цивилизованные с виду родители так надругаться над своим ребенком? Как мог отец до такой степени быть извращенно похотливым, а мать настолько бесхребетной, чтобы не прийти на помощь маленькой дочери?

Дверь неслышно открылась и в комнату вернулась Руби.

— Ты в состоянии продолжать? — спросил Эйнсли.

— Да, давайте покончим с этим, а потом я, наверное, пойду и напьюсь в дымину, чтобы забыть обо всей этой мерзости.

Оба прекрасно понимали, что она не сделает этого. После трагической гибели отца она дала твердый зарок не притрагиваться к наркотикам и не употреблять спиртного. И никакие новые потрясения не могли ее поколебать в этом.

— В двенадцать лет с Синтией случилось неизбежное, — продолжала она после краткой сверки со своими заметками. — Она забеременела от собственного папаши. Вот, я прочту, что записала миссис Эрнст.

На этот раз Руби не стала демонстрировать ему закодированную запись в дневнике, а сразу принялась за чтение расшифровки из своего блокнота.

— Об этой жуткой, постыдной ситуации удалось кое-как все устроить. Л. М., адвокат Густава, помог отправить Синтию в Пенсаколу и под чужим именем поместить ее в небольшую больницу, где у него связи. Врачи говорят, что ребенка придется оставить. На этой стадии беременности другие варианты уже исключены. Она останется в Пенсаколе до самых родов. Л. М, обещает сделать так, чтобы младенца сразу же усыновили. Я сказала ему, что нам все равно, кто и как это сделает, лишь бы без огласки и без возможных осложнений в будущем. Синтия никогда не увидит это дитя и не услышит о нем, как, надеюсь, и мы сами. Дай Бог, чтобы так и получилось!

У этого дела может оказаться и своя положительная сторона. Прежде чем взяться за хлопоты, Л. М, устроил Густаву настоящую головомойку. Он сказал, что от Густава его мутит, а потом перешел на такие выражения, каких мне лучше не повторять. Под конец он поставил ультиматум: если Густав не бросит приставать к Синтии, Л. М, сам сообщит обо всем куда следует и Густаву тогда светит немалый срок. Л. М, дважды повторил, что это не пустая угроза. Пусть он «потеряет важного клиента, ему плевать». Густав был не на шутку испуган.

Потом следует запись, что Синтия родила, — отвлеклась от текста Руби. — Но никаких подробностей.

Не указан даже пол ребенка. Синтия вернулась домой, и вскоре в дневнике было записано вот что:

«Несмотря на все предосторожности, что-то все-таки выплыло наружу. Ко мне заявилась дама из отдела соцобеспечения детей. По тем вопросам, которые она задавала, можно заключить, что ей не все известно, но дошла информация, что Синтия родила в двенадцатилетнем возрасте. Отрицать это было бессмысленно, и я сказала: да, родила, но обо всем остальном наврала. Я сказала, что понятия не имею, кто отец ребенка, хотя нас с Густавом давно беспокоило, что она якшается с дурными мальчиками. Теперь, говорю, будем ее держать в строгости. Не уверена, что она мне поверила, но ей нечем опровергнуть мои слова. Как все-таки любят эти люди совать нос в чужие дела!

Как только женщина ушла, я заметила, что Синтия нас подслушивала. Мы ничего не сказали друг другу, но Синтия бросила на меня такой испепеляющий взгляд… Кажется, она ненавидит меня».

Эйнсли ничего не сказал. Мысли его были слишком сложны, чтобы он мог выразить их. Преобладающим же ощущением было отвращение к этим людям. Густава и Эленор Эрнст абсолютно не волновало, что станется с новорожденной малюткой; ее внуком или внучкой, а его сыном или дочуркой.

— Тут я пропустила большой кусок, — продолжала Руби, — и лишь по диагонали просмотрела записи, относящиеся к ранней юности Синтии. Скажу в двух словах, что Густав Эрнст прекратил домогаться дочери и даже стал делать все возможное, чтобы, как сказано в дневнике, она «простила его и забыла». Он давал ей крупные суммы денег, они у него всегда водились. Так продолжалось и когда он уже стал городским комиссаром, а Синтия поступила на службу в полицию Майами. Густав применил все свое влияние, чтобы ее сначала зачислили в наш отдел, а потом быстро продвигали по служебной лестнице.

— Синтия всегда была хорошим работником, — заметил Эйнсли. — Она и без этого сделала бы хорошую карьеру.

Руби пожала плечами.

— А вот миссис Эрнст считала, что он ей очень помог, хотя сомневалась, что Синтия испытывала к ним благодарность, что бы они с Густавом ни делали ради нее. Послушайте, что она записала в дневнике четыре года назад.

«Густав — глупец и живет в иллюзорном мире. Он, например, уверен, что между нами и Синтией все обстоит благополучно, что прошлое прочно забыто и Синтия любит теперь нас обоих. Вот ведь вздор! Синтия нисколько нас не любит. Да и с чего бы? Разве у нее есть для этого основания? Оглядываясь назад, как мне хотелось бы многое изменить! Однако уже поздно. Слишком поздно».

Мне осталось прочитать вам всего один фрагмент, но, по-моему, самый важный, — сказала Руби. — Дневник миссис Эрнст за четыре месяца до их с Густавом смерти.

«Иногда им удается перехватить взгляды, которыми окидывает нас Синтия. Мне чудится в них неприкрытая ненависть к нам обоим. Такой уж у Синтии характер, что она никому ничего не прощает. Никогда! Она никому не спустит ни малейшей обиды. Так или иначе, иногда много позже, но она все равно поквитается с обидчиком. Уверена, что эта черта — плод нашего воспитания. Это мы сделали ее такой. Порой мне кажется, она и для нас затевает что-то, вынашивает месть, и тогда мне становится страшно. Синтия очень умна, куда умнее нас обоих».

Руби отложила блокнот в сторону.

— Я выполнила ваше поручение. Мне нужно еще только сделать… — она заметила, какой тенью омрачилось лицо Эйнсли, и голос ее сразу потеплел:

— Все это должно быть дьявольски тяжело для вас, сержант.

— О чем это ты? — спросил он не слишком уверенно.

— Малколм, нам всем прекрасно известно, почему вы до сих пор не лейтенант, хотя должны бы уже быть капитаном.

— Стало быть, ты знаешь про меня и Синтию, — констатировал он со вздохом.

— Разумеется. Мы все знали, что вы близки. Мы же детективы, не забывайте об этом.

При других обстоятельствах Эйнсли мог бы и рассмеяться. Но в этот момент словно что-то необъяснимо мрачное, угрожающее повисло над ним в воздухе.

— Так что тебе еще осталось сделать? — спросил он. — Ты начала говорить…

— Есть еще одна опечатанная коробка. Ее тоже доставили из дома Эрнстов, но только на ней значится имя самой Синтии. Похоже, она хранила ее в доме родителей, и ее захватили вместе с хозяйскими вещами.

— Ты проверила, кто направил коробку на склад вещдоков?

— Сержант Брюмастер.

— Тогда все законно, и мы имеем полное право вскрыть ее.

— Хорошо, сейчас я ее принесу, — сказала Руби.

Картонная коробка, с которой вскоре вернулась Руби, была похожа на остальные — тоже была обмотана клейкой лентой с надписью ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. Однако когда они эту ленту сняли, под ней оказалась еще одна, синяя, с инициалами «С. Э.». В нескольких местах для верности ее скреплял сургуч.

— Сними с особой осторожностью и сохрани, — велел Эйнсли.

Через несколько минут Руби смогла открыть обе стороны крышки и отогнуть их. Они заглянули внутрь и увидели несколько пластиковых пакетов, в каждом из которых был заключен какой-то предмет. Им сразу же бросился в глаза револьвер системы «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, лежавший поверх остальных вещей. В другом пакете находилась пара покрытых бурыми пятнами кроссовок. Под кроссовками они обнаружили футболку с таким же пятном. Еще ниже — магнитофонную кассету. На каждом из пакетов имелась самоклеющаяся бирка с пометкой, сделанной, как сразу же понял Эйнсли, рукой самой Синтии.

Он глазам своим не мог поверить.

Руби тоже была заметно озадачена:

— Откуда это все здесь?

— Не понимаю, но могу сказать одно: к нам эта коробка попала по ошибке. Ее хранили в доме Эрнстов не для того, чтобы ее там нашла полиция, — он помолчал и добавил: — Ничего не трогай, но попробуй прочитать, что там написано на бирке при револьвере.

Она склонилась поближе.

— Здесь сказано: «Оружие, из которого П. Дж, стрелял в свою жену Нейоми и Килбэрна Холмса». Потом стоит дата — двадцать первое августа… Шесть лет назад.

— Боже милостивый! — прошептал Эйнсли.

Руби откинулась назад, глядя на него с удивлением.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Что все это значит? Что это такое?

— Улики с места нераскрытого убийства, то есть не раскрытого до этого момента, — ответил Эйнсли угрюмо.

Хотя дело Дженсенов — Холмса группа Эйнсли не вела, он невольно следил за ним из-за общеизвестной и затяжной связи Синтии с писателем Патриком Дженсеном. Теперь они вновь припомнил, что на Дженсена пало тогда очень серьезное подозрение. Бывшая жена Дженсена и ее молодой приятель были убиты из одного и того же револьвера тридцать восьмого калибра. Стало известно, что Дженсен как раз купил такой «Смит и Вессон» двумя неделями ранее, но заявил, что потерял его. Орудие убийства так и не нашли, и в отсутствие других серьезных улик и обвинения против литератора не выдвинули.

Напрашивался вопрос: не тот ли самый револьвер в коробке? И еще один: если улики подлинные, зачем Синтии, которая не поленилась классифицировать их, понадобилось их шесть лет скрывать? Она пометила вещдоки как профессиональный детектив из отдела по расследованию убийств. Но как могла профессионалка утаить улики?

— Это нераскрытое убийство может быть как-то связано с убийством Эрнстов? — спросила Руби.

Еще один вопрос, который уже задал сам себе Эйнсли. Вопросам, казалось, не будет конца. Был ли Патрик Дженсен замешан в убийстве Эрнстов? И если так, значит ли это, что Синтия покрывает его в этом и в прошлом преступлениях?

Эти мысли повергли Эйнсли в безнадежное уныние.

— Сейчас я ничего не могу утверждать с уверенностью, — сказал он Руби. — Нужно, чтобы в этой коробке хорошенько покопались эксперты-криминалисты.

Эйнсли снял телефонную трубку.

Часть IV. «Прошлое»

Глава 32

Синтия Эрнст живо и в точности помнила тот момент, когда решила, что когда-нибудь расправится со своими родителями. Ей было двенадцать, и за две недели до того она родила ребенка от собственного отца.

В тот день к ним домой в фешенебельный, надежно охраняемый Бэй-Пойнт явилась невзрачно одетая немолодая дама. Предъявив удостоверение сотрудницы отдела социального обеспечения, она попросила их экономку провести ее к миссис Эрнст.

Услышав голос посторонней, Синтия неслышно спустилась в коридор и пробралась к гостиной первого этажа, куда мать провела незнакомую даму, плотно закрыв дверь. Синтии оказалось достаточно лишь чуть приоткрыть ее, чтобы все видеть и слышать.

— Я приехала к вам, миссис Эрнст, официально побеседовать о ребенке вашей дочери, — сказала женщина. Она осмотрелась по сторонам, и обстановка явно произвела на нее глубокое впечатление. — В делах подобного рода мы, как правило, сталкиваемся с нищетой и неблагоприятной атмосферой в семье. Но здесь, насколько я понимаю, совсем не тот случай.

— Вы действительно можете быть уверены, что ни о какой неблагоприятной атмосфере в семье у нас не может быть и речи. Совсем наоборот, — Эленор Эрнст говорила спокойно, веско. — Мой муж и я сама окружили нашу дочь нежнейшей заботой с самого дня ее рождения. Мы очень любим ее. Что же до этой неприятности, то мы до крайности огорчены и отдаем себе отчет в том, что недоглядели за дочерью.

— Быть может, будет полезно разобраться в подоплеке случившегося. Вы можете мне сказать, например, как случилось, что ваша дочь… — Здесь гостья бегло сверилась с записной книжкой. — …как случилось, что ваша дочь Синтия оказалась в положении? И кто отец? Что вам о нем известно? Меня особенно интересует его возраст.

Синтия вся обратилась в слух, боясь пропустить хоть слово.

— Должна признаться, что об отце ребенка нам ничего не известно. Синтия наотрез отказалась сообщить нам его имя, — Эленор сказала это почти шепотом, промокнула уголки глаз носовым платком и продолжила: — К несчастью, уже в столь юном возрасте у нашей дочери было много поклонников из числа подростков. И как ни стыдно в этом признаваться матери, но мне кажется, что она им всем слишком много позволяла. Нас с мужем начало это тревожить уже некоторое время назад.

— Но в таком случае, миссис Эрнст, — сказала женщина из собеса куда более жестко, — вам следовало обратиться за консультацией к специалистам. Вы и ваш муж — современные, прекрасно информированные люди, не могли не знать, что существуют специальные учреждения, где помогают решать подобного рода проблемы.

— Конечно, вы правы. Но случилось так, что мы никуда не обращались. Постороннему человеку легко судить. Все мы задним умом сильны, — добавила Эленор со значением.

— Полагаю, вы хотя бы теперь покажете свою дочь профессионалам?

— Мы с Густавом подумаем над этим. А пока мы были целиком заняты тем, чтобы расхлебать последствия этого ужасного несчастья. Мы устроили так, чтобы ребенку сразу нашли приемных родителей… — Эленор помедлила. — И вообще, разве я должна отвечать на все эти вопросы? Мы с мужем рассчитывали на строгую конфиденциальность.

Гостья, которая принялась делать записи в своем блокноте, сказала ей сурово:

— Благо младенца важнее любой конфиденциальности, миссис Эрнст. Если же вы сомневаетесь в праве нашей организации проводить подобное расследование, вам сможет его подтвердить ваш адвокат.

— Что вы! В этом нет необходимости, — Эленор вмиг сделалась покладистой. — Я хотела бы только заверить вас, что мы все — я, мой муж, сама Синтия — извлекли из случившегося хороший урок. В каком-то смысле несчастье еще более сплотило нас. Мы подолгу беседовали обо всем, и Синтия дала нам твердое обещание исправиться.

— Мне, вероятно, следует поговорить с вашей дочерью.

— Я бы очень вас просила не делать этого. Я вас просто умоляю, не надо! У нее такой характер… Словом, все наши уговоры могут пойти насмарку.

— Вы действительно так думаете?

— О, да!

Позже, уже взрослым человеком, Синтия не раз спрашивала себя, почему не ворвалась тогда в гостиную и не выложила всю правду. Потом до нее дошло, что она, конечно, могла бы поставить родителей в затруднительное положение, заставить их отвечать на множество неприятных вопросов, но в конечном счете ей, скорее всего, не поверили бы. По работе она сталкивалась с делами о сексуальном насилии над детьми в семье, в которых закон оказывался на стороне взрослых, если они полностью отрицали свою вину. К тому же к услугам взрослых всегда были алчные доктора, готовые «с медицинской точки зрения» поставить под сомнение любую жалобу ребенка, хотя ребенок был бессилен и ему некуда было обратиться, что прекрасно знали «эскулапы».

Как бы то ни было, но Синтия не ворвалась в комнату (быть может, инстинкт подсказал, что это бесполезно), а скоро решила, что слышала достаточно и пора тихо удалиться.

Минут через десять Эленор провела посетительницу к выходу и попрощалась с ней. Когда она закрыла дверь и повернулась, Синтия вышла из угла на свет и встала прямо напротив матери.

— Боже мой, Синтия! — воскликнула заметно побледневшая Эленор. — И давно ты здесь?

Синтия же молча смотрела на нее яростным и обвиняющим взглядом. Внешне она все еще была тогда двенадцатилетней девочкой-подростком с короткими русыми косичками и веснушками по щекам, но глаза ее, темно-зеленые, злые, колючие, принадлежали вполне зрелой женщине.

Эленор Эрнст нервно сцепила пальцы рук, боясь смотреть на дочь. Она была, как всегда, элегантно одета, прическа — произведение парикмахерского искусства.

— Синтия, — сказала она, — я требую, чтобы ты ответила, давно ли ты здесь! Неужели ты подслушивала?

Опять молчание.

— Да не смотри же ты на меня так!

Эленор шагнула вперед. Синтия отшатнулась. Еще мгновение, и ее мать спрятала лицо в ладонях, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

— Ты все слышала, правда? О, милая, у меня не было выбора. Разве ты не понимаешь? Я ведь так тебя люблю. Иди, поцелуй мамочку. Ты знаешь, я никогда не сделаю тебе больно… Пожалуйста, дай мне тебя обнять!

Синтия наблюдала за ней совершенно отчужденно. Потом медленно повернулась и ушла.

Лживые, лицемерные слова матери, которые она подслушала в тот день, навсегда врезались ей в память. Отца же она ненавидела с того момента, когда впервые смогла осознать, кто и почему причиняет ей боль. Но в известном смысле ее презрение к матери превосходило ненависть к отцу. В свои двенадцать лет Синтия уже прекрасно понимала, что мать могла и обязана была обратиться за помощью, что ее бездействию не может быть прощения.

Будучи уже в детстве умной и расчетливой, Синтия на время подавила в себе ярость — на карту было поставлено ее будущее. У нее уже были амбициозные планы, и для их осуществления родители ей были необходимы, вернее, их деньги и связи. Поэтому с тех пор на людях она вела себя как примерная, иногда даже как нежная дочь. Без посторонних же практически не разговаривала с родителями.

Она видела, что отец легко поддается на ее обман; ему важнее всего было, как его семья выглядит в глазах окружающих. Да и мать вела себя так, словно все было в полном порядке.

Стоило одному из родителей попытаться что-нибудь ей запретить, Синтия скрещивала на груди руки и напускала на себя холод. Она научилась одним взглядом ставить их на место, как бы говоря: «Я знаю, что вы со мной сделали. И вы знаете тоже. Хотите, чтобы узнал кто-нибудь еще? Выбор за вами».

Такие молчаливые угрозы, игра на их страхе, чувстве вины и трусости срабатывали безотказно. Выдержав на себе ее немигающий взгляд лишь несколько секунд, Густав Эрнст ломался под его тяжестью и сдавался, бормоча под нос: «Даже не знаю, что мне с тобой делать».

Эленор же обыкновенно лишь беспомощно пожимала плечами.

А самая большая размолвка между ними произошла два года спустя, когда встал вопрос о дальнейшем образовании Синтии.

И начальную, и среднюю школу она закончила в Майами с очень хорошими отметками. Затем, как запланировали Густав и Эленор Эрнст, она должна была пойти в престижную частную школу «Рэнсом-Эверглейдс» в Корал-Гейблз. Но у четырнадцатилетней Синтии было на этот счет собственное мнение. Когда с ее оформлением в «Рэнсом-Эверглейдс» было уже практически улажено, она объявила, что будет учиться в «Пайн-Крест» — школе-интернате в Форт-Лодердейл, то есть в сорока километрах от Майами. Она самостоятельно подала туда заявление и была принята.

Густава это вывело из себя.

— Ты нарочно пошла против нашей воли, — сказал он в тот же вечер за ужином. — А если бы мы выбрали для тебя «Пайн-Крест», ты бы заявила, что пойдешь в «Эверглейдс».

Эленор слушала молча, наперед зная, что дочь, как всегда, одержит в споре верх.

Так и вышло, стоило Синтии пустить в ход свой безотказный метод. Она сидела за столом, но не притрагивалась к еде, а только сверлила отца глазами, излучавшими абсолютную власть. И так до тех пор, пока он не отбросил в отчаянье вилку и не сказал: «А, к дьяволу! Делай, как тебе заблагорассудится!»

Синтия кивнула, встала из-за стола и ушла к себе в комнату.

Четыре года спустя, когда Синтии предстоял выбор колледжа, все повторилось. В восемнадцать лет она превратилась в красивую и весьма житейски искушенную молодую леди. Синтия прекрасно знала, как мечтает мать, чтобы она продолжала образование в ее собственной «альма матер» — элитарном колледже Смита в Нортгэмптоне, штат Массачусетс. И все четыре года она позволяла Эленор думать, что так оно и будет.

У Синтии действительно были отменные шансы поступить: она закончила школу «Пайн-Крест» с отличием, удостоившись грамоты Национального школьного общества. К тому же колледж Смита регулярно получал от Эленор существенные дотации, что официально было не в счет, но тем не менее учитывалось.

И вот на домашний адрес Эрнстов пришло письмо с уведомлением, что Синтия зачислена студенткой колледжа Смита. Эленор поспешила вскрыть его и сразу же позвонила Синтии в интернат, чтобы сообщить радостную новость.

— Да я и не сомневалась, что они меня примут, — отозвалась Синтия равнодушно.

— О, милая, я просто на седьмом небе от счастья! Это нужно отпраздновать. Давай устроим ужин в субботу. Ты свободна?

— Да, прекрасная идея.

Синтия заранее любовалась симметрией повторяющихся событий. В следующую субботу вечером они втроем снова собрались за тем же дубовым обеденным столом; она — в центре, родители по правую и левую руку. На покрытом английской скатертью столе красовался лучший семейный фарфоровый сервиз. Горели свечи. По этому случаю Синтия даже надела вечернее платье. Родители же, как она могла видеть, сияли от удовольствия.

Потом отец разлил вино по бокалам, поднял свой и произнес:

— За следующее поколение выпускников Смита!

— Да, да! — вторила ему Эленор. — О, Синтия, я так горжусь тобой! С дипломом Смита весь мир будет открыт перед тобой.

Небрежно вертя в пальцах бокал с вином, Синтия произнесла:

— Верно, мамочка, но только кто тебе сказал, что я буду учиться у Смита?

Не без злорадства следила она, как счастливое выражение померкло на лице Эленор. Они уже столько раз все это проходили, что каждый нюанс был легко предсказуем.

— Что ты несешь? — спросил отец.

— Я подала заявление в университет штата Флорида в Таллахасси, — продолжала Синтия с невинным видом. — На прошлой неделе мне сообщили, что я принята, — она подняла свой бокал. — Так что как насчет такого тоста? За Таллахасси!

Эленор лишилась дара речи. Лоб ее мужа покрылся испариной.

— Нет, я не позволю тебе променять колледж Смита на какой-то третьеразрядный университет! Запрещаю! По другую сторону стола вскочила на ноги Эленор.

— Ты хотя бы представляешь себе, какая это честь быть принятой в Смит? Год обучения там обходится в двадцать тысяч. Одно только это показывает, насколько…

— В Таллахасси берут всего три тысячи, — перебила Синтия. — Только вообрази, сколько денег вы сэкономите.

Довольная собой, Синтия одарила родителей белозубой улыбкой.

— Да неужели же ты думаешь, что деньги… Нет, это невозможно! — Эленор спрятала лицо в ладонях.

— Нет уж, на этот раз у тебя этот номер не пройдет, юная леди! — грохнул кулаком по столу Густав.

Но теперь уже и Синтия поднялась со стула, переводя свой яростный взгляд с отца на мать и обратно. Взгляд этот был такой, что уж лучше бы она на них кричала. Густав пытался было выдержать его, но в который уже раз не смог. Он отвел глаза и тяжело вздохнул. Посидел еще немного, пожал плечами, развел руками и удалился. Почти сразу за ним последовала Эленор.

Синтия с удовольствием поужинала в одиночестве.

Через три года Синтия с отличием окончила полный четырехлетний курс университета штата Флорида.

И в старших классах, и в колледже Синтия часто сходилась с мужчинами, и к своему удивлению обнаружила, что секс доставляет ей удовольствие, несмотря на страшные воспоминания детства. Однако в сексе она искала прежде всего власти над партнером. Никогда, никогда больше не будет она пассивной и покорной — говорила она себе поначалу. Не важно как, не важно с кем, но в постели она должна была доминировать. К ее большому удивлению оказалось, что мужчинам нравится ей подчиняться. Многих это только еще больше возбуждало. Один из партнеров, который, впрочем, ничем больше не запомнился, сказал ей после бурной ночи: «Ты дьявольски сексуальна, Син, но до чего же жестока!» При всем обилии связей и интрижек Синтия никогда и никого не любила, не позволяла себе влюбляться. Не могла же она поступиться своей свободой?

Много позже, почти по тем же правилам, она играла в любовь с Малколмом Эйнсли. Как и большинство его предшественников, он получал удовольствие от ее «секс-зарядки» (так он это окрестил) и легко подстраивался под ее темперамент. Но Синтии не удавалось подчинить его себе полностью, как других, была в нем какая-то внутренняя сила, неодолимая для нее. Между тем она старалась увести Малколма из его семьи, причем с единственной целью — доказать свою власть над ним. Сама-то она замуж не собиралась, ни за него, ни за кого другого. Замужество для Синтии было синонимом полной потери независимости, а она дала себе слово не жертвовать ни малой ее толикой.

Противоположностью Малколму оказался писатель Патрик Дженсен. Этого она заставила плясать под свою дудку с первого дня знакомства. Сначала их с Патриком связывал исключительно секс, в дальнейшем отношения стали более сложными. Ее романы с ними двумя завязались почти одновременно, и ей довольно долго удавалось, как она про себя это называла, «бежать по параллельным дорожкам».

Патрик Дженсен сошелся с Синтией в трудный для себя период. Он был в процессе развода с женой. Причем Нейоми не только бросила его, но сумела по суду добиться выгодного для себя раздела имущества. По словам друзей семьи, все семь лет их супружества были отравлены необузданным нравом Патрика. Нейоми крепко доставалось от него. Трижды ей приходилось даже заявлять на него в полицию. И трижды она забирала заявления, поскольку он клялся никогда больше не поднимать на нее руки. Но сдерживаться он так и не научился. Даже после развода с Нейоми он устраивал ей сцены ревности, стоило ей появиться на людях с другим мужчиной. Однажды это чуть не кончилось дракой.

Синтия Эрнст оказалась для Дженсена поистине находкой во всех отношениях. Он сразу признал, что она человек куда более сильный, чем он сам, и полностью подчинился ей, все более и все чаще целиком полагаясь на нее. А Синтия в свою очередь посчитала, что нашла человека, которого не только сможет крепко держать в руках, но и использовать как орудие достижения своих далеко идущих личных планов.

Она окончательно убедилась, что была права, когда однажды Патрик заявился к ней домой глубокой ночью.

Настойчивый стук в дверь поднял ее с постели. Посмотрев в «глазок», она увидела Патрика, который беспокойно оглядывал лестничную клетку и нервно ерошил пальцами свою шевелюру.

Стоило ей открыть, он ворвался внутрь и лихорадочно зашептал:

— Боже праведный, Синтия! Я сделал страшную вещь! Мне надо убираться отсюда. Можно взять твою машину?

Он подскочил к окну, оглядел улицу внизу и затем продолжал лепетать:

— Мне нужно бежать… куда угодно! Помоги мне, Син! — Он смотрел на нее умоляюще, продолжая ерошить волосы.

— Да что с тобой, Патрик? С тебя пот градом. — Синтия крепко взяла его за руку и приказала: — Ну-ка, успокойся! Сядь, я плесну тебе виски.

Она усадила его на диван, принесла выпить и принялась массировать ему шею. Он на время затих, но потом вдруг выпалил:

— Боже мой, Син! Я убил Нейоми! Застрелил из револьвера.

И у него перехватило дыхание.

Синтия вмиг отпрянула от него. Как офицер полиции — особенно как сотрудник отдела по расследованию убийств — она прекрасно знала, как ей велит поступить служебный долг. Она должна была немедленно арестовать Патрика, зачитать ему его права и доставить в полицейский участок. Но она, быстро осмыслив ситуацию, взвесив возможности и вероятности, не сделала ничего подобного. Вместо этого она направилась к себе в спальню, достала из тумбочки диктофон, вставила новую кассету и, прежде чем вернуться в гостиную, нажала на кнопку «запись». Патрик тем временем рыдал, зарывшись лицом в диванную подушку. Синтия положила диктофон на столик рядом с диваном, но так чтобы его загораживал цветочный горшок. Потом она сказала:

— Патрик, если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, расскажи мне в точности, как все произошло.

Он поднял на нее взгляд, кивнул и сбивчиво прерывающимся голосом начал:

— Я не хотел, чтобы так вышло… Я и не думал даже… Но мне невыносимо даже представить себе ее с другим… И когда я увидел их вместе, ее и этого мозгляка, меня просто ослепила злоба. У меня был револьвер. Я и заметить не успел, как выхватил его и начал стрелять… В секунду все было кончено. Только потом я увидел, что натворил. Боже, я уложил их обоих!

Синтия почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Так ты убил двоих?! Кто же был второй?

— Килбэрн Холмс, — Дженсен еще пытался оправдываться. — Он прилип к Нейоми как банный лист. Их все время видели вместе. Мне же обо всем рассказывали!

— Кретин! Законченный идиот! — Синтии и самой стало по-настоящему страшно. Это было двойное убийство, в котором Патрик будет наверняка главным подозреваемым. Помогать ему сейчас, если она решится на это, значило рисковать не только карьерой, но и свободой.

— Тебя кто-нибудь видел? — быстро спросила она. — Свидетели были?

— Нет, — покачал головой Дженсен, — в этом я уверен. Было уже поздно и очень темно. Даже выстрелы не привлекли внимания.

— Ты ничего не оставил на месте? Подумай хорошенько. Ничего?

— Уверен, что нет.

— Когда ты уходил, там не начался переполох? Слышал ты голоса, шум?

— Нет.

— Где револьвер?

— Вот он, — Дженсен достал из кармана «Смит и Вес-сон» тридцать восьмого калибра.

— Положи на столик, — распорядилась Синтия. Она все еще медлила, взвешивая риск, обдумывая, стоит ли он той полной и окончательной власти над Патриком Дженсеном, какую она несомненно получала в результате. Он мог стать послушным инструментом в ее руках, она прекрасно понимала, что ей надо для этого сделать.

Приняв решение, она отправилась в кухню и вернулась с пачкой прозрачных полиэтиленовых пакетов и пинцетом. Не прикасаясь к револьверу, на котором остались отпечатки пальцев Патрика, она подцепила его и опустила в пакет. Потом сказала, указывая на его футболку:

— Снимай ее, на ней кровь. И кроссовки тоже. И опять-таки ни к чему не прикасаясь, кроме пакетов, она сложила в них футболку и обувь.

— Теперь дай мне ключи от своего дома и снимай с себя остальную одежду.

Заметив его колебания, она прикрикнула:

— Делай, что я тебе говорю! Ну! Да, скажи еще, где ты их убил?

— На въездной дорожке к дому Нейоми, — Дженсен вздохнул и горестно помотал головой.

Синтия встала к нему спиной и, заслонив магнитофон, выключила запись. Впрочем, предосторожности были излишни. В таком состоянии он ничего не замечал.

Патрик сбросил с себя все и стоял совершенно голый.

Он нервно переминался с ноги на ногу, с поникшими плечами и уперев взгляд в пол. Синтия еще раз сходила на кухню и принесла большой пакет для мусора, куда легко вошла вся остальная одежда Дженсена.

— Я поеду сейчас к тебе домой, — сказала она. — Эти тряпки я по дороге выброшу, а тебе привезу что-нибудь свежее. Пока меня не будет, прими горячий душ и хорошенько весь отскребись. Особенно займись ногтями и рукой, которой ты держал револьвер, когда стрелял. Кстати, откуда он у тебя?

— Купил два месяца назад, — ответил он и добавил с безысходностью: — Он числится за мной.

— Если револьвер не найдут и других прямых улик не окажется, тебе ничего не угрожает. Так что револьвер ты потерял через неделю после покупки. Запомни это и не пытайся ничего менять в показаниях.

— Понял, — пробормотал Дженсен.

Когда Синтия уходила, он уже закрылся в ванной.

К дому Дженсена Синтия ехала кружным путем, выбрасывая по одному в попадавшиеся урны и мусорные баки предметы его одежды. Потом в его спальне она поспешно собрала комплект белья, джинсы, рубашку и ботинки. К себе она вернулась около половины шестого утра. Тихо отперев замок, она с порога увидела Патрика, который склонился над стеклянной столешницей журнального столика и прикладывал к ноздре свернутую в трубочку долларовую бумажку.

— Как же ты смел притащить это дерьмо сюда! — не удержалась она от крика.

Его голова вскинулась. На столешнице проступали четыре тонких полоски — щепотки кокаина, которые он еще не успел вдохнуть в себя.

Патрик высморкался и чихнул.

— Да ладно тебе, Синтия. Большое дело! Я просто подумал, что это поможет мне справиться с нервишками.

— Спусти все в унитаз. И остальной кокаин, если остался. Быстро!

Патрик хотел затеять спор, но передумал и направился в туалет, брюзжа:

— Я же не наркоман в самом-то деле!

Синтия про себя согласилась с ним. Подобно многим ее знакомым, он лишь изредка употреблял наркотики. Сама же Синтия к ним не притрагивалась: ей претило все, что могло притупить ее способность контролировать ситуацию.

Из туалета Патрик вернулся, бормоча себе под нос, что вот-де пришлось спустить в унитаз двести баксов. Не обращая на его нытье ни малейшего внимания, Синтия принялась наклеивать таблички и помечать пакеты с револьвером и запятнанными кровью вещами, причем намеренно дала Патрику пронаблюдать за этой процедурой. Потом она сложила все в картонную коробку, намереваясь позже бросить туда и кассету с записью.

— Для чего все это? — спросил он наконец, беспокойно меряя гостиную шагами.

— Во всем должен быть порядок, — Синтия понимала, что дала слишком уклончивый ответ, но сейчас это не имело значения. Патрик уже «поплыл», стал рассеян. Как и предполагала Синтия, он сразу забыл, о чем спрашивал, и пустился в россказни о том, в каком порядке сам хранит материалы для своих будущих книг.

Она с исчерпывающей полнотой ответит на вопрос Патрика позже, когда коробка с роковыми для него уликами будет храниться в надежном месте. И ее ответ Патрику Дженсену совсем не понравится.

На следующий вечер, оставшись одна, Синтия прослушала запись. Качество получилось отменное. Чтобы довести задуманное до конца, она прихватила домой еще один магнитофон и чистую кассету.

Прежде всего она проделала трюк, который звукорежиссеры не без чувства юмора окрестили «уотергейт» — с оригинальной кассеты, где Дженсен описывал обстоятельства совершенного им двойного убийства, она полностью стерла куски с собственным голосом, пользуясь для этого секундомером. После этого, в точности как на уотергейтской пленке Никсона, в записи образовались длинные пустоты, но это нисколько не волновало ее. Главное — слова Патрика звучали четко и недвусмысленно, что легко поймет и он сам, когда она прокрутит ему эту запись. Для этой цели она переписала отредактированную запись на новую кассету, а оригинал положила в коробку вместе с другими уликами.

Она тщательно заклеила крышку синей лентой со своими инициалами и отвезла коробку в дом своих родителей в Бэй-Пойнт. Там на мансарде у Синтии была собственная комната, где она по временам оставалась ночевать и хранила кое-какие личные вещи. Она пристроила коробку на верхней полке стенного шкафа позади других таких же коробок. Позже она собиралась снять с пакетов собственноручно надписанные наклейки или, еще лучше, надеть перчатки и вообще избавиться от пакетов, на которых оставались ее отпечатки пальцев. Однако с течением времени это перестало ей казаться важным, и она так и не удосужилась заняться коробкой.

Дело в том, что Синтия с самого начала решила, что никому не покажет содержимого коробки. Ей достаточно было, чтобы Патрик пребывал в уверенности, что улики против него находятся в ее полном распоряжении, но она собиралась привязать к ним что-нибудь тяжелое и утопить в океане в нескольких километрах от берега.

Как только трупы Нейоми Дженсен и Килбэрна Холмса были обнаружены, Патрик Дженсен стал для отдела по расследованию убийств полиции Майами основным подозреваемым по этому делу. Его несколько раз вызывали на допросы. Синтия вздохнула с облегчением, узнав, что оснований для его немедленного ареста следователи, тем не менее, не нашли. Да, Дженсен мог совершить это преступление и не имел алиби, но кроме этого не было абсолютно никаких улик. Синтия посоветовала Патрику как можно меньше говорить во время допросов, не выдавать никакой лишней информации.

— Помни, ты не обязан доказывать свою невиновность, — внушала она ему. — Пусть легавые докажут, что ты виновен.

Экспертам-криминалистам удалось все же кое-что обнаружить на месте преступления, но ничего по-настоящему инкриминирующего. Носовой платок, валявшийся на земле рядом с трупами, был таким же, как те, которыми пользовался Дженсен. Однако ничего на платке не указывало, что принадлежал он именно ему.

Кроме того, обрывок бумаги, зажатый в кулаке Килбэрна Холмса, совпал с другим фрагментом, который был обнаружен в мусорном баке у дома Дженсена. Это, опять-таки, ничего не доказывало. Извлеченные из трупов пули тридцать восьмого калибра и тот факт, что за два месяца до убийства Дженсен приобрел револьвер «Смит и Вессон» именно этого калибра навели детективов на очевидный вывод. Однако Дженсен заявил, что потерял оружие спустя неделю после покупки, а обыск в его доме ничего не дал.

За отсутствием орудия преступления полиция не смогла предъявить ему обвинения.

С еще большим облегчением Синтия узнала, что следствие поручено не группе Эйнсли. Его вели сержант Пабло Грин и детектив Чарли Турстон. О близком знакомстве Синтии с Дженсеном знали многие, и потому Турстону пришлось побеседовать с ней. Вопросы он задавал неохотно, а некоторые почти робко.

— Известно ли вам об этом человеке что-нибудь, что могло бы помочь следствию? — спросил он.

— Нет, к сожалению, ничего, — ответила она непринужденно.

— Как вы считаете, Дженсен способен был убить этих двоих?

— Как это ни прискорбно, но думаю, что да, — сказала Синтия.

— Вот и я тоже, — кивнул Турстон.

Собственно на этом все и закончилось. Ни сержанту Грину, ни детективу Турстону, ни кому-либо другому в отделе убийств и в голову прийти не могло, что детектив Синтия Эрнст не просто была близка с человеком, которого подозревали в жестоком убийстве, но оказалась замешана в этом деле.

Отчасти это объяснялось тем, что для коллег, начальства и всех остальных, кто ее знал, она была милейшей и очень красивой молодой женщиной. Только попадавшие к ней в руки преступники узнавали ее совершенно с другой стороны — с ними она управлялась с холодной жестокостью.

Патрику Дженсену Синтия раскрылась именно с этой стороны при следующей их встрече, которая состоялась после того, как она несколько месяцев сознательно избегала его.

Глава 33

Местом своей следующей встречи с Патриком Дженсеном Синтия избрала Каймановы острова, где была гарантирована абсолютная конфиденциальность, столь ей необходимая в задуманном.

Они прилетели туда разными рейсами и остановились в разных отелях. Синтия забронировала себе номер в «Хайатт Ридженси» на имя Хильды Шоу. Чтобы избежать необходимости пользоваться именными кредитными карточками, она направила предоплату наличными через курьерскую службу «Вестерн юнион», а остальное внесла на месте. В службе размещения отеля никто и бровью не повел.

Следуя полученным от Синтии по телефону инструкциям, Дженсен остановился в расположенном неподалеку, но более скромном «Слип инн». Но большую часть времени из трех дней и ночей, что они провели на Каймановых островах, он не покидал номера Синтии, окнами выходившего на уставленный скульптурами сад.

Впервые оказавшись вместе после трехмесячной разлуки, они жадно впились друг в друга, сорвали с себя одежды и с яростью занялись любовью — бешено, грубо. Кончив, Синтия сжатыми кулаками ударила Патрика в плечи.

— Что ты делаешь? Больно же! — взвыл он.

Потом, когда они в изнеможении лежали поверх измятых простыней, Патрик сказал:

— В ту ночь, когда мы последний раз виделись, столько всего произошло, что я даже не сообразил поблагодарить тебя за то, что ты для меня сделала. Поэтому я говорю тебе сейчас: спасибо, Синтия.

— Твоя благодарность здесь совершенно ни при чем, — она сказала это с намеренной небрежностью. — Я просто заплатила цену.

— Какую цену? О чем ты? — со смешком спросил Патрик.

— О том, что ты теперь полностью принадлежишь мне.

Наступило молчание, потом он сказал:

— Ты, конечно, имеешь в виду коробку с моим барахлом? Наверняка ты ее где-то надежно припрятала.

— Естественно, — кивнула она.

— И стало быть, если я не буду тебе подчиняться или как-то задену тебя, ты сможешь открыть эту коробочку и сказать: «Эй, парни, смотрите, что у меня есть! Здесь полный набор улик. Берите этого мерзавца Дженсена тепленьким!»

— Тебе всегда хорошо удавались диалоги, — одними губами улыбнулась Синтия. — Я не сформулировала бы лучше.

На лице Патрика появилась тень улыбки.

— Кажется, при всем своем опыте и ты кое-чего не предусмотрела. На пакетах остались наклейки с твоим почерком, да и твоих пальчиков на них полно.

— Ничего уже нет, — солгала она, напомнив себе еще раз, что этим нужно будет действительно заняться, и чем скорее, тем лучше. — Теперь там только твои отпечатки. Да, и ведь ты еще не знаешь! Есть еще магнитофонная кассета.

Синтия рассказала ему, как сделала запись всего, что Дженсен говорил в ту ночь в ее квартире, то есть фактически его признание в убийстве Нейоми Дженсен и Килбэрна Холмса.

— Копию записи я прихватила с собой, — закончила она. — Хочешь прослушать?

— Не надо. Я тебе верю, — отмахнулся он. — Но только я все равно смогу потянуть тебя за собой, если расскажу, как ты помогала мне и утаивала улики. Если меня признают виновным, тебе тоже крышка. Ты будешь проходить как моя сообщница, по меньшей мере.

Синтия покачала головой.

— Тебе никто не поверит. Если я буду все отрицать, поверят мне. И вот еще что, — она заговорила с ним теперь по-настоящему жестко. — Улики против тебя обнаружат в таком месте, где спрятать их мог только ты сам. К несчастью для тебя, ты не узнаешь, где именно, пока анонимным звонком об этом не будет оповещена полиция.

Какое-то время они в упор смотрели друг на друга; каждый просчитывал свои ходы. Дженсен неожиданно закинул голову и рассмеялся:

— Синтия, дорогая, ты действительно коварна до гениальности! Что ж, похоже, что я действительно полностью в твоей власти.

— По-моему, ты не очень огорчен этим обстоятельством.

— Понимаю, в этом есть что-то извращенное, но самое смешное в том, что мне это даже нравится, — он задумался. — Неплохой сюжет для книги.

— Эту книгу ты никогда не напишешь.

— Тогда что же я должен буду сделать, раз уж я стал чем-то вроде собачонки у тебя на поводке?

Вот он, настал этот момент! Синтия посмотрела на него очень серьезно и сказала:

— Ты поможешь мне убить моих родителей.

— Слушай меня! — приказала Синтия. — Слушай внимательно!

Мгновением раньше Дженсен начал что-то ей говорить, пытался урезонить, доказать, что она могла заявить такое только будучи не в своем уме.

Но теперь она остановила его. Он молча сидел и ждал.

И она в подробностях и деталях, живо и рельефно, вызвав в памяти все воспоминания детства, все, что узнала от матери, поведала ему свою историю, не утаив ничего.

С младенчества… Густав стал домогаться ее еще в колыбели… Его гнусные ощупывания… Ее собственный ужас, все возраставший, пока в трехлетнем возрасте она не начала в страхе накрываться одеялом при каждом приближении отца, заливаясь слезами, сжимаясь в комок.

Эленор ничего не предпринимала, она думала только о себе самой — как ей будет стыдно, как она будет опозорена, если выплывет правда о Густаве…

Между тем детский ум Синтии формировался. Продолжавшиеся домогательства Густава запечатлевались в нем теперь на долгие годы, страх и гнев накапливались в душе…

А воспоминания были чудовищными: неутолимая похоть Густава, подогреваемая еще и избиениями… Оглушающие оплеухи и обжигающие пощечины, которыми он осыпал ее за любой «проступок», ничего не объясняя… Потом еще и еще более жестокие «наказания» (за что?)… Огромные синяки, обожженные ноги… А мать непрерывно лгала…

Когда Синтии исполнилось шесть, отец в первый раз начал тереться о нее… А потом, когда ее тельце еще немного подросло, — наступило предельное унижение: он стал систематически насиловать ее, это было так омерзительно и больно, что она кричала… Густав же, озабоченный только собственным удовольствием, не замечал ничего, а, быть может, даже наслаждался отчаянными криками дочери… Эленор и тогда ничего не сделала…

Все к тому шло, и, наконец, случилось неизбежное — в двенадцать лет Синтия «залетела»… Она испытала новый ужас… Укрытое от посторонних глаз неуклюжее детское тело распирало, оно уродливо росло, что-то билось внутри… И было еще чувство стыда и вины, абсолютной беспомощности, когда не с кем даже поговорить, довериться и излиться, не на кого опереться… Потом тайные, мучительные роды… Младенец, которого у нее отняли так, что она не успела и увидеть его…

Единственное утешение: после этого домогательства отца, которые продолжались и во время ее беременности, вдруг разом прекратились, она не понимала почему. Лишь много позже Эленор нехотя признала, что подействовала только угроза семейного адвоката донести на Густава, если насилие над Синтией не прекратится…

Потом, как дьявольский постскриптум к ее страданиям, — встреча Эленор с женщиной из отдела социального обеспечения, этой тупой бюрократкой, которая приняла на веру откровенную ложь и не настояла на разговоре с самой Синтией…

Но самое странное, что, вопреки всему, в Синтии возобладал холодный прагматизм и расчет… Она решила выждать, использовать родителей на всю катушку, а потом, добившись от них полной независимости, осуществить явно вынашиваемую месть… Убить их! Ведь они сами убили, уничтожили в ней что-то жизненно важное…

И вот время возмездия стало приближаться… Она стала строить конкретные планы… А теперь в ее руках был и надежный инструмент.

Патрик Дженсен не шевельнулся за все время, пока слушал ее откровения. На лице его отражались самые разные эмоции — сначала недоверие, а потом изумление, гадливость, злость, испуг, сочувствие. В какой-то момент на глаза его навернулись слезы, в другой — он попытался взять Синтию за руку, но она ее отдернула.

— Невероятно. — Голос его был едва слышен. — В это невозможно поверить…

— Нет уж, черт побери! Как раз тебе лучше поверить сразу, — резко вскинулась на него Синтия.

— Я совсем не то имел в виду… Подожди минуточку, — и после паузы: — Я тебе верю. Всему верю. Но все это так…

— Что? — перебила она его нетерпеливо.

— Это так трудно выразить словами. Я много чего дурного наделал в своей жизни, но до такой грязи и мерзости…

— Оставь эту патетику, Патрик. Довольно и того, что ты убил двоих человек.

— Да, знаю. — Его лицо исказилось. — Я — дерьмо, согласен. Да, я убил, но я был вне себя от ревности, действовал импульсивно… Я хочу сказать, что твои родители… У них было очень много времени, чтобы обдумать свои поступки… Господи, как таких только земля носит!

— Вот это мне уже нравится, — сказала Синтия. — Похоже, ты начинаешь понимать, почему я решила разделаться с ними.

После недолгих колебаний Дженсен кивнул.

— Да, теперь я это понял.

— Вот и помоги мне.

Они проговорили еще два часа — иногда очень спокойно, порой срываясь на крик, но ни одной секунды их разговор не был легкой беседой. Их мысли, доводы, сомнения, угрозы, уговоры складывались в целостную цепочку, а потом снова смешивались, подобно костяшкам домино.

— Предположим, я откажусь участвовать в осуществлении твоих безумных планов, — пытался маневрировать Дженсен, — пошлю тебя куда подальше. Неужели ты тогда и в самом деле вскроешь ту коробку с клубком ядовитых змей и посадишь меня на электрический стул? Ведь этим ты ничего не добьешься.

— Можешь не сомневаться, я это сделаю непременно, — ответила Синтия. — Пустые угрозы не в моих правилах. К тому же ты заслужил наказание.

— И что же дальше, благородная мстительница? — тон Дженсена стал почти презрительным. — Как возделаете вы без меня поле смерти?

— Ничего, найду кого-нибудь другого. Он знал, что найдет.

Чуть позже Дженсен решил испробовать другой аргумент.

— Я уже говорил тебе, что совершил преступление на почве ревности и страшно сожалею об этом. Но я совершенно не способен, я это точно знаю, на хладнокровное предумышленное убийство. — Он вскинул вверх обе руки. — Нравится тебе это или нет, но дело обстоит именно так.

— Это мне известно, — сказала Синтия. — Я об этом догадывалась с самого начала.

— Тогда какого ж дьявола!.. — Дженсен зашелся от злости.

— Мне нужно, чтобы ты нашел исполнителей, — продолжала она невозмутимо. — И заплатил им.

Дженсен глубоко вдохнул, задержал воздух в легких и выдохнул. И душой и телом он испытал в этот момент огромное облегчение. Но почти сразу подумал: «Почему?»

Ответ был очевиден. С ловкостью и циничным пониманием людской психологии Синтия подвела его к точке, в которой ее нынешнее предложение представилось ему меньшим из двух возможных зол: сесть на всю жизнь в тюрьму или, хуже того, вообще попасть на электрический стул за убийство Нейоми и ее любовника или организовать чужими руками еще одно убийство, на которое у него самого не хватило бы духу. Ему не обязательно даже быть на месте преступления, когда оно будет совершаться. Конечно, всегда останется шанс, что все раскроется и он понесет наказание. Но к этому страху он уже привык с той ночи, когда убил Нейоми.

Синтия с полуулыбкой наблюдала за ним.

— Ну как, все просчитал? — спросила она.

— Слушай, да ты просто ведьма и сука!

— Но ты сделаешь это. У тебя просто нет выбора. Странным образом, обладая складом ума неплохого рассказчика, Дженсен уже начал смотреть на это дело как на игру. Да, извращенная и порочная, но всего лишь игра, в которой можно выйти победителем, так он размышлял про себя.

— Насколько мне известно, ты в последнее время отирался среди подонков, — развивала свою идею Синтия. — Тебе остается только подобрать подходящую кандидатуру.

И верно, Дженсен свел близкое знакомство с преступным миром, когда пару лет назад решил написать роман о контрабанде наркотиков. Сойтись с мелкими торговцами для него не составило труда — он и раньше время от времени покупал у них кокаин для себя. Уличные продавцы помогли ему найти дорожку к более крупной рыбе.

Двое или трое настоящих воротил этого подпольного бизнеса, согласившихся встретиться с Дженсеном чистого любопытства ради, поначалу отнеслись к нему с подозрительностью, но потом решили, что этому писателю, «толковому малому, который ставит свое имя на обложке», все-таки можно доверять. Многие закоренелые преступники в глубине души тщеславны и очень хотели бы прославиться. Это тщеславие и открыло перед Дженсеном нужные двери. В барах и ночных клубах, за выпивкой и «мужским» разговором ему часто задавали один и тот же вопрос:

«Вставишь меня в свою книжку?» Он неизменно отвечал на него уклончивым «может быть». И с течением времени криминальные связи, накопленные Дженсеном, стали давать ему куда больше материала, чем требовалось. Более того, от случая к случаю он сам начал проворачивать сделки с наркотиками, поражаясь, как это легко, а главное — выгодно.

Этот дополнительный доход оказался весьма кстати — его книги перестали продаваться, и звезда Дженсена, автора бестселлеров, стала заметно клониться к закату. Положение осложнялось тем, что он неудачно вложил свои сбережения, следуя дурным советам. Деньги на его банковском счету таяли с угрожающей быстротой.

Подобное стечение обстоятельств сделало для него сверхстранное предложение Синтии не таким уж неприемлемым, скорее даже представляющим интерес.

— Ты должна понимать, — сказал он Синтии, — что за такую работу придется заплатить очень много. Лично у меня таких денег нет.

— Догадываюсь, — хладнокровно реагировала Синтия. — Зато у меня их предостаточно.

И это была правда.

Чтобы примириться с дочерью после многолетнего надругательства над ней, Густав Эрнст назначил ей весьма щедрое ежемесячное денежное содержание. В сочетании с ее собственной зарплатой это давало ей возможность жить без материальных проблем. Синтия принимала «пенсию» от отца как должное.

Но мало этого, периодически Густав переводил кругленькие суммы на именной счет Синтии в банке Каймановых островов. Этих денег она вообще не трогала, и, по ее подсчетам, там должно было уже лежать более пяти миллионов долларов.

Надо сказать, что Густав Эрнст обладал незаурядными талантами дельца и финансиста: специализировался он на скупке акций небольших современных компаний, нуждавшихся для своего развития в инвестициях. Чутьем он обладал фантастическим. Дела большинства фирм, долю в которых он успевал приобрести, быстро шли в гору, акции резко подскакивали в цене, и Густав с огромной прибылью их сбывал. По слухам «стоил» он не менее шестидесяти миллионов долларов.

Закари, младший брат Густава, подобно многим богатым американцам, отказался от гражданства США, чтобы избежать тяжелого налогового бремени. Он проживал то на Каймановых островах, то на Багамах, то есть в налоговом раю с райским климатом. Именно Закари открыл для Синтии счет на Каймановых островах, куда то и дело переводил деньги в виде не облагавшихся налогами «даров». И каждый раз Синтии приходило подтверждающее письмо такого содержания:

«Милая моя Синтия! Прими от меня еще один дар, который я поместил на твой банковский счет. Денег у меня теперь куда больше, чем нужно мне самому, а поскольку ни жены, ни детей, ни других близких родственников у меня нет, мне доставляет истинное наслаждение делиться с тобой. Полагаю, ты найдешь им достойное применение.

Твой любящий дядя Зак.»

На письма она не отвечала, но весьма аккуратно их хранила.

Синтия прекрасно знала, что деньги на самом деле от Густава, у которого были с дядей Заком свои делишки по части уклонения от уплаты налогов, но эти детали ее совершенно не волновали.

Ее беспокоила только полная законность собственного банковского счета, а потому с самого начала она не преминула проконсультироваться у специалиста по налоговому законодательству.

«С вашими письмами все в порядке, — заключил эксперт. — Сохраняйте их и дальше, на случай, если вдруг нужно будет подтвердить, что переведенные вам суммы были дарами и налогами не облагаются. Ваш счет на Каймановых островах тоже ни в малейшей степени не является нарушением закона. Нужно только, чтобы каждый год, заполняя налоговую декларацию, вы не забывали упомянуть о существовании этого счета и занести доход с него, полученный в виде процентов. Тогда все в ваших делах будет чисто».

Синтия окончательно успокоилась, когда ее очередная налоговая декларация была проверена инспекцией и принята без замечаний. И тем не менее она позаботилась о том, чтобы об ее капитальце на Каймановых островах не знал никто, кроме финансового советника и налоговой службы США. Не собиралась она рассказывать о нем и Дженсену.

Некоторое время он сидел молча и размышлял.

— Деньги в этом деле крайне важны, — заключил он. — Предстоит совершить убийство да так, чтобы оно осталось не раскрытым и никто не болтал потом лишнего… За это придется выложить целое состояние. Думаю, не меньше двухсот тысяч.

— Я смогу заплатить эту сумму, — сказала Синтия.

— Как?

— Наличными.

— О'кей. А сколько ты мне дашь времени?

— Сколько необходимо. Я не ставлю тебе определенных дат. Ищи до тех пор, пока не найдешь действительно нужного человека: умного, хладнокровного, жестокого, умеющего держать язык за зубами — словом, абсолютно надежного.

— Это будет нелегко.

— Знаю. Потому и не собираюсь тебя подгонять.

Синтия заранее решила, что сможет подождать, если только будет знать, что в конце концов давно задуманное возмездие непременно свершится.

— Чтобы закончить разговор о деньгах, — сказал Патрик, — не забудь, что и мне тебе придется заплатить немало.

— Да, ты тоже получишь вознаграждение. Главным образом, за молчание. Тот, кого ты наймешь, не должен знать моего имени. Никому и ни при каких обстоятельствах ты не обмолвишься о моей причастности к этому делу, понятно? И вот еще что. Чем меньше подробностей будет мне известно, тем лучше, сообщи мне точную дату не позднее, чем за две недели.

— Чтобы ты успела позаботиться об алиби?

— Чтобы я оказалась за тридевять земель от Майами, — кивнула Синтия.

Глава 34

Синтия дала Патрику Дженсену много времени на подготовку. Но прошло почти четыре года — значительно дольше, чем она предполагала, — прежде чем дело вступило в решающую стадию.

Впрочем, это время промелькнуло быстро, особенно для самой Синтии, которая с невиданной стремительностью взбиралась вверх по должностной лестнице в полицейском управлении Майами. Но ни время, ни успешная карьера нисколько не умерили той ненависти, которую она продолжала питать к своим родителям. И жажда мести в ней горела тем же неугасимым пламенем. Она не упускала случая изредка напоминать Дженсену о его обязательствах, а он неизменно отговаривался тем, что все еще ищет подходящего исполнителя заказа — хитрого, безжалостного, жестокого и, главное, надежного. Такой ему пока не встретился.

По временам в мыслях Дженсена все это предприятие приобретало черты полной нереальности. Прежде он часто писал о преступниках, но то были для него чистые абстракции, не более чем слова на дисплее компьютера. В мрачном и зловещем мире преступности, каким он виделся ему за писательским столом, жили какие-то совершенно другие, ни в чем не похожие на него самого люди. И вот теперь он стал одним из них. Один безумный миг, когда, ослепленный бешенством, он совершил убийство, и вся его прошлая жизнь законопослушного гражданина оказалась перечеркнутой. Неужели и другие становились преступниками также вдруг, неожиданно для самих себя? Наверняка многие, отвечал он сам себе.

«До чего же ты докатился, Патрик Дженсен? — предавался он порей невеселым размышлениям и достаточно трезво отвечал: — Ты зашел слишком далеко, возврата к прошлому нет… Теперь добродетель — это роскошь не для тебя… У тебя была возможность жить по совести, но ты ее упустил… Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что ты натворил, ни прощения, ни снисхождения лучше не жди… В таком случае главным для тебя становится выжить, выкарабкаться любой ценой… Пусть даже ценой жизни других…»

Но даже после таких диалогов с самим собой чувство нереальности не покидало его.

А вот для Синтии все было предельно реально, в этом он не сомневался. Она поразительно целеустремленный человек. Жизнь уже сводила его с такими сильными личностями, и потому он знал, что ему теперь не избежать миссии подручного палача, уготованной ему Синтией Эрнст, понимал, что если он не выполнит обещанного, она, ни секунды не колеблясь, сдержит свое слово и уничтожит его.

Постепенно Дженсен стал ощущать в себе разительную перемену. Он перестал быть прежним. В нем проснулся некий не ведающий жалости незнакомец, готовый ради спасения собственной шкуры на все.

Хотя осуществление ее самого важного плана продолжало откладываться, Синтия успела привести в исполнение другой; пользуясь своим высоким чином, связями и более чем пристрастными методами при работе с личным делом Малколма Эйнсли, она лишила его всяких шансов стать лейтенантом. Она отдавала себе полный отчет в своих мотивах. Лишенная человеческого внимания и тепла в детстве, она не могла позволить, чтобы хоть кто-то отверг ее во взрослой жизни. Малколм посмел это сделать, и она никогда не простит ему, никогда не забудет.

Под конец она стала терять терпение в ожидании расплаты с Густавом и Эленор Эрнст. Она слишком долго ждала! Об этом она заявила Патрику во время проведенного с ним вместе уик-энда в Нассау на Багамах, где они, по своему обыкновению, остановились в разных гостиницах.

После затяжного и весьма приятного сеанса утреннего секса Синтия неожиданно села в постели и сказала:

— Все! Твое время истекло. Переходи к действиям или начну действовать я, — она склонилась и поцеловала его в лоб. — И поверь мне, милый, тебе очень не понравится, если я возьмусь за дело.

— Не сомневаюсь, — Дженсен понимал, что рано или поздно ультиматум будет предъявлен, и был готов к такому повороту. — Сколько времени ты мне даешь?

— Три месяца.

— Ну хотя бы шесть!

— Четыре, отсчет начинается с завтрашнего дня. Дженсен вздохнул — она была неумолима, да и у него появились веские причины ускорить ход событий.

Дженсен написал еще одну книгу, которая оказалась такой же неудачной, как и две предыдущие, в сравнении с суперпопулярными бестселлерами, с которых он начинал. В результате суммы, вырученные издателем от продажи всех трех книг, не окупили даже авансов, давно Дженсеном прожитых, ни о каких гонорарах не могло быть и речи. Дальнейшее было предсказуемо. Его американский издатель, который в прежние годы выдавал ему щедрые авансы за еще не написанные романы, впредь это делать зарекся и настаивал теперь, что должен иметь законченную рукопись, прежде чем заключит договор и выплатит деньги.

Дженсен попал в отчаянное положение. За предыдущие несколько лет он выработал привычку жить на широкую ногу и не ограничивать себя в расходах, посему у него не только ничего не осталось на банковском счету, он и долгов наделал немало. И получилось, что двести тысяч долларов, выделенные на наемного убийцу, половину из которых он собирался тихо присвоить, плюс аналогичная сумма за его собственное молчание представлялись ему теперь желанным, если не единственным выходом из положения.

Вскоре целая серия совпадений помогла ему приблизить встречу с нужным человеком. Поначалу эти события никакого отношения к самому Патрику Дженсену не имели, а фигурировали в них полицейские, группа инвалидов-ветеранов войн во Вьетнаме и в Персидском заливе и наркотики. Ветераны Майами, искалеченные на полях сражений и прикованные к своим креслам-каталкам, в мирной жизни пристрастились было к наркотикам, но со временем избавились от дурной привычки и превратились в самых яростных борцов с отравой. Обитали они преимущественно в районе между Гранд-авеню и Берд-роуд в Кокосовом оазисе — в бедных, смешанных по расовому составу населения кварталах города, где они и объявили войну торговцам наркотиками. Прежние попытки борьбы с ними ни к чему не приводили. Тем удивительнее, что в ней преуспели калеки в инвалидных колясках, избрав свой путь — всевидящих и вездесущих негласных осведомителей полиции.

Как ни странно, но лидером и вдохновителем движения оказался человек, который не был ни ветераном войны, ни наркоманом, вставшим на путь истинный. Двадцатитрехлетний бывший студент и спортсмен-альпинист Стюарт Райс по прозвищу Спои за четыре года до того сорвался во время восхождения по отвесному склону горы. Нижняя часть его тела была полностью парализована, и передвигаться он теперь мог только в инвалидной коляске.

Обездоленных инстинктивно тянет друг к другу, и Райс легко сошелся с группой инвалидов-ветеранов, которые, как и он, от души жалели молодых парней и ненавидели зелье.

Райс напутствовал новичков, присоединявшихся к отряду, который поначалу состоял из троих ветеранов Вьетнама, но быстро разрастался, такими словам: «Молодежь, совсем еще юнцы, начинающие жить, становятся жертвами этих отбросов, которым место в тюрьме. И мы поможем их туда отправить».

«Модус операнда» отряда состоял в том, чтобы негласно собирать информацию: кто торгует наркотиками, где, кому, как регулярно продает и когда ожидает поступления новой партии товара; затем анонимными телефонными звонками сообщать обо всем тактическому подразделению по борьбе с наркотиками полиции Майами.

Райс так описывал это одному из своих близких друзей:

«Мы вертимся в своих колясках как раз там, где идет наркоторговля, и на нас никто не обращает внимания. Нас принимают за жалких попрошаек с Берд-роуд. Они считают, что если у нас отнялись ноги или руки, то и с головами у нас не все в порядке. И так думает мразь, которая сама задурманила наркотой те немногие извилины, что у нее когда-то были».

В полиции к первым анонимным звонкам в подразделении по борьбе с наркотиками отнеслись скептически. Райс всегда звонил сам, пользуясь мобильным телефоном, чтобы его «не запеленговали». Сразу по получении информации дежурный офицер по инструкции обязан был попросить звонившего назвать свое имя. Райс представлялся как Спои и быстро давал отбой. Понадобилось совсем немного времени, чтобы полицейские убедились, насколько точные и полезные наводки дает аноним, и теперь каждый звонок, начинавшийся словами «Добрый день! Это Спои», встречали радушным «Привет, старина! Что у тебя для нас сегодня?» Его и не пытались искать. Зачем портить самим себе обедню?

В результате полиция смогла нанести по торговцам наркотиками серию хорошо выверенных ударов. Многие были арестованы, некоторые надолго попали за решетку. В Кокосовом оазисе преступный бизнес удалось почти полностью остановить. Но потом…

Наркодельцы решили было, что в их ряды внедрился полицейский стукач, но затем им помог случай. Задержанный торговец зельем подслушал в участке, как один полисмен сказал другому: «Ну уж сегодня Спои точно до нас дозвонился».

Уже несколько часов спустя криминальный мир бурлил:

«Кто такой, этот Спои?»

Ответ был найден быстро. А следом преступному сообществу стала ясна и тактика, к которой прибегал отряд ветеранов в инвалидных колясках.

Стюарт Райс должен был умереть, причем так, чтобы это стало хорошим назиданием остальным.

Его убийство заказали на следующий же день, и именно тогда, по воле случая, в это дело оказался замешан Патрик Дженсен.

С некоторых пор Дженсен стал завсегдатаем «Медного дублона» — шумного, прокуренного бара, где частенько коротали время продавцы наркотиков. В тот вечер, едва он вошел, его окликнули через весь зал:

— Эй, Пат! Как дела? Настрочил что-нибудь новенькое? Иди к нам, расскажешь!

Это был Эрли — недавно освободившийся прощелыга с изрытым оспинами лицом. За одним с ним столом сидели еще несколько типов, с которых Дженсен лепил образы персонажей своего криминального романа. Не знаком ему был только один — могучего сложения широкоплечий и коротко стриженный мулат с грубоватыми чертами лица. Незнакомец, рядом с которым остальные казались гномами, был мрачен. Он процедил вопрос, и ему наперебой ответили:

— Пат — свой, Виргилио! Он книжки пишет, представь! Залепи ему любое дерьмо, он — бац! — и готов рассказик. Рассказик, ничего конкретного, нам от этого никакого вреда, и сам помалкивает.

— Точно, — закивали все, — Пат не из болтливых. Он знает, что мы делаем с болтунами, верно, Пат?

— Верно, — кивнул Дженсен.

Ему быстро освободили место и придвинули стул. Дженсен сел напротив здоровяка и сказал небрежно:

— Нет причин для беспокойства, Виргилио. Считай, что я уже забыл твое имя. Однако мне нужно задать тебе один серьезный вопрос. — Все за столом уставились на него. — Можно мне заказать для тебя выпивку?

Смуглый гигант смерил его тяжелым взглядом исподлобья. Потом сказал с заметным акцентом:

— Я сам заказываю выпить.

— Прекрасно, — Дженсен не отвел глаз. — Тогда мне двойной «черный лейбл».

— Принято, — заверил мгновенно возникший официант.

Виргилио поднялся на ноги и стал еще огромнее, чем казался прежде.

— Сначала я пойду отлить, — объявил он хрипло и направился в сторону туалета.

Глядя на его широченную спину, один из сидевших за столом, которого называли Голландец, сказал Дженсену:

— Он к тебе присматривается. Моли Бога, чтобы ты ему понравился.

— А что будет, если не понравлюсь?

— Плохо будет. Он колумбиец, а сюда приезжает на время. Говорят, у себя на родине он круто расправился с четырьмя придурками, которым вздумалось постукивать в полицию на тамошнего босса. Знаешь, что он сделал? Он их переловил по одному, привез в лес, привязал к деревьям, а потом мотопилой отсек каждому правую руку.

Дженсен нервно отхлебнул виски.

— Тебе полезно свести знакомство с Виргилио, — зашептал ему на ухо Эрли. — Мы идем на одно дельце нынче ночью. Хочешь поучаствовать?

— Да, — согласился он не раздумывая, потому что новая мысль уже пришла ему в голову.

— Когда он вернется, — сказал Голландец, — выжди немного и сам отправляйся в сортир. Мы спросим Виргилио, можно ли взять тебя с собой.

Дженсен поступил, как ему велели. Вскоре ему ответили утвердительным кивком.

— Поезжай за тем джипом, — сказал Голландец. — Когда они остановятся и выключат габариты, сделаешь то же самое.

Время приближалось к трем часам утра. В принадлежавшем Дженсену «вольво» они проехали километров пятьдесят на юг по Флоридскому шоссе, следуя за джипом «чероки» с Эрли за рулем и Виргилио в качестве пассажира. Выехав из Флориа-Сити, возле въезда на дорогу к Эверглейдс, они свернули на Кард-Саувд-роуд — пустынную дорогу, ведущую в сторону Ки-Ларго. В скудном свете ущербной луны Дженсен мог разглядеть океан и многочисленные плавучие домики, тянувшиеся вдоль берега. Никаких населенных пунктов, где было бы светлее, им уже не попадалось, как и машин на дороге. Ночью водители предпочитали более безопасное Первое федеральное шоссе.

— Я бы никогда в жизни не смог торчать в такой дыре, — сказал Голландец. — А ты?

В свете фар их машины возникла на мгновение руина, которая была когда-то катером, с надписью по борту: «Синий краб. Продается». Дженсен ничего не ответил своему спутнику. Он уже с трудом понимал, зачем ему понадобилось ввязываться в эту темную авантюру.

В этот момент джип впереди съехал с асфальта на покрытую щебнем обочину и остановился, его фары и огни погасли. Дженсен повторил маневр и выбрался из машины. Эрли и Виргилио ждали. Ни слова не было произнесено.

Верзила-колумбиец подошел к самой воде и уставился в черноту ночи.

Внезапно показался свет фар. Через несколько секунд рядом с джипом припарковался фургон с названием фирмы «Друг сантехника» по борту. Из фургона вышли двое. Дженсен заметил, на руках у обоих перчатки. Они открыли заднюю дверь фургона. Внутри можно было различить какой-то крупный предмет. Когда его подтянули к двери, Дженсен разглядел, что это перевернутое на спинку инвалидное кресло-каталка. К нему веревками был привязан человек, который, несмотря на тугие путы, пытался сопротивляться. К инвалиду приблизился Виргилио; он тоже успел натянуть перчатки. Легким движением, словно кресло было невесомым, он поставил его на колеса. Стоявшему поодаль Патрику стало теперь видно, что к креслу был привязан молодой мужчина с кляпом во рту. Он бешено вращал глазами и явно делал усилия вытолкнуть кляп. Непостижимым образом это ему удалось, и тогда он выкрикнул, обращаясь к Дженсену, который держался в стороне от остальных:

— Меня похитили! Я — Стюарт Райс. Эти люди меня убьют! Помогите!

Огромным кулаком Виргилио ударил Спои по лицу, не дав договорить. Калека закричал, из уголка рта заструилась кровь. Голландец суетливо водворил кляп на место. Но глаза пленника все еще умоляли, просили помощи. Дженсену пришлось отвести взгляд.

— Живо! — отрывисто приказал Виргилио и покатил кресло к воде, легко приподнимая его, если колесо наталкивалось на крупный камень. Двое из фургона шли следом. Один нес цепь, другой — тяжелый бетонный блок. Голландец увязался за ними, жестом показав Дженсену идти следом. Тот подчинился с неохотой. На берегу остался один Эрли.

Пройдя немного по обнажившемуся в отлив дну, они зашлепали по воде. Виргилио катил кресло с отчаянно извивавшимся в нем Спои, покуда колеса почти полностью не ушли под воду. Без подсказки двое других быстро пропустили цепь несколько раз между спицами колес и прикрепили оба ее конца к металлическому кольцу, торчавшему из бетонной болванки.

— Теперь уж точно не всплывет, — хихикнул Голландец. — Прилив начался. Его накроет с головой, но не раньше, чем через пару часов. Будет у гада время подумать.

Обреченный на смерть не мог не услышать этой реплики и с силой дернулся в кресле, но в результате оно еще глубже ушло в воду.

В темноте никто не видел, как Дженсена пробирает дрожь. Он понял, что станет соучастником в убийстве, как только увидел, какой «груз» привез фургон. Но так же ясно понял он и то, что уйти теперь нельзя. Попытайся он сбежать, Виргилио разделается с ним не менее жестоко.

Где-то в глубине его естества тонко пискнул уже знакомый внутренний голос: «Во что ты превратился? Когда ты перешел грань?» А потом пришел ставший уже привычным ответ: «Меня прежнего больше нет».

— Уходим, — распорядился Виргилио.

Пока они выбирались на берег, оставив кресло и привязанного к нему человека во власти приливной волны, Дженсен изо всех сил старался не думать, какой будет смерть Спои Раиса, но не мог отогнать от себя этих мыслей. Он представил себе Раиса беспомощно наблюдающим, как постепенно прибывает вода. Вот он уже чувствует соленую влагу на своих щеках… Чуть позже он отчаянно вытягивает шею и при каждой возможности судорожно хватает ртом воздух… До самого последнего мгновения он будет инстинктивно стремиться выжить… Он, вероятно, даже сможет задерживать дыхание, зная, что конец близок… Потом уровень воды поднимется еще немного, он поперхнется, закашляется… Еще минута, и его легкие наполнятся водой. Смерть наступит как акт милосердия…

Дженсен тряхнул головой, чтобы избавиться от видения.

Едва они оказались на берегу, к нему подошел Виргилио. Он вплотную приблизил к Дженсену свое темное лицо и сказал:

— Это — большой секрет. Будешь болтать, где не надо, убью.

— Я умею молчать. И потом, я ведь тоже замешан, верно? — Дженсен не отпрянул, в голосе его не было дрожи. Если он собирался и дальше иметь дело с Виргилио, нельзя было показывать страх.

— Точно, замешан, — односложно подтвердил здоровяк.

— Мне нужно как-нибудь с тобой поговорить с глазу на глаз, — сказал Дженсен негромко. — Так, чтобы только ты и я.

Ему показалось, что Виргилио был удивлен. Но по некотором размышлении он что-то понял и вопросительно посмотрел на Дженсена.

— Да-да, — подтвердил тот, зная, что смысл недосказанного им усвоен.

— Я уеду в Колумбию, — сказал Виргилио. — Когда вернусь, отыщу тебя.

Дженсен не сомневался, что отыщет. И еще он знал, что нашел наемного убийцу.

Первыми инвалидное кресло, показавшееся на поверхности с началом отлива, заметили рано утром два мотоциклиста, проносившихся вдоль берега на своих «харлей-дэвидсонах». По телефону из популярного среди мотоциклистов бара «Алабама Джек», что был неподалеку, они позвонили по 911. К месту были направлены двое патрульных из полицейского управления округа Дейд и машина «скорой помощи». Врач немедленно определил, что Стюарт Райс, личность которого без труда была установлена по найденным при нем кредитным карточкам и документам, мертв. Пока полицейские возились с цепью, на берегу в большом количестве уже собрались репортеры.

Разумеется, трагические фотографии, на которых был запечатлен стянутый веревками в инвалидном кресле утопленник, появились во всех газетах и были показаны по телевидению. Невольно эта шумиха оказалась на руку преступному сообществу — предупреждение дошло до всех, включая и ветеранов-инвалидов. Их борьба с наркодельцами закончилась, звонки с информацией в полицию прекратились.

— Жаль этого бедолагу Спои, — обсуждали событие между собой офицеры из подразделения по борьбе с наркотиками. — Видать, кто-то сболтнул лишнего. Так всегда и бывает.

Через несколько дней после этого Дженсен позвонил Синтии Эрнст домой и попросил о встрече. Когда они прощались на Багамах, она сообщала ему, что их теперь не должны видеть вместе, до того, как будет осуществлен их план, и даже немного дольше. Посему Дженсен не мог просто приехать к ней на квартиру, но мог позвонить ей туда (и никуда больше!), чтобы в случае крайней необходимости повидаться в укромном месте. По телефону Синтия назначила ему встречу на ближайшее воскресенье в городке Бока-Рейтон — достаточно далеко от Майами, хотя на автомобиле легко было туда слетать. Она будет ждать его в ресторане «У Пита» на Глэдс-роуд, где они не рисковали столкнуться с кем-нибудь из знакомых.

Дженсен приехал раньше времени и просидел в машине, пока Синтия не припарковалась поблизости от него. Вместе они вошли в уютный ресторанчик и выбрали столик на веранде под навесом, откуда открывался великолепный вид на озеро и где они могли поговорить без помех. Синтия заказала себе греческий салат, а Дженсен — «улов дня», хотя даже не знал, какая рыба попалась сегодня в сети местным рыбакам. Само название блюда показалось ему символичным.

Как только официант удалился, он сразу перешел к сути дела.

— Я нашел нужного нам человека, — Дженсен описал ей Виргилио и пересказал, что узнал о нем в «Медном дублоне».

— Но откуда ты знаешь, что он… — начала возражать Синтия, но Дженсен жестом остановил ее.

— Я еще не все тебе сказал. Я видел его в деле. Понизив голос, он принялся описывать ей события страшной ночи. Но как только он дошел до прибытия фургона и инвалидной коляски, уже Синтия оборвала его, прошипев:

— Заткнись! Не говори мне об этом! Не хочу ничего знать!

— Главное, что ты поняла, — пожал плечами Дженсен. — Это убийство совершил Виргилио. Ты наверняка слышала об этом преступлении.

— Конечно, слышала, идиот несчастный! — процедила покрасневшая от злости Синтия. — Ты не должен был мне этого говорить! А теперь заруби себе на носу: ты мне ничего не рассказывал! Сотри это из памяти.

— Хорошо, если тебе так угодно, но позволь еще кое-что объяснить, — Дженсен сделал паузу, потому что им подали еду. Дождавшись, чтобы официант ушел, он склонился через стол и заговорил еще тише, чем прежде: — Понимаешь, этот Виргилио… Он убивает с наслаждением. Я пристально наблюдал за ним в ту ночь. Он находчив и ни черта не боится.

Синтия помолчала немного, потом подавила раздражение и спросила:

— Ты уверен, что он еще выйдет с тобой на связь?

— Да, уверен. Он убрался к себе в Колумбию, чтобы переждать шумиху, но вернется. Тогда-то я и закажу ему твоих стариков. Не сомневаюсь, он возьмется. Нам же с тобой пока нужно кое-что подготовить. Во-первых, деньги.

— Они у меня припасены.

— Двести тысяч наличными?

— Да, ты же сам назвал эту сумму.

— Прибавь еще столько же для меня.

Синтия помедлила с ответом. Потом:

— Ладно, но только когда дело будет сделано.

— Согласен.

Синтия успокоилась и удивила его своим следующим заявлением.

— У меня появились кое-какие соображения, как нам обставить это преступление.

— Интересно, рассказывай.

— Недавно были совершены два убийства. Одно в Кокосовом оазисе, другое в Форт-Лодердейле, но похоже, что орудовал один и тот же человек. В каждом из этих дел были замечены странности. Наши сыщики предполагают, что серия будет продолжена.

— О каких это странностях ты упомянула?

— В том-то и дело. В Оазисе, а точнее в отеле «Ройел Колониел», на месте преступления нашли четырех дохлых животных.

— Я прочитал все про убийство в «Ройел Колониел», но о животных там не было ни слова.

— Прессе намеренно не сообщали об этом.

— А что было в Форт-Лодердейле?

— Точно не помню, но что-то в том же роде, — ответила Синтия. — Я и подумала, что убийство моих родителей можно было бы сделать похожим на те два…

— Идею понял, — сказал Дженсен. — Это отведет от нас всякие подозрения. Ты сможешь разузнать еще какие-нибудь подробности?

Она кивнула.

— Отлично. Тогда давай встретимся через пару недель…

Вскоре они вышли из ресторана. Счет оплатила наличными Синтия.

Дженсен намеренно пропустил «БМВ» Синтии вперед, когда они выезжали на шоссе Ай-Девяносто пять, чтобы вернуться в Майами. Он дождался, пока ее машина скрылась из виду, и тут же снова съехал с главной дороги, припарковав «вольво» у торгового центра.

Не покидая кабины, он запустил руку себе под пиджак и рубашку, достав из-под одежды крошечный диктофон. Перемотал пленку назад и с помощью наушников прослушал. Как ни тихо вели они свой разговор, запись получилась превосходной. Каждая фраза звучала четко, включая бурную реакцию Синтии, когда он сообщил ей, кто убил инвалида в каталке, и обсуждение убийства ее родителей.

Дженсен не сдержал улыбки. «Видишь, Синтия, — пробормотал он, — не одна ты умеешь втихаря записывать компрометирующие разговоры». Он от души надеялся, что ему не придется пускать в ход эту запись, но теперь, по крайней мере, ему было гарантировано: если что-то пойдет не так и он попадется, Синтию Эрнст он потянет за собой.

Глава 35

— Помнишь, в прошлый раз я рассказала тебе о двух убийствах? — спросила Синтия. — В Кокосовом оазисе и…

— Само собой, помню, — нетерпеливо перебил Дженсен. — Ты обещала побольше о них узнать.

— Я выполнила обещание.

Это происходило во второй половине июня, через две недели после их рандеву в Бока-Рейтон. Им понадобилось снова увидеться, но работа не позволяла Синтии даже ненадолго слетать на Багамы или Каймановы острова. Поэтому свидание было назначено в Хоумстеде, крохотном городишке в пятидесяти пяти километрах к югу от Майами. Они приехали туда по отдельности и сошлись в ресторане «Потликкерс».

Недолгая поездка утомила Дженсена; он плохо спал накануне ночью, как и несколько ночей до того. Его посещали кошмары, которые утром он помнил крайне смутно, но всякий раз он просыпался в холодном поту, и последними образами были инвалидное кресло, полупогруженное в воду, и зловещее лицо Виргилио почти вплотную к его собственному.

Интерьер «Потликкерса» отличала простота, Дженсен и Синтия сидели на скамьях за неполированным сосновым столом поодаль от других посетителей. Она принесла небольшой кожаный «дипломат» и поставила рядом с собой.

— У нас что-то неладно? — спросила она, заметив его кислую мину.

— О, Бога ради! Лучше спроси, что у нас ладно! Он готов был расхохотаться и сказать: «Нет, нет, у нас все хорошо. Хочу лишь напомнить, если ты запамятовала, что мы встретились здесь, чтобы спланировать двойное убийство, а расследовать его будут лучшие детективы города… Раскрой они его, кто знает, нам с тобой может выпасть огромное счастье рядышком сесть на электрические стулья… А так — нет! В остальном у нас все отлично».

— Говори тише, пожалуйста, — шикнула на него Синтия. — И не психуй раньше времени. Побереги нервишки. Все пройдет гладко. Помни, что я сужу обо всем с позиций профессионала. Что твой человек? Прорезался?

— Три дня назад, — кивнул Дженсен.

Ему позвонили ровно через пятнадцать дней после убийства Стюарта Раиса. Дженсен не стал спрашивать, откуда звонят, но догадался, что из Колумбии.

— Ты меня узнал? — голос несомненно принадлежал Виргилио. — Только не надо имен.

— Да, я узнал тебя.

— Я скоро вернусь. Тебе еще нужно?..

— Да, — Дженсен понял, что лучше отвечать так же односложно, как говорил сам Виргилио.

— Одна неделя, максимум две. О'кей?

— О'кей.

Вот, собственно, и весь их разговор. После того как он передал его Синтии, та спросила:

— Ты уверен, что не ошибаешься в нем? Он хорошо понимает, чего мы от него хотим?

— В нем я уверен на все сто. Таких, как он, не нанимают для пустяковых дел, и он это знает. Расскажи мне лучше про те, другие убийства. Что там еще были за странности, ты так их называешь?

— Да. В Кокосовом оазисе рядом с жертвами были оставлены четыре дохлые кошки, — начала она.

— Почему кошки? — Дженсен был удивлен.

— Не задавай глупых вопросов. Этого не знает никто. Весь отдел убийств ломает над этим головы.

— Ты говорила, что в Форт-Лодердейле было что-то подобное? Что именно?

— Это посложнее. Там у старика были обожжены ноги, и опять-таки никто не знает почему. Считается, что все это некие символы, которые придумал сумасшедший маньяк-убийца.

— И что же ты предлагаешь?

— Скопировать первое преступление. Скажи своему человеку, чтобы подбросил какую-нибудь дохлятину.

— Надеюсь, не четырех кошек? Синтия покачала головой.

— Нет. Полного совпадения не надо. Достаточно будет чего-нибудь одного… Пусть это будет хотя бы кролик. Чем не символ? Но есть еще кое-что.

Она рассказала, что жертв убийств всегда находили связанными, в сидячем положении, лицом друг к другу и с кляпами.

— Орудием убийств в обоих случаях был бови-нож. Знаешь, что это такое?

— Знаю, — кивнул Дженсен. — Он фигурировал в одном из моих романов. Такой нетрудно достать. Дальше.

— Еще деталь: на месте преступления должно громко играть радио. Тяжелый рок.

— Тоже не проблема, — Дженсен сконцентрировал внимание, чтобы все запомнить. Никаких записей он решил не вести — ни теперь, ни позже.

— Наличные деньги должны быть украдены до последнего цента, — продолжала Синтия. — У моего папаши их всегда полно при себе. Бумажник он на ночь кладет у постели. А вот матушкины драгоценности трогать нельзя ни в коем случае. Категорически. Ювелирные украшения серийный убийца не берет. Это нужно будет хорошенько растолковать.

— Нет проблем. Драгоценности легко опознать, наверняка убийца предпочитает не связываться с ними именно поэтому.

— Теперь о доме, — сказала Синтия. — Тебе может пригодиться вот это.

Она передала ему через стол сложенный рекламный буклет агентства по торговле недвижимостью. Развернув его, Дженсен увидел, что он целиком посвящен микрорайону Бэй-Пойнт и содержит подробный план улиц и особняков с прилегающими владениями. Один из домов был помечен жирным крестом.

— Это и есть?..

— Да, — сказала Синтия. — Еще имей в виду, что в доме работают трое. Дворецкий Паласио и его жена при доме и живут. Горничная приезжает рано утром и заканчивает в четыре пополудни.

— Значит, по вечерам в доме находятся четыре человека?

— Да, но не по четвергам, когда Паласио обязательно уезжают в Уэст-Палм-Бич навестить сестру миссис Паласио. Они уезжают вскоре после обеда и никогда не возвращаются до полуночи, часто — позже.

Дженсен почувствовал, что голова перегревается от обилия информации.

— Боюсь что-нибудь забыть, — сказал он и выудил из кармана ручку.

— Дай, я сама тебе запишу, — Синтия нетерпеливо вырвала у него ручку и на полях буклета вывела:

Горная — нач, рано, заканч. 16–00.

Пал-о — по чете, уеззк. Возвр, пос. 12.

Сложив брошюру гармошкой и убрав ее в карман, Дженсен спросил:

— Есть еще что-нибудь, что мне нужно знать про те два убийства?

— Да. Они отличались крайней жестокостью. Синтия сама не удержалась от гримасы отвращения, когда описывала ему обезображенные трупы Фростов и Хенненфельдов. Как и всю прочую, эту информацию она без труда получила в отделе.

За несколько дней до того ближе к вечеру Синтия заглянула в отдел по расследованию убийств. Старшие офицеры из других отделов нередко захаживали сюда поболтать с коллегами, послушать байки про интересные дела, да и кофе здесь всегда варили отменный. Синтия как бывший детектив этого отдела и вовсе была частой гостьей — по делу и без.

Время было выбрано в этот раз так, чтобы народу в отделе было поменьше. В главной рабочей комнате она застала двух детективов и сержанта Пабло Грина; он дежурил. Обменявшись с ними приветствиями, Синтия сказала:

— Кстати, мне заодно нужно бы поднять одно старое дело.

— Ради Бога, майор, — Пабло сделал легкий жест в сторону двери, за которой находился архив. — Вы и сами знаете, где что, но если понадобится помощь, только кликните.

— Непременно, — ответила Синтия.

Оказавшись в одиночестве в архивном помещении, она действовала без промедлений. Где искать папки с делами об убийствах Фростов и Хенненфельдов, ей было хорошо известно. Она достала их и положила на рабочий стол. Первая папка могла показаться необъятной по размерам, но Синтия быстро извлекла из нее записи, сделанные рукой Бернарда Квинна, ведущего следователя по делу, и Малколма Эйнсли, руководившего следственной группой.

Она просматривала их рапорты и отчеты по диагонали, задерживаясь на полезной для себя информации, которую быстро заносила в блокнот. С делом Фростов она разобралась за несколько минут и открыла вторую папку, которая была гораздо тоньше, поскольку это дело вела не полиция Майами, а детектив при шерифе Бенито Монтес из Форт-Лодердейла. Он-то и переслал коллегам копию первоначального рапорта об осмотре места преступления и еще некоторые документы.

Возвратив обе папки на место, Синтия вернулась в рабочую комнату и попрощалась с детективами и сержантом Грином. На выходе она посмотрела на часы. В отделе она пробыла всего двенадцать минут, и никто не смог бы догадаться, какие именно дела она брала.

У себя в кабинете она просмотрела сделанные записи, чтобы закрепить их содержание в памяти, после чего вырвала из блокнота несколько страниц и спустила в унитаз служебного туалета.

Слушая в хоумстедском ресторане рассказ Синтии о том, какой чудовищной жестокостью отличались убийства в Кокосовом оазисе и Форт-Лодердейле, Дженсен про себя был уверен, что Виргилио без труда сумеет устроить такую же кровавую бойню. Связать жертвы, заткнуть рты, усадить друг против друга, что Синтия считала крайне важным, — для него пара пустяков.

Взвешивая все это, он не мог не восхититься идеей имитировать два убийства, совершенных ранее. Извращенная, но гениальная! Впрочем, чуть покопавшись в себе, он должен был признать, что при том образе жизни, который он вел достаточно длительное время, во всем этом уже не могло быть для него ничего извращенного.

— Эй, очнись! — окликнула его через стол Синтия.

Дженсен тряхнул головой.

— Старался получше запомнить все твои указания, — солгал он.

— Тогда добавь к ним еще одно. Никаких отпечатков пальцев.

— Это само собой разумеется, — Дженсену живо припомнились перчатки на руках Виргилио, толкавшего кресло-каталку в сторону воды.

— А теперь еще одна важная вещь, — сказала Синтия, — и теперь уже действительно последняя. Дженсен ждал.

— Между убийствами в Оазисе и Форт-Лодердейле прошло четыре месяца и двенадцать дней. Я не поленилась высчитать это.

— И что же?

— А то, что серийные убийцы зачастую совершают свои преступления примерно через равные промежутки времени. Это значит, что маньяк, под которого мы хотим сработать, ударит в следующий раз в самом конце сентября или в первую неделю октября. Так получается по моим расчетам.

— И что же это означает для нас? — все еще недоумевал Дженсен.

— Что мы должны выбрать день в середине августа. Тогда, если настоящий серийный убийца вновь пойдет на преступление в то время, что я тебе назвала, интервал все равно будет значительным, и никто не заметит здесь никакой странности.

На этом Синтия осеклась и посмотрела на Дженсена изучающе.

— Да что с тобой? Почему я опять вижу вытянутую физиономию?

Дженсен, который действительно сидел мрачнее тучи, тяжело вздохнул:

— Хочешь знать, что я обо все этом думаю?

— Вообще-то, мне плевать, но скажи, если тебе так хочется.

— Я боюсь, Син, что мы перехитрим сами себя.

— То есть?

— Чем больше мы с тобой говорим, тем сильнее у меня предчувствие, что где-то мы с тобой совершаем ошибку, жуткую ошибку.

— И что же ты предлагаешь? — спросила Синтия ледяным тоном.

Дженсен помедлил. Затем, обуреваемый противоречивыми эмоциями, понимая все значение слов, которые сейчас произнесет, он ответил:

— Я предлагаю отказаться от затеи и все отменить. Здесь и немедленно.

Сделав глоток содовой, стакан с которой стоял перед нею на столе, Синтия очень спокойно и тихо спросила:

— Тебе не кажется, что ты кое о чем забываешь?

— Это ты о деньгах? — Дженсен провел кончиком языка по пересохшим губам.

Синтия кивнула.

— Да, я привезла тебе деньги, — она легко дотронулась рукой до кожаного «дипломата» на скамье рядом с собой. — Но ничего, как привезла, так и увезу.

Взяв чемоданчик за ручку, она поднялась, чтобы уйти. Потом остановилась и посмотрела на Дженсена сверху вниз.

— Я оплачу наш с тобой счет на выходе из ресторана. Тебе теперь каждый цент дорог. Придется ведь нанимать адвоката, причем завтра же. А если ты этого не можешь себе позволить, защитника тебе предоставят бесплатно. Боюсь только, что не самого лучшего.

— Не уходи! — он потянулся и вцепился ей в запястье. Потом попросил униженно: — Бога ради, садись.

Синтия опустилась на скамью, но молчала, выжидающе глядя на Дженсена.

— Хорошо! — не выдержал молчания тот. — Тебе, видно, нужно, чтобы я признал это вслух. Да, я сдаюсь-Сдаюсь опять. Я знаю, что все козыри у тебя на руках, что ты пустишь их в ход и потом ни секунды не будешь раскаиваться. Поэтому давай вернемся к нашему прежнему разговору там, где мы его прервали.

— Ты уверен, что действительно хочешь этого? — спросила она.

— Да, — кивнул он невесело.

— Тогда помни, что наш «день Икс» должен быть как можно ближе к середине августа, — она опять говорила по-деловому, словно между ними ничего не произошло. — Мы не будем больше встречаться. Очень долго. Можешь звонить мне домой, но будь краток и осторожен, чтобы не сболтнуть лишнего. Когда будешь называть мне дату, прибавь к ней пять дней, а я буду знать, что мне их нужно вычесть. Понятно?

— Понятно.

— Так, а теперь выкладывай, что еще у тебя?

— Только одно, — сказал Дженсен. — От всей этой конспирации у меня кое-что встало. Не хочешь ли воспользоваться случаем?

— Еще как хочу, — улыбнулась она. — Пошли отсюда скорей. Найдем какой-нибудь мотель.

Когда они обнявшись выходили из ресторана, она сказала:

— Кстати, это для тебя. Смотри не потеряй.

И протянула ему «дипломат».

Дженсен подчинился воле Синтии и принял от нее деньги, но это не значило, что сомнения покинули его. А упоминание об адвокате, который может ему понадобиться, натолкнуло его на одну мысль.

По вторникам в Атлетическом клубе Майами Дженсен обычно играл в теннис с неким Стивеном Крузом. Их связывало несколько месяцев ни к чему не обязывающей дружбы на корте. От других завсегдатаев клуба и по газетным публикациям Дженсен знал, что Круз — преуспевающий адвокат по уголовным делам. И вот однажды вечером, когда они оба стояли под душем после нескольких хороших сетов, Дженсен вдруг поддался импульсу и спросил:

— Стивен, если у меня вдруг случатся нелады с законом и понадобится помощь юриста, смогу я на тебя рассчитывать?

Круз был искренне поражен:

— Послушай, я надеюсь ты ничего такого…

Дженсен поспешил отрицательно помотать головой:

— Нет, ничего такого. Я спрашиваю просто так, теоретически.

— В таком случае, конечно, можешь.

Продолжать этот разговор они не стали.

Глава 36

Двести тысяч долларов наличными — ровно. Дженсен пересчитал деньги у себя в спальне, но не банкнот за банкнотом, на что потребовалось бы слишком много времени, а пачками, наугад вскрывая некоторые из них. Как он и ожидал, все купюры оказались бывшими в употреблении и разного достоинства. Преобладали все же сотенные, причем нового, хорошо защищенного от подделки образца, запущенные в обращение в 1996 году. Дженсен счел это большим плюсом. Он знал, что вопреки заверениям американского правительства, будто старые сотни принимаются наравне с новыми, многие отказывались теперь иметь с ними дело, опасаясь нарваться на фальшивки.

Следующими по количеству в чемоданчике Синтии были пятидесятидолларовые бумажки. С этими никаких проблем быть не должно, хотя новые купюры тоже были уже на подходе. Немало оказалось и пачек с двадцатками, но мельче не было.

Дженсену легко было представить себе, как Синтия заказывала деньги в конкретных купюрах (эта скрупулезность в ее характере) и как перевозила их с Каймановых островов. Скорее всего для этого ей понадобилось слетать туда несколько раз. Ввозить в США более десяти тысяч долларов, не задекларировав их на таможне, официально запрещено. Но та же Синтия рассказывала ему как-то, что таможенники в Майами никогда не «трясли» офицеров полиции. Достаточно было потихоньку предъявить свой жетон.

Синтия, разумеется, понятия не имела, что Дженсен знает про ее капиталы на Кайманах. Однако четыре года назад, когда они вдвоем резвились в номере отеля на Большом Каймане, случилось так, что у Синтии начались нелады с желудком, и она надолго заперлась в туалете. Ее чемоданчик стоял на самом виду, и Дженсен поспешил воспользоваться случаем, чтобы изучить его содержимое. Быстро перебрав лежавшие внутри бумаги, он наткнулся на обычное месячное уведомление Банка Каймановых островов, где за Синтией значилось более пяти миллионов долларов, Дженсен беззвучно присвистнул. Было там еще письмо от некоего «дядюшки Зака», подтверждавшего, что последний денежный перевод на имя Синтии является его даром. Другая пачка бумаг показывала, что Синтия уведомила о существовании этого счета налоговую службу США и аккуратнейшим образом платила налоги с полученных процентов. Чрезвычайно умно, отметил тогда про себя Дженсен.

Не представляя, зачем ему это может понадобиться, он достал записную книжку и перенес туда основные реквизиты; лучше бы снять ксерокопии, но на это не хватило времени. Достаточно и того, что он успел записать название банка, номер счета, баланс на тот месяц, а также фамилию финансового консультанта Синтии и его адрес в Форт-Лодердейле, номер и дату письма из налоговой инспекции. Взял он на заметку и «дядюшку Зака». Потом Дженсен вырвал эту страничку из записной книжки и спрятал.

Много позже он стал понимать отношение Синтии к своим «каймановым капиталам». Она не воспринимала их как реальные деньги и, вероятно, никогда не стала бы тратить на себя. Поэтому для нее было не так уж и важно, сколько заплатить и кто эти деньги получит. Например, Дженсену было совершенно ясно, что Синтия подозревает его во лжи, когда он называет ей сумму, которую необходимо заплатить Виргилио; что он собирается прикарманить часть ее в придачу к крупному вознаграждению, которое Синтия выделяла лично для него.

Само собой, Дженсен обманывал ее. За убийство Эрнстов он намеревался предложить Виргилио не больше восьмидесяти тысяч, готовый в случае необходимости поднять гонорар до ста. Дженсен снова обдумывал все это, убирая пачки денег в «дипломат», и улыбался. Настроение заметно улучшилось; от сомнений и страхов, одолевавших его в Хоумстеде, не осталось и бледной тени.

Пять дней спустя около семи вечера в принадлежавшей Дженсену квартире на третьем этаже дома по авеню Брикелл раздался зуммер домофона. Это значило, что кто-то нажал на кнопку у подъезда внизу. Дженсен включил переговорную систему и спросил:

— Кто это?

Ответа не последовало. Он повторил вопрос. Снова молчание. Дженсен пожал плечами и вернулся в гостиную.

Через несколько минут все в точности повторилось. Дженсен был раздражен, но не придал этому большого значения — иногда с домофоном баловались соседские детишки. Но когда зуммер заголосил в третий раз, до него дошло, что ему посылают некий сигнал, и с чувством легкого беспокойства он спустился вниз. Там ему не встретился никто, кроме возвращавшегося домой жильца дома.

Свой «вольво» Дженсен припарковал на улице рядом с домом. Непонятно, что двигало им, когда он вышел из парадного и подошел к машине. Приблизившись, он вздрогнул, заметив, что на пассажирском сиденье кто-то расположился; мгновение спустя он узнал Виргилио. Дженсен хорошо помнил, что запер машину, и теперь, когда он открывал ключом дверь со стороны водителя, его так и подмывало поинтересоваться: «Как, черт побери, ты сюда залез?», но он подавил в себе это желание. Виргилио уже успел продемонстрировать, что он на все руки мастер.

— Поехали, — распорядился колумбиец, взмахнув огромной лапищей.

— Куда? — спросил Дженсен, запустив двигатель.

— Где поспокойнее.

Минут десять Дженсен кружил совершенно бесцельно, потом свернул на стоянку перед закрытым хозяйственным магазином, выключил зажигание, огни и откинулся на сиденье, выжидая.

— Что молчишь? Говори, — прервал молчание Виргилио. — Есть для меня работа?

— Да, — в самом деле, подумал Патрик, почему не взять быка за рога. — Моим друзьям нужно убрать двоих.

— Кто твои друзья?

— Этого я тебе не скажу. Так будет спокойнее для всех нас.

— О'кей, — наклонил голову Виргилио. — Которых надо убить… они — большие люди?

— Да. Один из них — городской комиссар.

— Тогда будет стоить много денег.

— Я заплачу тебе 80 тысяч долларов, — сказал Дженсен.

— Не годится, — Виргилио энергично замотал головой. — Нужно больше. Сто пятьдесят.

— У меня столько нет. Сто тысяч я, быть может, и смогу достать, но не больше.

— Тогда не договоримся, — Виргилио положил руку на ручку двери, словно собираясь выйти из машины, но потом передумал. — Сто двадцать тысяч. Половина сейчас, половина — когда сделаю.

Торговля зашла слишком далеко, отметил про себя Дженсен, который уже сожалел, что не взял с самого начала пониже; можно было предложить пятьдесят тысяч. Впрочем, ему все равно оставалось восемьдесят тысяч в дополнение к тем деньгам, что Синтия обещала ему самому. В том, что она выполнит обещание, у него не было никаких сомнений.

— Я подготовлю шестьдесят тысяч через два дня, — сказал он. — Вызовешь меня тем же способом, что и сегодня.

Колумбиец знаком показал, что согласен. Потом кивнул на руль автомобиля, сказал:

— Где живут эти люди? Покажи, Почему бы и нет? — рассудил Дженсен. Он снова завел мотор, направил машину в сторону Бэй-Пойнта и вскоре остановился вблизи охраняемого въезда в фешенебельный микрорайон.

— Дом за этой оградой, — объяснил он. — Она снабжена сигнализацией, а территорию патрулирует охрана.

— Ничего, пролезу. У тебя есть план дома?

Дженсен открыл «бардачок» и достал копию буклета, который несколько дней назад дала ему Синтия. Оригинал был припрятан в надежном месте. Он показал Виргилио помеченный крестом дом на плане местности и пояснил смысл пометок, сделанных Синтией от руки: часы работы горничной и еженедельную отлучку дворецкого с женой.

— Хорошо! — подытожил Виргилио, пряча копию буклета в карман. Слушая инструкции, он морщил лоб, старался все запомнить, дважды попросил повторить информацию, потом кивком подтвердил, что усвоил ее. Кем бы он ни был, этот головорез, но в сообразительности ему не откажешь, подумал Дженсен.

Затем он объяснил, почему необходимо, чтобы убийство походило на два других.

— Это и в твоих интересах тоже, — сказал он. Виргилио согласно кивнул.

Дженсен стал описывать ему подробности. Нужно оставить на месте дохлое животное, можно кролика. Должно громко играть радио, тяжелый рок по местной станции «Металл, 105».

— Знаю такую, — вставил слово Виргилио. Никаких отпечатков пальцев… Виргилио кивнул несколько раз… Забрать все наличные деньги, какие найдутся в доме, но драгоценности не трогать… Жестом показано согласие… Убийство должно быть совершено ножом…

— Бови-нож, знаешь, что это такое? Сможешь раздобыть?

Виргилио:

— Смогу.

Дженсен пересказал почти дословно все, что сообщила ему Синтия о том, как должно выглядеть место преступления: жертвы связаны, кляпы, сидят лицами друг к другу, жуткие раны, лужи крови… В темноте машины он не мог быть уверен, но ему показалось, что здесь Виргилио улыбнулся.

— Ты уверен, что все запомнишь? — спросил Дженсен под конец.

— Все уже здесь, — ответил колумбиец, прикоснувшись пальцем ко лбу.

Потом обсудили дату, по настоянию Синтии Дженсен назвал середину августа.

— Я уеду. Потом вернусь, — сказал о своих планах Виргилио, и Дженсен понял, что шестьдесят тысяч задатка сразу переместятся вместе с ним в Колумбию.

Под конец сошлись на семнадцатом августа.

Когда они подъезжали к дому Дженсена, Виргилио почти в точности повторил свои слова в ночь убийства Стюарта Раиса:

— Эй! Не вздумай меня подставить. Убью.

— Мне и в голову не может прийти подставлять тебя, Виргилио, — заверил Дженсен искренне. Но он дал себе обещание после убийства Эрнстов держаться от Виргилио как можно дальше. Этот способен расправиться со всяким, не исключая и Дженсена, если ему взбредет в голову получше замести следы.

В тот же вечер он позвонил Синтии и, даже не назвавшись, сказал только:

— Двадцать второе августа.

Она вычла из этой цифры пять и ответила:

— Поняла тебя. — И сразу повесила трубку.

Глава 37

Синтия пробыла в Лос-Анджелесе целых восемь дней, когда ей сообщили о трагической гибели родителей. Все это время она жила раздвоенной жизнью. Одна ее часть целиком состояла из напряженного ожидания, другая — протекала совершенно нормально, в обычной прозе повседневности.

Официально она приехала в Лос-Анджелес для того, чтобы прочитать сотрудникам местного управления полиции серию лекций об опыте полицейских Майами по налаживанию контактов с общественностью. Для нее это было не в новинку: она уже читала подобные лекции в других городах. Кроме того, она собиралась провести несколько отпускных дней вместе с Пэйдж Бэрделон — старой подругой еще по школе «Пайн-Крест», а ныне вице-президентом «Юниверсал пикчерс», которая жила в Брентвуде.

После того как двадцать седьмого июня Патрик Дженсен сообщил Синтии, что долгожданное событие произойдет семнадцатого августа, она заказала себе билет из Флориды в Калифорнию на десятое августа. О ее поездке и лекциях даже сообщила в своей популярной среди читателей колонке «О чем говорят в городе» известная журналистка из «Майами гералд» Джоан Флейшман, — Синтия сама позаботилась обо всем, по-приятельски позвонив Джоан за день до отъезда. Заметка на эту тему появилась и в «Лос-Анджелес таймс» — опять-таки понадобился звонок Синтии своему калифорнийскому коллеге Уинслоу Макгоуну.

— Пойми, не то чтобы мне нужна была реклама, — объясняла она ему, — но чем чаще мы будем напоминать публике, насколько мы печемся о взаимопонимании с общественностью, тем легче нам с тобой будет работать.

Коллега не мог с ней не согласиться. В результате ее отсутствие на востоке страны и появление на западе было как бы запротоколировано прессой.

Узнав о планах Синтии, Пэйдж Бэрделон искренне обрадовалась.

— Жить ты непременно будешь у меня! — заявила она по телефону. — С тех пор как мы с Биффи расстались, я слоняюсь по этой огромной квартире, как чужая. Приезжай скорее, Син! Уж мы с тобой закатим веселье, обещаю!

Синтия охотно приняла приглашение и отправилась к подруге прямиком из Лос-Анджелесского аэропорта.

Свои лекции — шесть часов в день на протяжении двух недель — Синтия начала уже на следующий по прибытии день. Ее слушателями, собравшимися в большом конференц-зале главного здания управления полиции Лос-Анджелеса, стали восемьдесят офицеров во всех званиях из восемнадцати подразделений, представлявших различные этнические группы. Примерно две трети из них пришли на занятия в форме, остальные были в штатском. В полиции Лос-Анджелеса как раз предпринималась попытка трансформировать единую для всего региона организацию с жестоким централизованным управлением в несколько локальных управлений, тесно сотрудничающих с населением подконтрольных территорий. Нужно было избавляться и от груза прошлого, символами которого стали воинственный бывший начальник управления Дэррил Гейтс и скандальное дело Симпсона. Аналогичные реформы в Майами, которые начались много раньше и были проведены с большим успехом, по всей стране считались образцом для подражания.

Вот как Синтия высказалась по этому поводу в начале вводной лекции:

— В современной полиции, как в машине, во главе угла должна стоять профилактика. Вот почему столь повышается роль подразделений по связям с общественностью. На первый взгляд, в нашей работе нет ничего мудреного: мы должны учить людей принимать меры предосторожности, которые снизили бы для них вероятность стать жертвами преступников. Вторая важнейшая задача состоит в том, чтобы не позволять втягивать граждан, особенно юных, в мир преступности. С этим мы справляемся далеко не всегда, поэтому наши недоброжелатели имеют основания утверждать, что переполненные тюрьмы — это не следствие наших успехов, а показатель наших неудач.

Слушатели при этом заерзали на стульях, а последние слова вызвали даже сдержанные недовольные возгласы. Поэтому Синтия резковато бросила в зал следующую ремарку:

— Хочу напомнить, что я здесь не для того, чтобы льстить вашему самолюбию, а чтобы заставить вас задуматься.

Между тем, если бы кто-нибудь заглянул в ее собственные мысли, которые сейчас шли в двух совсем разных руслах…

«О, это нескончаемое ожидание… Ночами лежать без сна, воображая, как убийца проникает в Бэй-Пойнт… Находит моих родителей…»

Она внутренне собралась и перешла к подробному рассказу о программах работы с населением, принятых управлением полиции Майами.

— Но само собой разумеется, — подытожила она, — что, уделяя повышенное внимание связям с общественностью, мы не забываем внушать публике, что для тех, кто несмотря ни на что совершает грабежи, изнасилования, поджоги и убийства, мы остаемся непобедимой силой, способной раскрыть любое преступление. Что мы будем нещадно бороться с ними с помощью все более современных методов и еще более жестких наказаний.

После этих слов ее аудитория заулыбалась, одобрительно закивала.

Вопреки первоначальному скептицизму под конец выступления Синтию наградили более чем щедрыми аплодисментами, а потом посыпались вопросы — их было так много, что первая лекция продлилась на полчаса дольше, чем планировалось.

Когда все начали расходиться, к Синтии подошел один из офицеров, грузный человек с седеющими волосами.

— Прими поздравления, все прошло отлично, — сказал он. Потом, когда они остались вдвоем, он немного помялся, но решился продолжить:

— Послушай, Синтия, это, конечно, не мое дело, но с самого приезда ты кажешься мне чем-то расстроенной. У тебя все в порядке? Может быть, я просчитался в организации лекций?

Для Синтии это было как гром среди ясного неба. Она-то была уверена, что надежно умеет скрывать свои мысли и переживания от других. Этот Макгоун оказался слишком наблюдателен.

— Нет, все отлично, — заверила она его. — Абсолютно никаких проблем.

Про себя же решила, что должна удвоить осторожность.

И все же Синтии было бы трудно избавиться от навязчивых мыслей о том, что скоро должно было произойти в пяти тысячах километров от нее, если бы не неуемный пыл Пэйдж. В первое же утро она усадила Синтию в свой черный открытый «сааб» и повезла на одну из съемочных площадок «Юниверсал», где как раз шла работа над полицейским боевиком. Они мчались на север по Четыреста пятому шоссе, ветер резвился в их прическах.

— Прямо как в «Тельме и Луизе», — потешалась Пэйдж. Она была высока и стройна, светлые локоны до плеч, голубые глаза. «Типичная девчонка из Лос-Анджелеса», — в шутку называла она себя.

— А что это будет за фильм? — спросила Синтия.

— «Слепая справедливость», о, это замечательный сюжет! Ночью в аллее поблизости от полицейского участка убивают семилетнюю девочку. Сыщик, которому поручают расследование, отличный полицейский, нормальный мужик с хорошей семьей, но чем больше ему удается выяснить, тем больше улик против него самого.

— Это что же, детектив убил ребенка?

— Так задумано по сценарию. У него редкая форма шизофрении, и он сам не догадывается, что совершил преступление.

— Ну, вы даете! Неужели ты это серьезно? — рассмеялась Синтия.

— Конечно, серьезно. На самом деле это так увлекательно! Мы даже наняли психиатра, чтобы не напутать в диагнозах.

— И что же происходит дальше?

— По правде сказать, сама не знаю. Сценаристов попросили переписать концовку, как только мы сумели заполучить на главную роль Макса Кормика. Его агент заявил, что если Кормик сыграет убийцу такой крохи, его дальнейшая карьера окажется под угрозой. Так что теперь, наверное, придется сделать убийцей его напарника.

— Напарника? По-моему, это получится слишком предсказуемо.

— Ты так думаешь? — Пэйдж казалась озадаченной не на шутку.

— Конечно, разве ты сама не видишь? Может, лучше жену?

— Жену? Вот это идея! Подожди минуточку… — Пэйдж схватилась за мобильный телефон и быстро набрала номер. — Майкл? Послушай. Я тут вместе с подругой. Она из полиции Майами. Она считает, что убийцей должна быть Сьюзен.

Пауза. Потом:

— Да, сейчас спрошу… Син, какие мотивы могли быть у жены, чтобы стать убийцей?

Синтия пожала плечами.

— Предположим, она полюбила другого, и ей нужно избавиться от мужа. Вот она и подстроила так, чтобы подозрение пало на него.

— Ты все слышал, Майкл?.. О'кей, поразмысли над этим.

Пэйдж с довольной улыбкой положила трубку.

— Теперь я могу пригласить тебя поужинать в лучший ресторан города за счет студии.

— Почему?

— Что значит, почему? Ты же консультант сценариста.

Пэйдж проехала к самым задворкам киностудии «Юниверсал» и остановила машину у огромной площадки с навесом в форме гигантской белой ракушки. Внутри нее кипела жизнь. Синтия восхищенно взирала на происходившее. Впечатление было такое, что часть здания полицейского управления перенесли под навес, а потом окружили юпитерами, лесами, камерами с тучами людей.

— А я увижу Макса Кормика? — тихо спросила Синтия, тронув подругу за плечо.

— Пойдем, — Пэйдж повела ее за собой туда, где в одном из шезлонгов Макс, прославленная кинозвезда, ожидал начала следующего дубля. Это был рослый, очень уверенный в себе человек лет сорока с начавшими седеть волосами и глазами цвета скорлупы спелого лесного ореха.

— Доброе утро. Макс, — сказала Пэйдж. — Позволь тебе представить майора Синтию Эрнст. Она из полицейского управления Майами.

— Разве у нас в сценарии есть женщина-полицейский из Майами? — спросил он недоуменно.

— Нет, нет, — смутилась Синтия. — Я вовсе не актриса.

— О, извините. Мне просто показалось… Словом, вы больше похожи на актрису, чем на настоящего сотрудника полиции.

— Если бы я была актрисой, я бы больше денег получала.

Актер кивнул, явно испытывая неловкость.

— Да, это правда, хотя и глупо, не так ли?

— Не знаю, не знаю. Еще в школе я попробовала однажды сыграть в спектакле, это оказалось дико трудно! Я все время думала о том, какой должна быть моя героиня, и потому все получалось очень неестественно.

Макс Кормик взял ее за руку и подвел к накрытому столу.

— Настоящий актер никогда не думает о том, как он играет. Никогда! Если начнешь думать об этом, сразу станет заметно. Актер думает только о том, как ему остаться самим собой, то есть той новой личностью, в которую ему необходимо на время перевоплотиться. О новой жизни, работе, семье — обо всем!

Синтия кивнула, и со стороны могло показаться, что она сделала это просто из вежливости. На самом же деле она запомнила каждое слово.

Восемнадцатое августа. Через шесть дней. В дверь квартиры Пэйдж позвонили без десяти семь утра. Через несколько секунд звонок повторился.

Синтия лежала в постели, но не спала. Она слышала первый звонок. Потом, после второго, заспанный голос Пэйдж:

— Какого черта!.. В такую-то рань…

Дверь соседней спальни открылась, но прежде чем Пэйдж добралась до входной двери, раздался третий звонок.

— Не трезвоньте, я уже иду! — крикнула Пэйдж раздраженно.

Синтия почувствовала, как участился ее пульс, но продолжала лежать неподвижно — будь что будет!

Пэйдж посмотрела в «глазок» и увидела на лестничной площадке мужчину в форме полицейского. Она отперла два замка, сняла накидную цепочку и открыла дверь.

— Здравствуйте, мэм. Меня зовут Уинслоу Макгоун, — голос был негромкий, тон интеллигентный. — Я работаю вместе с майором Синтией Эрнст. Полагаю, она остановилась у вас?

— Да. Что-нибудь случилось?

— Сожалею, что пришлось побеспокоить вас в столь ранний час, но мне необходимо ее видеть.

— Войдите, сэр, — предложила Пэйдж. Потом окликнула подругу: — Ты не спишь, Син? К тебе пришли.

Синтия неспешно накинула халат и вышла в прихожую. С лучезарной улыбкой она приветствовала Макгоуна:

— Привет, Уинслоу. Что привело тебя сюда спозаранку?

Он не ответил, а обратился к Пэйдж:

— Где мы с Синтией могли бы поговорить с глазу на глаз?

— Идите в мой кабинет, — она жестом указала себе за спину. — Закончите, дайте знать. Кофе уже будет готов.

Когда Синтия и Макгоун уселись друг против друга, она сказала:

— Ты что-то слишком серьезен, Уинслоу. Что-то стряслось? — она говорила небрежно, а в уме крутились слова Макса Кормика. Актер никогда не думает, как он играет. Никогда! Если начнешь думать об этом, сразу станет заметно…

— Увы, да, — сказал Макгоун, отвечая на ее вопрос. — У меня плохие новости для тебя, очень плохие. Тебе нужно бы подготовиться…

— Я готова выслушать тебя. Говори же! — перебила она нервно. Потом, словно ее вдруг осенило: — Что-то с родителями?

Макгоун медленно наклонил голову.

— Да, с родителями… И самое плохое…

— Боже, нет! Они?.. — Она запнулась, будто не в силах вымолвить это слово.

— Да. Не знаю, как сообщать такие вести, но… Боюсь, что оба они мертвы.

Синтия спрятала лицо в ладонях и вскрикнула. Потом позвала:

— Пэйдж! Пэйдж!

Пэйдж опрометью вбежала в кабинет.

— О, Пэйдж, мои мама и папа… — воскликнула Синтия.

Когда же подруга заключила ее в свои объятия, она повернулась к Макгоуну:

— Это… это была… автокатастрофа?

— Нет, — он покачал головой. — Знаешь, Син, лучше я пока не буду тебе ничего больше рассказывать. Тому, что может вынести человек, тоже есть предел. С тебя достаточно.

Пэйдж горячо его поддержала, еще крепче обнимая Синтию.

— Да, прошу тебя, милая! Тебе нужно успокоиться, взять себя в руки.

Поэтому прошло еще четверть часа, прежде чем Синтия — новая личность в новом сценарии — узнала некоторые подробности убийства своих родителей.

С этого момента ей оставалось только плыть по течению. Уинслоу Макгоун и Пэйдж посчитали, что Синтия находится в состоянии шока, в чем их еще более убедила ее рассеянная покорность. К Макгоуну скоро присоединились двое полицейских в форме, один из которых сразу сел к телефону.

— Мы поможем тебе срочно вернуться домой, — сказал Макгоун Синтии. — Я уже отменил твои остальные лекции. Сегодня же вечером ты отправишься в Майами прямым рейсом. Наша машина доставит тебя в аэропорт.

— Я полечу с тобой, Син, — сразу заявила заботливая Пэйдж. — В таком состоянии тебя нельзя отправлять одну. Я могу сама упаковать твой чемодан, если не возражаешь.

Синтия только отрешенно кивнула и буркнула:

— Спасибо.

Полезно иметь спутницу в дороге, хотя она сразу решила, что долгое присутствие Пэйдж в Майами ей решительно ни к чему. Она вытянулась на кушетке, на которую ее прежде усадили, и закрыла глаза, отстранившись от окружавшей суеты.

Вот и свершилось, думала она, родители мертвы. Долгожданная цель достигнута. Почему же не ощутила она той эйфории, той радости, которую предвкушала? Все ее чувства сейчас сводились к одному — полнейшей опустошенности. Это оттого, вероятно, что никто, кроме Патрика Джексона и ее самой, никогда не узнает правды — почему было совершено это убийство и кто его так гениально спланировал.

Она по-прежнему не сожалела о содеянном. Такая развязка была необходима; своего рода логическая концовка, возмездие за зло, причиненное ей. Только такой и могла быть расплата за изломанное, беспросветное детство, которое устроили ей Густав и Эленор. Вот и выросла она такой, какая есть теперь, то есть человеком, который, как она по временам честно признавалась, не нравился ей самой.

Жизненно важный вопрос: была бы она другой, могла ли она стать иным человеком, если бы не семена ненависти и гнева, посеянные извращенными домогательствами отца и лицемерным невмешательством матери? Конечно!.. Да!.. Она непременно выросла бы другой. Не такой сильной, наверное, но гораздо добрее. Хотя кто может знать такие вещи? И в любом случае с ответом на этот вопрос она опоздала ровно на полжизни. Модель, по которой отлили характер Синтии, давно сломана. Она такая, какая есть, и не хочет да и не может измениться.

Ее веки все еще были смежены, когда в ее мысли вторгся негромкий голос Пэйдж:

— Мы все устроили, Син. Но до выезда в аэропорт еще несколько часов. Не вернуться ли тебе в постель, чтобы немного поспать?

Синтия приняла предложение с благодарностью. Стараниями Пэйдж перелет на восток прошел без приключений.

Перед приземлением в Майами Синтия украдкой втерла себе в глаза немного соли. Этому трюку она научилась как раз в том школьном драмкружке, о котором упомянула в разговоре с Максом Кормиком. Эффект был неизменным: сначала слезы, потом покрасневшие глаза. На самом деле за все эти дни она не проронила ни единой слезинки, так что фокус с солью оказался как нельзя кстати.

Впрочем, хотя она и разыгрывала глубочайшее горе, она практически сразу дала всем понять, что вновь обрела душевные силы, полностью овладела собой и готова узнать все подробности убийства своих родителей. При ее служебном положении, открывавшем доступ в полицейские подразделения штата, никаких препятствий для этого не существовало.

На второй после возвращения день Синтия приехала в родительский дом в Бэй-Пойнт, опоясанный желтой лентой полицейского заграждения. В гостиной первого этажа она застала сержанта Брюмастера, который руководил следствием.

— Майор, — сказал он, едва завидев ее, — позвольте выразить вам мои самые искренние соболезнования в связи с…

Она жестом остановила его.

— Спасибо, Хэнк, я очень тронута, но стоит мне услышать слова сочувствия, особенно от старого, верного друга, я начну реветь. Пойми меня правильно, прошу.

— Я вас понимаю, мэм, — с готовностью отозвался Брюмастер. — И обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы прищучить гада, который… — он задохнулся от переполнявших его эмоций и не смог закончить фразы.

— Расскажи мне все, что тебе известно, — велела Синтия. — Я слышала, ты рассматриваешь смерть моих родителей как одно из серии убийств?

Брюмастер кивнул.

— Да, очень многое указывает на это, хотя есть и некоторые несовпадения.

«Вот кретин, этот Патрик!» — подумала она.

— Прежде всего, вы слышали о совещании у нас в отделе два дня назад — то есть буквально в день смерти ваших родителей? О том, что Малколм Эйнсли сумел найти связь четырех прежде совершенных серийных убийств с Апокалипсисом?

Она покачала головой. Смутное беспокойство шевельнулось в ней.

— Когда мы начали анализировать детали этих четырех дел, то в каждом из них обнаруживались некие символы, намеренно оставленные убийцей на местах преступлений. И только Малколм, который хорошо в этом разбирается, потому что был священником, сумел расшифровать их смысл.

— Ты говоришь, четыре преступления… — сказала Синтия недоуменно. — Однако, по-моему, похожих дел было только два.

— Еще одно точно такое же, как те, произошло в Сосновых террасах за три дня до убийства ваших родителей. Жертвами были супруги Урбино. А еще раньше было совершено другое, о котором мы вообще могли бы ничего не узнать. — И Брюмастер рассказал ей о том, как Руби Боуи случайно нашла старую ориентировку из Клиэруотера с деталями убийства, аналогичного серийным убийствам Хэла и Мейбл Ларсен. — Клиэруотерское дело по времени случилось где-то как раз посередке между убийствами Фростов и Хенненфельдов.

В голове Синтии зазвучала оглушительная тревожная сирена. За время ее краткой отлучки из города произошли непредсказуемые события. Мысли ее были в полном хаосе. Она знала, что должна срочно навести в них порядок.

— Ты сказал, что в деле об убийстве моих родителей есть несовпадения. Какие именно?

— Во-первых, убийца, кто бы он ни был, оставил на месте дохлого кролика. Малколм считает, что этот символ выпадает из ряда, хотя лично меня он пока не убедил окончательно.

Это ее собственная идея подбросить кролика, подумала Синтия с тоской. Но ведь тогда еще абсолютно никто даже в самом отделе по расследованию убийств понятия не имел, что означает вся эта мрачная символика. Так было вплоть до ее отъезда в Лос-Анджелес.

— А вот другая странность бесспорна, — продолжал Брюмастер. — Я имею в виду фактор времени. Между каждым из прежних серийных убийств и следующим промежуток был примерно в два месяца, никогда не меньше двух. А между делами Урбино и Эрнстов… Извините, я хотел сказать, ваших родителей… прошло всего три дня, — он пожал плечами. — Хотя, конечно, это может ничего не значить. В действиях серийных убийц по большей части бесполезно искать логику.

Так-то оно так, думала Синтия, но даже серийным убийцам необходимо время на подготовку своих злодеяний. Три дня, чтобы спланировать двойное убийство? Что-то совсем не убедительно… Вот ведь черт подери! Как же не повезло! Весь ее тщательный расчет был совершенно опрокинут преступлением в Сосновых террасах, о котором она ничего не знала. Ей припомнилась фраза Патрика в Хоумстеде: Как бы нам с тобой, Син, не перехитрить самих себя.

— Как, ты сказал, фамилия жертв четвертого убийства? — спросила она.

— Урбино.

— Шумиха была большая?

— Ясное дело. Первые полосы всех газет, много сюжетов по телевидению. А почему вы спросили об этом? — настала очередь Брюмастера полюбопытствовать.

— Просто потому, что даже не слышала об этом в Лос-Анджелесе. Вероятно, слишком была занята, — ответ получился неуклюжий; она сама почувствовала это. Нужно быть крайне осторожной, имея дело с проницательными детективами из отдела по расследованию убийств. Из сказанного Брюмастером она поняла, что Патрик не мог не знать об убийстве Урбино. Значит, он имел возможность отложить выполнение их плана. Хотя… Вполне вероятно, что у него не было никакой связи с колумбийцем и он никак не мог остановить занесенный нож убийцы…

— Но очень многое совпало с более ранними преступлениями, мэм, — он говорил уважительно, словно хотел загладить неловкость от своего неуместного вопроса. — Пропали все наличные деньги вашего батюшки, а все драгоценности миссис Эрнст оказались на месте — это мы проверили особо тщательно. И еще кое-что, хотя даже не знаю, стоит ли мне…

— Продолжай, — махнула рукой Синтия. — Кажется, я догадываюсь, о чем ты.

— О ранах… Они очень похожи на те, что были нанесены другим жертвам серийных убийств… Вы уверены, что хотите выслушать все это?

— Рано или поздно придется. Лучше уж прямо сейчас.

— Раны были чудовищные. Медэксперт сказала, что снова орудовали бови-ножом. А трупы… — он запнулся и сглотнул. — Трупы были обнаружены связанными, сидящими лицами друг к другу. И с кляпами.

Синтия отвернулась и промокнула носовым платком уголки глаз. На платке еще оставались крупинки соли. Она пустила их в дело, прежде чем слегка откашлялась и снова повернулась к Брюмастеру.

— И еще одна деталь соответствовала почерку маньяка, — сказал тот. — В спальне ваших родителей громко играло радио.

— Да, припоминаю, в материалах тех двух дел, что мне знакомы, говорилось о громкой рок-музыке, так ведь?

— В тех делах, да, — Брюмастер бегло сверился с записями. — Но на этот раз это оказалась станция WTMI, которая крутит, в основном, классику и мелодии из кинофильмов. Дворецкий показал, что это была любимая радиостанция вашей мамы.

— Да, верно.

Про себя Синтия выругалась грязнейшим образом. Несмотря на самые точные инструкции, которые она дала по этому поводу Патрику, его наемный убийца почему-то не настроил приемник на тяжелый рок. Может, Патрик забыл ему сказать об этом? Хотя что толку теперь гадать? Слишком поздно. Ей показалось, что Брюмастер пока не придал этому большого значения, но кто-нибудь в отделе за это наверняка зацепится. Уж она-то знает, как работает их машина.

Проклятие! И вдруг, совершенно неожиданно, по всему ее телу пробежали колючие иголки страха.

Глава 38

В третью ночь после возвращения в Майами Синтии спалось беспокойно. Ее совершенно выбили из колеи те новости, что сообщил ей сержант Брюмастер. Теперь ее мучил навязчивый вопрос: где еще могли они ошибиться?

Действовала ей на нервы и необходимость встречи с Малколмом Эйнсли. Она была теперь неизбежной, поскольку именно Эйнсли назначили командиром спецподразделения по расследованию серийных преступлений, в число которых попало и убийство ее родителей. Таким образом, хотя Хэнк Брюмастер непосредственно вел следствие, общее руководство осуществлял Эйнсли.

Да, перспектива беседы с ним представлялась Синтии крайне неприятной, но она понимала, что ей следует самой проявить инициативу и как можно раньше. Иначе сложится впечатление, что она этой встречи избегает, возникнет вопрос почему, и первым задумается над этим сам Эйнсли.

Синтия умела быть честной сама с собой и прекрасно понимала, почему из всех сыщиков отдела по расследованию убийств полиции Майами наибольший страх ей внушал именно Эйнсли. Как ни обозлилась она на него, когда он порвал с ней, как ни полна была решимости привести в исполнение свою угрозу: «Ты об этом пожалеешь, Малколм! Ты будешь жалеть об этом до конца твоих дней!» — свое мнение о нем она ни на йоту не изменила: из всех известных ей детективов Эйнсли был лучшим.

Она никогда не могла до конца разобраться, в чем именно заключалось превосходство Эйнсли над остальными. Просто он непостижимым образом умел в ходе расследования заглянуть в суть вещей, не ограничиваясь поверхностными суждениями и впечатлениями. У него был редкий дар ставить себя на место и преступника, и жертвы. В результате, чему Синтия не раз была свидетельницей, он нередко раскрывал дела об убийствах либо вообще в одиночку, либо раньше, чем его коллеги.

Другие детективы, особенно из начинающих, считали его чуть ли не оракулом, то и дело лезли к нему за советами, причем не только профессиональными. Детектив Бернард Квинн даже составил как-то «Антологию афоризмов Эйнсли», которую кнопкой прикрепил к доске объявлений в отделе. Некоторые Синтия запомнила, а один-два даже сейчас могли ей пригодиться:

Нам удается ловить преступников, потому что никто не бывает так умен, как сам о себе мнит.

Мелкие ошибки по большей части сходят людям с рук. Но не убийцам. Стоит им допустить малейшую оплошность, и в деле образуется дыра, в которую стоит заглянуть — и докопаться до истины.

Многие полагают, что хорошее образование — это синоним ума. На самом же деле образованные люди часто слишком мудрят и на этом попадаются.

Мы все совершаем ошибки — иногда абсолютно очевидные — и удивляемся потом, как могли быть так глупы.

Самые изощренные лжецы порой говорят слишком много.

Преступники в большинстве своем забывают о простейшем «законе бутерброда», чем очень помогают сыщикам.

Интеллект, эрудиция, сан священнослужителя за плечами — вот что помогало теперь Эйнсли в сыскной работе, и, как поняла Синтия со слов Хэнка Брюмастера, именно благодаря этому он сумел найти смысл в разрозненном наборе странных вещей, которые оставлял серийный убийца на местах своих злодейств.

Синтия гнала от себя воспоминания. Никогда прежде не ощущала она проницательность Эйнсли как угрозу себе самой. Теперь именно в ней заключалась главная опасность.

Она решила не откладывать встречу, а устроить ее незамедлительно и на своих условиях. После практически бессонной ночи она рано утром заявилась в отдел расследования убийств, где оккупировала кабинет Лео Ньюболда и распорядилась, чтобы сержанта Эйнсли препроводили к ней, как только он появится на работе. Он чуть задержался, объяснив, что по дороге заехал в усадьбу Эрнстов.

Дав понять ему с самого начала, кто хозяин положения — майор в полицейской табели о рангах стоит тремя ступеньками выше сержанта, — а заодно, что не допустит и намека на фамильярность, Синтия забросала его резкими по форме вопросами об убийстве своих родителей.

Он отнесся к ней с сочувствием и добротой, что было ей на руку. От него не укрылись, разумеется, ее покрасневшие глаза. Это она заключила по участливым взглядам, которые он по временам бросал на нее. Вот и отлично! Малколм не сомневается, что она горько оплакивает смерть родителей, значит, первая цель достигнута.

Вторая часть ее плана состояла в том, чтобы с высоты служебного положения решительно настаивать на скорейшем раскрытии убийства родителей. Тогда Эйнсли и в голову не придет заподозрить ее в соучастии. По ходу беседы Синтия поняла, что преуспела и в этом.

Конечно, заметила она и ту неохоту, с которой он отвечал на вопросы по поводу символов и их связи с Апокалипсисом. Она догадывалась, что Эйнсли вовсе не собирается докладывать ей о каждом шаге своего спецподразделения, как она требовала, но до поры не слишком этим опечалилась. Достаточно и того, что нелегкий разговор она сумела повернуть целиком к своей выгоде.

В итоге, когда за Эйнсли затворилась дверь, она даже подумала про себя, что, вероятно, переоценила его способности.

Пышным и официозным похоронам, устроенным для Густава и Эленор Эрнст, предшествовала восьмичасовая гражданская панихида, в которой по некоторым оценкам приняли участие около девятисот человек. Синтия знала, что ей никуда не деться от этих двух дней, когда придется на публике изображать вселенскую скорбь, и от души желала, чтобы все скорее кончилось. Роль ей выпало сыграть непростую: убитая горем дочь, которая при этом достаточно владеет собой, чтобы вынести боль утраты с достоинством, приличествующим ее высокому положению и званию. Судя по некоторым подслушанным репликам, справилась она с этой ролью вполне успешно.

Во время панихиды у нее состоялся один разговор, который мог иметь важные последствия. Ее собеседниками были люди, хорошо ей знакомые: мэр Майами Лэнс Карлесон и один из двух оставшихся городских комиссаров Орестес Кинтеро. С обоими она и раньше часто встречалась. Мэр, отошедший от дел промышленник, обычно такой веселый, говорил об отце Синтии с проникновенной печалью.

— Нам будет очень не хватать Густава, — закончил он.

Кинтеро был помоложе мэра, обладал значительным состоянием, заработанным его семьей на спиртных напитках; он закивал в знак согласия:

— Очень трудно будет найти ему замену. Он так тонко разбирался в механизме жизнеобеспечения города.

— Да, я знаю, — сказала Синтия. — Как жаль, что мне не дано продолжить его дело.

Она заметила, что мужчины при этом переглянулись. Их явно осенила одна и та же идея. Мэр едва заметно кивнул.

— Извините, господа, я должна вас оставить, — сказала Синтия. И она отошла от них, уверенная, что посеяла зерно в благодатную почву.

На панихиде и во время похорон ей часто попадался на глаза Эйнсли. Он был заместителем командира отряда почетного караула. Она никогда прежде не видела его в мундире, который оказался ему на диво к лицу: все эти золотые аксельбанты и белые перчатки… Другой офицер из почетного караула рассказал ей, что каждую свободную минуту Эйнсли проводит на радиосвязи со своим спецподразделением, которое ведет круглосуточное наблюдение за шестью подозреваемыми в серийных убийствах.

После последней встречи Синтия не знала, как ей себя вести с Эйнсли, и потому просто постаралась не замечать его.

На следующий день после похорон Синтии позвонили в ее кабинет в отдел по связям с общественностью. Звонивший предупредил, что разговор конфиденциальный. Несколько минут она только слушала, потом сказала:

— Спасибо. Я, конечно же, согласна.

Двадцать четыре часа спустя городской совет Майами во главе с мэром Карлссоном объявил, что Синтия Эрнст займет место своего отца в кресле городского комиссара на те два года, что оставались до следующих выборов. В сообщении подчеркивалось, что это не противоречит положениям хартии города.

Еще днем позже Синтия подала заявление об уходе из полиции Майами.

Время шло, Синтия вступила в новую важную должность и чувствовала себя все более и более в безопасности.

А через два с половиной месяца был арестован Элрой Дойл — один из подозреваемых, за которыми следила группа Эйнсли. Причем взяли Зверя с поличным на месте убийства Кингсли и Нелли Темпоун, в его виновности не могло быть сомнений, а в силу прочих улик все: и полиция, и пресса, и публика — были убеждены, что остальные серийные убийства — тоже его рук дело.

Блестящий итог операции спецподразделения несколько омрачило решение прокурора штата Адель Монтесино выдвинуть в суде против Дойла обвинение только в одном двойном убийстве — супругов Темпоун. Здесь, как она считала, «у обвинения были неоспоримые аргументы и неопровержимые доказательства», тогда как по остальным делам улики были косвенными и не до конца убедительными.

Решение это вызвало бурю протеста со стороны членов семей жертв других серийных убийств, к которым присоединила свой голос и Синтия — в ее интересах было, чтобы на Дойла приговором суда навесили убийство ее родителей. Но в конечном счете это оказалось совершенно не важно. Дойл отрицал свою вину во всем, включая убийство Темпоунов, хотя и был пойман на месте преступления. Присяжные признали Дойла виновным, и он был приговорен к смерти на электрическом стуле. Казнь ускорил добровольный отказ самого осужденного воспользоваться правом на апелляцию.

А вот в те семь месяцев, что прошли от вынесения Дойлу приговора до дня казни, произошло нечто, ставшее для Синтии причиной глубокого нервного потрясения.

В повседневной деловой суете ее новой жизни в роли городского комиссара Синтию вдруг ни с того ни с сего осенило, что она так и не сделала одну важную вещь, которую намеревалась сделать давным-давно. Невероятно, но она начисто забыла про коробку с вещественными доказательствами, собранными в ту ночь, когда Патрик признался ей, что застрелил Нейоми и Килберга Холмса. Необходимо раз и навсегда избавиться от этой коробки и ее содержимого, Синтия прекрасно понимала это, нужно было еще несколько месяцев назад это сделать!

Она отлично помнила, где хранится коробка, тщательно заклеенная лентой и опечатанная, в ее собственной комнате в доме родителей.

Со времени смерти Густава и Эленор Эрнст дом их пустовал. Синтия дожидалась, пока вступит в законную силу завещание родителей, прежде чем решить, что с ним делать: продать или поселиться в Бэй-Пойнт самой. В конце концов ей решать — она единственная наследница. Иногда она устраивала в доме вечеринки и потому держала дворецкого Тео Паласио и его жену Марию, чтобы они присматривали за родовым гнездом.

Синтия решила осуществить давно задуманную операцию в ближайшую среду. Она дала указание своей секретарше Офелии перенести все назначенные на этот день деловые встречи и отменить прием посетителей. Синтии пришло было в голову, что проще всего спалить коробку в первом попавшемся общественном мусоросжигателе, но потом она узнала, что большинство из них уже ликвидировали за неэкологичность, а в тех, что уцелели, не дозволялось ничего сжигать собственноручно. Зная, что не может никому в этом довериться, Синтия вернулась к первоначальному плану утопить коробку.

Она была знакома с владельцем прогулочной лодочной станции, который когда-то работал на ее отца. Простоватый и немногословный бывший морской пехотинец имел несколько подмоченную репутацию, потому что не все его деловые операции умещались в рамки закона, зато в его надежности не приходилось сомневаться. Синтия позвонила ему, узнала, что он мог ей предоставить яхту в нужный ей день, и распорядилась:

— Яхта нужна мне на весь день. Я приеду с приятелем. Но только никакого экипажа. Управишься один.

Лодочник поворчал немного, одному, мол, слишком много работы, но согласился.

Насчет приятеля она приврала. Она никого не собиралась брать с собой. Да и яхта понадобится ей ровно столько времени, сколько нужно, чтобы выйти в открытое море и вышвырнуть коробку, упакованную в металлический ящик, на хорошей глубине. Хозяин останется доволен — она ему заплатит за весь день. Магазин, стоящий в стороне от магистрали, где можно было купить подходящую металлическую упаковку для коробки, она присмотрела заранее.

Покончив с приготовлениями, Синтия поехала в Бэй-Пойнт и поднялась к себе в комнату. Она отлично помнила, где лежит коробка и отодвинула в сторону другие вещи, чтобы дотянуться до нее. К ее Огромному удивлению, коробки на месте не оказалось. Память подводит, решила она, и поспешно выбросила все содержимое шкафа на пол. Теперь сомнений не оставалось: чертова коробка куда-то делась. Испуг, который она в первые минуты усилием воли давила в себе, становился ей неподконтролен.

«Только не паниковать!.. Она где-то здесь, в доме… Должна быть здесь!.. Понятно, что ее так сразу не найти — столько времени прошло… Остановись и подумай, где искать…»

Когда поиск в других комнатах ничего не дал, Синтия звонком вызвала к себе Паласио, который тут же поднялся наверх. Она описала ему пропавшую коробку, и он сразу вспомнил:

— Да, мисс Эрнст, была такая. Ее вместе с другими вещами увезли полицейские. Это было на другой день после… — он осекся и печально покачал головой. — По-моему, это было на следующий день после того, как здесь появилась полиция.

— Почему же ты ничего не сказал мне?!

Дворецкий только беспомощно развел руками.

— Так много всего случилось… И потом, это были полицейские, я и подумал, что вы наверняка знаете.

Постепенно факты приобретали некоторую последовательность.

— У полицейских был ордер на обыск, — объяснил Паласио. — Один из детективов предъявил мне его и сказал, что им нужно осмотреть в доме все.

Синтия кивнула. Это было в порядке вещей, другое дело, что она сама совершенно не учла этого момента.

— Они нашли множество коробок с разными бумагами, — продолжал дворецкий. — Часть из них принадлежала вашей матушке. Как я понял, там было так много всего, что полицейские физически не могли просмотреть все это прямо здесь, и потому увезли куда-то. Они складывали все в коробки и опечатывали их. Вашу коробку потому и взяли, что, как я заметил, она уже была опечатана.

— И ты не сказал им, что она принадлежит мне?

— Сказать вам правду, мисс Эрнст, я как-то не подумал об этом. Столько всего сразу свалилось, что у нас с Марией голова шла кругом. Если я совершил ошибку, я готов…

— Оставь свои оправдания! — оборвала его Синтия. Мозг ее был занят быстрыми подсчетами.

Со дня смерти родителей прошел год и два месяца.

Стало быть, почти ровно столько же нет на месте и коробки. И где бы она сейчас ни находилась, в одном можно не сомневаться: ее еще не вскрывали, иначе Синтия уже почувствовала бы на себе все последствия. К тому же, она была уверена, что знает, куда коробку увезли.

Вернувшись в городской совет, она первым делом отменила прогулку на яхте, а потом постаралась привести в порядок мысли. Бывают моменты, когда необходима абсолютно холодная голова. В Бэй-Пойнт она уже почти поддалась панике, напуганная дикой глупостью, которую совершила. Здесь как нельзя более к месту был один из афоризмов Эйнсли. «Мы все совершаем ошибки — иногда самые очевидные — и удивляемся потом, как могли быть так глупы».

Что же сейчас важнее всего?

Открытие, которое сделала Синтия, породило два насущных вопроса. Ответ на первый она уже получила: коробку пока не открывали. Второй вопрос, следовательно, был таким: какова вероятность, что она так закрытой и останется? Соблазнительно было бы предположить утешительный ответ и расслабиться. Но это было не в характере Синтии.

Она заглянула в телефонный справочник и набрала номер склада вещественных доказательств полиции Майами. Ответил ей дежурный:

— Говорит комиссар Эрнст, капитана Якоуна, пожалуйста.

— Да, мэм.

И несколько секунд спустя:

— Добрый день, комиссар. Это Уэйд Якоун. Чем могу быть полезен?

— Хотела повидаться с тобой, Уэйд. — Они хорошо знали друг друга с тех времен, когда Синтия служила в отделе по расследованию убийств. — Когда ты будешь свободен?

— Для вас — в любое время.

Синтия обещала быть на складе через час.

Складские помещения в главном здании полицейского управления, как обычно, кипели жизнью. Немногочисленный штат сотрудников — приведенных к присяге и вольнонаемных — умел всегда найти себе занятие среди плотно забитых стеллажей, на которых хранилось бесконечное множество самых разных вещей: больших и крохотных, драгоценных и бросовых. Объединяло их только одно: каждая из этих вещей была связана с преступлением и могла быть востребована как улика.

Капитан Якоун встретил Синтию у входа и провел в свой тесноватый кабинет. Места на складе никому не хватало, даже его начальнику.

Они сели, и Синтия приступила к разговору.

— Когда были убиты мои родители… — начала она, но вынуждена была сделать паузу, потому что взгляд Якоуна помутнел слезой; он опечаленно понурил голову.

— До сих пор не могу поверить, что это случилось.

— Да, с этим трудно смириться, — вздохнула Синтия. — Но дело теперь закрыто, а Дойла скоро казнят… Пора вернуть домой родительские вещи и бумага, которые забрали из нашего дома больше года назад. Кое-что до сих пор хранится здесь у тебя.

— Что-то точно было. Сразу сказать не могу, но сейчас проверю. — Якоун повернулся на стуле лицом к дисплею компьютера на своем рабочем столе, ввел пароль и команду, потом фамилию. Мгновенно на экране высветились колонки цифр.

— Ну, конечно! У нас хранятся вещи из дома ваших родителей. Теперь-то я вспомнил, — сказал Якоун.

— Столько всего проходит через склад, удивительно, что ты хоть что-то помнишь.

— Да, но ведь это было громкое дело. Все упаковали в коробки, и сыщики заверили меня, что со временем просмотрят их содержимое… — Он снова бросил взгляд на дисплей. — Но, насколько я помню, никто этим так и не занялся.

— Ты случайно не знаешь почему? — полюбопытствовала Синтия.

— Как я понял, тогда все были слишком заняты. За вероятными серийными преступниками велось круглосуточное наблюдение. Людей не хватало. Поэтому до ваших коробок ни у кого не дошли руки. А потом убийцу схватили, и в них вроде как вообще отпала всякая надобность.

— Значит, я могу забрать свои коробки? — спросила Синтия, просиял улыбкой. — В них ведь преимущественно бумаги из архива моих родителей.

— Думаю, что да. Мне и самому очень хотелось бы освободить место. Пойдемте взглянем на них, — предложил Якоун, запоминая номера на экране и поднимаясь.

— Если здесь кто потеряется, мы вызываем поисковую партию, — пошутил Якоун.

Они оказались в той части огромного хранилища, где ящики, коробки, связки и пакеты громоздились штабелями от пола до потолка. Проходы между штабелями были узки и сплетались в род лабиринта. Однако все было пронумеровано.

— Любую единицу хранения можно отыскать в считанные минуты, — похвалился Якоун. И действительно он почти сразу остановился и сказал: — А вот и коробки из дома ваших родителей.

Два штабеля, отметила про себя Синтия, дюжина коробок-контенейров, а может, больше. Все крест-накрест перетянуты лентой с надписью ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА. Почти сразу на самом верху она заметила коробку, на которой из-под казенной желтой клейкой ленты отчетливо просвечивала синяя. Нашла! Свою именную ленту она ни с чем бы не спутала.

Теперь нужно как-то ухитриться завладеть этой коробкой.

— Стало быть, я могу все это забрать? — Она небрежным кивком указала на штабеля. — Если нужно, могу оставить расписку.

— Простите, но это не так просто, — покачал головой Якоун, — хотя и не сложно. Чтобы выдать вам ваше имущество, мне нужен запрос за подписью тех, кто передал эти вещдоки на хранение.

— И кто же это был?

— У меня в компьютере значится сержант Брюмастер. Но подписать может и Малколм Эйнсли — он ведь командовал тем спецподразделением. Или лейтенант Ньюболд. Любой из них, вы же знаете всех троих.

Синтия призадумалась. Она-то надеялась, что поможет ее высокий пост… А что до упомянутого трио, то ей придется серьезно поразмыслить, прежде чем обратиться к одному из них.

По пути к выходу из хранилища, словно бы в порядке легкой болтовни, она спросила:

— И долго тебе приходится держать у себя все это барахло?

— В том-то и беда, что слишком долго, — привычно пожаловался Якоун. — Это моя самая большая проблема.

— Сколько лет самому старому вещдоку?

— Честное слово, не знаю. Но кое-что провалялось здесь уже двадцать лет и даже больше.

Якоун еще отвечал на ее вопрос, но Синтия уже приняла решение. Она не будет просить подписать для нее этот запрос. Проще всего было бы подкатиться с этим к Брюмастеру, но даже он может оказаться излишне любопытным. Ньюболд непременно захочет узнать мнение двух других. А Эйнсли… этот мыслит творчески, поймет, что здесь не все чисто.

К тому же, если коробки не трогать, они скорее всего так и пропылятся на складе лет двадцать или даже больше. Что ж, она рискнет и оставит все, включая опаснейший набор улик, в покое. На ближайшее время.

А на будущее, причем, если подумать, не такое уж далекое, она имела особый план.

Синтия всерьез намеревалась стать следующим мэром Майами.

Карлссон, нынешний мэр города, уже объявил, что по окончании срока полномочий, то есть через два года, переизбираться не будет. Узнав об этом, Синтия решила, что должна стать его преемницей. Конечно, у нее будут соперники. Один, если не оба других городских комиссара выставят свои кандидатуры. Но Синтия расценивала свои шансы в борьбе с ними как весьма высокие. Женщина в наши дни может быть избрана куда угодно. Наступили времена, когда даже мужчинам перестало нравиться мужское засилье в коридорах власти. Глядя на представителей сильного пола на самой вершине могущества, включая и Овальный кабинет Белого дома, люди все чаще задаются вопросом: неужели это лучшее, что у нас нашлось?

Став мэром, Синтия получит по сути неограниченную власть над полицейским управлением города. Она будет решать, кому быть начальником полиции, и определять все перемещения в руководстве правоохранительных органов. Это автоматически даст ей совершенно иной уровень полномочий, и тогда в один прекрасный день она сможет забрать все эти коробки — включая и ту самую — без малейших затруднений.

Так что пусть пока все остается, как есть.

— Спасибо за помощь Уэйд, — сказала она Якоуну на прощанье.

В те три с половиной месяца, которые прошли затем до дня казни Элроя Дойла, Синтия жила под бременем все нараставшего беспокойства. Время тянулось мучительно медленно. Причина ее тревоги состояла в том, что только со смертью Дойла на электрическом стуле у нее могла появиться твердая уверенность, что дела о всех шести приписываемых ему двойных убийствах будут окончательно закрыты. Что с того, что Дойла приговорили к смерти только за убийство Темпоунов? Никто из тех, чье мнение могло иметь значение, не сомневался, что все остальные жертвы пали от его же руки, не исключая Густава и Эленор Эрнст.

Итак, кому же было известно, что одного из серийных убийств Дойл не совершал?

Синтия задала себе этот вопрос, когда однажды вечером сидела дома одна. Ответ был прост: она сама, Патрик Дженсен и колумбиец. И все. Только трое.

Хотя нет, четверо, спохватилась она. Был ведь еще сам Дойл. Впрочем, его можно не считать. Что бы он сейчас ни заявил, ему никто не поверит. На следствии он отрицал абсолютно все, даже ничего не значившие пустяки, даже очевидные вещи. Например, свое присутствие в доме Темпоунов, где он был взят с поличным при множестве свидетелей.

И вот еще что: на казнь шел не невинно осужденный, Дойл был несомненно виновен в остальных убийствах и заслужил высшую меру. И если уж ему судьба умереть на электрическом стуле, то почему бы не оказать Синтии и Патрику любезность и не уйти в мир иной с небольшим дополнительным грузом чужого греха? Право жаль, что не будет случая сказать ему за это спасибо!

Но поскользнуться можно, как говорится, и на ровном месте. И потому Синтия ждала в напряженном нетерпении. Скорее бы свершилась казнь, а там начнется для нее новая жизнь.

Синтия возобновила регулярные свидания с Патриком Дженсеном — на людях и в постели, а в последние недели их встречи стали еще более частыми. Инстинктивно она понимала, что это неразумно, но порой она готова была лезть на стенку от одиночества, а ни с кем другим она не могла до такой степени быть самой собой. Она понимала, что их так сближает. Два сапога пара! Вся дальнейшая судьба каждого из них зависела от другого.

Отчасти поэтому Синтия решила, что Патрик Дженсен должен быть вместе с ней при казни в тюрьме штата Флорида. Ее собственное присутствие считалось если не необходимым, то естественным по двум причинам: как единственной близкой родственницы двух из жертв Элроя Дойла и как городского комиссара. Когда она поделилась своим планом с Патриком, тот немедленно согласился.

— Мы с тобой кровно заинтересованы в том, чтобы лично убедиться в его смерти. И потом, я же смогу вставить этот эпизод в свою книгу.

Синтия позвонила начальнику тюрьмы. Уговорить его было нелегко — очередь желающих была расписана на три года вперед, — но ей он в итоге пошел навстречу. Дженсена включили в список.

Временами Синтию очень беспокоили случавшиеся с Патриком приступы глубокой депрессии. Он всегда был склонен к ненужным философствованиям, что она считала свойством профессии писателя. Но теперь философия его окрасилась в фатально мрачные тона. Однажды в разговоре с ней он с тоскливой распевностью прочитал строчки из Роберта Фроста:

В лесу я попал на скрещенье дорог,

Той я пошел, что никто бы не смог.

Так судьбу обмануть мне случай помог…

— Вот так и я, — грустно заключил Патрик. — Разница в том, что Фрост пошел верной дорогой. А я… Я заплутал, и обратно мне уже не выбраться.

— Странно, что ты еще в религию не ударился, — с насмешкой сказала Синтия.

Неожиданно он злорадно рассмеялся.

— Просто время не приспело. Молиться будем, когда нас разоблачат.

— Не смей так говорить! — задохнулась от ярости Синтия. — Нас никто не сможет разоблачить, особенно после того как…

И хотя она осеклась, оба знали, что имелась в виду казнь Дойла, до которой оставались считанные дни.

Ну не странно ли, думала Синтия, ощущать облегчение при входе в тюремные стены? Тем не менее ею владело именно это чувство. Синтия посмотрела на часы: шесть-двенадцать утра — она так долго ждала этого момента, а теперь до него оставалось меньше часа. Вместе с еще двадцатью свидетелями их с Патриком провели через массивные стальные ворота и мимо помещения дежурных с пуленепробиваемыми стеклами. Здесь-то и бросились ей в глаза двое мужчин, посторонившихся, чтобы пропустить группу свидетелей. Одним из них был офицер тюремной охраны, другим… Малколм!

Ее будто ледяным душем окатило.

В голове завертелись вопросы. Он-то зачем здесь? Ответ мог быть только один: он приехал повидать Дойла перед казнью! Почему?

Она покосилась на Патрика. Тот тоже заметил Эйнсли, и, как она поняла, его осенила та же догадка. Но времени поговорить у них не было; сопровождающие торопили их вслед за остальными.

Хотя они не встретились взглядами, Синтия была уверена, что Эйнсли разглядел ее в толпе. Она шла вместе со всеми, поглощенная новыми пугающими раздумьями.

Предположим, встреча Эйнсли с Дойлом перед его казнью действительно состоится. О чем они будут беседовать? Неужели Эйнсли до сих пор сомневается в том, что Эрнстов убил Дойл? Не это ли цель его приезда — в последние минуты жизни преступника вытянуть из него как можно больше? С Малколма станется, упорства в нем на десятерых… Или ее черные мысли не более чем симптомы истерики? Эйнсли мог приехать в тюрьму штата совсем по другим делам, с Дойлом никак не связанным. Но она не верила в это.

Свидетелей ввели в зал, отделенный от зала казней наполовину стеклянной стеной. Охранник со списком в руках указывал каждому его место. Синтия и Патрик оказались в самой середине первого ряда. Когда все наконец расселись, в помещении осталось пустовать только одно кресло — справа от Синтии.

И новый неприятный сюрприз. Как только в зале казней началось какое-то движение, тот же охранник провел в помещение для свидетелей Малколма Эйнсли и указал ему место рядом с ней. Он сел, искоса посмотрел на нее и был явно намерен заговорить, но Синтия сделала вид, что не замечает его, неподвижно уставившись вперед. А вот Патрик поспешил чуть склониться вперед и улыбнуться Эйнсли. Синтия была уверена, что ответной улыбки ему не дождаться.

Она наблюдала за процедурой казни в полглаза; в голове метались тревожные мысли. Однако, когда тело Дойла конвульсивно задергалось под серией мощных электрических разрядов, даже она почувствовала приступ дурноты. Патрик, напротив, следил за происходившим с завороженной улыбкой, получая видимое удовольствие от зрелища. Синтия даже не сразу поняла, что все кончено. Труп Дойла поместили в мешок, а свидетели поднялись, направляясь к выходу. Именно в этот момент Эйнсли чуть склонился к ней и негромко сказал:

— Комиссар, я должен сообщить вам, что непосредственно перед казнью я говорил с Дойлом о ваших родителях. Он заявил, что…

Шок от столь скорого подтверждения ее худших опасений оказался слишком силен. Чтобы не выдать себя, она поспешно, ни секунды не раздумывая, оборвала его:

— Я не желаю ничего слушать, — потом она вспомнила, что для нее Дойл должен быть убийцей родителей, и добавила:

— Я пришла посмотреть на его муки. Надеюсь, они действительно были велики.

— В этом не приходится сомневаться, — голос Эйнсли был по-прежнему тих.

— В таком случае, сержант, я полностью удовлетворена, — надменно сказала Синтия, уже полностью овладевшая собой.

— Я понял вас, комиссар, — в его интонации она не расслышала никакого подтекста к сказанному.

Когда они вышли из зала для свидетелей, Патрик сделал неуклюжую попытку представиться Эйнсли, тот прореагировал холодно, показав, что прекрасно знает, кто такой Дженсен, и не имеет желания познакомиться с ним ближе.

Неловкость сгладило появление сопровождавшего Эйнсли офицера тюремной охраны, который увел его с собой.

В автобусе, доставившем группу свидетелей обратно к месту сбора в Сторке, Синтия сидела с Патриком рядом, но они молчали всю дорогу. Теперь она уже жалела, что не дала Малколму Эйнсли договорить. Я говорил с Дойлом о ваших родителях. Он заявил, что…

О чем заявил Дойл? Скорее всего, о своей невиновности. Поверил ли ему Эйнсли? Будет ли он копать и дальше?

Странная мысль посетила вдруг Синтию. А не совершила ли она самую серьезную в своей жизни ошибку, воспрепятствовав производству Эйнсли в лейтенанты? Парадокс был очевиден: не помешай она его карьере, он не оставался бы до сих пор детективом отдела расследования убийств.

Порядок производства из сержантов в лейтенанты был давно отработан: получившего повышение офицера обязательно переводили служить в другое полицейское подразделение. Если бы не ее злая воля, Эйнсли трудился бы сейчас совершенно в другом отделе и не имел бы никакого отношения к расследованию серийных убийств. Остальные детективы не обладали его кругозором и недюжинными знаниями, чтобы разгадать связь таинственных символов с Апокалипсисом, и дело приняло бы совершенно иной оборот. Но самое главное — никто не стал бы упорствовать в дальнейшем расследовании убийства Эрнстов, как, очевидно, намеревался поступить теперь Малколм Эйнсли.

Она осознала, что ее бьет дрожь, вдруг получится так, что Эйнсли, который задержался в отделе по расследованию убийств только потому, что она в свое время не правильно поняла свои интересы, станет в будущем ее Немезидой?

Она не была уверена, что это так уж вероятно. Однако уже за то, что такая вероятность вообще возникла, за все, что он ей сделал и не сделал тоже… за все, что он собой олицетворял сейчас для нее… и за многое другое, были на то основания или нет — Синтия ненавидела, ненавидела, ненавидела его.

Часть V

Глава 39

После того как, по распоряжению Эйнсли, в маленькую комнатку в здании полицейского управления, где временно трудилась Руби Боуи, были приглашены эксперты-криминалисты, суть ее находки стала окончательно ясна. Как позднее описала это в своей речи прокурор штата, «словно свет истины пролился на черную бездну зла».

Предметы, обнаруженные во вскрытой Руби коробке, неопровержимо свидетельствовали, что шесть с половиной лет тому назад Патрик Дженсен убил свою жену Нейоми и ее приятеля Килбэрна Холмса. Его тогда подозревали в совершении этого преступления, но детективам не удалось доказать его вину.

Не приходилось сомневаться и в том, что Синтия Эрнст в бытность свою детективом отдела по расследованию убийств преднамеренно сокрыла изобличавшие Дженсена улики. Эйнсли был ошеломлен и подавлен, но отмел все личное в сторону, лишь в нетерпении дожидаясь заключения экспертов.

Их начальник Хулио Верона самолично явился по вызову Эйнсли. Он бегло осмотрел коробку и то, что в ней лежало, заявив решительно:

— Нет, здесь мы ничего не будем трогать. Это все нужно отправить к нам в лабораторию.

Лейтенант Ньюболд, которому Эйнсли тоже успел обо всем сообщить, дал Вероне свои инструкции:

— Хорошо, забирайте, но попрошу все проделать как можно быстрее. И скажите своим людям, что дело сугубо конфиденциальное. Никаких утечек информации не должно быть.

— Обещаю, — заверил Верона.

Через два дня в девять утра Верона вернулся в ту же комнату вместе с коробкой и своим отчетом. Его дожидались Эйнсли, Ньюболд, Боуи и заместитель прокурора штата Кэрзон Ноулз, который отвечал за ведение дел об убийствах.

Ньюболд предложил назначить встречу в здании прокуратуры, расположенном за несколько километров отсюда, — прокуроры имели дурную привычку всегда вызывать детективов к себе, но Ноулз, в прошлом детектив из Нью-Йорка, больше любил сам навещать своих бывших коллег там, где, как он говорил, «самое пекло». По этой, главным образом, причине всем пятерым пришлось набиться в тесную каморку.

— Начну с полиэтиленовых пакетов, — сказал Верона. — На четырех из них обнаружены отпечатки пальцев Синтии Эрнст.

Собравшимся не нужно было объяснять, что все офицеры полиции обязаны давать свои отпечатки для картотеки, откуда их не изымают даже по выходе человека в отставку.

— Теперь о почерке на бирках, — продолжал Верона. — В нашем распоряжении оказались рапорты, написанные комиссаром Эрнст в бытность свою майором нашего управления. Графолог утверждает, что это ее рука. — Он покачал головой. — Надо же быть такой неосторожной… Она, должно быть, сошла с ума!

— Нет, просто она не могла себе даже представить, что все это попадет в наши руки, — заметил Ноулз.

— Пойдем дальше, — торопил Верону Лео Ньюболд. — Там был еще револьвер.

— Да, «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра.

Шеф экспертов-криминалистов прошелся по всему списку найденных предметов.

На револьвере выявлены отпечатки пальцев Патрика Дженсена. За несколько лет до того в его дом проник взломщик и Дженсен позволил снять с себя отпечатки, чтобы детективы могли отличать их от тех, что оставил домушник. Дженсену, разумеется, вернули потом его карточку с отпечатками из картотеки, но он понятия не имел, что ее копия осталась подшитой к делу.

Револьвер был также отстрелян в баллистической лаборатории — его зарядили и из него выстрелили в лоток с водой. Пулю поместили потом под спаренный микроскоп вместе с одной из тех, что были извлечены из трупов. Характерные отметины от ствола на пулях полностью совпали.

— Таким образом, — заключил Верона, указав на коробку, — нет никаких сомнений, что те двое были убиты именно из этого револьвера.

В пятнах крови на футболке и кроссовках были выявлены молекулы ДНК как Нейоми Дженсен, так и Килбэрна Холмса.

— И есть еще одна, совершенно убийственная улика, — сказал Верна и достал из кармана обычную магнитофонную кассету. — Это копия. Оригинал мы снова опечатали и положили в коробку. Мы имеем здесь запись полного признания Дженсена в убийстве. Однако на ней имеются пробелы. Мы пришли к выводу, что на пленке был еще чей-то голос, который позднее был стерт.

Верона положил на стол портативный магнитофон, вставил в него кассету и нажал на «воспроизведение». Сначала ничего не было слышно, потом раздались звуки, словно передвигались с места на место какие-то предметы, затем заговорил мужской голос, временами срываясь от волнения, но слова были вполне различимы.

«Я не хотел, чтобы так вышло… Я и не думал даже… Но мне невыносимо даже представить себе ее с другим… И когда я увидел их вместе, ее и этого мозгляка, меня просто ослепила злоба. А при мне был револьвер. Я не успел и заметить, как выхватил его и начал стрелять… В секунду все было кончено. Только потом я увидел, что натворил. Боже, я уложил их обоих!»

Потом — молчание, только легкое шипение из динамика.

— В этом месте кусок записи кто-то стер, — пояснил Верона.

Голос зазвучал снова:

«…Килбэрн Холмс… Он прилип к Нейоми как банный лист. Их все время видели вместе. Мне же обо всем рассказывали!»

Верона выключил магнитофон.

— Остальное дослушаете без меня. Запись и дальше фрагментарна. Очевидно, что это ответы на вопросы, которые были стерты. Голос один и тот же. Не поручусь, что это голос Дженсена; я ведь с ним не знаком. Но позже мы и эту запись подвергнем экспертизе.

— Экспертиза, конечно, необходима, — вмешался Эйнсли, — но я могу сказать прямо сейчас, что это голос Дженсена.

Встречу с ним после казни Элроя Дойла он помнил в мельчайших подробностях.

Когда Хулио Верона удалился, в комнатушке повисло тягостное молчание, которое первым нарушил Лео Ньюболд.

— У кого-нибудь еще остались сомнения?

Поочередно каждый из них покачал головой. Лица у всех были мрачнее тучи.

— Почему?! — лейтенант готов был сорваться на крик. — Ради всего святого, почему Синтия это сделала?

Эйнсли только беспомощно развел руками.

— Я мог бы высказать несколько предположений, — сказал Кэрзон Ноулз, — но лучше будет все же допросить сначала Дженсена. Доставьте-ка его сюда.

— Как прикажете это оформить? — спросил Эйнсли.

Ноулз подумал немного и сказал:

— Арестуйте его, — он сделал жест в сторону коробки, которую Верона оставил на столе. — В нашем распоряжении есть все улики, изобличающие его. Я выпишу вам ордер, и одному из вас останется только завизировать его у судьи.

— Это дело вел Чарли Турстон, — заметил Ньюболд. — Ему и производить арест.

— Хорошо, — сказал Ноулз, — но только давайте постараемся больше никого не привлекать. Турстону прикажите — никому ни слова. В этом деле нужна полная тайна.

— Что мы предпримем в отношении Синтии Эрнст? — спросил Лео Ньюболд.

— Пока ничего. Потому-то и нужна строжайшая конфиденциальность. Я переговорю с Монтесино. Но чтобы арестовать городского комиссара… Уверен, она захочет утвердить такое решение через большой совет присяжных. Нельзя допустить, чтобы хоть слово о нашей находке достигло ушей Синтии Эрнст.

— Мы сделаем все возможное, — заверил его Ньюболд. — Однако ж дело слишком скандальное. Действовать нужно быстро, иначе слухов не избежать.

Вскоре после полудня был вызван детектив Чарльз Турстон, которому вручили ордер на арест Патрика Дженсена. Сопровождать его была направлена Руби Боуи.

— Никто больше не должен знать об этом. Абсолютно никто, — наставлял Ньюболд Турстона, почти совсем лысого ветерана полиции.

— Понял вас, сэр, — кивнул тот. Потом добавил:

— Ох, давно же я мечтаю нацепить наручники на эту мразь!

Дом, где жил Дженсен, располагался недалеко от здания управления полиции Майами. По дороге Руби, которая вела машину, спросила Турстона:

— Я смотрю, ты к Дженсену неровно дышишь, а, Чарли?

— Да уж! — скорчил гримасу Турстон. — У меня с ним связаны скверные воспоминания. Когда я вел это дело, мне с ним не раз случилось схлестнуться. Мы же с самого начала были уверены, что именно он убил тех двоих. А он вел себя вызывающе нагло, словно знал наверняка, что нам его не прищучить. Однажды я приехал к нему, чтобы задать несколько дополнительных вопросов, так он только рассмеялся мне в лицо и сказал, чтобы я убирался.

— Ты думаешь, он может оказать сопротивление?

— Нет, к сожалению, — усмехнулся Турстон. — А мне бы так хотелось привезти его к нам в патрульной машине с мигалкой и сиреной… Так, по-моему, мы уже приехали.

Руби остановила машину у шестиэтажного кирпичного дома на авеню Брикелл, Турстон оглядел его и заметил:

— А дела у этого типа идут неважно. Когда наши дорожки пересеклись в прошлый раз, он жил в роскошном особняке, — он заглянул в ордер. — Здесь написано, квартира триста восемь. Пошли.

Табличка с именами жильцов и кнопками звонков подтверждала: Дженсен занимал триста восьмую квартиру на третьем этаже дома. Однако в намерения детективов не входило предупреждать Дженсена о своем визите.

— Скоро кто-нибудь выйдет, — сказал Турстон. И точно, почти сразу сквозь стекло вестибюля они увидели сухопарую пожилую даму в косынке, твидовой курточке и сапогах, которая вела на поводке комнатную собачку. Как только эта леди щелкнула замком, Турстон распахнул перед ней дверь и показал удостоверяющий личность жетон.

— Мы из полиции, мэм. По служебному делу.

Руби тоже достала свой жетон, и какое-то время старушка изучала оба, потом всплеснула руками.

— Ну надо же, а я как раз ухожу! Происходит что-то интересное?

— Боюсь, что нет. Нам нужно наложить штраф за не правильную парковку.

С лукавой улыбкой старушка покачала головой.

— Я еще не разучилась читать. Детективы такой ерундой не занимаются, — она потянула за поводок. — Пойдем, Феликс. От нас с тобой явно хотят избавиться.

Турстон дважды бухнул в дверь триста восьмой квартиры кулаком. Изнутри послышались шаги, потом голос спросил:

— Кто там?

— Полиция. Откройте, пожалуйста!

В центре двери блеснул крохотный светлячок — по ту сторону воспользовались «глазком», мгновение спустя заскрежетал засов, и дверь приоткрылась. Турстон тут же рывком распахнул ее настежь и вошел. Патрик Дженсен, одетый в легкую спортивную рубашку и светлые брюки, сделал пару шагов назад. Руби вошла вслед за Чарли и закрыла дверь.

— Мистер Дженсен, — детектив говорил уверенно и резко, держа ордер в руке, — вы арестованы по обвинению в убийстве Нейоми Мэри Дженсен и Килбэрна Оуэна Холмса… В мои обязанности входит предупредить вас, что бы имеете право хранить молчание, не отвечать на вопросы и потребовать присутствия адвоката… — произнося привычные слова «предупреждения Миранды», Турстон пристально следил за выражением лица арестованного, которое оставалось неестественно безмятежным. Такое впечатление, подумал детектив, что он ожидал этого момента.

Потом Дженсен спросил:

— Могу я позвонить своему адвокату прямо сейчас?

— Да, но сначала я должен убедиться, что вы не вооружены.

Дженсен покорно поднял руки и дал Турстону проверить себя сверху донизу.

— О'кей, сэр, можете воспользоваться телефоном. Только один звонок.

Дженсен поднял трубку и набрал номер, который знал наизусть.

— Попросите, пожалуйста, Стивена Круза. — Пауза. — Стивен? Это Патрик. Помнишь, я как-то сказал, что мне однажды может понадобиться твоя помощь? Так вот, этот день настал. Меня арестовали. — Еще пауза. — В убийстве.

Дженсен слушал, плотно прижав трубку к уху; ясно было, что Круз его инструктирует.

— Нет, я ничего не говорил и не буду, — сказал Дженсен по телефону, потом обратился к детективам: — Адвокат спрашивает, куда вы меня увезете.

— В полицейское управление Майами, отдел по расследованию убийств, — ответил Турстон.

Дженсен повторил это в трубку.

— Да, надеюсь тебя скоро увидеть, — закончил он разговор и повесил трубку.

— Нам придется воспользоваться наручниками, сэр, — сказала Руби Боуи. — Не хотите ли сначала надеть пиджак?

— Пожалуй, — ответил Дженсен, казавшийся слегка удивленным. Он отправился в спальню, где застегнул рубашку на все пуговицы и надел пиджак, после чего Руби стянула ему руки за спиной наручниками.

— Вы, ребята, просто сама вежливость, — сказал Дженсен. — Спасибо.

— Абсолютно не за что, — отозвался Турстон. — Мы можем и силу употребить, если понадобится, но хотелось бы обойтись без этого.

Дженсен пригляделся к нему внимательнее.

— А ведь мы с вами уже встречались, не так ли?

— Да, сэр, доводилось.

— Теперь вспомнил. Я, кажется, вел себя тогда немного по-хамски.

— С тех пор много воды утекло, — пожал плечами детектив.

— Извиниться никогда не поздно. Если только вы примете мои извинения.

— Я-то приму, — сказал Турстон холодно, — но, мне кажется, у вас сейчас есть куда более серьезный повод для беспокойства. Прошу следовать за нами.

Руби Боуи как раз закончила говорить по радиотелефону.

— Они взяли Дженсена и едут сюда, — сообщил Эйнсли лейтенанту Ньюболду и Кэрзону Ноулзу. Последний уже навестил свое начальство — прокурора штата Адель Монтесино и как раз только что вернулся.

— Дженсен успел позвонить своему адвокату Стивену Крузу. Он тоже уже в пути, — добавил Эйнсли.

— Неплохой выбор, — кивнул Ноулз. — Круз — парень жесткий, но с ним можно иметь дело.

— Я тоже его знаю, — сказал Ньюболд. — Но, как бы он ни был хорош, против наших новых улик он ничего не сможет сделать.

— У меня появилась идея, — продолжал Ноулз. — Пока Дженсен сюда едет, давайте перенесем коробку в комнату для допросов, вскроем ее и разложим все на столе. Как только Дженсен это увидит, он поймет, что попался всерьез, и заговорит.

— Прекрасный ход, — одобрил Ньюболд и посмотрел на Эйнсли. — Подготовь все, пожалуйста, Малколм.

Привезенного в управление полиции Дженсена сначала подвергли обычной для арестованных процедуре — сняли отпечатки пальцев, сфотографировали, попросили вынуть все из карманов и составили опись имевшихся при нем вещей. Он понимал, что попал в колеса бездушной казенной машины, где человек обезличивается. Кто знает, когда он сумеет выбраться из нее и выберется ли вообще? Он, конечно, был встревожен, но особого страха пока не испытывал.

С самого появления полицейских у него на пороге, мысли Дженсена забавным образом словно подверглись заморозке. Того, что теперь стало свершившимся фактом, он боялся давно; по временам страх этот преследовал его в навязчивых кошмарах. Но сейчас, когда это случилось, страх вдруг отступил. Вероятно потому, думал он, что ему сразу стала ясна вся неизбежность последующих событий. В порыве дурацкой страсти, бесконтрольных эмоций он совершил серьезное преступление, и теперь закон настигнет его — он понесет наказание. Как любой человек в его положении, он сделает все возможное, чтобы избежать этого наказания или максимально смягчить его, но только позже сможет он понять, велики ли у него шансы.

Конечно, в ту минуту он не подозревал, какие события привели к его столь неожиданному аресту, но он был достаточно знаком с системой, чтобы сознавать: должно было случиться нечто из ряда вон выходящее. В противном случае его просто вызвали бы сначала для допроса, не запрашивая ордера на арест.

Когда с бюрократическими формальностями было покончено, Дженсена, все еще в наручниках, препроводили к лифту и далее — несколькими этажами выше в комнату допросов отдела по расследованию убийств — как нынче называют ее более «цивилизованно» — в «комнату собеседований».

Едва перед ним распахнулась дверь, как Дженсен увидел на столе открытую коробку, обтянутую именной синей клейкой лентой Синтии Эрнст. А позади коробки — ее содержимое, разложенное аккуратно, в зловещем порядке, так, что каждая вещь — на виду.

Дженсен невольно застыл на месте как парализованный: он понял все мгновенно. Отчаяние и острая ненависть к Синтии охватили его существо.

В следующую секунду сопровождавший Дженсена полицейский легким пинком втолкнул его в комнату, усадил, приковал к стулу наручниками и оставил в одиночестве.

Только через полчаса в комнате допросов собрались все действующие лица: Малколм Эйнсли, Руби Боуи, Кэрзон Ноулз, Стивен Круз и Патрик Дженсен. Само собой, последнего детективы оставили на время с собственными мыслями не без умысла.

— Уверен, что все вам здесь хорошо знакомо, — сказал Эйнсли Дженсену, жестом обводя разложенное на столе «ассорти». — Особенно вот этот револьвер, из которого были убиты ваша бывшая жена Нейоми и ее приятель Килбэрн Холмс. Кстати, на нем отпечатки ваших пальцев, и экспертами уже установлено, что пули, убившие обоих, выпущены именно из него. В суде это будет подтверждено показаниями баллистической экспертизы. И еще — у нас есть кассета с записью вашего собственного рассказа о том, как вы совершили убийство. Не хотите ли послушать?

— Не отвечай, — вмешался Стивен Круз. — Если сержанту угодно прослушать эту запись, пусть сделает это по собственному почину. И на остальные его высказывания ты не обязан реагировать.

Круз — невысокий, узкий в кости мужчина лет около сорока с резкой и решительной манерой говорить — приехал в управление полиции вскоре после того, как туда доставили Дженсена. Ожидание он скоротал за вполне дружеской болтовней с Ноулзом и Ньюболдом, после чего был приглашен участвовать в допросе.

В хорошо заметном смятении Дженсен посмотрел на своего защитника и сказал:

— Мне нужно поговорить с тобой наедине. Это можно устроить?

— Разумеется, — кивнул Круз. — Этим правом ты можешь воспользоваться в любое время. Но мне придется попросить, чтобы тебя…

— В этом нет необходимости, — перебил Ноулз. — Мы удалимся на время и оставим вас вдвоем. Вы не возражаете, сержант?

— Нет, конечно. — Эйнсли собрал со стола улики и вышел вслед за Ноулзом и Боуи.

Джексон беспокойно заерзал на стуле; наручники с него только что сняли.

— Ты думаешь, они не подслушивают? — спросил он.

— Они не станут этого делать по двум причинам, — нравоучительно сказал Круз. — Во-первых, существует такое понятие, как особые права адвоката и его клиента, которые они обязаны уважать. Во-вторых, если мы их поймаем за подслушиванием, наказание будет суровым. Не рискнут, — он сделал паузу, изучающе рассматривая своего партнера по теннису, а теперь еще и клиента. — Ты хотел поговорить со мной, так что начинай.

Дженсен набрал в легкие побольше воздуха и шумно выдохнул, надеясь прочистить мозги. Он устал держать все в себе; здесь и теперь он хотел сказать правду. Каким бы образом ни попала в руки полиции чертова коробка, виновата во всем была Синтия — это он уяснил себе сразу. В свое время она заставила его поверить, что все улики будут уничтожены. А на самом деле, как ни рисковал он, защищая ее и помогая ей, Синтия все сохранила. Более того, она впрямую предала его. Что ж, теперь ничто не мешало ему совершить ответное предательство.

Дженсен поднял на Круза взгляд и начал:

— Ты слышал, о чем только что говорил этот сержант. Так вот, Стив, на том револьвере действительно мои отпечатки пальцев, и найденные ими пули действительно были выпущены из него, голос на пленке тоже мой. Ну, что ты теперь скажешь?

— Только то, что ты по уши увяз в дерьме, — ответил Круз. — Даже глубже, — ответил Дженсен. — Намного глубже, чем ты можешь себе представить.

Глава 40

— Сейчас я расскажу тебе все, — продолжал Дженсен, сидя со Стивеном Крузом в комнате для допросов отдела по расследованию убийств.

И пока Дженсен выворачивал перед ним душу, на лице Круза попеременно читался то ужас, то изумление, то полнейшее недоверие, которое, по всей видимости, и возобладало, потому что стоило Дженсену закончить, как адвокат, подумав немного, спросил:

— Скажи мне, Патрик, ты уверен, что ты все это не выдумал? Быть может, ты решил пересказать мне сюжет очередного опуса, чтобы проверить его на мне?

— Время, когда я мог бы так поступить, увы, прошло, — ответил Дженсен уныло. — К сожалению, каждое слово — правда.

Дженсен чувствовал некоторое облегчение оттого, что наконец все стало известно — пусть только одному Крузу. И бремя, которое он долго вынужден был нести один, перестало так давить на него. В то же время здравый смысл подсказывал, что облегчение это иллюзорно. Слова Круза подтвердили это:

— По-моему, для начала тебе нужен не адвокат, а священник или просто кто-нибудь, чтобы помолился за тебя.

— Позже, может быть, когда я дойду до полного отчаяния, — сказал Дженсен недовольно. — А пока передо мной сидит все-таки адвокат. Мне нужно сейчас, чтобы ты подвел итог и объяснил мне мою ситуацию. Чего мне ожидать? На что рассчитывать? Есть ли у меня шансы?

— Будь по-твоему, — Круз поднялся и принялся вышагивать от одной стены небольшой комнаты до другой и обратно, поглядывая на Дженсена.

— Первое, что следует из твоего пересказа событий, это твоя несомненная причастность к убийствам пяти человек. Бывшая жена и ее любовник, затем этот несчастный инвалид — Райс. И, наконец, Густав и Эленор Эрнст — весьма важные персоны, и не думай, пожалуйста, что это не сыграет своей роли. Кроме того, дело Эрнстов наверняка будет рассматриваться как убийство при отягчающих обстоятельствах. Высшая мера тебе грозит за него и, по всей вероятности, за первую пару тоже. Как тебе такой итог?

Дженсен хотел что-то возразить, но Круз жестом остановил его.

— Если бы на тебе висело только убийство бывшей жены и ее парня, я мог бы классифицировать это как преступление на почве страсти, совершенное в состоянии аффекта. Ты бы признал свою вину в неосторожном убийстве, и если учесть, что в деле фигурирует огнестрельное оружие, подпал бы под статью, максимальный срок по которой — тридцать лет. У тебя была бы первая судимость, и я наверняка смог бы скостить приговор лет до пятнадцати, даже до десяти. Но если взять по совокупности со всем остальным… — Круз покачал головой. — Картина получается совсем иная.

Он остановился и посмотрел в окно.

— С одним советую тебе смириться сразу, Патрик. Даже если удастся избежать смертной казни, то сидеть тебе долго, очень долго. Так что едва ли нам с тобой когда-нибудь суждено снова выйти вместе на корт.

Дженсен скорчил скорбную гримасу и сказал:

— Ты бы и так не вышел теперь, зная, что я за тип.

От этого замечания Круз поспешил отмахнуться.

— Такие суждения о людях я оставляю на долю присяжных. Пока я твой адвокат… И между прочим, нам еще предстоит обсудить с тобой денежный вопрос; я недешево стою, учти. Так вот, как адвокат, нравится мне клиент или нет — а мне со всякими приходилось иметь дело — я всегда веду защиту на пределе своих способностей. Их мне не занимать, можешь мне поверить!

— Верю охотно, — сказал Дженсен. — Но у меня есть еще вопрос.

— Задавай, — отозвался Круз, снова усаживаясь.

— Растолкуй мне как юрист, каково положение Синтии. Для начала — что ей грозит за недонесение об убийстве Нейоми и Холмса и сокрытие улик?

— Ей, несомненно, предъявят обвинение в воспрепятствовании правосудию, что в делах об убийствах само по себе является очень серьезным правонарушением. И еще: ее, конечно же, привлекут за соучастие в сговоре с целью сокрытия улик. По совокупности она может получить от пяти до десяти лет. Впрочем, купив себе услуги лучших адвокатов страны, она вполне сможет отделаться двумя годами или вовсе условным наказанием, хотя это и маловероятно. Понятно, что при любом раскладе на ее карьере можно смело ставить крест.

— То есть ты хочешь сказать, что она отделается куда легче, чем я?

— Конечно. Ты ведь сознаешься в том убийстве. А она о нем заранее не знала и если что и совершила, то лишь постфактум.

— Однако убийство Эрнстов было заранее спланировано именно ею.

— Это ты так говоришь. И хотя сам я склонен тебе верить, не сомневаюсь, что Синтия Эрнст будет все отрицать. Чем ты сможешь тогда подтвердить свои показания? Скажи, она встречалась с этим Виргилио, который, по твоим словам, убил ее родителей?

— Нет.

— Тогда, может быть, она что-нибудь по неосторожности писала тебе по этому поводу?

— Нет, — он засомневался. — Постой-ка… Действительно, у меня есть кое-что… Немного, но есть…

И он рассказал Крузу про рекламный буклет недвижимости в Бэй-Пойнт, на котором Синтия пометила дом Эрнстов, а потом при Дженсене кратко записала распорядок дня горничной и время ночных отлучек дворецкого и его жены.

— Сколько там слов? — спросил адвокат.

— Может, дюжина. В основном, сокращения, но это написано рукой Синтии.

— Ты верно сказал — это действительно немного. Что-нибудь еще? — В процессе разговора Круз делал пометки в своем блокноте.

— Мы встречались с ней на Каймановых островах. Три дня провели вместе на Большом Каймане. Там она мне впервые и сказала, что хочет устроить убийство родителей.

— Без свидетелей, как легко можно догадаться?

— Конечно, этого я доказать не смогу, но послушай все же… — и он рассказал Крузу, как они порознь летели туда и остановились в разных отелях. — Я прибыл туда рейсом «Кайман-эйруэйз», кстати, билет сохранил. Синтия прилетела с «Америкэн-эйрлайнз», назвавшись Хильдой Шоу. Я сумел заглянуть и в ее билет. — Ты запомнил номер ее рейса?

— Она прилетела единственным утренним самолетом. Фамилия Шоу должна быть в списке пассажиров.

— Что тоже ничего не доказывает.

— Нет, это важное звено. Позже Синтия сняла те четыреста тысяч именно со счета в банке на Кайманах. Круз только хлопнул себя ладонью по ляжке.

— Ты хотя бы представляешь себе всю невозможность добыть в таком банке информацию о счете клиента?!

— Не горячись, представляю. Но предположим, что вся необходимая информация о ее счете на Каймановых островах имеется в досье налоговой службы США?

— С чего бы ей там оказаться?

— Она, черт побери, там есть.

Дженсен рассказал адвокату, как тайком залез в «дипломат» Синтии, узнал о существовании счета и записал самые важные реквизиты.

— У меня есть название банка, номер счета, баланс на тот день, и я знаю, кто переводил ей деньги в качестве дара — некий «дядюшка Зак». Позже я проверил — у Густава Эрнста есть брат Закари, проживающий на Каймановых островах.

— Теперь я вижу, как ты находишь сюжеты для своих книг, — попытался пошутить Круз. — А при чем тут налоговая служба США?

— Этот шанс дала нам сама Синтия. Похоже, ей не хотелось нарушать налоговое законодательство. Она нашла своего финансового консультанта — у меня записаны его имя и адрес в Лодердэйле, — который дал ей совет декларировать проценты, что она получала на свой вклад на Кайманах, и платить с них налоги. Она так и поступала. В ее «дипломате» я нашел уведомление налоговых органов.

— И тоже догадался переписать детали?

— Конечно.

— Придется не спускать со своего «дипломата» глаз, пока я здесь с тобой, — он чуть заметно улыбнулся, — хотя веселого во всем этом мало. Конечно, Синтия Эрнст сваляла дурака со своими налогами и сама обеспечила улику, которая может сработать против нее. Тот факт, что в ее распоряжении была нужная сумма, сам по себе ничего не доказывает, если только…

— Если только что?

— Если только вот эта ухмылка на твоей физиономии — ой, не люблю я, когда так ухмыляются! — не означает, что ты еще не все мне рассказал. Давай, выкладывай, что там у тебя.

— Ладно, — сказал Дженсен. — Есть магнитная запись… Другая кассета с записью. Она в моем личном банковском сейф-боксе. Ключ есть только у меня. На кассете подтверждение всему, что я тебе рассказал. В том же боксе лежит все остальное — буклет с почерком Синтии, мои записи с Каймановых островов, авиабилет. Все там!

— Так какого ж… ты тянул?! — Круз близко склонился к лицу Дженсена и зашептал с угрозой: — Это не игрушки, мать твою! Тебе светит электрический стул. Поэтому, если у тебя записан на пленку какой-то важный разговор, расскажи мне об этом все и немедленно!

Дженсен покорно закивал и стал рассказывать о записи, которую сделал за год и девять месяцев до того, за обедом в Бока-Рейтон. Во время того разговора Синтия одобрила выбор Виргилио в качестве наемного убийцы, согласилась заплатить по двести тысяч каждому, изложила Дженсену свой план выдать все за дело рук серийного убийцы, узнала о том, что Виргилио прикончил инвалида-колясочника…

— Черт возьми! — воскликнул Круз, выслушав Дженсена. Потом подумал и сказал: — Это же все меняет… А если не все, то очень многое.

— Мой клиент согласен помочь следствию в обмен на некоторые гарантии, — заявил Стивен Круз, обращаясь к Ноулзу, когда допрос возобновился.

— Не вижу, в чем мистер Дженсен может нам помочь, — сказал Кэрзон Ноулз. — У нас есть все необходимые улики, чтобы он был признан виновным в убийстве Нейоми Дженсен и Килбэрна Холмса. И скорее всего обвинение будет требовать для него смертной казни.

Моментально побледневший Дженсен порывисто схватил Круза за руку:

— Скажи ему!

Круз резко повернулся к Дженсену и метнул в него испепеляющий взгляд.

— Что вы должны мне сказать? — спросил Ноулз, чуть заметно усмехнувшись.

Круз снова приосанился.

— Зато, как мне представляется, — сказал он, — у вас куда меньше доказательств против комиссара Синтии Эрнст.

— Не понимаю, почему это должно волновать вас, Стив, но раз уж вы об этом заговорили, спешу заверить: она тоже свое получит. В то время Синтия Эрнст являлась принявшим присягу офицером полиции. За сокрытие преступления и соучастие в нем мы, вероятно, будем требовать для нее двадцатилетнего срока лишения свободы.

— И напоретесь на судью, который даст ей пять лет или вовсе года два. Ее могут вообще освободить в зале суда.

— Последнее исключено. Хотя я по-прежнему не понимаю…

— Сейчас поймете, — заверил Круз. — Если власти штата окажут ему некоторое снисхождение, мой клиент готов выложить вам словно на блюдечке куда более крупный приз: Синтию Эрнст как вдохновительницу и соучастницу убийства своих родителей — Густава и Эленор Эрнст.

В комнате допросов стало вдруг так тихо, словно собравшиеся в ней люди разом перестали дышать. Все взгляды были устремлены на Круза.

— Какой меры наказания вы потребуете в таком случае, Кэрзон, я оставляю на ваше с Адель усмотрение, — продолжал тот, — но только любая окажется недостаточно суровой.

Опытный прокурор должен уметь скрывать свои чувства, и Ноулз ничем не выдал удивления. Разве что слишком затянул паузу, прежде чем спросил:

— И каким же таким волшебным образом сможет ваш клиент это сделать?

— В надежном месте, таком надежном, что до него вам не добраться даже с ордером на обыск, у него хранятся два уличающих мисс Эрнст документа, а также — и это куда более важно — магнитофонная запись. Неотредактированная. На этой кассете все, что вам требуется доказать, изложено голосом и словами самой Синтии Эрнст.

По сделанным чуть ранее записям Круз сжато пересказал содержание записанного на пленку разговора, избегая при этом прямо упоминать о Патрике Дженсене, равно как и об убийстве Стюарта Раиса. Он лишь заключил так:

— Эта кассета окажет вам еще одну неоценимую услугу. В записи прозвучит имя человека, совершившего другое, никак не связанное с предыдущими делами убийство, которое тоже еще не раскрыто.

— Ваш клиент был каким-то образом вовлечен в оба описанных вами преступления? — спросил Ноулз.

Круз улыбнулся.

— Стоя на защите интересов моего клиента, я не могу пока ответить на этот вопрос.

— Вы лично прослушали запись, о существовании которой столь неожиданно сообщили нам? И видели ли вы упомянутые документы?

— Нет, — признал Круз, ожидавший этих вопросов. — Однако я полностью доверяю тому описанию, которое дал мне мой клиент, хочу напомнить только, что он владеет словом профессионально. И тем не менее я готов согласиться, что если мы сейчас сумеем договориться, а обещанные улики не выдержат в дальнейшем проверки, условия нашего соглашения будут пересмотрены.

— Не пересмотрены, а полностью аннулированы, — возразил Ноулз.

— Я это и имею в виду, — пожал плечами Круз.

— Хорошо, но предположим, все будет именно так, как вы говорите. Каковы ваши встречные условия?

— По совокупности мой клиент должен отвечать в суде только за непредумышленное убийство.

Ноулз откинул голову и зашелся в смехе.

— Ну знаешь, Стив!.. Надо отдать тебе должное… Давно не слышал более нахального заявления. Неужели ты серьезно считаешь, что твоего клиента достаточно просто поставить в угол, как маленького? И это при таких-то обстоятельствах!

— А по-моему, вполне нормальное предложение, — пожал плечами Круз, — но если оно вам не подходит, назовите свои условия.

— Не могу, потому что мы и так зашли с вами слишком далеко, — сказал Ноулз. — С этого момента все решения по вашему делу становятся прерогативой Адель Монтесино. Вероятно, она захочет побеседовать с нами обоими уже сегодня. Он обратился к Эйнсли: — Давайте сделаем перерыв, Малколм. Мне надо позвонить.

Вскоре Ноулз уехал в прокуратуру, а Стивен Круз, который обещал оставаться на связи, — к себе в офис, располагавшийся в центре города.

Ньюболд, между тем понимая, что перед управлением полиции встала теперь куда более сложная задача, сообщил обо всем своему непосредственному начальнику майору Маноло Янесу. Тот, в свою очередь, доложил по инстанции майору Марку Фигерасу, который на правах начальника всех подразделений расследования уголовных дел, немедленно назначил совещание у себя в кабинете.

Ньюболд приехал вместе с Эйнсли и Руби Боуи, застав Фигераса и Янеса уже на месте. Они уселись за прямоугольный стол совещаний, Фигерас — во главе его.

— Давайте проанализируем все, что нам известно. Абсолютно вес! — сказал он с нажимом.

Обыкновенно высокому руководству дела докладывались лишь в самых общих чертах и очень редко — в деталях. Исходили при этом из простого принципа: чем меньше людей знают подробности, тем лучше для следствия. Но сейчас, повинуясь знаку Ньюболда, Эйнсли рассказал о тех сомнениях, что породили в нем обстоятельства смерти супругов Эрнст, о том, как Элрой Дойл признал за собой убийство четырнадцати человек, но яростно открестился от причастности к убийству Эрнстов.

— Конечно, мы знали, что Дойл законченный лжец, но все же с согласия лейтенанта Ньюболда я предпринял дальнейшее расследование. — Эйнсли рассказал о том, как он поднимал досье, как, сравнив детали серийных убийств, обнаружил несообразности в деле Эрнстов…

Но важнее всего было проверить, правдой ли было все остальное, о чем рассказал мне перед смертью Элрой Дойл. Руби Боуи работала в округе Дейд и Тампе.

— Нам в точности удалось установить, что Дойл со мной не лукавил. С того времени я убедился: Дойл не убивал Эрнстов.

— Несколько бездоказательно, сержант, — заметил Фигерас.

Помимо воли Эйнсли стал основной фигурой в разговоре, и бросалось в глаза, что два высокопоставленных офицера относились к нему с уважением, которое временами доходило до почтительности.

Эйнсли затем попросил Боуи рассказать, как она изучила содержимое коробок из дома Эрнстов и обнаружила сначала дневники, проливающие свет на тайны детства Синтии, а потом и сокрытые ею улики, изобличавшие Патрика Дженсена в убийстве, — словом, все неожиданные обстоятельства, обнаруженные сотрудниками отдела.

Завершил изложение событий Лео Ньюболд, доложивший о произведенном несколькими часами раньше аресте Дженсена, его показаниях против Синтии Эрнст и обещании пожертвовать их документальными доказательствами.

Как ни привыкли Фигерас и Янес к ежедневным дозам самой шокирующей криминальной информации, оба были крайне изумлены.

— А у нас самих есть хоть какие-то улики, подтверждающие причастность Синтии Эрнст к убийству родителей? — спросил Янес.

— В данный момент ничего, сэр, — вызвался ответить Эйнсли. — Вот почему для нас крайне важны документы и пленка Дженсена, при условии, конечно, что там все именно так, как уверяет его адвокат. Все эти материалы должны быть переданы прокурору штата завтра.

— Что ж, — Фигерас обвел тяжелым взглядом всех присутствующих, — я обязан обо всем доложить на самый верх. Должен предупредить: если вам придется арестовать… городского комиссара, сделать это необходимо крайне деликатно и осторожно. Другого такого скандала я что-то не припомню… — Он снял очки, потер пальцами глаза и пробормотал словно про себя:

— Отец советовал мне стать врачом.

— Давайте не будем тратить время на глупые игры, — в разговоре со Стивеном Крузом прокурор штата Флорида Адель Монтесино была по своему обыкновению резковата. — Кэрзон рассказал мне о ваших фантазиях. Вы хотите, чтобы ваш клиент отвечал всего лишь за непредумышленное убийство. Мы уже посмеялись этой вашей шутке. Теперь обратимся к реальности. Вот вам мое предложение. Если улики, которые обещает передать нам ваш клиент, в самом деле окажутся весомыми, а он сам согласится подкрепить их свидетельскими показаниями в суде, обвинение не будет настаивать на вынесении ему смертного приговора.

— Ну, знаете! — воскликнул Круз, глядя на нее округленными глазами.

Их встреча происходила уже ближе к вечеру во внушительном прокурорском офисе, где стены были облицованы панелями красного дерева, а книжные шкафы ломились от толстенных, переплетенных в кожу юридических фолиантов. Огромное окно, из которого видны были крыши домов, а вдали — залив, выходило на внутренний двор с фонтаном, письменный стол, за которым работала Мотесино, будь он накрыт к ужину, вместил бы кувертов двенадцать. Под стать было и кресло из черной кожи, способное вращаться и раскачиваться во всех направлениях. В нем и восседала сейчас эта дама — коренастая и плотная, снова полностью оправдывавшая профессиональную репутацию «бой-бабы».

Стивен Круз сидел прямо против нее, Кэрзон Ноулз — по правую руку от адвоката.

— Ну, знаете! — в сердцах повторил Круз. — Разве это уступка? Это совсем не уступка, если учесть, что мой клиент совершил преступление на почве страсти… Страсти, Адель, понимаете? Это когда любят до самозабвения. — Здесь он неожиданно улыбнулся.

— Спасибо за напоминание, Стив, — Монтесино, к которой немногие смели обратиться по имени, не была лишена чувства юмора и за словом в карман не лезла. — Теперь позвольте кое о чем напомнить вам. Вы и ваш клиент дали нам понять, что он может оказаться соучастником еще одного преступления: убийства Эрнстов. А это, несомненно, должно классифицироваться как предумышленное убийство с отягчающими вину обстоятельствами. Если принять это во внимание, то мое предложение не требовать для мистера Дженсена смертной казни — это верх щедрости.

— Я буду судить о вашей щедрости, когда узнаю, перед какой альтернативой вы собираетесь поставить моего клиента, — возразил Круз.

— Вы же сами отлично знаете. Это может быть только пожизненное заключение.

— Но приговор будет хотя бы предусматривать возможность досрочного освобождения по отбытии десяти лет как акт милосердия со стороны губернатора?

— О чем вы говорите?! — удивилась Монтесино. — Эта система развалилась с тех пор, как мы упразднили комиссию по помилованию при губернаторе штата.

Все трое понимали, что Круз увлекся пустейшей риторикой. С девяносто пятого года «пожизненное заключение» во Флориде следовало понимать буквально — как «пожизненное». Нет, по истечении десяти лет заключенный все еще мог подать прошение о помиловании, но без всяких шансов его получить, особенно если осудили его за предумышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

Если Круз и был смущен, то виду не подал.

— Вы ведете себя недальновидно, — предпринял он следующий заход. — Весьма вероятно, что при таких условиях мой клиент решит не передавать вам доказательных материалов, о которых мы здесь говорили, и положиться на снисхождение присяжных.

Монтесино выразительно посмотрела на Ноулза.

— Между собой мы обсудили такую возможность, — сказал тот, — и пришли к выводу, что ваш клиент одержим желанием отомстить неоднократно упомянутой здесь мисс Эрнст. Он отдаст нам улики против нее так или иначе.

— А вот что мы можем сделать, — добавила Монтесино, — это снова рассмотреть возможные компромиссы, когда нам станет известна степень соучастия вашего клиента в других преступлениях. Но никаких гарантий мы не даем. Так что не будем тратить время в ненужных спорах. Всего вам доброго, мистер Круз.

Проводив адвоката к выходу, Ноулз сказал ему на прощание:

— Если хочешь хоть чего-то добиться, оборачивайся быстро, я имею в виду, приходи сегодня же.

— Боже Всемогущий, нет! Провести всю оставшуюся жизнь за решеткой?! Это невозможно, невообразимо! — Дженсен сразу сорвался на истеричный крик.

— Невообразимо, согласен, — сказал Стивен Круз, — но в твоем случае, боюсь, вполне возможно. Это лучшее, чего я смог добиться, и если только ты не предпочитаешь умереть на электрическом стуле — после всего, что ты мне наговорил, опять-таки вполне реальная угроза, — советую тебе принять этот вариант.

Опыт подсказал Крузу, что наступил тот момент, когда нужно без утайки сказать клиенту суровую правду.

Они встретились теперь в комнате свиданий тюрьмы округа Дейд. Дженсена привели в наручниках из камеры, куда он был доставлен из здания полицейского управления, находившегося в квартале оттуда. На улице совсем стемнело.

Чтобы встретиться с подследственным в столь поздний час, Крузу понадобилось специальное разрешение, но по звонку из прокуратуры оно было ему оперативно дано.

— Есть еще один вариант, и как твой адвокат я должен указать тебе на него. Ты можешь не отдавать им кассету и предстанешь тогда перед судом только как обвиняемый по делу об убийстве Нейоми и ее дружка. Хотя при таком раскладе всегда будет оставаться опасность, что обнаружатся материалы, изобличающие вас с Синтией в причастности к убийству Эрнстов.

— Обнаружатся непременно, — мрачно сказал Дженсен. — Теперь, когда я сам настучал на себя, полицейские, а особенно этот Эйнсли, будут копать до тех пор, пока не получат доказательства. Эйнсли встречался с Дойлом перед казнью, а потом пытался передать что-то из их разговора Синтии, но она оборвала ею, потому что насмерть перепугалась.

— Ты знаешь, что Эйнсли был раньше священником?

— Да. Вероятно потому он и обладает особым чутьем, — кивнул Дженсен, который уже сделал свой выбор и потому сказал более решительно:

— Я отдам им все материалы. Хочу, чтобы они поскорее все узнали — устал лгать и, что бы ни ожидало меня, пусть и Синтия свое получит.

— Тогда вернемся к твоей сделке, — сказал Круз. — Ты согласен на их предложение? Я обещал сообщить им ответ нынче же вечером.

Однако прошло еще почти полчаса, прежде чем Дженсен слезливо выдавил из себя:

— Я не хочу умереть, и если это единственный выход, передай им, что я согласен. — Он издал глубокий вздох. — Господи, еще совсем недавно, когда я был на вершине успеха, разве мог я себе представить, что окажусь в таком положении?

— Увы, — хмыкнул его адвокат, — ты не первый, от кого я это слышу.

Направившись в сопровождении охранника к выходу, он через плечо бросил:

— Я позабочусь, чтобы завтра утром ты смог передать кассету и документы следственным органам.

Назавтра первым посетителем отделения банка «Ферст Юнион» в Корал-Гейблз был Малколм Эйнсли. Едва банк открылся, он вошел и прямиком направился к кабинету заведующего. Секретарша поднялась навстречу, готовая остановить его, но Эйнсли сверкнул ей в лицо жетоном и скрылся за дверью кабинета.

Управляющий, щеголевато одетый мужчина лет сорока, узнав, что перед ним сотрудник полиции, смущенно улыбнулся.

— Честно говоря, я и сам понял, что превысил скорость по дороге на работу.

— Мы не будем вас наказывать, если вы поможете решить небольшую проблему, — сказал Эйнсли.

Он почистил, что снаружи в машине ожидает вкладчик банка, все еще подследственный. Его следовало препроводить в помещение для индивидуальных сейф-боксов, где он вскроет свою ячейку и передаст представителям полиции ее содержимое.

— Наш подопечный сделает это совершенно добровольно, можете спросить его самого, если хотите, а посему никакого специального ордера мы не привезли. Хотелось бы проделать эту операцию тихо и быстро.

— Мне бы тоже этого хотелось, — заверил управляющий. — Кто этот клиент?

Эйнсли подал ему листок, на котором Дженсен написал свое имя и номер бокса.

Взглянув на него, банкир удивленно вскинул брови.

— Все это похоже на эпизод одного из романов мистера Дженсена, — заметил он.

— Возможно, — согласился Эйнсли, — но сейчас все происходит в реальной жизни.

Несколько ранее в то же пятничное утро Эйнсли наведался в камеру хранения, где были вещи, изъятые у Дженсена при аресте. Ему не составило никакого труда найти на связке маленький ключик от банковской сейфовой ячейки.

Чтобы открыть сейф, много времени не потребовалось. Дженсен, чья правая рука была свободна, а левая прикована наручником к правой руке Руби Боуи, дал обычную в таких случаях расписку, и металлическую коробку извлекли из ячейки.

С этого момента дальнейшую процедуру взяла на себя женщина-эксперт из группы криминалистов. Надев резиновые перчатки, она открыла крышку коробки и по одному извлекла из нее четыре предмета: заметно обтрепанную брошюру агентства по торговле недвижимостью, исписанный листок из блокнота, корешок авиабилета и микрокассету «Олимпус-ХВBО». Все это эксперт поместила в прозрачный пластиковый пакет, который сразу же опечатала.

Эксперт отправит все в лабораторию, где с каждого предмета снимут сначала отпечатки пальцев, а потом по две копии, в том числе и с записи, что, по общему мнению, было важнее всего. Затем Эйнсли предстояло доставить оригиналы и по одному экземпляру копий в офис прокурора штата. Вторые экземпляры останутся в распоряжении отдела расследования убийств.

— Отлично, здесь закончили. Поехали, — нетерпеливо сказал Эйнсли.

При этом у стоявшего у них за спинами управляющего возник вопрос.

— Как я заметил, ваш бокс теперь пуст, мистер Дженсен, — сказал он. — Он вам еще понадобится?

— Крайне маловероятно, — ответил Дженсен.

— В таком случае, не могли бы вы вернуть мне ключ?

— Извините, сэр, — вмешался Эйнсли. — Ключ нам пока придется оставить у себя как вещественное доказательство.

— Да, но кто будет платить за аренду сейфа? — тщетно взывал управляющий к торопившимся к выходу полицейским.

Остаток дня прошел за обменом информацией. Оригиналы и копии материалов, полученных от Дженсена, сам Эйнсли доставил Кэрзону Ноулзу в прокуратуру. Когда же он вернулся к себе в отдел, они трое — Лео Ньюболд, Руби Боуи и Эйнсли — заперлись в кабинете лейтенанта и прослушали свою копию записи.

Ее качество оказалось поразительно хорошим; каждое слово из диалога Синтии Эрнст и Патрика Дженсена звучало отчетливо. Пленка еще не дошла и до половины, как Руби завороженно прошептала:

— Здесь действительно сказано абсолютно все. В точности, как обещал Дженсен.

— Да, и обратите внимание, как хитро он повернул разговор, чтобы на пленку попала вся нужная информация, — заметил Ньюболд.

Эйнсли, повергнутый услышанным в полнейшее смятение, не сказал ни слова.

Ближе к вечеру Эйнсли вновь попросили приехать в офис прокурора штата, где его встретила Адель Монтесино и Кэрзон Ноулз.

— Мы прослушали запись, — сказала Монтесино. — Догадываюсь, что и вы тоже?

— Да, мэм.

— Хорошо. Я должна кое-что вам сообщить и сочла за лучшее сделать это лично. Заседание большого совета присяжных назначено на утро во вторник. Мы будем отстаивать необходимость привлечь комиссара Синтию Эрнст по трем статьям обвинения, самая серьезная из которых, само собой, предумышленное убийство. Вы должны будете выступить свидетелем.

— На подготовку остается три дня — уик-энд и понедельник, — вступил в разговор Ноулз. — За это время нужно все успеть: подготовить свидетелей и улики. Мне нужны ваши письменные показания о признании, которое сделал в вашем присутствии Дженсен. Если не возражаете, давайте перейдем отсюда в мой кабинет и начнем прямо сейчас.

— Да, разумеется, — пробормотал Эйнсли чисто машинально.

— Прежде чем вы уйдете, — поднялась из своего кресла Монтесино, — позвольте мне сказать вам вот что, сержант. Как мне стало известно, вы были единственным, кто с самого начала не поверил, что убийство Эрнстов — одно из серийных преступлений. И вы не пожалели сил и времени, чтобы подтвердить свою точку зрения доказательствами, что вам в итоге блестяще удалось. Я хотела поздравить вас и поблагодарить. И будьте уверены, мое высокое мнение о вас не останется неизвестным остальным. — Она улыбнулась. — Доброй вам ночи сегодня. Отдохните хорошенько. Впереди у нас нелегкие четыре дня.

Два часа спустя по дороге домой Эйнсли подумал, что, вообще говоря, должен ощущать радость триумфатора. Вместо этого им владела бесконечная грусть.

Глава 41

— Мы работали как проклятые, чтобы свести все материалы воедино, — жаловался Кэрзон Ноулз Эйнсли. — Все помогали, получилось мощнейшее обвинение, но как же не ко времени эта жара!

Около девяти часов утра во вторник они встретились на пятом этаже здания суда округа Дейд в Майами, где представителям прокуратуры была отведена небольшая комнатушка. В непосредственной близости от нее располагалась дверь в зал заседаний большого совета присяжных, где должны были происходить основные события.

Оба были в рубашках с короткими рукавами; пиджаки они сбросили сразу же. Ночью в здании суда отказали кондиционеры. Ремонтники уже не первый час колдовали над системой где-то в подвале, но пока без успеха.

— Монтесино собирается вызвать тебя первым свидетелем. Постарайся до этого момента не растаять, — напутствовал Ноулз.

Голоса, донесшиеся из коридора, означали, что прибыли члены большого совета. Их было восемнадцать — поровну мужчин и женщин и почти поровну и представителей трех основных рас: латиноамериканцев, черных и белых.

Основная задача, которая обычно встает перед подобным советом, с виду проста: определить, достаточно ли собрано доказательств и вески ли основания для возбуждения уголовного дела против того или иного лица. Причем в отличие от обычных судебных разбирательств, заседания большого совета проходят на удивление неформально. В Майами, например, на них далеко не всегда присутствовал даже окружной судья, который надзирал бы за исполнением законности в ходе заседания и огласил бы решение присяжных в самом его конце.

В зале присяжные рассаживались вдоль четырех длинных столов, в торце одного из них стоял стол для председателя совета, его заместителя и секретаря, а в противоположном — для обвинителя, как правило, одного из заместителей прокурора штата. Он должен был представить дело присяжным и провести опрос свидетелей. Сегодня эти функции взялась выполнять сама прокурор штата.

Показания свидетелей фиксировала стенографистка. Присяжные имели право в любой момент вмешиваться в процедуру и задавать вопросы, что они и делали. Любая информация, прозвучавшая во время заседания большого совета, считалась секретной. Присяжные давали подписку о неразглашении, нарушение которой — без особого на то разрешения — грозило серьезными карами.

— Прежде всего, должна извиниться за невыносимую духоту в зале, — начала заседание Адель Монтесино. — Нам обещали, что кондиционеры скоро заработают, а пока особо страждущие могут снять с себя все лишнее в пределах приличия, мужчинам это сделать легче, хотя результат — менее впечатляющий.

Реплика была встречена улыбками; несколько мужчин тут же поспешили избавиться от пиджаков.

— Я прибыла сегодня сюда, — продолжала Монтесино, — чтобы получить у вас санкцию и выдвинуть тройное обвинение против одного и того же человека. Один из пунктов обвинения — соучастие в предумышленном убийстве, обвиняемая — Синтия Милдред Эрнст.

До этой секунды присяжные еще с рассеянным видом озирались по сторонам. Последние слова прокурора заставили кого-то вздрогнуть, кого-то резко выпрямиться на стуле, кого-то в голос охнуть. Наклонившись вперед, председатель жюри спросил:

— Речь идет о совпадении имен?

— Нет, — ответила Монтесино. — Речь действительно идет о городском комиссаре Майами Синтии Эрнст. А двое людей, чья смерть стала результатом ее преступных действий, — ее родители Густав и Эленор Эрнст.

Кое у кого в зале челюсти отвисли в прямом смысле слова.

— Не могу поверить! — заявила пожилая черная дама.

— Я сама сначала отказывалась верить, — признала Монтесино, — но теперь верю и могу предсказать, что после того, как перед вами предстанут свидетели и вы прослушаете одну совершенно невероятную запись, и вы поверите, что это правда, по крайней мере, утвердите передачу дела в суд.

Она переворошила бумаги перед собой на столе и продолжала:

— Второе обвинение, которое я выдвигаю против Синтии Эрнст — это соучастие в преступлении и сокрытие улик, совершенное офицером полиции. Я намерена предъявить вам доказательства причастности мисс Эрнст, в то время майора полиции Майами, к убийству еще двоих людей. Третьим пунктом обвинения будет воспрепятствование правосудию путем недонесения о лице, совершившем преступление, — в данном случае опять-таки убийство.

Изумление по-прежнему не сходило с лиц присяжных. Они переглядывались между собой, словно спрашивая:

«Неужели это правда?»

Зал загудел.

Адель Монтесино терпеливо дождалась, пока вновь воцарилась тишина, и пригласила в зал первого свидетеля — Малколма Эйнсли. Судебный пристав проводил его к прокурорскому столу. Прежде чем войти, Эйнсли счел необходимым снова надеть пиджак.

Монтесино приступила к допросу.

— Господин председатель, леди и джентльмены — члены большого совета присяжных! Перед вами сержант Малколм Эйнсли, сотрудник отдела по расследованию убийств полицейского управления Майами. Я правильно вас представила, сэр?

— Да, мэм.

— Позвольте вопрос личного свойства, сержант. Лично вас никто ни в чем не обвиняет, почему же вы так взмокли?

По залу пробежал смех.

— Не хотите ли снять пиджак и отдать его приставу?

— Пожалуй. — В другое время Эйнсли мог бы по достоинству оценить умение Монтесино создать присяжным хорошее настроение; чуть позже ей легче будет добиться от них того, что она хочет. Но сейчас он не в состоянии был воспринимать ее юмор.

— Сержант Эйнсли, — продолжала Адель Монтесино, — расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы стали участником расследования смерти Густава и Эленор Эрнст?

До предела уставший, совершенно опустошенный, Эйнсли глубоко вздохнул, собирая все силы, чтобы с честью пройти через эту пытку.

С того самого дня на прошлой неделе, когда он окончательно убедился, что Синтия виновна не только в сокрытии улик против Патрика Дженсена, но и в гибели собственных родителей, Эйнсли продолжал четко выполнять свои служебные обязанности, но это была четкость робота. Он понимал, разумеется, что некоторые вещи ему никак не переложить на чужие плечи — показания перед большим советом были одной из них. И все равно, впервые за все время службы в полиции, ему больше всего хотелось сейчас выйти из зала, чтобы кто-нибудь другой встал на место свидетеля.

В последние несколько дней, забитых работой и событиями, в голове у него была полная сумятица. Вечером в прошлую пятницу, когда окончательно стало ясно, к чему пришло его расследование, им овладела безграничная тоска. Его мысли и чувства, разумеется, были сосредоточены на Синтии… Синтии, столь желанной когда-то… Синтии, чья житейская мудрость столько раз восхищала его… Синтии, которую он привык считать цельной натурой… Конечно, позже он узнал о другой Синтии, той, у которой украли детство, а потом ребенка, которого она никогда в жизни не увидит.

Конечно, порой его преследовали дурные предчувствия. Эйнсли отчетливо помнил, как укололо его смутное ожидание недобрых вестей, когда месяц назад он попросил Руби Боуи порыться в содержимом коробок, доставленных после убийства из дома Эрнстов. Он уже тогда знал, что Дойл его не совершал, и странная мысль о возможной причастности Синтии промелькнула у него. Он ни с кем этой догадкой не поделился, потому что сам не мог поверить, а чуть позже полностью отмел ее. И вот теперь это уже была страшная правда.

Как ему теперь поступить? Собственно, выбора и не оставалось. Как ни сопереживал он прошлым страданиям Синтии, как ни готов был понять ее ненависть к родителям, он никогда не оправдал бы убийство, а потому он сделает сейчас то, что велит долг, какую бы боль это ни причинило ему самому.

Впрочем, среди хаоса, царившего в его мыслях и чувствах, в одном он был теперь совершенно уверен. Сегодня же вечером он скажет Карен: «Все, с меня довольно! Это было мое последнее дело».

Но пока Эйнсли предстояло сосредоточиться и ответить на вопрос прокурора.

— …Расскажите, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы стали участником расследования.

— Меня назначили командиром специального подразделения по расследованию серийных убийств.

— Эрнстов считали жертвами этого же серийного убийцы?

— Поначалу да.

— А позже?

— Позже возникли серьезные сомнения.

— Посвятите нас в их суть.

— Нам, то есть следственной группе, стало казаться, что убийца только пытался выдать свое преступление за одно из серийных, но до конца не преуспел в этом.

— Вы говорите о «следственной группе», сержант, но ведь на самом деле вы оказались единственным детективом, кто не поверил, что Эрнсты пали жертвой серийного убийцы, не так ли?

— Да, мэм.

— Скромность похвальна, сержант, но не перегибайте палку, — сказала Монтесино с улыбкой. Заулыбались и некоторые из присяжных.

— А теперь ответьте, — продолжала Монтесино, — правда ли, что после того, как в беседе с вами непосредственно перед казнью Элрой Дойл отрекся от причастности к убийству Эрнстов, вы продолжили расследование и пришли к выводу, что именно Синтия Эрнст спланировала преступление и наняла наемного убийцу?

Эйнсли был неприятно поражен такой постановкой вопроса.

— Простите, но вы опускаете чересчур много…

— Сержант Эйнсли! — резко оборвала его Монтесино. — Я попрошу вас отвечать просто: да или нет. Если вы не поняли вопроса, стенографистка может повторить вам его из протокола.

— Не надо, я понял вопрос, — покачал головой Эйнсли.

— И каков же ответ?

— Да.

Он понимал, что вопрос был сформулирован чудовищно некорректно. В нем обходились молчанием слишком многие факты, он заранее представлял обвиняемую в невыгодном свете. Будь это обычный суд, адвокат уже вскочил бы с места и вынес протест, который был бы удовлетворен любым судьей. Но в том-то и дело, что на заседаниях большого совета протесты невозможны, потому что ни представители защиты, ни сами подсудимые туда не допускаются. А в данном случае Синтия Эрнст вообще не знала, что происходит, по крайней мере, так хотелось думать обвинению.

Перед присяжными большого совета прокуроры были вольны излагать известные факты по своему усмотрению. Обычно они старались ограничиться лишь абсолютно необходимым минимумом информации. В ход пускались всевозможные приемы, чтобы ускорить рассмотрение дела, одним из них воспользовалась сейчас Монтесино.

Эйнсли уже приходилось давать показания перед большим советом, и эта процедура с первого раза пришлась ему не по душе. Он знал, что другие офицеры полиции считали процедуру большого совета необъективной, вопиющим нарушением принципа беспристрастности правосудия.

Как ни торопила ход дела Адель Монтесино, опрос свидетелей и ответы на вопросы присяжных растянулись на два часа. Малколм Эйнсли давал показания без малого час, после чего его попросили покинуть зал, но не уезжать на случай, если потребуется повторный вызов. Он не слышал показаний других свидетелей — присутствовать на заседаниях от начала до конца разрешалось только присяжным и представителям обвинения.

Чтобы объяснить присяжным мотив главного преступления, в котором обвинялась Синтия Эрнст — ее давнюю ненависть к собственным родителям — была вызвана Руби Боуи, она явилась на заседание в элегантном бежевом костюме, на вопросы отвечала просто и толково.

Руби рассказала, как обнаружила секретные дневники Эленор Эрнст. Она дала подробный отчет об их содержании и как раз собиралась затронуть тему беременности Синтии, когда Монтесино, которая явно дала себе труд внимательно ознакомиться с дневниками, остановила ее и попросила прочитать один из отрывков вслух.

«Иногда мне удается перехватить взгляды, которыми окидывает нас Синтия. Мне чудится в них неприкрытая ненависть к нам обоим… Порой мне кажется, она и для нас затевает что-то, вынашивает месть, и тогда мне становится страшно. Синтия очень умна, куда умнее нас обоих».

Руби ожидала, что после этого ей зададут вопрос о беременности Синтии и рожденном ею ребенке, но Монтесино лишь сказала:

— Благодарю вас, детектив, это пока все.

Позже, когда Руби поделилась своим недоумением с Малколмом Эйнсли, тот только криво усмехнулся.

— Монтесино — старая лиса. Она понимает, что история о том, как Синтия забеременела от собственного отца, может вызвать к ней излишнее сострадание. Обвинению это совершенно ни к чему.

Прежде чем дать присяжным прослушать запись, Монтесино вызвала в качестве свидетеля шефа отдела криминалистической экспертизы Хулио Верону. Представив его, она задала первый вопрос:

— Верно ли, что упомянутая магнитофонная запись была подвергнута проверке на предмет соответствия голосов на ней голосам Синтии Эрнст и Патрика Дженсена?

— Да, мэм.

— В чем заключалась проверка и каковы были ее результаты?

— В нашем архиве уже имелись образцы записей голоса комиссара Эрнст, сделанные во время ее службы в полиции, и мистера Дженсена, который в свое время подвергался допросу в связи с другим делом. Их мы использовали как материал для сравнения. — Верона кратко рассказал о методе акустического исследования и оборудовании, которое для него применялось, заключив:

— Голоса на этих пленках идентичны.

— Теперь позвольте воспроизвести для вас эту запись, которая является одной из важных улик, — сказала затем Монтесино, обращаясь к присяжным. — Пожалуйста, слушайте внимательно, хотя если что-то будет вами пропущено или недопонято, мы сможет прокрутить пленку столько раз, сколько понадобится.

Техническую сторону обеспечивал Хулио Верона с помощью самой высококлассной аппаратуры. И вот из динамиков донеслись сначала неясные звуки, а затем совершенно отчетливые голоса Синтии Эрнст и Патрика Дженсена — сначала они заказали себе блюда к обеду, потом чуть тише заговорили о Виргилио. Присяжные обратились в слух, стараясь не упустить ни слова. Но когда Дженсен сказал, что именно Виргилио убил несчастного инвалида-колясочника, а Синтия негодующе зашипела: «Заткнитесь! Не говорите мне об этом! Не хочу ничего знать!» — один из членов совета, латиноамериканец, не удержался от громкой реплики:

— Pues ya lo sabe![128]

— И ведь утаила это ото всех, дрянь! — не удержалась сидевшая рядом с ним молодая блондинка.

Другие присяжные на них зашикали; кто-то попросил:

— Нельзя ли прослушать этот кусок еще раз?

— Можно, разумеется, — прокурор кивнула Вероне, тот остановил ленту, перемотал немного назад и вновь включил воспроизведение.

Чем дольше присяжные слушали детальное обсуждение запланированного убийства, тем чаще раздавались возгласы возмущения. Когда запись кончилась, один из них сказал:

— Она виновна на все сто, и никаких других доказательств мне лично не требуется!

— Я безусловно уважаю ваше мнение, сэр, — понимающе кивнула Адель Монтесино, — но есть еще два пункта обвинения, которые я должна вам представить. Прошу еще немного терпения… Между прочим, вы заметили, что кондиционер потихоньку начал работать?

Кто-то зааплодировал, а кто-то вздохнул с облегчением. Работа пошла заметно живее. Вызванный следующим инспектор налоговой службы продемонстрировал копии налоговых деклараций, заполненных Синтией Эрнст, подтверждающих, что она ежегодно платила налог с процентов, полученных на свой вклад в банке Каймановых островов, — сумма вклада превышала пять миллионов долларов.

— Прошу отметить, — сказал инспектор, закончив чтение и сдернув с носа очки, — что с точки зрения налогообложения, финансовые дела мисс Эрнст в полном порядке.

— Однако само существование этого счета, — поспешила пояснить для присяжных Монтесино, — говорит о том, что у мисс Эрнст была возможность уплатить за убийство своих родителей четыреста тысяч долларов, упоминание о которых вы только что слышали в записи.

Она, разумеется, предпочла умолчать о том, что если бы не чрезмерное почтение Синтии к налоговому законодательству США, ее счет на Кайманах не смог бы выявить, а тем более проверить ни один американский суд.

Повторно вызвали Малколма Эйнсли. Он описал, как вскрыли индивидуальный сейф-бокс Дженсена, обнаружив в нем магнитофонную кассету и еще несколько предметов. Одним из них оказался использованный авиабилет Майами — Большой Кайман и обратно, выписанный на имя Патрика Дженсена.

— В чем вы видите значение этой улики? — спросила Монтесино.

— Два дня назад в присутствии своего адвоката мистер Дженсен заявил, что убийство было спланировано, когда они и Синтия Эрнст вместе провели три дня на Каймановых островах. По его словам, они добирались туда по отдельности. Он рейсом «Кайман-эйруэйз», мисс Эрнст — «Америкэн-эйрлайнз» под именем Хильды Шоу.

— Последнее поддается проверке?

— Да, — ответил Эйнсли. — Я наведался в офис «Америкэн» в Майами. В их компьютерном архиве в тот день действительно значилась такая пассажирка на борту рейса Майами — Большой Кайман.

Эйнсли прекрасно понимал, что все это косвенные улики. В настоящем судебном заседании их не приняли бы во внимание, но на большой совет они произвели впечатление.

Монтесино выступила с кратким заключительным словом:

— Наше заседание и без того получилось долгим и сложным, поэтому я не буду утомлять вас речами. Напомню только, что вы должны определить не вину или невиновность Синтии Эрнст. Это будет решать суд в том случае, если вы сейчас сочтете доказательства, предъявленные вам, достаточными для передачи дела в судебные инстанции. Лично я твердо убеждена, что доказательств собрано больше чем достаточно. Утвердив все три обвинения, вы послужите правосудию наилучшим образом. Спасибо.

Через несколько мгновений после этого из зала удалились все, кроме членов большого совета присяжных.

Но совещались они недолго. Спустя каких-нибудь пятнадцать минут прокурора штата и судью пригласили вернуться. Судье передали оформленное письменно решение, которое он зачитал вслух. Все три пункта обвинения были утверждены. И по каждому из них требовался незамедлительный арест Синтии Эрнст.

Глава 42

— Ну, ребята, теперь пошевеливайтесь, — сказал Кэрзон Ноулз, протягивая Эйнсли прозрачную папку, куда были вложены два экземпляра постановления большого совета. — Пусть они хоть трижды присягали, но как только присяжные разъедутся отсюда, кто-нибудь из них неизбежно проболтается. Слухи о комиссаре Эрнст распространятся тогда, что твой лесной пожар, и непременно дойдут до нее самой.

Разговор происходил в вестибюле на полпути к лифтам. Собираясь попрощаться с Ноулзом, Эйнсли спросил:

— А нельзя их как-нибудь задержать здесь? У этого состава совета есть еще сегодня какие-нибудь дела?

— Есть одно. Мы, собственно, так и запланировали. Но это еще на час, не больше. Потом ни за что не могу ручаться. В управлении полиции уже знают, что обвинения утверждены; Монтесино сама позвонила вашему шефу… Кстати, мне ведено передать тебе, что по прибытии на службу ты должен сразу явиться в кабинет заместителя начальника полиции Серрано. — Он бросил на Эйнсли выразительный взгляд. — Не каждый день ваше руководство лично влезает в расследование убийства, верно?

— Просто дело касается городского комиссара. Мэр и комиссары — особая каста; с ними нужна сверхделикатность.

Будучи чиновником прокуратуры штата, Ноулз занимался делами по всем городам и весям Флориды, а о политических перипетиях в самом Майами знал меньше, чем любой полицейский сержант.

Когда двери лифта уже почти сошлись, Ноулз бросил вслед:

— Удачи тебе!

«Какой еще удачи?» — недоумевал Эйнсли, пока лифт скользил вниз. В его собственном понимании удача могла заключаться только в том, чтобы его роль во всей этой драме закончилась, как только решение большого совета передадут в руки заместителя начальника управления полиции. Но он подозревал, что так просто не отделается.

Тем временем произошли немаловажные события и в семейной жизни Эйнсли. Поздним вечером в прошлую пятницу он сообщил Карен о своем решении уйти из отдела расследования убийств, как только нынешнее дело будет полностью завершено, а быть может, и оставить службу в полиции вообще, хотя об этом ему еще предстояло поразмыслить. Карен чуть не расплакалась от радости, узнав эту новость. «Ты не представляешь, как я счастлива, милый! Я же вижу, как тяжко тебе дается твоя проклятая работа. Все, с тебя довольно! Уходи оттуда совсем. О будущем не беспокойся, как-нибудь выкрутимся! Самое главное — это ты. Для меня, для Джейсона и… — она осторожно провела ладонью по своему округлившемуся животу, — еще для кое-кого».

В тот вечер они говорили о Синтии. Эйнсли рассказал о трагедии ее детства, о той ненависти, которая переполняла эту женщину, о преступлениях, совершенных, чтобы утолить ее. И, наконец, о неизбежном и уже скором наказании.

Карен слушала и реагировала на все со своим несокрушимым здравым смыслом, который за девять лет жизни с ней он научился так ценить. «Конечно, мне жаль Синтию. Ее пожалел бы всякий, особенно — другая женщина. Но необходимо понять, что ничего из того, что сотворили с ней или что совершила она сама, — изменить нельзя. Слишком поздно. И, что бы ни случилось, остальные люди — а мы с тобой в особенности — ни в коем случае не должны взваливать на себя даже крохотную долю горя или вины Синтии. Иначе и наша жизнь полетит под откос. Поэтому я скажу тебе: да, Малколм, сделай то, что велит тебе долг, но только в самый последний раз. А потом все — уходи!»

Всякий раз, когда Карен произносила имя Синтии, Эйнсли, как и прежде, начинал думать: знает она об их прошлой связи или нет?

Но важнее всего было выполнить эту его миссию — теперь уже совершенно точно последнюю — как можно быстрее.

Двери лифта открылись в холле первого этажа здания суда.

Пользуясь привилегией полицейского, Эйнсли оставил свою машину прямо при входе и потому добрался до штаб-квартиры управления полиции, — три квартала на север, два — на запад, — за несколько минут.

Когда он вошел в приемную офиса Отеро Серрано, начальника всех следственных отделов, секретарша поднялась и сказала:

— Добрый день, сержант. Проходите, вас ждут.

Эйнсли застал Серрано, Марка Фигераса, Маноло Янеса и Лео Ньюболда за оживленной беседой. Но стоило ему войти, голоса умолкли, головы повернулись к нему.

— Я вижу, вы привезли решение совета, сержант? — сказал вместо приветствия Серрано, высокорослый атлет, сам в прошлом незаурядный сыщик.

— Да, сэр, — ответил Эйнсли и вручил ему папку. Серрано положил одну копию перед собой, вторую передал Фигерасу.

Пока начальство было поглощено чтением, в кабинет тихо провели Руби Боуи. Она подошла к Эйнсли и шепнула:

— Нам нужно поговорить. Я нашла ее ребенка.

— Ребенка Синтии? — Изумленный, Эйнсли оглянулся по сторонам. — Мы можем…

— Не думаю. Пока не сможем, — ответила она быстро. Пока собравшиеся читали, слышны были вздохи. Фигерас, закончивший читать первым, застонал:

— Боже, хуже просто быть не может!

— Кто бы мог себе представить такое? — более сдержанно отозвался Серрано.

Дверь кабинета снова открылась, и в кабинет вошел начальник полиции Фэррелл Кетлидж собственной персоной. Подчиненные поспешили вытянуться перед ним, но он лишь вяло махнул рукой.

— Продолжайте, — сказал он и встал у окна. — Здесь командуешь ты, Отеро.

Чтение возобновилось.

— Да-а-а… Подставила нас Синтия, что и говорить, — прервал молчание Фигерас. — Она получила повышение уже после того, как скрыла улики против Дженсена, убившего бывшую жену и ее парня.

— Вот уж репортеры порезвятся! — вырвалось у Маноло Янеса.

Как ни важен был первый пункт обвинения, Эйнсли понял, что руководство больше всего уязвили второй и третий, где говорилось о соучастии офицера полиции Синтии Эрнст в одном убийстве и недонесении о другом.

— Если дойдет до суда, он может длиться годами, — сказал Лео Ньюболд. — И все это время мы будем под перекрестным огнем.

Остальные мрачно закивали.

— Тогда закончим на этом, — вмешался Серрано. — Я хотел только поставить вас в известность, потому что достанется на орехи всем. Однако теперь пора действовать.

— Может быть, было бы даже лучше, если бы Эрнст обо всем узнала прежде, чем за ней придут, — сказал вдруг Ньюболд. — Единственный выход в ее положении — это пустить себе пулю в лоб и избавить всех от кучи проблем.

Эйнсли ожидал, что Янес резко отчитает лейтенанта, но напрасно. Воцарилась полнейшая тишина; даже начальник полиции не проронил ни слова.

«Уж не молчаливый ли это приказ?» — подумал Эйнсли, но отринул это предположение как совершенный вздор. В этот момент к нему обратился Серрано:

— Нравится вам это или нет, сержант, но именно вам мы решили поручить произвести арест, — он сделал паузу и продолжал чуть более мягко. — Если для вас это проблема, скажите нам сейчас.

Стало быть, он знает. Они все знают про него и Синтию. Вспомнились слова Руби: «Мы же детективы, не забывайте об этом».

— Удовольствия мне это не доставит, сэр. Да и кому доставило бы? Тем не менее, я сделаю все, как нужно, — сейчас он странным образом почувствовал, что его долг перед Синтией — самому довести это до конца.

Серрано одобрительно кивнул.

— Поскольку речь вдет о городском комиссаре, с этого момента каждый наш шаг будет привлекать пристальное внимание общественности. У вас же безупречная репутация, и я уверен, что вы не допустите оплошностей или ошибок.

Эйнсли почувствовал на себе взгляды всех собравшихся, и так же, как и пять дней назад при встрече с Фигерасом и Янесом, во взглядах этих двоих сквозило уважение, не зависевшее ни от какой субординации.

Серрано пробежал глазам лист бумаги, только что принесенный ему секретаршей.

— Сегодня с раннего утра мы установили за Эрнст негласное наблюдение. Полчаса назад она проследовала в свой офис в здании городского совета. Она сейчас там. — Он снова посмотрел на Эйнсли. — Вам понадобится женщина-полицейский. Пусть это будет детектив Боуи.

Эйнсли кивнул. В наше сумасшедшее время полицейский уже не может взять под арест женщину в одиночку. Слишком велик риск, что его обвинят в попытках сексуальных домогательств.

— Я уже вызвал патрульных вам в подкрепление, — продолжал Серрано. — Они внизу, ждут ваших указаний. И возьмите вот это. — Он подал Эйнсли ордер на арест, который был выписан, как только стало известно о решении большого совета. — А теперь приступайте к заданию!

Уже когда они спускались в переполненном лифте, Руби посмотрела на Эйнсли, но тот лишь шепнул:

— Погоди, расскажешь по дороге. — Внизу он велел: — Пойди раздобудь для нас машину, а я пока переговорю с нашим подкреплением.

У служебного выхода из здания управления был припаркован бело-голубой патрульный автомобиль полиции Майами. Рядом с ним стояли сержант Бен Брайнен, которого Эйнсли прекрасно знал, и его партнер.

— Мне сегодня назначено быть твоей правой рукой, Малколм, — сказал Брайнен. — Приказ пришел с самого верха. Что случилось? Ты стал важной птицей?

— Если и стал, то лишь ненадолго. И прибавки к жалованью тоже не будет, — сказал Эйнсли.

— Какая у нас задача?

— Мы отправляемся в здание городского совета. Там мы с Боуи произведем арест, а вы будете нас прикрывать. — Он достал ордер и указал на вписанное в него имя.

— Ничего себе! — чуть не подскочил на месте Брайнен. — Неужели правда?

В этот момент на машине без полицейской маркировки подкатила Руби Боуи и остановилась впереди патрульного автомобиля.

— Чистая правда, — ответил Эйнсли, — так что поезжайте за нами. Вы нам, может, и не понадобитесь, но все-таки приятно знать, что тыл у тебя защищен.

Оказавшись в машине вдвоем с Руби, он сказал:

— Рассказывай, что у тебя там.

— Сначала самое главное. Из-за того, что я обнаружила вчера, Синтия вполне может уже догадаться о предстоящем аресте.

— У нас очень мало времени. Выкладывай побыстрее.

Вот как это выглядело в изложении Руби. С того времени, как из дневников Эленор Эрнст Руби узнала, что Синтия родила от своего отца ребенка, она не оставляла попыток выяснить судьбу младенца, который никому не был нужен, чей пол даже не упоминался в записках Элинор.

— Родилась девочка, — сказала Руби. — Это было первое, что мне удалось узнать в центре усыновления.

Однако больше в центре ей ничем помочь не захотели, не позволили даже заглянуть в архивные дела, ссылаясь на условия конфиденциальности. Руби особо не настаивала; информация не была тогда насущно необходима для следствия. Факт рождения ребенка и так уже был установлен, и дальнейшее расследование не могло пролить новый свет на обстоятельства смерти супругов Эрнст.

— Но мне-то самой хотелось все выяснить, — рассказывала Руби. — Я еще пару раз заезжала в центр. Там есть одна пожилая сотрудница, я рассчитывала, что она отступит от инструкции и поможет мне, но она оказалась слишком боязлива. Но вот позавчера она вдруг мне позвонила. Через неделю она выходит на пенсию. Я приехала к ней домой, и она передала мне один документ.

Из этой бумаги явствовало, по словам Руби, что у приемных родителей дочь Синтии прожила меньше двух лет. Их обвинили в жестокости и пренебрежении к своим обязанностям, и ребенка у них забрали. Потом следовала череда детских домов и приютов, по которым девочка мыкалась до тринадцати лет. Потом ее след оборвался.

— Типичная история равнодушия и жестокосердия, — сказала Руби. — Я собралась было наведаться в ее последний детский дом, но необходимость в этом отпала, когда я прочитала, какое имя дали девочке.

— И какое же?

— Мэгги Торн.

Что-то знакомое, подумал Эйнсли. Он только не мог сразу вспомнить, где слышал это имя.

— Дело, которое вел Хорхе Родригес, — напомнила Руби. — Убийство Нойхауза, немецкого туриста. По-моему, вы были тогда…

— Верно, был.

Подробности уже всплыли в памяти. Бессмысленное до нелепости убийство… международный скандал и жалкая парочка преступников — молодой чернокожий Кермит Капрум и белая девушка Мэгги Торн. Баллистическая экспертиза, доказавшая, что смерть причинили пули, выпущенные именно из ее револьвера… На допросах свою вину признали оба.

Эйнсли вспомнил, что тогда лицо девушки показалось ему знакомым, хотя он никак не мог понять, где они виделись. Теперь ясно: не ее он встречал прежде, а ее мать, Синтию. Он был уверен, что сейчас сходство бросилось бы в глаза еще сильнее.

— Есть еще кое-что, о чем вы должны знать, — сказала Руби. — Женщине из центра усыновления, которая предоставила мне этот документ, пришлось обезопасить себя. Когда по какой-то причине нарушается тайна усыновления, работник центра обязан поставить в известность об этом настоящих родителей ребенка, и эта дама так и поступила. Она отправила Синтии письмо по поводу ее дочери Мэгги Торн — Синтия скорее всего этого имени прежде и не слышала! — и сообщила, что информация о ней была дана по запросу полиции. Письмо было отправлено в пятницу и адресовано на старый адрес Эрнстов в Бэй-Пойнт. Синтия вполне могла уже получить его.

— В деле Нойхауза… — от волнения Эйнсли с трудом контролировал собственный голос. — Чем там все кончилось?

Сколько дел — всего не упомнишь. Конечно, он вспомнил бы, но потребовалось бы время.

— Капрума и Торн приговорили к смертной казни. Сейчас оба ждут ответа на свои апелляции.

Все остальные мысли моментально вылетели из головы Малколма Эйнсли. Он думал теперь только о Синтии, представлял, как прочитает она это официальное письмо… У Синтии острый ум. К тому же она всегда следила за ходом расследований. Ей не составит труда сразу вспомнить, о ком идет речь, а потом выстроить логическую цепочку и понять, почему этим делом вдруг заинтересовалась полиция… Получить официальное письмо, из которого следует, что ее единственное дитя, дочь, которую она никогда не видела, скоро будет казнена! Как же неумолимо и жестоко карает Синтию длань судьбы! — подумал он. Сострадание и жалость переполняли его. Он не мог больше сдерживаться, подался вперед на сиденье, укрыл лицо в ладонях. Плечи его мелко затряслись. Он плакал.

— Извини, — сказал он Руби потом. — Бывают минуты, когда совершенно теряешь чувство реальности.

Ему вспомнилась при этом группа протестующих горлопанов у тюрьмы в Рэйфорде, которые в своих симпатиях к убийце забыли о его жертвах.

— Извини, — повторил он. — Просто как-то все вдруг сошлось…

— Я сама проревела всю прошлую ночь. Иногда эта работа… — она не сумела договорить.

— Когда мы приедем, — сказал Эйнсли, — я хочу войти к Синтии первым. И один.

— Но вы не можете! Это противоречит…

— Да знаю я, знаю! Инструкция это запрещает, но мне нечего бояться, что Синтия скажет, будто я к ней приставал. Она слишком горда для этого. Подумай сама, если Синтия еще не получила того письма, я смогу ее подготовить к плохим новостям. И даже если получила…

— По-моему, мне пора напомнить вам, Малколм, — перебила его Руби, — что вы уже давно не священник.

— Да, но я не перестал быть человеком. И потом, инструкцию ведь нарушу я, хотя мне хотелось бы, чтобы ты согласилась.

— Я, между прочим, тоже нахожусь при исполнении, — сказала она протестующе.

Оба знали, случись что, и Руби поплатится карьерой в полиции.

— Не волнуйся, я сумею тебя выгородить. Скажу, что я приказал тебе. Пожалуйста!

Тем временем они добрались до здания городского совета. Руби остановила машину у главного входа, патрульный автомобиль тоже встал, почти уперевшись им в задний бампер.

Она все еще не могла решиться.

— Даже не знаю, как быть, Малколм… А Брайнену вы скажете?

— Нет. Патрульные все равно останутся снаружи. Я войду к ней в кабинет один, а ты подождешь поблизости. Дай мне пятнадцать минут.

Руби покачала головой.

— Десять минут. Максимум.

— Идет!

И они вошли в старомодный, но по-своему уникальный дом, в котором располагались органы городского управления Майами.

В эпоху, когда официозная роскошь вошла в норму и власть строит для себя грандиозные, подобные соборам здания, которые символизируют ее самоценную важность, дом городского совета Майами — одного из крупнейших городов Америки — являет собой полную противоположность этому. Он располагается на далеко вдающемся в море мысе и с трех сторон окружен водой. Это небольшое двухэтажное строение, окрашенное в белый цвет. Людей часто поражал его предельно простой, даже простецкий вид.

Войдя в вестибюль, Эйнсли и Боуи показали свои полицейские жетоны пожилому охраннику; тот жестом разрешил им следовать дальше. Зная расположение офиса Синтии, Эйнсли свернул налево по коридору первого этажа, а Руби отправил в противоположную сторону, велев подождать в актовом зале. Она скорчила недовольную гримасу и демонстративно постучала пальцем по стеклу своих часов.

Брайнен с партнером остались в своей патрульной машине. Им надлежало вмешаться только на вызов.

В конце коридора Эйнсли уперся в дверь с табличкой:

«СИНТИЯ ЭРНСТ — ГОРОДСКОЙ КОМИССАР».

В приемной без окон за рабочим столом сидел молодой человек — помощник Синтии. В небольшой комнатке за компьютером работала женщина-секретарь. Дверь, массивная, темно-зеленого цвета, была плотно закрыта.

Эйнсли снова продемонстрировал свой жетон.

— Я к комиссару Эрнст по официальному делу. Докладывать обо мне не надо.

— Я и так не стал бы. Проходите, — молодой человек махнул рукой в сторону зеленой двери.

Эйнсли вошел и плотно закрыл дверь за собой. Синтия сидела лицом к нему за резным письменным столом — бесстрастная и отрешенная. Кабинет ее был просторен и удобен, но роскошью здесь и не пахло. В окне за спиной его хозяйки открывался вид на залив и гавань с рядами пришвартованных у пирса прогулочных лодок. Почти незаметная дверь справа скрывала, должно быть, стенной шкаф или небольшую комнату отдыха.

Поначалу воцарилось тягостное молчание. Первым его нарушил Эйнсли:

— Я хотел сказать, что…

— Оставь! — губы Синтии едва ли вообще шевельнулись. Глаза оставались холодны.

Она все знает. Эйнсли понял, что всякие объяснения между ними излишни. У Синтии были обширные связи. Городской комиссар многим мог помочь и рассчитывать на благодарность. Несомненно, какой-то ее должник — из руководства полицейского управления или даже членов большого совета — успел украдкой ей позвонить.

— Ты можешь не поверить, Синтия, — сказал Эйнсли, — но мне искренне жаль, что я ничем, абсолютно ничем не могу тебе помочь.

— Ну, почему же? Очень даже можешь, — она источала злобную иронию. — Ты ведь любишь смотреть, как казнят. Может, явишься на казнь моей дочери, приглядишь, чтобы все прошло гладко? Да и на мою тоже. Ты же не упустишь такого редкого удовольствия, верно?

— Прошу, не говори так, — взмолился он.

— Конечно, ты предпочел бы слезы раскаяния и прочие твои поповские штучки!

Эйнсли вздохнул. Он и сам не знал, на что рассчитывал, но теперь ему стало ясно, что он занимался самообманом. И еще: ему не надо было оставлять Руби дожидаться снаружи. Это была явная ошибка.

— Что ж, перейдем к формальностям, — сказал он и положил ордер на стол. — Ставлю вас в известность, что вы арестованы. Должен предупредить, что вы имеете право…

— Считай, что с этим покончено, — сардонически улыбнулась она.

— Где твой пистолет? — Эйнсли взялся за рукоятку своего «Глока», но не достал его. Он знал, что у Синтии есть точно такой же; уходящим в отставку офицерам полиции разрешалось сохранить свое оружие в качестве подарка от городских властей.

— Здесь, в столе, — ответила она, поднялась с кресла и указала на ящик.

Не спуская с нее глаз, он потянулся левой рукой, выдвинул ящик и нащупал в нем пистолет.

— Повернись, пожалуйста, кругом, — сказал он, когда положил пистолет в карман и достал пару наручников.

— Придется тебе подождать немного, — сказала она почти нормальным тоном. — Сначала мне нужно в туалет. Есть, знаешь ли, кое-что, чего нельзя сделать, если руки стянуты за спиной.

— Нет! Стой на месте!

Хмыкнув, она повернулась и направилась к двери в стене, которую Эйнсли успел заметить прежде.

— Что, не нравится? — спросила она через плечо. — Тогда, пристрели меня!

Две мимолетные мысли мелькнули у него, но он стряхнул их с себя.

Пока дверь оставалась открытой, Эйнсли смог разглядеть, что за ней действительно находится туалет, из которого не было другого выхода. Дверь бесшумно захлопнулась. Он бросился к ней, чтобы открыть, взломать если потребуется, он уже не держал в правой руке пистолет. Но, сделав первый шаг, он понял, что делает все непростительно медленно.

Дверь оставалась закрытой какие-нибудь несколько секунд, но прежде чем он до нее добрался, она вновь распахнулась. В проеме возникла Синтия, глаза ее горели, лицо судорогой свело в маску ненависти. С неожиданной хрипотцой в голосе она выкрикнула:

— Ни с места! — в ее руке блеснул хромом маленький пистолетик.

Эйнсли знал, что его элементарно обвели вокруг пальца; пистолет был спрятан где-то в ее уборной.

— Послушай, Син… Мы могли бы… — начал он.

— Заткнись! — ее лицо вновь исказилось некрасивой гримасой. — Ты ведь знал, что у меня есть вот это, правда?

Эйнсли медленно кивнул. Ничего он не знал. Просто за несколько десятков секунд до того такая возможность пришла ему в голову. Эта была первая мысль, от которой он отмахнулся. Синтия целилась в него из того самого крошечного пятизарядного «Смит и Вессона», который с таким убийственным хладнокровием применила когда-то против грабителей банка.

— Наверняка подумал, что я пальну из него себе в висок. Чтобы избавить вас всех от лишних проблем. Так? Отвечай мне!

В такой момент можно было говорить только правду.

— Да, — сказал он, потому что именно такой была его вторая мысль.

— Я так и сделаю. Но прихвачу тебя с собой, мерзавец! — Эйнсли не мог не видеть, что Синтия привычно изготавливается для прицельной стрельбы.

Подобно молниям в июльскую грозу пронеслись у него в голове возможные варианты. Выхватить свой «Глок» — был один из них, но Синтия выстрелит, стоит ему дернуться. Ему живо увиделась аккуратная дырочка прямо по центру лба бандита, что пытался тогда ограбить банк. Помощь Руби? Нет, ведь еще и пяти минут не прошло. Уговоры на Синтию тоже не подействуют. Что ему оставалось? Ничего… А значит… Каждому на роду написано умереть в свой час. Его час настал. Одна последняя мысль: он порой спрашивал себя, вернется ли к нему в последние мгновения жизни вера в Бога, хоть какая-то надежда на жизнь после смерти? Теперь он получил ответ. Нет, не вернется.

Сейчас Синтия выстрелит. Эйнсли закрыл глаза, и почти сразу грохнул выстрел… Странным образом он ничего не почувствовал. Потом открыл глаза.

Синтия распласталась на полу, все еще сжимая в руке свой маленький пистолет. Из открытой раны в левой стороне ее груди струилась кровь.

Он оглянулся — в дверях кабинета, сжимая двумя руками свой автоматический пистолет, стояла Руби Боуи.

Глава 43

Весть о том, что Синтию Эрнст застрелила полиция, вихрем облетела Майами.

Мгновенно встрепенулись репортеры.

Благородные представители городских властей были взбешены тем, что, как им померещилось, одного из им подобных хладнокровно убили.

Врач едва успел констатировать смерть Синтии, ее тело еще оставалось в служебном кабинете, когда в здание городского совета прибыли две передвижные телевизионные группы. Корреспонденты тут же начали приставать ко всем с вопросами, на которые никто не мог дать вразумительных ответов. Впрочем, скоро выяснилось, что не только телевизионщики прослушивали в тот день переговоры полицейских по радио, потому что скоро сюда налетела целая свора журналистов и фотографов.

Сержант Брайнен и его партнер старались поддерживать порядок, но скоро запросили подкрепление.

Малколму Эйнсли и Руби Боуи череда дальнейших событий могла показаться дурно смонтированным фильмом. После несколько бестолковых переговоров с Серрано они получили указание оставаться на месте и ни с кем не вступать в контакт до приезда оперативной группы из подразделения внутренних расследований — это была стандартная процедура в случаях, когда офицер полиции пускал в ход оружие при исполнении служебных обязанностей. Прибывшая вскоре группа состояла из двух человек — сержанта и детектива, которые подробно допросили Эйнсли и Боуи, но без намека на враждебность, из чего можно было заключить, что их еще до отъезда информировали о постановлении большого совета и ордере на арест Синтии Эрнст.

Полицейское руководство, не владевшее пока всей информацией об обстоятельствах смерти одного из городских комиссаров, отказалось комментировать происшествия, но твердо пообещало сообщить все подробности на пресс-конференции в шесть часов вечера того же дня, выступить на которой должен был сам шеф полиции Майами.

Он тем временем разослал мэру и комиссарам уведомления, что позвонит каждому из них в отдельности примерно за час до пресс-конференции и поставит обо всем в известность. Конечно, проще всего было бы пригласить их к себе, но, по принятому во Флориде закону о «прозрачности власти», члены городского совета не имели права встречаться где бы то ни было, не проинформировав и не пригласив представителей общественности и средств массовой информации.

Закончив отвечать на вопросы детективов из отдела внутренних расследований, Эйнсли и Боуи немедленно были доставлены к Серрано, где за закрытыми дверями отчитались перед Фигерасом, Янесом и самим хозяином кабинета. Отвечая на множество вопросов, Эйнсли и Боуи ни в чем не солгали, но, по правде говоря, их допрашивали не слишком тщательно и пристрастно. Не спросили, например, как случилось, что в здании городского совета они на какое-то время расстались.

В конце концов результатом разбирательства стало написанное Серрано от руки постановление, которое затем было основательно доработано и дополнено полицейскими чиновниками. Смысл его сводился к тому, что Малколм Эйнсли и Руби Боуи действовали в рамках закона, а применение последней огнестрельного оружия следовало рассматривать как меру необходимой самообороны.

Свидетелями в пользу такого заключения стали патрульные — сержант Брайнен и его напарник, которых Эйнсли вызвал по рации сразу же после того, как прозвучал выстрел; они прибыли в кабинет комиссара Эрнст буквально через полминуты.

Эйнсли и Руби Боуи смогли не сразу улучить минутку и обсудить все происшедшее.

— Я подождала несколько минут, а потом мне стало невмочь от тревоги за вас, — объяснила Руби. — Вы же не скажете, что я появилась не вовремя?

— Что ты! — Эйнсли взял ее за плечи обеими руками и заглянул в глаза. — Я тебе жизнью обязан! Если я чем-нибудь могу тебе помочь, только скажи.

— Я подумаю, — сказала она, чуть заметно улыбнувшись, — но вообще-то, если я вас и спасла, то из эгоистических побуждений. Без вас мне было бы труднее работать. Не у кого попросить совета, не с кого брать пример. Надеюсь, я не смутила вас такими словами? Поверьте, это не лесть.

— Признаться, смутила немного… И тронула… — Потом Эйнсли добавил: — Скажу тебе в ответ: для меня большая честь работать бок о бок с тобой.

Эйнсли решил, что пока не время сообщать ей о решении уйти из отдела и, может быть, из полиции вообще. Пусть это пока останется между ним и Карен.

Подготовка к пресс-конференции проходила в сумасшедшей спешке, но заключалась, главным образом, в затяжных телефонных переговорах между управлением полиции и офисом прокурора штата. Совместно ими было решено, что все наиболее важные факты относительно Синтии Эрнст должны стать достоянием гласности: три пункта обвинения, поддержанные большим советом; дневники Эленор; сексуальные домогательства отца, которым подверглась Синтия в детстве; ее беременность. Нужно было признать также, что сокрытые Синтией полтора года назад улики по делу о другом двойном убийстве нетронутыми пролежали на складе вещественных доказательств полицейского управления.

Заместитель начальника полиции Серрано после консультаций с Фэрреллом Кетлиджем и Эвелио Хименесом — офицером, отвечавшим за связи с общественностью, — так резюмировал решение:

— Все это — чудовищная куча дерьма, из которой никому не удастся выбраться и благоухать при этом розами. Но будет еще хуже, если мы что-то утаим, а какой-нибудь проныра-репортер докопается.

Временно не подлежали огласке лишь некоторые детали и улики, которые должны были пойти в ход в суде против Патрика Дженсена и Виргилио. Об аресте Дженсена и выдвинутых против него обвинениях было уже широко известно.

Что до Виргилио, то его поимка и суд над ним представлялись чем-то из области фантастики. Разумеется, и полиция Майами, и отдел расследования убийств округа Дейд сразу же объявили его в розыск, но он успел скрыться у себя на родине. О его выдаче в руки американского правосудия не приходилось даже мечтать из-за крайне напряженных отношений между Колумбией и США.

Во время пресс-конференции и еще целый день после нее Малколм Эйнсли не сходил с экранов телевизоров по всей стране. Именно кадры его выступления, а не речи полицейского начальства национальные телесети показывали бесконечное число раз с добавлением все новых подробностей и комментариев. Была подготовлена специальная передача о Синтии Эрнст, центральной действующей фигурой которой был детектив Эйнсли. Эй-Би-Си в передаче «Ночные новости» оперативно поведала о зловещих символах в серийных убийствах и их трактовке, «звездой» и тут был Эйнсли.

Газеты тоже не отставали, сделав особый акцент на его прошлом, какой-то репортер раздобыл материалы о его докторской диссертации и о его высокой репутации ученого, упомянув о его соавторстве в книге «Эволюция религий человечества». О нем писали журналы «Тайм» и «Ньюсуик», а «Пэрейд» вышел со статьей об Эйнсли, поместив на обложку его фотографию и заголовок: «БЫВШИЙ СВЯЩЕННИК СТАЛ СУПЕР-СЫЩИКОМ».

На коммутатор полицейского управления Майами поступило множество звонков от продюсеров кино- и телефильмов с деловыми предложениями, полностью опровергавшими слова Серрано, что никто не выйдет из этой истории, благоухая розами. Было очевидно, что как раз Малколму Эйнсли это вполне удалось.

— Скорей бы эта свистопляска кончилась! — пожаловался он Лео Ньюболду.

— Как я слышал, наше начальство разделяет твои чувства, — отозвался тот.

Но как бы то ни было, все были довольны тем обстоятельством, что публичного разбирательства дела Синтии Эрнст в суде удалось избежать.

Еще несколько дней спустя Эйнсли уведомил своего лейтенанта, что уходит из отдела убийств. Ньюболд отнесся к этому с пониманием. Слишком многие детективы прошли этой же дорожкой, слишком сильно было эмоциональное перенапряжение от работы в отделе, чтобы его начальник пытался удерживать кого-то из своих подчиненных, пусть даже наиболее ценных. В ожидании решения дальнейшей судьбы Эйнсли лейтенант перевел его с оперативной работы на «холодную» — с помощью новых технологий он должен был теперь заново рассматривать старые нераскрытые дела. Эта сфера деятельности полиции приносила неплохие результаты, не причиняя излишних стрессов тем, кто был в нее вовлечен.

Еще через три недели Ньюболд мимоходом задержался у рабочего стола Эйнсли и сказал:

— Тебя хочет видеть Фигерас.

— Добрый день, сержант Эйнсли! — приветствовала его Теодора Эрнандес, секретарь Фигераса. — Прежде чем вы зайдете в кабинет, могу я вас кое о чем попросить?

— Конечно.

— Мои ребятишки видели вас по телевизору и читали про вас в газетах. Когда я сказала, что знакома с вами, они просто запрыгали от радости и попросили, чтобы я взяла у вас автографы. — Она протянула ему ручку и две чистых карточки. — Не откажите в любезности.

— Но я ведь не какая-нибудь знаменитость! — смущенно попытался протестовать Эйнсли.

— Не скромничайте. Напишите, пожалуйста, на одной «На память Петре», на другой «На память Хусто».

Эйнсли взял ручку и карточки, написал на них два имени и расписался.

— То-то дома будут счастливы! — сказала она и провела его к двери в кабинет начальника следственных отделов, которая, как заметил Эйнсли, не была плотно закрыта.

Марк Фигерас поднялся с места, чтобы пожать руку посетителя.

— Вот и наш герой! — сказал он с легкой ухмылкой. — Как вы себя чувствуете в этой роли?

— Не в своей тарелке, — скорчил гримасу Эйнсли.

— Что ж, придется пока потерпеть. Вы готовы дальше нести бремя славы?

— А куда деваться? Не знаю только, как к этому относятся в нашем департаменте.

— Верно, здесь есть проблемы, — Фигерас жестом пригласил его сесть. — Но не об этом мне было поручено с вами побеседовать. Без формальностей, так сказать, как мужчина с мужчиной. Впрочем, есть одна приятная формальность, с которой нам лучше покончить сразу. С сегодняшнего дня вы — лейтенант Эйнсли. — Он повторно протянул Малколму руку. — Поздравляю. Лучше поздно, чем никогда.

Интересно, что за этим последует, подумал Эйнсли. Повышение обрадовало его; хотелось броситься к телефону и рассказать обо всем Карен. Но сейчас нужно было выслушать Фигераса до конца.

— Ваша карьера на подъеме, Малколм. Перед вами открываются несколько путей — остается только выбирать. Первый из них — стать начальником отдела расследования убийств. — Эйнсли вскинул на хозяина кабинета удивленный взгляд, и тот пояснил:

— Лео Ньюболду присвоено звание капитана. Он переводится в другое подразделение. В вашем случае надлежало бы поступить так же, однако ваш послужной список в отделе расследования убийств настолько незауряден, что мы готовы сделать исключение. При условии, разумеется, что вам такой вариант подходит.

— Нет, — покачал головой Эйнсли. — Я ведь уже объяснил Ньюболду, почему хочу уйти из отдела.

— Неофициально меня информировали об этом, и ваше решение мне понятно. Но нам бы хотелось, чтобы вы были в курсе всех возможностей.

Это «нам» было красноречиво. Фигераса подготовили к этому разговору на самом верху.

— Хорошо, давайте вместе рассмотрим ваши служебные перспективы, — продолжал он. — Вы стали лейтенантом в тридцать девять лет. Через три года вас повысят до капитана, еще через три произведут в майоры, но это уже на усмотрение руководства, и тут никаких гарантий быть не может. Вы достигнете этой ступеньки позже, чем другие, но вы и начали служить в полиции позже большинства своих коллег. Майором, таким образом, вы сможете стать лет в сорок пять, не раньше. Сами знаете, какая конкуренция за звания выше майорского. Вполне может быть, что вы пойдете дальше, но в равной степени вероятно, что майор — это тот предел, которого вы достигнете до пенсионного возраста. Видите, я с вами совершенно откровенен, Малколм.

— Я ценю вашу откровенность.

— Тогда есть еще один аспект проблемы, в который я должен вас посвятить, надеясь на ваше понимание. В последнее время вы привлекли к себе такое внимание публики, какого никогда не удостаивался прежде ни один сотрудник нашего управления. В первую очередь это объясняется, конечно, блестящими результатами вашего расследования, но средства массовой информации далеко не в последнюю очередь были привлечены вашим прошлым священника и ученого-богослова. Здесь мы и подходим к сути дела.

Эйнсли уже начал понимать, к чему он клонит.

— Вся штука в том, Малколм, что из-за вашей нынешней популярности, что бы вы теперь ни делали, это будет обязательно вызывать повышенный интерес репортеров. Ничего страшного, но, честно сказать, нашему департаменту это причинит определенные неудобства. Сами знаете, у нас практически никто не попадает надолго в фокус общественного внимания, включая и самого начальника полиции — его фамилия едва ли известна в Майами многим. Так было всегда, и большинство из нас хотело бы, чтобы так продолжалось и впредь.

— Давайте не будем ходить вокруг да около, — сказал Эйнсли. — Смысл ваших слов сводится к тому, что несмотря на мое повышение, на самом деле вам хотелось бы, чтобы я ушел из полиции.

— Если вы так это восприняли, — сказал Фигерас, — то я плохо выражаю свои мысли. Просто большинство из нас считает, что ваша дальнейшая карьера в управлении, даже в самом лучшем ее варианте, далеко не отвечает вашим способностям. Хотелось бы, чтобы вы занялись чем-то более выгодным для себя, чтобы ваши знания и таланты смогли раскрыться в полной мере.

— Беда в том, — с горечью сказал Эйнсли, — что я в последнее время не читал объявлений о найме на работу. Видно, теперь придется.

— Не придется, — улыбнулся Фигерас. — Эти разговоры потому и возникли, что некая сторонняя организация уже вошла в контакт с нашим начальником, мэром и, вероятно, другими влиятельными лицами. Этой организации вы очень нужны, и потому, как я понимаю, они готовы предложить весьма выгодные условия.

— И что же это за организация? — спросил заинтригованный Эйнсли.

— Короче говоря, нам звонил председатель попечительского совета университета Южной Флориды, — Фигерас заглянул в бумажку на своем столе, — доктор Хартли Аллардайс. Вы согласны встретиться с ним?

Воистину жизнь полна неожиданностей, подумал Эйнсли и сказал:

— Похоже, мне только и остается, что согласиться.

Глава 44

— Быть может, это вас удивит, доктор Эйнсли, — сказал Хартли Аллардайс, — но в нашем университете было много разговоров о вас, с тех пор как о ваших талантах и вашем прошлом стало известно.

— Да, это меня действительно удивляет, — кивнул Эйнсли. — Меня вообще почти все удивляет в последнее время.

Со времени его разговора с Марком Фигерасом прошло три дня. Эйнсли и Аллардайс встретились за ужином в городском клубе в центре Майами. Эйнсли было странно слышать обращение «доктор». Нет, с формальной точки зрения все было правильно, просто много лет никто к нему так не обращался, а он сам, даже еще будучи священником, избегал прибавлять к своей фамилии ученое звание. Впрочем, в нынешних обстоятельствах…

Разговорчивый доктор Аллардайс между тем продолжал:

— Публика обожает героев, которые живут по соседству. Всегда обожала. И вы превратились для всех в героя, потому что сумели раскрыть череду ужасных преступлений. Но особенно важно, что вы смогли это сделать чисто интеллектуальным путем, используя свою научную эрудицию. Вот почему вами так восхищаются в университетском мире. Я, кстати, не исключение.

Помимо воли Эйнсли улыбнулся и пробормотал слова благодарности.

Аллардайс невозмутимо продолжал:

— Вы оказались в лучах славы как нельзя более вовремя — для меня, для тех, кого я представляю, и, надеюсь, для вас самого.

Хартли Аллардайс был мужчиной весьма представительной внешности: седой, с красивыми чертами лица, бронзовым загаром, уверенными манерами и ослепительной улыбкой. Он родился в богатой семье и сумел приумножить свои капиталы во главе международной инвестиционной компании, обогатив при этом и других. Проблемы образования были второй его страстью — отсюда и общественный пост, который он занимал в университете Южной Флориды.

— Я уже шестой год председательствую в попечительском совете, — пояснил он. — И с самого начала моей мечтой было ввести в программу курс лекций по сравнительной истории религий. Само собой, что у нас есть факультет философии и религии, но сравнительным анализом на нем занимаются куда меньше, чем мне хотелось бы.

Аллардайс сделал паузу, потому что официант принес им основное блюдо, заказанное к ужину — баранье филе под беарнским соусом.

— Между прочим, мне кажется, вино должно вам понравиться. Это «Опус Первый». Его создали два величайших винодела в мире — Роберт Мондави из долины Нала в Калифорнии и покойный Филипп де Ротшильд из Бордо. Попробуйте.

— Вино великолепное, — подтвердил Эйнсли, что было чистой правдой. Он был наслышан об этом знаменитом вине, но зарплата полицейского ни разу не позволила ему его отведать.

— А теперь перейду к сути дела, — сказал Аллардайс. — Ради чего, собственно, я хотел встретиться с вами. Видите ли, большинство современных молодых людей стремятся получать знания, которые гарантируют им престижные профессии — бизнесмена, врача, юриста или инженера. А мне бы хотелось привить молодежи интерес к сравнительному исследованию религиозных верований человечества. Ведь различные религии могут поведать нам куда больше традиционной истории о том, как жили люди в разные эпохи, о чем они думали, на что надеялись, в чем находили источник удовольствий, чего боялись — осознанно и подсознательно. Здесь, конечно, в первую очередь, следует говорить о страхе смерти, о самом ужасном вопросе, который стоит перед всеми: есть ли что-нибудь после смерти или забвение?.. Налейте себе еще вина, доктор Эйнсли!

— Спасибо, мне уже достаточно. Однако прежде чем мы продолжим эту беседу, мне необходимо кое-что вам сказать…

— Я меньше всего хочу свести нашу беседу к монологу.

— Думаю, вам лучше будет знать, что хотя я и увлечен сравнительным анализом религий, сам я уже не верую. Давно не верую.

— Я догадывался, — живо отозвался Аллардайс, — и это не имеет ровным счетом никакого значения. Напротив, по всей вероятности, это делает вас только еще более объективным в вашей работе… Вы уверены, что не хотите больше вина?

— Да, вполне. Спасибо.

— Так вот, причина, по которой я хотел встретиться с вами, проста. Совсем недавно мне удалось заручиться достаточной суммой денег, чтобы построить новое здание для факультета философии и религии в нашем университетском городке. Наибольший взнос — а это несколько миллионов долларов — исходит от одного моего друга. Он, однако, узнав о вас и вашем уникальном опыте, поставил свой дар в зависимость от одного условия. Он хочет, чтобы на факультете появилась должность профессора сравнительной истории религий, которую бы занял известный авторитет в этой области. Таковым он согласен теперь считать только вас, доктор Эйнсли.

— Вы это серьезно? — удивленно вскинул брови Эйнсли.

— Вполне.

— Могу я поинтересоваться, кто этот ваш друг?

Аллардайс покачал головой.

— Извините, но богатые жертвователи не любят огласки. А в наши дни причин для того, чтобы оставаться инкогнито, только прибавилось. Как бы то ни было, но университет подпишет с вами первоначальный контракт на три года. Ваше ежегодное содержание составит сто тысяч долларов. Простите, что заговорил о деньгах, но иногда от этого никуда не деться.

Несколько секунд они молчали, прежде чем Эйнсли сказал:

— Никак не могу винить вас за это, доктор. И знаете что… Пожалуй, я все-таки глотну еще немного вина.

— Вам предстоит пройти через некоторые формальности, — вновь оживился Аллардайс, — но это не составит для вас никакого труда.

Понятно, что Карен его новости привели в совершеннейший восторг.

— О, милый, соглашайся непременно! Это то, что тебе нужно. Ты в самом деле признанный авторитет в своей области и к тому же, как выясняется, у тебя есть педагогическая жилка. Я тебе не говорила, но после случая в городском совете я позвонила Руби Боуи, чтобы поблагодарить ее — от себя и от Джейсона. Кроме всего прочего, она рассказала мне, как ценят тебя молодые детективы из вашего отдела, как многому ты научил их.

— Мне еще предстоит выдержать собеседования с университетским начальством, прежде чем меня утвердят, — напомнил ей Эйнсли.

— Для тебя, милый, это сущие пустяки.

Ему устроили несколько собеседований, самое ответственное — с проректором университета доктором Гэвином Лоренсом, тихим, невысокого роста брюнетом, чьи манеры, однако, выдавали человека неглупого и властного.

Он еще раз заглянул в лежавшее раскрытым перед ним на столе личное дело Эйнсли и сказал:

— Что ж, с точки зрения научной подготовки, вы вполне достойны занять эту кафедру.

— Есть одно обстоятельство, о котором я хотел бы поставить вас в известность, — Эйнсли повторил то, что прежде говорил Аллардайсу об утрате веры.

— Здесь есть и об этом, — сказал проректор, опустив на папку с личным делом ладонь. — В своем отчете Харли упомянул о вашем признании, заключив, что оценил вашу прямоту. Мне она тоже по душе, и я склонен согласиться: неверие не может стать в данном случае препятствием. — Лоренс откинулся на спинку кресла и свел вместе кончики пальцев. — До меня доходят слухи, что некоторые наши богословы чувствуют, как вера ослабевает в них по мере того, как углубляются знания.

— Нечто подобное произошло и со мной.

— Как я уже сказал, это не играет роли. В нашем университете не принято влезать в чужие религиозные убеждения или осуждать за их отсутствие. Для нас важно честное служение науке и умение передать свои знания молодым. Это, я надеюсь, понятно?

— Несомненно.

— Хорошо… Тогда мне осталось только предупредить, что иногда мы будем просить вас выступить с лекциями по вашему предмету для широкой публики. При вашей нынешней славе и популярности вы соберете полные залы, а поскольку вход на такие лекции у нас платный… — проректор лукаво улыбнулся.

Потом заговорил о трехлетнем сроке контракта с Эйнсли.

— Когда он закончится, мы почти наверняка сможем его продлить или у вас появятся предложения из других университетов. Я чувствую, что со студентами вы поладите, а это — ключ к успеху.

Наступила недолгая пауза, потом проректор сказал:

— Ну что ж, спасибо, доктор Эйнсли. Можете быть уверены, что я буду в числе ваших первых слушателей, как только вы начнете читать свой курс.

Попрощались они по-дружески.

— Как я слышал, Хартли собирается устроить у себя дома нечто вроде приема в вашу честь. Это хорошая возможность познакомиться с будущими коллегами. И непременно приходите с супругой, слышите?

Когда назначение в университет Южной Флориды было окончательно подтверждено и Эйнсли подал заявление об уходе из полицейского управления Майами, многие из тех, кто был знаком с ним, включая самых высокопоставленных офицеров, заходили пожелать ему удачи. За десятилетнюю службу в полиции ему причиталась пенсия, небольшая, но, как он сам сказал Карен, «хватит, чтоб иной раз пропустить с тобой бутылочку «Опуса Первого»».

Но одной своей привилегией Эйнсли не воспользовался. Он не сохранил за собой «Глок», а сдал его в арсенал управления. Оружием он был сыт по горло до конца жизни и не собирался хранить дома пистолет, тем более, что до него, неровен час, могли добраться дети.

Карен от всего происшедшего впала в полнейшую эйфорию. Она понимала, что муж сможет теперь уделять гораздо больше времени ей самой, Джейсону, а позже и их второму ребенку, до рождения которого оставалось четыре месяца. Она уже прошла ультразвуковое обследование, и они знали, что будет девочка. Они решили, что назовут ее Руби.

Эпилог

Наступил день, назначенный Хартли Аллардайсом для приема. Ожидалось более сотни гостей.

— Боюсь, это немного чересчур, — сказал хозяин, когда Малколм и Карен приехали в его внушительных размеров тюдоровский особняк в Корал-Гейблз. — Первоначально я разослал шестьдесят приглашений, но слухи быстро распространились, и от желающих встретиться с вами не стало отбоя. Вот и пришлось расширить круг приглашенных.

Великолепная парадная зала особняка с высоченными потолками и дверями на террасу и в сад наполнялась гостями. Перед домом студенты-добровольцы помогали прибывающим парковать машины, внутри уже сновали официанты с подносами изысканных закусок и бокалов шампанского «Дом Периньон».

— Хартли — непревзойденный организатор. За что бы он ни взялся, удается блестяще, — услышал Эйнсли реплику незнакомой высокой блондинки, и не мог с ней не согласиться. Они с Карен постоянно находились в центре внимания, о чем позаботился все тот же Аллардайс, поочередно подводя к ним все новых и новых людей. В умопомрачительном темпе они познакомились с президентом университета Южной Флориды, несколькими членами попечительского совета, вице-президентами, деканами факультетов и профессорами различных дисциплин. Одним из них был доктор Глен Милбэрн, читавший в университете курс криминалистики.

— Как только мои студенты прослышали, что мне предстоит встретиться с вами, — сказал он, — меня просто атаковали просьбами пригласить вас на наши занятия, когда у вас выдастся свободный часок. Приходите. Могу гарантировать, что аудитория будет полна.

Эйнсли пришлось пообещать прийти.

В числе гостей оказались и политики. Эйнсли был представлен двум городским комиссарам. Ожидался приезд мэра. Эйнсли как раз вел светскую беседу с дамой, занимавшей кресло от штата Флорида в палате представителей конгресса, когда кто-то легко тронул его за рукав. Обернувшись, он снова увидел Хартли Аллардайса.

— Есть одна особа, которая присутствует здесь на правах почетного гостя и очень хотела бы с вами познакомиться, — сказал он, отводя Эйнсли в сторонку. — Это тот самый мой друг, что внес значительную сумму на строительство нового здания факультета и настоял на том, чтобы именно вы вели у нас курс сравнительной истории религий. Мы решили, что уже можно раскрыть инкогнито.

Они обошли несколько групп беседующих гостей и приблизились к одиноко стоявшей у окна даме в безукоризненном вечернем платье.

— Миссис Даваналь, позвольте вам представить — доктор Малколм Эйнсли.

— Вообще-то, Хартли, мы уже знакомы, — сказала Фелиция с улыбкой. — Можно даже сказать, что мы старые друзья.

При виде этой женщины, которую он совершенно не ожидал встретить здесь, у Эйнсли слегка перехватило дыхание.

Все та же обольстительно прекрасная Фелиция, которая лгала когда-то, что ее муха убили, пока Эйнсли не доказал, что это было самоубийство… Фелиция, предлагавшая ему тепленькое местечко в империи Даваналей, совершенно недвусмысленно намекая на возможную близость… Это о ней мудрая и житейски искушенная Бет Эмбри сказала: «Фелиция просто пожирает мужчин… Если ты ей хотя бы немного понравился, она от тебя просто так не отстанет».

— Я и понятия не имел… — начал Эйнсли, в растерянности наблюдая, как затерялся в толпе Аллардайс.

— Конечно не имели. Я постаралась, — сказала Фелиция. — Боялась, что если вы узнаете, то не примете предложение. А помните, Малколм, я предсказывала, что наши пути еще пересекутся?

Она дотронулась до его руки и слегка провела по ней кончиками пальцев. Словно на тыльную сторону его ладони тихо опустилась тончайшая паутинка. И вновь Эйнсли почувствовал знакомое волнение, которое ощущал при каждой прошлой встрече с этой женщиной. Так было, вспомнил он теперь, и когда начинался его роман с Синтией.

Откуда-то из глубины зала до него донесся голос Карен, затем ее смех. Он поискал ее глазами, их взгляды встретились. Могла ли она непостижимым образом ощутить ту теплую волну соблазна, что нахлынула сейчас на него? Едва ли, но все-таки…

— Нам необходимо как можно скорее встретиться, — сказала Фелиция. — Мне не терпится, чтобы вы мне рассказали о своих будущих лекциях. Приезжайте пообедать со мной на следующей неделе. Скажем, вторник вас устроит?

Эйнсли не сразу нашелся, что ответить. Из этого состоит вся жизнь: одни двери открываются перед тобой, другие — захлопываются. Эта явно была все еще настежь распахнута.

— Могу я уведомить вас об этом позже? — спросил он.

Она снова улыбнулась:

— Непременно приезжайте.

Артур Хейли

Примечания

1

Вторая часть библейской фразы:

«Итак, если свет, который в тебе,

тьма, то какова же тьма?» Мф 6:23.

2

Имеется в виду война за независимость США (1775–1783).

3

Приказ, отданный во время битвы при Банкер-Хилле. Авторство не установлено.

4

Контейнер на стене банка для сдачи денег в нерабочие часы.

5

В банкоматах некоторых американских банков продаются почтовые марки.

6

Наживка — купюры, серийные номера которых записаны банком на случай ограбления.

7

Болота дальнего залива (Back Bay Fens) — парк в Бостоне.

8

«Лэзерман» (Leatherman) — многофункциональный складной инструмент, включает в себя нож, пассатижи, отвертку, ножницы и т. п.

9

Зелёный Монстр — шутливое прозвище стадиона в «Парке близ болот» (Fenway Park), домашнего стадиона бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс».

10

Названия соответствуют буквам английского алфавита А, В, С и Н, которые предшествуют М.

11

ФКСБВ (FDIC) — Федеральная корпорация страхования банковских вкладов.

12

«Найнекс» (NYNEX Corporation) — компания, занимающаяся телефонной связью на территории Новой Англии (штаты Мэн, Массачусетс, Нью-Гемпшир, Род-Айленд и Вермонт).

13

Детектив намекает на так называемого Бандита с бумажным пакетом — в 1995 г. он грабил банки во Флориде и Джорджии, веля кассирам собрать деньги в коричневый бумажный пакет, в такие обычно кладут продукты или еду навынос.

14

Villager — сельский житель (англ.).

15

Кладдахское кольцо — традиционное ирландское кольцо с изображением рук, держащих сердце, и короны над ними. Символизирует соответственно — дружбу, любовь и верность.

16

Американский телесериал о фермерском семействе XIX в.

17

Bunker — бункер (англ.).

18

Закон молчания — негласный закон жителей Чарлзтауна, запрещающий сообщать сведения о соседях-преступниках, за его нарушение можно было поплатиться жизнью. Имеется в виду судебное разбирательство 1994–1995 гг. по делу о банковских грабителях. В результате закон молчания был нарушен, и пятерых грабителей приговорили к наказанию.

19

Ирландская Республиканская Армия — национально-освободительное военное формирование, ратующее за воссоединение Ирландии и Северной Ирландии (входящей сейчас в состав Великобритании).

20

Ангельская пыль — наркотик фенилциклидин (PCP), появился в начале семидесятых годов XX века.

21

Преступная деятельность за пределами штата, образующая состав федерального преступления.

22

Имя Шайн распространено у афроамериканцев.

23

Родни Дэнджерфилд (1921–2004) — популярный американский комик.

24

«Снова в школу» (1986) — комедия с участием Родни Дэнджерфилда.

25

«Фоксвудс» — огромное казино в городе Ледьярд на юго-востоке штата Коннектикут.

26

«Семь и семь» — коктейль из виски «Сиграмс 7 Краун» и «7 ап».

27

Пит-босс — работник казино, ведущий наблюдение за столами.

28

«Квантико» — академия ФБР, расположенная на военно-морской базе в Квантико, штат Вирджиния.

29

«Л. Л. Бин» (L. L. Bean, Inc.) — частная компания, в розницу и по почтовым каталогам торгующая одеждой и оборудованием для отдыха на воздухе; находится в городе Фрипорт, штат Мэн.

30

Саутэнд — район Бостона. Большую часть населения составляют гомосексуалисты.

31

Фроули вспомнил слова из стихотворения английского поэта Алфреда Теннисона (1809–1892) «Локсли-Холл».

32

Афоризм английского писателя Джорджа Бернарда Шоу (1856–1950).

33

«Лихорадка субботнего вечера» (1977) — музыкальный фильм с Дж. Траволтой в главной роли.

34

«Медлить» (Linger) — самая популярная песня в исполнении группы «Кренберис», записанная в 1992 г.

35

В США человек, имеющий судимость, не может получить лицензию на продажу спиртного.

36

Главный герой кинотрилогии «Назад в будущее». Путешествовал во времени.

37

Столкновение чернокожего и белого населения Бостона в 1970-х гг.

38

«Матушка Макри» — народная ирландская песня.

39

Имеется в виду американский фильм «Гориллы в тумане» (1988), главную роль сыграла Сигурни Уивер.

40

Песня группы «Ю-ту» с альбома «Дерево Джошуа» (1987).

41

Джонни Чэпмэн по прозвищу Яблочное Семечко (1774–1845) — легендарный народный герой, высаживал яблочные деревья в штатах Огайо, Иллинойс и Индиана.

42

«Ситго» (Citgo) — зарегистрированная в США венесуэльская нефтяная компания. Ее логотип на площади Кенмор в Бостоне — местная достопримечательность.

43

«Зелёная линия» (МВТА Green Line) — транспортная компания, работающая в штате Массачусетс, гибрид трамвая и метро. Некоторые остановки располагаются над землей, а некоторые — под ней.

44

Быстро (ит.).

45

Джерри Льюис (род. 1926) — американский актер, особенно популярен благодаря ролям в комедиях жанра слэпстик (балаганный юмор).

46

«Колесо Фортуны» (Wheel of Fortune) — американская телеигра, послужившая прототипом для российского «Поля чудес».

47

Уэйн Дуглас Гретцки (род. 1961) — знаменитый канадский хоккеист, считается лучшим игроком за всю историю НХЛ.

48

«Любовь ондатров» (Muskrat Love) — популярная в 1970-е годы песня, которую впервые исполнил Уиллис Алан Рамси (род. 1951).

49

«Дабл-Ю Эйч Ди Эйч» (WHDH) — Название бостонской музыкальной радиостанции, существовавшей в 1950-1980-е гг.

50

Джесс Дэниэл Дэнис Кейн III (1926–2008) — знаменитый радиоведущий. На протяжении 34 лет он вел утреннюю программу на «Дабл-Ю Эйч Ди Эйч».

51

Коннелл, Уильям (полицейский Билл) (1940–1997) — некогда самый знаменитый полицейский Бостона, выходивший в эфир радиостанций с отчетом о пробках на улицах города.

52

Луи Аллен Роулс (1933–2006) — американский певец, работал в стилях джаз, соул и блюз.

53

«Огонёк» (Wildfire) — популярная в 1975 г. песня в исполнении Майкла Мерфи.

54

«Самолёт Джефферсона» (Jefferson Airplane) — американская психоделическая группа.

55

«Поэтичный парень» (Poetry Man) — первый хит певицы Феб Сноу, выпущенный в 1974 г.

56

В прозвище Деза содержится также намек на художественный фильм «Крестный отец Гринвич-Виллидж» (1984).

57

Шраффт-Центр — офисное здание, одна из достопримечательностей Чарлзтауна. Ранее эта постройка, возведённая в 1928 г., принадлежала кондитерской компании «Шраффт».

58

ТУЗМ (MBTA — Massachusetts Bay Transportation Authority) — Транспортное управление залива Массачусетс.

59

АХЛ — Американская хоккейная лига. Профессиональная хоккейная лига, объединяющая 29 команд США и Канады.

60

Элизабет Джадсон Шу (род. 1963) — американская актриса.

61

Тропа Свободы — дорожка, выложенная красным кирпичом, которая проходит мимо главных достопримечательностей Бостона. Ее длина — 4,5 км.

62

Бостонская бойня — уличная стычка между горожанами, произошедшая 5 марта 1770 г. Бостонцы выражали недовольство налоговой политикой британских властей и английскими солдатами.

63

Пол Ривер (1735–1818) — герой американской революции.

64

«Пекановые фермы» (Hickory Farms) — фирма, производящая сыры и колбасы, основана в 1951 г., находится в штате Огайо.

65

Фанейль-холл — достопримечательность Бостона, здание, построенное в 1742 г. и входящее ныне в маршрут Тропы Свободы.

66

Спид (Speed) — наркотик-стимулятор.

67

Фраза из американского фильма «Воины» (1979), культового триллера, снятого по роману Сола Юрика (род. 1925).

68

Намёк на Большой Голод в Ирландии в 1845–1852 гг. из-за неурожая картофеля. Около миллиона ирландцев погибли, еще миллион эмигрировали в Америку.

69

Имеются в виду 1960–1970 гг.

70

«Серпико» (1973) — американский детективный фильм, основан нереальной истории о полицейском из Нью-Йорка Фрэнке Серпико, который работал под прикрытием, чтобы разоблачить коррумпированных коллег. Главную роль сыграл Аль Пачино.

71

«Донни Браско» (1997) — американский фильм, основанный на реальной истории о полицейском, который боролся с мафией в Нью-Йорке.

72

Сакраменто — город в Калифорнии, где находится штаб-квартира ФБР.

73

Уэлпол — город неподалеку от Бостона. В нем находится мужская тюрьма строгого режима.

74

Песочный человек — традиционный для западной культуры фольклорный персонаж. Сыплет в глаза заигравшимся допоздна детям волшебный песок, заставляя их засыпать.

75

Судя по всему, изумрудно-зеленый автомобиль Дуга прозвали так потому, что трилистник — эмблема Ирландии.

76

Gem — драгоценный камень, ювелирное украшение (англ.).

77

День памяти (Memorial Day) — национальный праздник США, отмечается ежегодно в последний понедельник мая.

78

Сенной рынок — старинный рынок в центре Бостона.

79

РИКО (RICO — The Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act) — Закон об организациях, связанных с рэкетом и коррупцией (1970).

80

Закон 1946 г., дополняющий Закон о запрете вымогательства (1934).

81

Роберт Крейг Книвел (Ивел Книвел) (1938–2007) — американский мотоциклист, трюкач. По-прежнему любим и популярен в США.

82

«С тобой или без тебя» (With Or Without You) — хит группы «Ю-ту». Записан в 1987 г.

83

Коронная фраза героя Брюса Уиллиса из фильма «Крепкий орешек» и его продолжений.

84

Фраза героя Сильвестра Сталлоне из фильма «Рокки».

85

Фраза героя Аль Пачино из фильма «Лицо со шрамом».

86

По американской традиции, к свадебным машинам привязывают банки от пива.

87

Имеются в виду знаменитые баскетбольные команды «Чикаго Буллс» и «Сиэтл Суперсоникс».

88

Коллегия присяжных, проверяющая основания для предъявления обвинения лицу по конкретному уголовному делу.

89

«Роза из Трали» — старинная ирландская песня.

90

Николь Браун Симпсон — бывшая жена американского футболиста О-Джея Симпсона, была жестоко убита вместе со своим другом Роналдом Голдманом. Симпсон был арестован по подозрению в этом двойном убийстве, но суд обвинение снял.

91

Тупак Амару Шакур (1971–1996) — американский рэпер.

92

«Эмак и Болио» — сеть магазинов мороженого в Бостоне.

93

Тетербол — игра, в которой мяч подвешивают на длинной веревке к столбу. Игроки по очереди бьют по нему, стараясь намотать веревку на столб.

94

Фердинандо Никола Сакко (1891–1927) и Бартоломео Ванцетти (1888–1927) — итальянские иммигранты, казненные за убийство двух человек в штате Массачусетс.

95

Малколм Икс, урожденный Малколм Литтл (1925–1965) — американский проповедник, борец за права человека, общественный деятель. Подростком связался с криминалом и в 1946 г. был приговорен к тюремному заключению.

96

Фил Эспозито (род. в 1942 г.) — канадский хоккеист, играл в том числе и за «Бостонских медведей».

97

Гимн США.

98

Хоум-ран — удар в бейсболе, при котором мяч перелетает через все игровое поле и оказывается за его пределами.

99

Уильям Роджер Клеменс (род. 1962), прозвище Ракета — американский бейсболист, играл за «Нью-Йорк Янкиз» и «Бостон Ред Сокс».

100

Уильям Джозеф Бакнер (род. 1949) — американский бейсболист, заработавший репутацию дурака и растяпы.

101

Джокер — злодей, герой комиксов и кинофильмов.

102

Управление по борьбе с наркотиками.

103

«Конрейл» — корпорация объединенных железных дорог.

104

«Тройная корона» — одна из самых престижных наград в бейсболе.

105

Почётный клуб для бейсболистов, выбивших за свою карьеру 600 хоум-ранов.

106

Игровой период в бейсболе. Всего их 9.

107

Высшая бейсбольная лига.

108

Маккуин, Теренс Стивен «Стив» (1930–1980) — известный американский киноактер. Прославился в том числе и своей страстью к авто-и мотогонкам, которую с удовольствием демонстрировал в кино.

109

«Частичка рая» (A Little Bit of Heaven) — ирландская народная песня.

110

Кэри — второй по величине город в округе Уэйк, штат Северная Каролина.

111

Фресно — город в США, штат Калифорния, являющийся административным центром округа Фресно.

112

Следователь-профайлер — профессионал, сочетающий навыки следователя и психолога.

113

Пен-Стейт — университет штата Пенсильвания.

114

Большой Треугольник — несколько городов, самыми крупными из которых являются Рэли, Дарем и Чапел-Хилл, штат Северная Каролина.

115

Рисерч-Трайэнгл-Парк — Научно-исследовательский Треугольник. Район в центральной части штата Северная Каролина, в округе Дарем. Треугольник расположен между университетскими городками в Дареме, Рэли и Чапел-Хилле. Создан в 1959 году с целью привлечения в регион новых промышленных предприятий. Сегодня здесь расположены многие компании, в том числе транснациональные, работающие в области высоких технологий медицинские центры и др.

116

Тед Банди (1946–1989) — американский серийный убийца, считается прототипом доктора Лектора, героя фильма «Молчание ягнят».

117

Слово «миз» ставится перед фамилией женщины, как замужней, так и незамужней, вошло в употребление с 1970 года по инициативе движения за освобождение женщин.

118

«Альфа-мама» — современная молодая мама с хорошим образованием и успешной карьерой.

119

«Новые деньги» — сумма, на которую новая эмиссия ценных бумаг превышает или погашает выпуск.

120

«Хоум депо» — компания, владеющая сетью магазинов-складов по продаже строительных и отделочных материалов для дома.

121

«Амбер алерт» — действующая в США система розыска пропавших детей.

122

Ничего (исп.).

123

Конопля (лат.).

124

В английском написании Эйнсли — Ainslie, соответственно, Pandolfo — Пандольфо — должен в алфавитном порядке стоять вторым.

125

Александр Поуп (1688–1744) — известный английский поэт, автор переводов «Илиады» и «Одиссеи» Гомера на английском.

126

См. строки из Екклесиаста 1:16–18: «…Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

127

См. Екклесиаст, 3-20.

128

Вот те на! (исп.).

Content

Чак ХОГАН, Ариэль УИНТЕР, Билл ФЛОЙД, Артур ХЕЙЛИ
ГОРОД ВОРОВ
(антология)

ГОРОД ВОРОВ (роман)

Часть I. Гордость

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть II. Когда в город приходит любовь

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть III. Плохой

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть IV. Что-то вроде возвращения

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

СМЕРТЬ ДЛИНОЮ В ДВАДЦАТЬ ЛЕТ (роман)

Часть I. Тюрьма Мальниво

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II. Падающая звезда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть III. Полиция на похоронах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

СМЕРТЬ СТОИТ ЗА ДВЕРЬЮ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

ДЕТЕКТИВ (роман)

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II. «Прошлое»

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть III

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть IV. «Прошлое»

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Часть V

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог

Примечания