Кит ХОЛЛИЭН, Скотт СМИТ, Мэттью ХАНСЕН, Рассел ЭНДРЮС

ЧЕТЫРЕ СТЕПЕНИ ЖЕСТОКОСТИ

(антология)

ЧЕТЫРЕ СТЕПЕНИ ЖЕСТОКОСТИ

(роман)

Умри, душа моя, и тогда, возможно, я полюблю тебя;

Живи и станешь моим врагом.

Никос Казандакис

У Бога возник план: смелый и рискованный план, требующий двусмысленности, можно даже сказать, изворотливости. Он стал похож на двойного агента: столько раз ему приходилось идти на компромисс при попытке справиться с задачей.

Н. Т. Райт

Тюрьма строгого режима Дитмарш. Здесь отбывают срок самые опасные и жестокие преступники. Один из них, девятнадцатилетний Джош Рифф, пытается отдать на хранение надзирательнице Кали Уильямс загадочный комикс «Четыре степени жестокости», написанный его приятелем. Поначалу Уильямс отказывается. Но вскоре автор комикса исчезает из камеры при таинственных обстоятельствах… и Уильямс становится интересно: что стоит за его внешне простенькими рисунками?

Так начинается захватывающая история убийств и обманов, тайных обществ и странных шифров. История, в которой комикс играет роль путеводителя по подлинной, темной и жестокой жизни тюрьмы Дитмарш — места, где нельзя отличить правого от виноватого, а преступника — от хранителя закона.

Пролог

Предположим, тебя зовут Джошуа. Тебе восемнадцать лет, ты — тихий студент, который любит рисовать, а в остальном совершенно нормальный человек. Но твоя девушка больше не хочет с тобой знаться. Нашла себе другого, и это сводит тебя с ума. Тебе стало известно, что ее родители уехали из города, и ты знаешь, что она сейчас с ним.

Они лежат в гостиной на кушетке, сняв футболки и расстегнув джинсы… Ровно месяц назад вечером в пятницу вы занимались тем же самым…

Ты берешь пистолет своего отца, потому что хочешь показать ей, как тебе больно и как далеко ты готов пойти, чтобы вернуть ее. Но когда наконец оказываешься в гостиной, все происходит не так, как планировалось. Да и какие у тебя могли быть планы? Ты понимаешь, что она больше не твоя девушка. Она кричит, чтобы ты убирался вон, в ее взгляде нет прежнего чувства к тебе. Ее новый парень решает изобразить из себя Рэмбо. Это безумие. Вы начинаете драться, пытаетесь вырвать друг у друга пистолет, который извивается, как живая змея. Его дуло целится то в одну, то в другую сторону. Тебе просто хочется отнять у него пистолет и уйти домой. Но Рэмбо не унимается.

Потом он все же ослабевает хватку. Вы оба тяжело дышите, ты чувствуешь себя опустошенным и просто уходишь. Потрясенный, в полном оцепенении едешь домой и молишь Бога, чтобы они не позвонили в полицию или твоим родителям. Потом еще целый месяц трясешься от страха и весь год мучаешься от стыда. Начинаешь потихоньку приходить в себя лишь на втором курсе колледжа.

Бросаешь медицинское отделение и теперь собираешься получить диплом психолога, а в свободное время стараешься как можно чаше посещать уроки живописи. Иногда вспоминаешь вечер той пятницы. Тебе даже удается немного разобраться в причинах случившегося.

На одном семинаре ты узнаешь статистику тяжких преступлений, совершенных молодыми мужчинами. Похоже на эпидемию, но никто не хочет этого признать.

В возрасте от семнадцати до двадцати лет мозг человека еще недостаточно развит, чтобы полностью разграничить правильные и неправильные поступки и отличить реальность от фантазии. Полные сил молодые мужчины находятся во власти эмоций, по имеют слишком мало возможности выразить их, поэтому прибегают к насилию и самоуничтожению. Именно благодаря этому несоответствию возникает возможность вербовать солдат-наемников или террористов-смертников.

Сидя в библиотеке, ты рисуешь ее портрет, делаешь в блокноте пометки и вспоминаешь о пистолете и о том, что чувствовал, когда держал его в руках, как он едва не выскользнул у тебя из рук, пока вы дрались, и какими страшными были те несколько минут неопределенности. Ты откладываешь в сторону ручку, прячешь свой рисунок и благодаришь Бога, что не случилось ничего дурного.

А теперь представим, что пистолет все-таки выстрелил.

Первая степень

Глава 1

Нe знаю, как лучше начать.

Я должна объяснить, почему главная загадка для меня не то, как заключенному удалось сбежать из прекрасно охраняемой тюрьмы, не значение загадочных рисунков и не личности тех, кто был причастен к убийству. Я никак не могу разгадать тайну человеческого сострадания. И это мучает меня подобно воспоминаниям об ампутированной конечности. Слишком многое переплелось в этих понятиях: любовь и боль, одержимость и заброшенность, унижение и нужда. Пусть я цинична и весьма скептически настроена, как того требует род моих занятий, но не стану отрицать, что между заключенными и сотрудниками исправительного учреждения могут возникнуть вполне искренние отношения. И еще я знаю: подобные отношения почти всегда основываются на взаимной выгоде, это своего рода коммерческие связи. Зэки нужны нам не меньше, чем мы им. И знаете, эти долги накапливаются, и порой приходится идти на компромисс со своими принципами, чтобы расплатиться. Такое может случиться с каждым из нас.

Меня зовут Кали Уильямс. Сомневаюсь, что родители знали, что называют меня в честь индийской богини тьмы и разрушения, когда поменяли буквы в самом обычном имени Кейли. Я выросла в безликой западной глубинке, где все стремятся жить тихо и спокойно, но при этом немножко отличаться от остальных. А я всегда была слишком резкой и напористой.

Если бы я просто хотела поведать миру об исправительном учреждении Дитмарш и моей работе в нем, то, возможно, начала бы с рассказа о своих ежедневных обязанностях. И особо подчеркнула бы, каково тридцатидевятилетней женщине служить там, где из трехсот двадцати сотрудников всего двадцать шесть представительниц слабого пола. Мы все обеспечиваем охрану в тюрьме, где содержится по меньшей мере девятьсот пятьдесят отпетых мерзавцев: насильников, наркоманов, мошенников, рецидивистов, педиков-«белых воротничков», участников преступных группировок и относительно честных убийц.

Мне нравится моя работа. Я люблю слушать грохот и лязганье решеток, мне приятно состояние спокойствия и хладнокровия, которые необходимы здесь. Я умею внимательно наблюдать за поведением и настроением заключенных. Стараюсь не обращать внимания на бравые шуточки и косые взгляды моих коллег-мужчин на неумело замаскированную и беспомощную мужскую критику. Я никогда не задавалась вопросом, что в моей работе правильно, а что — нет, мне и так все было предельно ясно, и все же иногда меня удивляло, как я стала человеком с тяжелой громыхающей связкой ключей на поясе, которому приходится принимать быстрые рещения исходя из беспощадных правил. Я особо не злоупотребляю своим положением и стараюсь по возможности избегать крайних мер. Но больше всего меня раздражает чрезмерная жалость к самим себе — этим отличаются люди, имеющие слишком много свободного времени. Можно сказать, и я из их числа.

Хотя дело тут не в моей работе, а во мне самой. Это связано со случившимся, со всеми тайнами, о которых я говорила, и, что особенно важно, с тайной человеческого сострадания. Когда я обнаружила изуродованное тело, висящее на двери заброшенной камеры в подвале тюрьмы, меня больше всего поразило, что люди, которые это сделали, похоже, не знали жалости и сострадания. Мне приходилось сталкиваться с насилием, но никогда прежде я не видела столь разрушительного результата необузданной жестокости. Я заставила себя переступить через порог, прижалась к холодной разрисованной стене и попыталась разглядеть его лицо. Кем я была в его мертвых глазах: опоздавшим спасителем или очередным мучителем? Я не могу ответить на этот вопрос, не разобравшись в событиях, которые предшествовали этому. Именно поэтому и мучаюсь, с чего лучше начать.

Глава 2

Я люблю часы отдыха. В такие моменты кажется, что ты контролируешь ситуацию и при этом можешь обрести уединение. Особенно мне нравится послеобеденный отдых, в это время зэки переставали злиться и направляли свою энергию на решение конкретных задач.

Даже зимой я часто перехожу из одного корпуса в другой через двор, а не через туннель. Свет из камер заключенных оставляет тонкие полосы на гранитных стенах, напоминающие белые кресты военного кладбища. В местной церкви собираются те, кто вновь обрел веру. Из гимнастического зала доносятся удары баскетбольного мяча. В библиотеке юристы-любители изучают прошлые дела с усердием археологов, смахивающих пыль с покрытых землей камней. Сидящие в камерах зэки перелистывают страницы потрепанных детективных романов, надеясь, что их предшественники не вырвали последние страницы. Когда же мы закрываем камеры и запираем блоки, заключенные опять становятся беспокойными и тревожными, но после полуночи все приходит в норму, и даже те, кого мучит бессонница, сидят тихо. Эта благодать заканчивается за час до завтрака, когда многие зэки просыпаются и принимаются делать утреннюю зарядку, молиться и совершать прочие, иногда унизительные, ритуалы, которые призваны избавить их от навязчивых идей и маний. И тогда их умы начинают «бродить», у них появляются планы, их охватывает тревога или даже гнев, а для надзирателей начинается новый трудовой день, будь он неладен.

Джошуа Рифф был из числа тихих заключенных. Первый раз я увидела его, когда за три часа до начала моей смены пришла к нему в камеру, чтобы разбудить. Было начало пятого утра. Большинство зэков просыпаются еще до того, как ты вставишь ключ в замок, но Джошуа был еще совсем молоденьким пареньком восемнадцати лет с легкой щетиной на подбородке и сонными глазами. Худой, с взъерошенными волосами, он напоминал не преступника, а скорее маленького прогульщика, опоздавшего в школу.

В камере у него было сыро. Как правило, зэки поддерживают в своих камерах порядок, даже если они забиты добром, но вещи Джошуа были в беспорядке разбросаны: мокрое полотенце, грязные носки, один ботинок валялся перевернутым, второй — подпирал стену. У него было немного вещей, никаких электроприборов, безделушек или картонных стеллажей, которые имеют некоторые запасливые заключенные. Если бы он сидел в общем блоке, то кто-нибудь из зэков давно бы втолковал парню, что ему не мешало бы постирать свою грязную рубашку.

Но Джоша поместили не в обычную камеру, он находился в лазарете Дитмарша, или, как еще называют это место, в «палате для нытиков». Здесь содержатся самые неприспособленные к жизни зэки: увечные, больные и те, что, как говорится, не от мира сего. Я проходила мимо его камеры сотни раз и никогда не заглядывала туда. Как и большинство надзирателей, я не особо переживала за этих неудачников, калек и носителей ВИЧ-инфекции; это было даже не презрение, а скорее равнодушие к тем, кто слишком уязвим, чтобы представлять какую-либо угрозу, или слишком слаб, чтобы привлекать к себе внимание.

Когда смотритель Уоллес сообщил, что Рифф помещен в лазарет, я тут же решила, что мой новый друг не ужился с соседями или пытался покончить с собой. Но он выглядел совершенно здоровым, и это заставило меня задаться вопросом, почему его не поместили в общий блок. Да, он молодой и тихий, но это не давало повода делать для него исключение. Щенков часто запирают вместе с волками. Почему же к нему такое особое отношение? Больше всего меня раздражало, когда кому-то оказывались незаслуженные привилегии, и меня уже начало тяготить странное и непривычное задание, которое мне поручили.

Это был не самый лучший день в жизни Джоша.

— В чем дело? — пробормотал он сонным голосом.

— А ты как думаешь? — так же тихо ответила я вопросом на вопрос и велела собираться.

Я видела, что, пока он одевался, воспоминания жестоко и неумолимо обрушились на него. В тот день должны были состояться похороны его отца, и мне волей-неволей предстояло играть роль сопровождающего. Раньше мне приходилось доставлять заключенных в суд или в больницу, однажды лаже в школу. Но никогда прежде я не покидала тюрьму посреди ночи без надлежащего документа, без помощника или формального разрещения и никогда прежде не получала строжайшие рекомендации не распространяться о происходящем. Наверное, мне надо было выяснить причину. Я должна была сослаться на кучу правил, которые нарушала, и сказать о том, что придется много лгать. Но я решила, что нет смысла выступать против смотрителя Уоллеса. Заявляя о должностном правонарушении, ты делаешь хуже только себе.

Мы вышли из камеры и двинулись по коридору. Джош старался не смотреть мне в глаза. Я решила, что он подавлен предстоящими похоронами и чем меньше мы будем друг с другом общаться в течение дня, тем проще нам обоим будет пережить все это.

Мы вместе спустились по темной лестнице лазарета и через коридор прошли в центр управления. Джош оглядывался и глазел по сторонам, как любопытный турист. Мы находились в самом центре тюрьмы, отсюда вели коридоры в четыре тюремных блока, образовательный центр и административный корпус.

Когда никого нет, это место напоминает пустой стадион. На первом этаже ровно посередине возвышается «Пузырь» — огороженный решеткой и пуленепробиваемым стеклом пункт управления для охраны, оснащенный мониторами, на которые передаются данные с камер наблюдения, снимающих все, что происходит в тюремных блоках, а также в коридорах и служебных помещениях. Под «Пузырем» находится склад боеприпасов, где скучающие надзиратели имеют возможность поиграть с оружием, которое не могут носить во время обычных дежурств. Еще ниже расположен старый изолятор, который мы называем Городом. Он напоминает средневековую темницу — это наша тюрьма в тюрьме. Лет пять назад его закрыли в связи с тем, что нынешняя администрация придерживается более мягкого и щадящего подхода к работе.

Шестью этажами выше, на высоте нескольких метров от четвертого уровня тюремных блоков, поднимается стеклянный купол. Тем утром он отражал свет, испуская слабое мерцание, которое придавало главному залу сходство с тускло освещенным собором. Днем же, когда солнечные лучи пробиваются через грязь, скопившуюся на куполе за сто лет, это место напоминает самую странную оранжерею на свете.

В свое время на строительство купола ушло, наверное, целое состояние, он видел сотни тысяч заключенных и надзирателей, коротающих жизнь под его сводами. И все ради чего? Когда-то архитекторы и строители считали, что заблудшие души быстрее исправятся, если смогут созерцать Бога на небесах. Высокие окна освещали центральный зал и ряды узких камер, тесных и аскетичных. Это было сделано намеренно, чтобы сдерживать активность зэков и способствовать развитию их духовного мира. Явный просчет психологов, который теперь, по истечении времени, кажется смехотворным.

Я считала подобные преобразования пустой мечтой. Ты можешь ограничить заключенных в поступках, но тебе никогда не удастся контролировать их мысли, в большинстве случаев дурные. Вместо того чтобы мечтать о единении с Богом, большинство находящихся в этих стенах людей — как надзирателей, так и зэков — тратят свои умственные силы лишь на то, чтобы выяснить, какими возможностями они располагают, как им выжить, заработать деньги, получить сексуальное удовлетворение или ширнуться какой-нибудь дрянью до конца вечера. Все остальные поступки лишь способ убить время, отведенное на их жалкую жизнь.

Сопровождая Джоша, я старалась держаться подальше от административного корпуса, где дежурящие ночью офицеры могли все еще заполнять отчеты. Мы вышли во двор. Холодный воздух пощипывал кожу. Снега не было, но промерзшая земля трещала под ногами. В такое утро в самом начале декабря ты, как язычник, ждешь, когда же наконец взойдет солнце. Перед центральными воротами на проходной стоял смотритель Уоллес. Он поджидал нас в гордом одиночестве. Когда мы подошли, он стал листать бумаги, проверяя старые пропуска. Его толстые короткие пальцы ни на минуту не прекращали свою работу. Когда он поднял глаза, меня охватило легкое чувство вины, но я тут же уверенно выпрямила спину. В конце концов, я не делаю ничего дурного.

Проблема заключалась в том, что когда-то я восхищалась этим человеком. В штате тюрьмы состояли еще четыре смотрителя — так мы называли руководящих сотрудников, — все они имели одинаковое положение и не делились по старшинству, однако Уоллес пользовался особым авторитетом коллег, это было ясно по тому, какие рещения он принимал и какие отдавал распоряжения. Я с самого начала была потрясена его замечательной эрудицией, сдержанностью и особенно суровым непоколебимым профессионализмом. Подобные качества нечасто встречаются в заведениях, где требуется строжайшее соблюдение дисциплины. Следуя его примеру, я тоже выработала свою, пусть и не слишком очевидную, линию поведения и стала презирать вялость и продажность окружающих меня людей. Я считала, что начальник вроде Уоллеса должен обратить внимание на мою принципиальность. Но за два года службы я не заметила ни особого к себе отношения, ни одобрения с его стороны. От моего уважения к нему не осталось и следа, когда он отклонил мое прошение о вступлении в ОБР.

Отряд быстрого реагирования — это что-то вроде спецназа, настоящая элита среди офицеров охраны. Их задача заключалась в том, чтобы улаживать затянувшиеся конфликты и разрешать особенно опасные ситуации. Я хотела вступить в отряд по ряду причин. Во-первых, меня привлекали деньги — подобное назначение давало дополнительные пятнадцать или даже двадцать тысяч в год. Во-вторых, это серьезная, ответственная работа, одно только название подразделения звучало внушительно и грозно. К тому же я надеялась, что это станет поворотным этапом в моей жизни. Я не исключала возможности, что после нескольких лет работы в исправительном заведении смогу заинтересовать какое-нибудь федеральное агентство и сделать наконец карьеру.

Уоллес отклонил мое прошение, несмотря на хорошие результаты тестов, и даже не удосужился объяснить почему. Возможно, я не справлялась со своими обязанностями, или у меня просто не было нужных связей. Я сделала все по правилам, но мне отказали, поэтому я настрочила гневную жалобу, ссылаясь на то, что отказ — это дискриминация по половому признаку. Я подозревала, что мое задание сопровождать Джоша могло быть местью со стороны Уоллеса, попыткой подставить коллегу-женщину. Уоллес попросил меня об этом как об одолжении. Сказал, что я как никто другой подхожу для этой роли, поскольку сама несколько месяцев назад потеряла отца и смогу поддержать юношу в подобной ситуации. Я не поверила. Мы никогда не думаем о зэках с такой точки зрения. Когда в стенах тюрьмы случается ЧП, прежде всего мы спрашиваем: «Люди не пострадали?» Под «людьми» подразумеваются сотрудники тюрьмы, даже гражданские. Эмоциональное благополучие заключенных нас вообще не волнует. С какой стати это тогда должно интересовать Уоллеса?

Мы обменялись приветствиями. Уоллес не поблагодарил меня и ни взглядом, ни мимолетным жестом не выдал, что мы делаем нечто особенное. Мне стало любопытно, кто несет вахту на воротах: возможно, придется встретиться с кем-нибудь из его приятелей, выполняющих неуставную работу. Ужасно хотелось посмотреть, что будет делать мой коллега: робко прятать глаза или, напротив, вести себя нагло. А также я надеялась узнать больше о деятельности Уоллеса, о том, как он осуществляет подобные вылазки и чего ему это стоит. Когда я увидела, что смотритель один, у меня сердце сжалось. Неужели моя с Джошем «прогулка» настолько противоречит правилам, что он не захотел подключать еще кого-то? Или никто больше не согласился принимать участие в этой истории?

Уоллес, как всегда, мрачный и полный энергии, сказал Джошу, что собирается надеть ему наручники, и парень покорно вытянул руки. Оковы, состоящие из крепких цепей и металлических браслетов, Уоллес надел ему на запястья, лодыжки и на пояс.

Выпрямляясь, Уоллес поморщился, словно потянул больную спину. Наконец он заговорил:

— У тебя отпуск на один день, — сказал он Джошу. — По медицинским показаниям тебе требуется обследование. Это сделают в госпитале для ветеранов. Офицер Уильямс будет сопровождать тебя. Во время поездки с тобой будет еще один офицер, но ты не запомнишь его имени. Надеюсь, при необходимости ты сможешь повторить эту историю слово в слово. Это для твоего и для всеобщего блага.

Я была потрясена, услышав настолько откровенную ложь. Джош кивнул, как послушный ученик, хотя я знаю, что подобным жестам нельзя верить. Уоллес повернулся ко мне, чтобы поблагодарить. В этот момент я заметила искреннюю признательность на его изрезанном морщинами лице. Я ответила ему кивком.

Глава 3

Джош поступил в мое распоряжение. Несмотря на то что его заковал смотритель, я на всякий случай проверила браслеты и пару раз дернула за цепь, убедившись, что она достаточно прочная. Затем потащила парня к двери, применив чуть больше силы, чем следовало. На первой ступеньке Джош едва не упал, но потом вспомнил, что нужно делать. Ты складываешь руки в районе паха, сгибаешь плечи так, чтобы цепь на поясе повисла, и перемещаешься маленькими шажками, стараясь не натягивать цепи на лодыжках. Это называется «ходьба в оковах», и со стороны она смотрится ужасно.

У тротуара нас ожидал коричневый седан. Уоллес одолжил свою машину, чтобы мне не пришлось платить за бензин. Джош устроился на заднем сиденье справа от водительского места. Он казался таким кротким и был полностью погруженным в свои мысли… Но я напомнила себе, что ни при каких обстоятельствах нельзя терять бдительности. Когда мы выехали на старую почтовую дорогу, Джош вдруг отвернулся, и я поняла, что он смотрит на Дитмарш. Высокие стены все еще виднелись на горизонте. Теперь они были едва различимы, и лишь стеклянный купол сиял ярко, как нимб. Джош наверняка думал о том, что не скоро покинет стены этого здания, и я была уверена — он вопреки всему надеялся, что еще не скоро увидит их снова. Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча.

Я стараюсь по возможности не разговаривать с зэками — так проще работать, если за каждой шуткой или попыткой завести разговор видеть стремление солгать или намек на взятку. Но сложно уклониться от общения, если тебе предстоит провести с зэком целый день.

Мы остановились у мотеля «Супер-эйт». Я припарковала машину прямо перед дверью нужного нам номера и выпустила Джоша. Его мать открыла дверь и встретила нас, заключив сына в объятия и поблагодарив меня. Она выглядела старше, чем я ожидала.

— Прошу вас, проходите, — предложила она так, словно существовал другой вариант развития событий.

Я поблагодарила за гостеприимство, и мы расположились в комнате, словно члены одной семьи. Большая двуспальная кровать занимала почти все пространство, и трудно было разойтись, не задевая друг друга. Я сняла с Джоша кандалы, стараясь обращаться с ним мягче, чем прежде, и он посмотрел на меня, ожидая дальнейших инструкций.

Миссис Рифф нарушила молчание:

— Твой костюм висит на двери ванной комнаты. Я включила душ, чтобы пар разгладил морщинки.

— Я могу идти? — спросил он и вышел лишь после моего согласия. Думаю, его матери все это казалось диким.

Джош пошел в ванную комнату, а я пожалела, что в номере не работает телевизор: какой-нибудь выпуск новостей помог бы разрядить обстановку. Я почувствовала аромат духов миссис Рифф. Он заглушал запах дещевого ковра машинной выделки и покрывала на кровати. Думая о чем-то своем, она надела часы и несколько колец, а затем нерешительно, как слепая, дотронулась до своих волос. На ее щеках проступил нездоровый лихорадочный румянец. Когда она снова посмотрела на меня, ее, похоже, удивило мое присутствие. Я сказала, что соболезную ее утрате, но так сухо и банально, что мои слова прозвучали абсолютно неискренне. Она кивнула в знак благодарности и уставилась на свои колени, раздраженно поджав губы. Я видела, что, несмотря на вежливость и попытку сохранить чувство собственного достоинства, в ней тлел уголек ненависти к таким, как я, словно мы несем ответственность за все беды, случившиеся с ее драгоценным мальчиком. Меня это возмутило, но также помогло успокоиться и отстраниться от ее переживаний. Я не хотела принимать это на свой счет — в конце концов, я не социальный работник.

Джош вернулся в новеньком черном костюме, и мать бросилась к нему, стала оглаживать, пока не посадила костюм так, как ей нужно. Затем они будто забыли обо мне. Сели на кровать и завели разговор. Я перешла в угол комнаты и закрыла глаза. Но трудно не обращать внимания на всхлипывания и долгие паузы, на нерешительные прикосновения к рукам и плечам, словно здесь, как в комнате для свиданий, запрещен контакт между заключенным и членом его семьи. Джош ссутулился и согнулся, словно опасался удара, миссис Рифф смотрела на свои ладони. Тяжелое зрелище, но я подумала, что такова участь тех, кто отбывает длительный срок в тюрьме строгого режима. Забытые дни рождения, пропущенные свадьбы, целая жизнь, прошедшая мимо. Но всякое сострадание к подобным людям исчезает, как только я задумываюсь, почему они оказались в этом месте. Я не знала, что сделал Джош, но это точно было нечто отвратительное и ужасное, и, возможно, одним преступлением дело не ограничилось, раз он очутился в Дитмарше.

Когда наступило время ехать, я не стала надевать на него кандалы, а лишь застегнула на его запястьях пластиковые наручники — их почти не видно было за длинными рукавами пиджака, когда Джош держал руки впереди. Разумеется, наивно полагать, что в обычном костюме у него меньше шансов на бегство, чем в оранжевом комбинезоне зэка, но вести человека на похороны в кандалах казалось мне полным абсурдом. Миссис Рифф направилась к своей машине, а мы последовали за ней. Они вошли в морг вместе, я держалась чуть поодаль. Гроб был раскрыт. На восковом лице с крючковатым носом застыло выражение сурового недоумения. Мы находились в душной комнате со сводчатым потолком. Ко мне сразу вернулись воспоминания о недавней кончине моего отца. Я насчитала семь провожающих, один из них скорее всего сотрудник похоронного бюро. Меня это немного успокоило: чем меньше народу знает об этом безумии, тем лучше. Я подумала, что, возможно, это было спланировано заранее и в морг приехали не все провожающие, чтобы не усугублять позор блудного сына.

Когда служба закончилась, мать и сын крепко обнялись и довольно долго стояли так. Затем они расстались: миссис Рифф должна была проводить своего мужа на кладбище, а мы — вернуться в дом на холме. Заклятие рухнуло, и я снова взяла ситуацию под контроль. Заставила Джоша переодеться в оранжевый комбинезон прямо в приемной, надела кандалы, вывела его на улицу и усадила в седан. Он прижался лицом к холодному стеклу и сидел так, пока мы не выехали на шоссе. Тогда он сказал, что его тошнит и ему нужно выйти.

Я не сразу поняла, почему он так забеспокоился, но затем увидела, что его трясет.

— Только этого не хватало! — в сердцах воскликнула я.

В тот же момент я включила поворотник и стала резко перестраиваться через три линии, сигнализируя другим водителям рукой и внимательно наблюдая за движением. Прежде чем успела выехать на обочину и открыть дверь, его вырвало прямо на виниловое сиденье.

Он кашлял и кричал так, словно ею выворачивало наизнанку. Мне было все равно. То есть я проявила должное беспокойство, как того требовала ситуация, но не забывала, как часто зэки лгут, притворяются и симулируют, чтобы потом в один момент разрушить твою карьеру или даже лишить тебя жизни. Поэтому я вытащила его из машины, прижала к двери полицейской дубинкой — у нас ее называют палка-е…лка, — а затем пристегнула наручники к двери.

— Он ненавидел меня! — сокрушался Джош. — Как же он меня ненавидел!

Он стонал и кашлял, слюна списала с губ, как лоскутки кожи. Потом он стал говорить тише, видно, не осталось сил. Его трясло, и я понимала, что он пережил сильнейший шок.

— Я не знал… Я даже не знал. Боже, как он меня ненавидел…

Я так сильно прижимала дубинку к его спине, что, наверное, оставила на пояснице синяк. Неужели я действительно думала, что он может сбежать здесь, посреди шоссе, в кандалах на руках и ногах, весь в блевоте и в оранжевых штанах? И все же такая вероятность существовала. У нас в комнате для персонала рассказывали и более нелепые истории побегов, и каждый из нас боялся, что с ним случится подобная оплошность.

— Я не знал. — Джош повторил эти слова как заученную молитву таким слабым голосом, что в моем вибрирующем от подозрения разуме созрела мысль выяснить подробности.

— О чем ты не знал? — спросила я, отступая назад и внимательно глядя на него.

Джош повесил голову и забормотал:

— Я не знал, что отец скоро умрет. Не знал, что у него рак, и даже не знал, что он болен. Отец так и не простил меня. Умер, не примирившись со мной…

Джош сказал, что это самое жестокое наказание для него.

За время работы в тюрьме я не раз слышала истории в духе шоу Джерри Спрингера[1], но с подобной разновидностью семейных конфликтов еще не сталкивалась.

— Ты не знал о болезни отца до тех пор, пока смотритель Уоллес не сказал тебе, что он умер?!

В морге я слышала, как провожающие шепотом говорили о раке мозга и о визитах врача. И по тем неразборчивым деталям, которые мне удалось расслышать, я поняла, что болезнь, начиная от появления первых симптомов и заканчивая госпитализацией, попыткой лечения, а затем смертью, протекала очень быстро и длилась всего семь месяцев. Но почему юношу не предупредили?

Джош рассказал о визитах матери, о том, что она ему ничего не открыла. Вела себя так, словно все в порядке. Она извинялась за отсутствие отца, ссылаясь на то, что он слишком занят на работе и не смог приехать вместе с ней.

— Он даже не хотел меня видеть. Так было всегда, — пробормотал Джош.

Его снова стало рвать, на этот раз прямо на дверь автомобиля. Подобное зрелище трудно вынести даже такому черствому человеку, как я. Он повис на цепях, как парашютист, запутавшийся в ветвях дерева, и пытался вытереть лицо о плечо комбинезона.

— Мне очень жаль. — произнес Джош, наверное, в пятнадцатый раз, имея в виду то, что его вырвало и нам пришлось остановиться на обочине дороги.

— А мне-то как жаль. — Во мне говорил разъяренный надзиратель, которому каждый день приходится продираться через дерьмовый поток чужих никчемных жизней.

Мне нужно было почистить машину. Я открыла багажник, заглянула в него и через минуту вернулась с серым фланелевым одеялом и бутылкой синей жидкости для мытья стекол. С треском открыв бутылку, я стала разбрызгивать ее содержимое в салоне машины. Щедро полила виниловые сиденья и, как могла, вытерла их одеялом.

— Ты не сядешь рядом со мной, ты не сядешь рядом со мной, — говорила я ему, себе и всем, кто мог ненароком услышать мой крик.

Но заднее сиденье было мокрым, и в конечном счете мне пришлось усадить парня возле себя как второго пилота, предварительно пристегнув его правое запястье к ручке над окном пассажирского места. Я даже вытерла ему лицо своим платком.

Следующие полчаса я ехала с открытым окном, чтобы проветрить салон, и жадно вдыхала свежий воздух. Затем неожиданно свернула к «Макдоналдсу». Почему я так поступила? Никогда раньше не позволяла себе подобную слабость.

Он все еще плакал, и в душе у меня что-то перевернулось. Я вдруг подумала, что если не дам этому парню возможность прийти в себя прежде, чем отвезу его назад, он просто не переживет этого. Я решила, что даже если коробка чикен-макнагетсов будет стоить мне работы, я по крайней мере спасу свою душу.

— Ты в силах что-нибудь съесть?

Он робко и удивленно посмотрел на меня и осторожно кивнул. Затем сказал, что у него есть двадцать долларов, которые незаметно передала мать. Говорить подобные вещи — большая глупость: в тюрьму запрещается проносить деньги. Но вместо того чтобы наказать его или конфисковать купюру, я заявила, что угощу его хэппи-милом.

Я заказала комплексный обед с колой для него и кофе для себя. В окошке выдачи продавец с удивлением уставился на нас. Я заметила камеру.

«Скоро на долбаном «You Tube» появится занимательное шоу», — подумала я.

Когда нам выдали еду, я отъехала в сторону и остановилась на свободном парковочном месте с краю. Перестегнула наручники на его руках так, чтобы он мог есть одной рукой, а затем отдала ему пакет.

Хоть я привычная ко всяким мерзостям, но легкий запах рвоты, оставшийся в салоне, и то, с какой жадностью он стал заглатывать пищу, вызвали у меня тошноту. Они всегда наваливаются на еду так, словно сбежали из голодного края. Я спросила, стало ли ему лучше. Он ответил, что желудок больше не болит, а еда была очень вкусной. После этого принялся за большой пакет жареной картошки.

Я отхлебнула кофе и посмотрела на шоссе.

— Вы давно работаете в Дитмарше? — спросил Джош таким тоном, словно он новичок, только что устроившийся на работу в какой-нибудь колледж.

— Почти три года.

Больше я ничего не сказала. Глядя, как он поедает пищу, я пожалела, что не заказала ему двойную порцию.

— Я один раз видел вас в лазарете, — сообщил он.

«Отлично, — подумала я, — у меня появился персональный шпион».

Но затем я сама решила поддержать этот пустой разговор:

— Тебе, наверное, несладко приходится в таком месте, как Дитмарш?

Я видела, что Джош из достаточно обеспеченной семьи, крепкий средний класс. Его жизнь наверняка отличалась от той, что вело большинство зэков.

— Начинаю привыкать потихоньку, — пробормотал он.

Затем Джо опять заговорил об отце. О своем потрясении от известия о его болезни. А ведь он надеялся, что еще сможет наладить с ним отношения.

Я понимаю, ему хотелось, чтобы его любили, несмотря ни на что. Чтобы ему сказали, мол, все, совершенное им, не имеет значения и какой бы ужасной ни была вина, любовь не знает границ. Но ничего такого не случилось. Его надежды не оправдались, и он стал задумываться: а существует ли на свете такое понятие, как любовь. Осознанно или под действием тяжелой болезни, но его добрый старик отец не захотел примириться с сыном. Некоторые отцы не могут пережить потрясение и справиться с семейными дрязгами, вот и поступают таким образом. Я вспомнила о своем отце.

— По личному опыту знаю, — вздохнула я, — как люди живут, так они и умирают. Наивно рассчитывать, что перед смертью ты сможешь с ними примириться.

Он кивнул, словно сказанное мной было созвучно его мыслям. В глубине души я даже немного сожалела, что была с ним такой прямолинейной. Но возможно, Джош остался благодарен за суровую правду — она помогает спуститься на землю и увидеть вещи такими, какие они есть. Как бы там ни было, но в этот момент между нами установилось некое подобие взаимопонимания.

Мы проехали дальше и свернули на старую почтовую дорогу. Увидев тюрьму, я буквально почувствовала, как он напрягся. Дитмарш возвышался над берегом реки как крепость. Его купол излучал слабое сияние. Под ним вполне уместился бы целый город. Здесь мог бы расположиться планетарий. Трудно представить, что в этих стенах находятся темные камеры, где сидят зэки.

Парковка была почти пустой. Мы приехали раньше срока. Я остановила машину, погасила фары, но осталась на водительском месте. Когда снова заговорила, ко мне вернулась былая строгость.

— Ты, конечно, понимаешь, что ничего не произошло. — Я хотела прояснить ситуацию для нашего же общею блага. — Если кому-нибудь расскажешь о том, что ты сегодня делал, твоя жизнь превратится в ад. — «Впрочем, как и моя», — добавила я про себя. — Не предупреждаю, а просто констатирую факт. Потому что в тюрьме есть люди, которым ты, возможно, доверяешь и которые могут повернуть все против тебя. Ты даже не представляешь, насколько плохо все может кончиться.

Джош уверил меня, что все понимает, но мне показалось, он плохо разбирается в ситуации, слишком уж растерян и сбит с толку.

Он повернулся и согнулся, пытаясь дотянуться свободной рукой до лодыжки. Поднял ногу, его пальцы дотронулись до белого носка. Он вытащил оттуда туго свернутые в трубочку листы бумаги. Зажимая их между двумя пальцами наподобие клешни краба, передал их мне. Я взяла с выражением крайнего недоумения на лине.

— Я должен был передать вот это, — сказал он.

Мое сердце бешено заколотилось. Я почувствовала, что меня одурачили или даже пытаются подставить.

— Передать?

Правой рукой я нащупала резиновую дубинку у левого бедра. Левой рукой развернула бумагу. Это оказался буклет форматом в половину обычного листа, аккуратно сшитый черной ниткой. Тонкий, около двадцати страниц. На обложке нарисован черный круг с тремя белыми треугольниками или пирамидами. Один треугольник внизу и два над ним. На мгновение мне показалось, это страшная тыква с прорезанными в ней глазами и ртом. Заглавие было написано жирными буквами: «Четыре степени жестокости». Вероятно, именно слово «жестокость» вызвало у меня ассоциацию с хэллоуиновской тыквой. Внизу был подзаголовок, написанный более тонким наклонным шрифтом: «Нищий возвращается к жизни».

Я стала листать брошюру. На первой картинке были изображены пустыня и одинокая фигура в капюшоне, идущая на горизонте. «Бог обещал прислать пророка, а прислал воина». На следующей странице тот же человек шел по вымощенной булыжником мостовой, направляясь в диковинный средневековый город с замком, чьи остроконечные башни виднелись вдали. Вдоль дороги торчали пики с насаженными на них человеческими головами.

На следующей картине ракурс изменился, и человек был изображен в профиль. Был виден край его подбородка, но лицо по-прежнему оставалось скрытым. «Правители города боялись возвращения Нищего…»

Я почувствовала легкое отвращение. С технической точки зрения работа производила впечатление: выполненные ручкой рисунки были очень четкими и реалистичными. Иногда заключенные рисуют подобные картинки, когда у них есть талант, много свободного времени и мало бумаги. Но отрубленные головы и гипертрофированная мускулатура Нищего придавали рисунку оттенок брутальности и жестокости на грани неприличия. Такие комиксы нравятся мальчишкам, у которых нет постоянных девушек. Я посмотрела на Джоша, рассчитывая получить объяснение.

— Они хотели, чтобы я отдал это моей матери. — Его голос звучал спокойно, я видела, что он совершенно подавлен, очень устал и не испытывает никаких эмоций.

— Твоей матери? — Я вспомнила женщину в номере мотеля и ее розовые щеки.

— Да, на сохранение. Этот комикс надо спрятать там, где его никто не найдет. Но я не мог втягивать ее в это. Только не в день похорон отца.

— Значит, ты хочешь, чтобы я взяла его? — спросила я таким тоном, словно хотела выяснить, в своем ли он уме.

Джош пожал плечами. Мне показалось, ему все равно, возьму я эту брошюрку или выброшу. Создалось впечатление, что его это совершенно не волнует. Он просто хотел избавиться от груза, давящего на плечи. Он не пытался мной манипулировать, в его поведении не было угрозы, одна лишь покорность. Я купила ему жареной картошки, и он подумал, что может мне довериться. Я попыталась понять, что все это значит и смогу ли я воспользоваться его слабостью для своего продвижения по службе.

— Кто? — спросила я. — Кто «они»?

— Джон Кроули.

Я плохо знала Кроули. Этот матерый уголовник всегда держался особняком. Я обращалась с ним достойно, потому что он никогда не впутывался в мелкие разборки, всегда был собран и сосредоточен — иногда эти качества можно спутать с наличием интеллекта. Он уже год жил в лазарете из-за руки, которую умудрялся постоянно ломать. Я не задумывалась о причине столь частых неудачных падений Кроули. Но не нужно обладать богатым воображением, чтобы предположить, что это было предупреждением от недовольных товарищей по заключению.

— Кроули попросил тебя отдать это на сохранение?

Последовала долгая пауза. Казалось, Джош пытался понять, насколько веским был его довод.

— Нет. Я сам взял комикс у него.

«Значит, украл», — отметила я молча.

— Получается, никто не просил тебя передать это, Джош? — Когда он не ответил, я продолжила: — Ты знаешь, что такое воровство в тюрьме?

Выражение его лица переменилось, оно исказилось страхом.

— Да.

— Тебе лучше не воровать вещи из камер других заключенных.

— Я не воровал.

— Если взял что-то из чужой камеры, это быстро станет известно, и тогда тебе не поздоровится.

— Кроули не причинит мне вреда.

— Если не он, так кто-нибудь другой. Просто из принципа.

— Кроули мой друг.

«Кроули его друг». Я не удержалась и покачала головой:

— Тебе не стоит заводить здесь друзей. Не доверяй тем, кто говорит, что он твой друг…

Я осеклась. Он ведь восемнадцатилетний подросток с неуравновешенной психикой. Работая в тюрьме, я поняла, что не в каждом споре можно выиграть, используя доводы разума.

— Как давно ты в лазарете? — Я старалась тщательно подбирать слова.

— Около четырех месяцев. С тех пор как попал в Дитмарш.

— А почему тебя поместили туда?

Я позволила себе запрещенное любопытство. Меня не касалось, каким образом и почему размещали заключенных, и все же я считала своим долгом выяснить некоторые подробности.

Он пожал плечами:

— Не знаю. Я хотел сидеть в общем блоке. Хотел отбывать срок вместе с остальными. Я просил смотрителя Уоллеса, чтобы он посадил меня в обычную камеру, но он не позволил.

Мое сердце учащенно забилось, когда я услышала, что Джош так спокойно рассказывает об особом к нему отношении со стороны смотрителя.

— Не думаю, что ты хочешь сидеть, как остальные, Джош, — заметила я. — Нет, ты этого не хочешь.

Он кивнул, будто соглашаясь, а затем стал говорить о выигрышных сторонах его положения.

— Камера Кроули находится рядом с моей. Я так рад, что познакомился с ним. Иначе бы, наверное, не пережил мою первую неделю там. Мы много говорили. Я иногда помогал ему надеть рубашку. Он давал мне советы, как приспособиться к жизни в тюрьме. У нас много общего.

Я удивленно приподняла брови.

— Джош, какого рода была ваша дружба?

— Он рисует, — пояснил Джош. — Я тоже. Он отвел меня на занятия по художественной терапии. Меня взяли без очереди, а ведь все хотят попасть туда.

Художественная терапия? Ну конечно, зэки вышибут двери, лишь бы их взяли на этот курс.

Джош вздохнул.

— Я просто пытаюсь помочь ему. Он боится, что у него могут возникнуть неприятности.

— А почему у него должны быть неприятности? Что он натворил?

Я хотела получить ответ. Желала услышать признание. Но Джош не предоставил мне такой возможности.

— Дело не в нем. А в его рисунках. Их могут неверно интерпретировать, — ответил он.

И как такой мальчик, как Джош Рифф, собирался выжить в Дитмарше? Он совершенно неприспособленный. Другие зэки, даже самые тупые, быстро ориентировались в ситуации и понимали, как надо вести себя и как важно держать рот на замке.

Я снова пролистала брошюру. Нищий шел по городу, никем не узнанный. Его лицо, скрытое капюшоном, всегда оставалось в тени. На каждой картинке он встречался с новыми жителями города: хозяевами баров, проститутками, торговцами, жрецами. Некоторые из них были его старыми знакомыми, и он удивлялся, когда они не узнавали его. Другие лишь слышали о нем, но, осознав, кто перед ними, со страхом и уважением преклоняли перед Нищим колена. Никто не называл его иначе, как Нищий, даже разбойники, которые на одной из страниц окружили его в темном переулке и набросились с кулаками. Нищий вступил с ними в схватку. Плащ распахнулся, демонстрируя мускулистое, покрытое шрамами тело. Он отшвыривал нападающих, размахивал деревянной палкой, выбивая им зубы и раскраивая черепа.

— Братья! — сказал он уцелевшим разбойникам. — Мы все страдаем от жестокости наших повелителей!

— Кто этот силач? — спросила я. Вопрос скорее риторический, поскольку я не ожидала получить ответ.

Но Джош все-таки ответил:

— Это Нищий.

Я отсчитала четыре, пять, шесть секунд.

— Думаешь, для меня это что-то значит?

— Кроули говорит, он — пророк.

Час от часу не легче. Я стала листать дальше. Нищего схватили солдаты. На головах у них были шлемы с перьями, а лица закрывали маски птиц. Его отвели в главную башню, и они стали спускаться по каменной лестнице в подземелье. На двери был изображен хэллоуиновский фонарь в виде тыквы, напоминающий печать. Где-то я уже видела этот круг с треугольниками внутри. Попыталась вспомнить, где именно. Затем перевернула страницу и увидела Нищего, прикованного к стене, его пытали пиками и ножами.

Так вот как выглядит тюрьма глазами заключенного Я увидела достаточно. Смотреть комикс дальше не было желания. Меня не волновало, почему у Кроули могут возникнуть неприятности: то ли он кого-то обидел, то ли есть другие причины, но я решила, что глупо обращаться к смотрителю по такому пустяковому, ничего не значащему делу. Я повернулась к Джошу и постаралась говорить медленно, чтобы он хорошо меня понял.

— Давай поступим так: я притворюсь, что ты мне ничего не показывал, и постараюсь забыть о нашем разговоре. Этот комикс принадлежит не тебе, а Кроули. Мне кажется, ты переоценил свою с ним дружбу. Зэки не любят, когда другие заключенные копаются в их вещах. Если не хочешь выбросить его в сугроб, пока мы не вернулись в тюрьму, это твое дело. Если не желаешь порвать его в клочья и сжечь в туалете, тоже. Но не пытайся повесить на меня свои проблемы. Их и так было сегодня предостаточно. По твоей вине.

Джош пытался возразить, но затем понял, что упустил возможность, которую я совсем недавно, казалось, готова была ему предоставить. В моих глазах Джош снова перестал быть человеком. Превратился в обузу, которая к тому же шевелилась и болтала языком. Я должна следить за ним, толкать, говорить, что делать. Обязана действовать как автомат, без эмоций, и демонстрировать свое полное превосходство над ним.

Я вытащила телефон и набрала служебный номер Уоллеса, а когда он ответил, сообщила, что мы приехали. Я ждала, что он сопроводит нас и попытается прикрыть нашу незаконную вылазку, но Уоллес, судя по всему, был слишком усталым и раздраженным, и ему, похоже, ни до чего не было дела. Он велел мне отвести заключенного Риффа в камеру. Я не хотела делать это в одиночестве и спросила:

— Вы уверены, сэр?

— Да, — ответил Уоллес.

Я не стала спорить, чтобы избежать возможного дознания. Не хватало еще, чтобы ему стало известно о том, что Джош попросил меня остановиться на шоссе, что после этого я отвезла его в «Макдоналдс», а затем мы минут пятнадцать сидели на парковке и обсуждали комикс. Вместо этого я отключила трубку, выругалась и вернулась в машину. Джош сидел неподвижно. Он не хотел возвращаться в тюрьму. Пришлось подтолкнуть. У юноши не оставалось выбора, кроме как либо упасть, либо выйти. Он подчинился.

В комнате ожидания, слава Богу, никого не было. Мы позвонили, тяжелая дверь открылась, а потом захлопнулась за нами с таким глухим звуком, словно мы в вакууме.

За пультом управления сидел Бруно — старый надзиратель и скорее всего хороший знакомый Уоллеса.

Я сняла с Риффа оковы, провела его через рамку металлоискателя, а затем сама прошла через нее. Подобную процедуру проходят все сотрудники тюрьмы. Теперь я поняла, почему Уоллес был так спокоен — Бруно делал все, что ему говорили, и не задавал лишних вопросов.

— От тебя пахнет так, словно ты только что вышла из туалета ночного клуба, — сказал мне Бруно через решетку. За последние три смены он, наверное, впервые видел женщину и очень обрадовался этому факту.

— Бруно, ты не поверишь, если я расскажу, — ответила я.

— Как знать. — усмехнулся он. — У меня у самого дочь-подросток.

Мы оба рассмеялись, как будто это на самом деле смешно.

Я сняла с Джоша оковы и оставила цепи и браслеты у Бруно. Затем отвела Джоша в камеру. Пока мы шли к лазарету, он не проронил ни слова. Когда я заперла дверь его камеры, он сел на койку и опустил голову, его лицо было расслабленным и не выражало больше никаких эмоций. Я даже не попрощалась с ним.

Вместо этого я подошла к двери соседней камеры. Чтобы заглянуть в нее, требовалась некоторая сноровка. В двери каждой камеры лазарета находилась щель на уровне глаз. Безусловная роскошь дли всех, кто привык к жизни в общем блоке с его решетчатыми дверями и холодными каменными стенами. Я посветила фонариком внутрь и увидела Кроули, сидящего на унитазе со спущенными штанами. Он усмехнулся, заметив луч моего фонарика. Кроули, худой и костлявый, весь в татуировках, напоминал бывшего наркомана: темные затуманенные глаза, длинные сальные волосы, щетина на подбородке. Широкая перевязь вокруг груди поддерживала его правую руку в гипсе, которая торчала, как сучковатая ветвь дерева, а пальцы покоились на краю умывальника. Здоровой рукой он упирался в стену, словно комнату раскачивало, как корабль во время шторма.

— Вы как раз вовремя, — сказал он. — Я все думал, кто мне подотрет задницу.

Я ничего не ответила. Лишь отошла от камеры и направилась по коридору мимо камеры Джоша, не забывая светить фонариком в каждую дверь, словно делала обход. Большинство зэков спали, свернувшись калачиком, или лежали на спине и смотрели в потолок. Слабые, бесхарактерные, старые людишки.

Через три камеры от того помещения, где находился Джош, я увидела ужасную картину. Его звали Дональд Лори, но мы все называли его Жильцом. Его жирное, обрюзгшее тело полулежало на койке, он был оглушен снотворными. Вместо пальцев на его распухших ногах и руках остались только мягкие шишки, черты его лица были почти полностью стерты. Деформация началась снизу, с правой щеки, с того места, где когда-то была челюсть, затем она уничтожила небо, нос и разделила бороздой лоб на две неравные части. Он склонил голову набок и принюхивался, как слепой. Этот человек пытался совершить самоубийство, но ему не повезло. Пуля сыграла с ним злую шутку, так и не выполнив своей работы. Жилец был объектом для постоянных шуток и насмешек со стороны надзирателей, которые предлагали новичкам после обеда сделать обход в лазарете.

Иногда ты забываешься. Во внешнем мире происходят катастрофы, странные события и происшествия. Но только не здесь. Дитмарш населяют чудовища.

Он долго сидел на краю матраса и молчал. Потрясения прошедшего дня причиняли ему почти что физическую боль. Затем он убрал маленькую графическую новеллу Кроули в щель в столбике его кровати и начал раздеваться. Когда спустилась ночь и все шорохи стихли, он услышал шепот. Это Кроули из соседней камеры спрашивал, как все прошло. Не получив ответа, он повторил вопрос громче. В его голосе слышалось волнение. Чувствуя себя виноватым, усталым и растерянным, Джош попросил Кроули оставить его в покое.

Он замолчал, чувствуя страх и опустошенность и надеясь, что Кроули все поймет. Полчаса спустя он услышал стук и увидел, как что-то мелькает у щели его двери. Нечто похожее на мотылька, бьющегося об оконное стекло. Он то появлялся, то исчезал. Джош встал, протянул руку и лишь с третьего раза поймал привязанный за нитку спичечный коробок.

За спичками он нашел свернутую серебристую бумагу с марихуаной внутри. Это был подарок. Знак перемирия. Жест дружбы.

— Спасибо, — произнес он в тишине, но ему никто не ответил.

Джош сел на кровать, раздумывая, что делать. Можно ли включить в камере свет? Курение запрещено. Для этого есть специальный участок во дворе, где одновременно могут собираться не более двадцати человек. Он видел, как иногда зэки, которым надоедало ждать своей очереди, развязывали драку. Медлительного курильщика вытаскивали из круга и жестоко избивали. Джош все еще ощущал запах рвоты. Его одежда лежала на полу, он хлюпал носом от холода, у него началась эрекция, и он был доведен до отчаяния горем и одиночеством. Маленькая порция марихуаны — самое лучшее лекарство. Он два раза чиркнул спичкой, и все было сделано. Искра вспыхнула в его пальцах, и мир вокруг закружился в веселом водовороте.

Сон все не шел, поэтому Джош взял блокнот и принялся рисовать, прижав к плечу фонарик. В библиотеке он нашел точно такую же книжку, которая была у него в детстве. «Книга троллей» Д’Аулаира. Эта история напомнила ему о его собственной жизни в тюрьме, и он рисовал некоторых зэков и охранников в виде чудовищ. Тролли были повсюду: грубые и страшные, грязные и жестокие, огромные и безобразные. У некоторых было по двадцать голов. У других — длинные носы, кривые зубы и хвосты. Одни тролли носили головы в руках. У других был один глаз на целую компанию. И у троллей не было души. Они варили в котлах людей и сторожили сокровища в своих пещерах. Они выходили только по ночам и сгорали на солнце.

Глава 4

Отчитавшись о поездке, я подвела итог рабочего дня и похвалила себя за то, что мне удалось соблюсти формальную дисциплину. Мировоззрение зэков подобно вирусу, оно в любой момент может проникнуть в твой мозг, стоит хоть немного расслабиться. В течение нескольких дней я раздумывала о том, стоит ли сообщать Уоллесу о комиксе Джоша и Кроули. Но я не доверяла Уоллесу, и мне не хотелось, чтобы ему стало известно, как мучительно давалось мне это решение. В конце концов, я оказалась в этом двусмысленном положении по его вине. К тому же кто знает, к чему это приведет. Меня тревожила дружба Кроули с Джошем. Вряд ли Кроули станет просто так тратить время на столь мелкую и малопривлекательную рыбешку. Впрочем, осужденные на большой срок уголовники часто используют новичков в качестве курьеров или мальчиков на побегушках. Причины и цели подобных поступков можно установить легко, и все равно я не могла избавиться от этих мыслей.

Джош по-прежнему вызывал смешанные чувства. Меня беспокоило, почему ему разрешили покинуть тюрьму, и я не могла забыть о том, какое потрясение он испытал, узнав о болезни отца. Его образ — совершенно подавленного и разбитого этим известием человека — до сих пор стоит у меня перед глазами. Обычно меня мало интересуют зэки, но однажды вечером, когда я потягивала уже третий стакан мерло и проходила занятия на онлайн-курсах по правам заключенных, я не удержалась, отвлеклась от тестирования и решила поискать в Интернете сведения о Джоше.

С появлением Интернета тюремная информация стала более доступной. По заведенному порядку в тюрьме нельзя говорить, за что тебя посадили. Подобная скрытность порождает множество слухов и намеков, которые превращаются к своего рода валюту, способную повлиять на репутацию того или иного заключенного. Большинство зэков — прирожденные лгуны и законченные подонки, они склонны врать о своей жизни, подчеркивать свои заслуги и скрывать самые отталкивающие эпизоды. Если, к примеру, ты скиннер — насильник-педофил, но никто об этом не знает, ты открыто заявляешь о своей ненависти к тем зэкам, которых подозревают в изнасилованиях, чтобы о тебе не пошли нехорошие слухи. Если окажешься слабаком или невзлюбят сокамерники, то на тебя навесят ярлык, над тобой будут издеваться или даже опустят, в зависимости оттого, какие сведения о тебе станут всеобщим достоянием. Если только не сможешь их опровергнуть или постоять за себя. Но теперь, когда кто-то из зэков хочет разузнать побольше о своем соседе, которого посадили в последние пять или десять лет, ему всего лишь нужно попросить знакомых на воле поискать информацию в Интернете и сообщить результаты поиска во время следующего визита. Нам постоянно приходится иметь дело с последствиями подобных «медвежьих» услуг.

Я довольно быстро смогла составить собственное досье на Джоша, ориентируясь на статьи, которые удалось отыскать. Он осужден на двадцать пять лет за убийство первой степени. Вердикт показался мне очень суровым, учитывая возраст парня и то, что многие рецидивисты за подобные преступления получают в два раза меньше, но я видала и четырнадцатилетних, осужденных на пятьдесят лет. Иногда молодым преступникам выносят жестокий приговор, словно желая сказать миру — берегитесь, правосудие не дремлет и каждый получит по заслугам.

Жертву звали Стефани Патчет — его девушка, или, по некоторым сведениям, бывшая девушка. Рифф застрелил ее из пистолета своего отца вечером, после ссоры в доме ее родителей.

Я сразу представила эту картину. Несчастный случай. Драка. Пистолет случайно выстрелил. В ранних версиях это называли трагедией, позже в статьях все описывалось как преднамеренное, ужасное и заранее спланированное убийство, которое преступник пытался списать на юношеские переживания. Подобное утверждение возникло позже, когда в машине Джоша был найден блокнот с рисунками порнографического характера, которые доказывали его преступные намерения. Примеров рисунков приведено не было, но я увидела фото погибшей — милое, улыбающееся лицо в обрамлении светлых волос. Журналисты часто выбирают подобные фотографии, когда хотят канонизировать жертву.

Я была потрясена, узнав, что Джош убил свою девушку и что его рисунки сослужили ему такую дурную службу. Учитывая его робкий нрав и относительно благополучную обстановку в семье (не считая того факта, что отец скрыл от него свою смертельную болезнь), я совсем не удивилась, что его преступление не имело ничего общего с деятельностью организованных группировок или торговлей наркотиками. И все же эта новость разозлила. Уоллес, не предупредив, послал меня сопровождать лживого опасного труса, склонного к психологическим манипуляциям и отбывающего срок за убийство женщины. Я ненавижу убийства, совершенные из-за страсти. Почему несчастная любовь часто заканчивается так плачевно? Меня тошнит or молодых мужчин с их больным воображением и неумелыми попытками взять ситуацию под контроль, которые приводят к ужасным последствиям.

Или мне просто нравится ненавидеть на расстоянии? Моя работа предоставляла такую возможность. Презрение — один из видов нашего оружия. Строгие правила, которым все должны следовать, в какой-то степени лишают тебя индивидуального подхода, но меня это устраивает.

В чем-то я похожа на Джоша. В моей жизни также было много неопределенности. В свои тридцать девять лет я все еще оставалась довольно хорошенькой, правда, один глаз у меня был чуть ниже другого, но я носила челку, которая закрывала его. Я могла постоять за себя, но не знала определенного боевого искусства. Два раза в неделю занималась йогой, любила бурбон и знала, как попасть дубинкой в болевую точку на локте. Когда-то я была замужем, но брак не оставил видимого следа в моей жизни. Я старалась следовать правилам, но никогда не цеплялась за них. Окончательное понимание всего этого пришло ко мне лишь в тот момент, когда бутылка с вином опустела.

Неудивительно, что на следующее утро меня тошнило, а мое внимание было рассеянно. Тогда и случилась эта драка.

Мне поручили дежурство в смотровой башне. Я должна была следить за двором, а также осматривать покрытые шифером и окруженные колючей проволокой крыши корпусов и даже нелепый стеклянный купол. В мои обязанности входило: отслеживать любые подозрительные перемещения, наблюдать за территорией, не видной с земли, предупреждать коллег-надзирателей, если им грозила опасность; открывать предупредительный огонь, если замечу, что началась потасовка. Проще говоря, я исполняла роль строгого и неусыпного глаза Божьего. Большинство надзирателей обожают такие дежурства — вся масть в твоих руках, но при этом ты в абсолютной безопасности и можешь позволить себе роскошь немного поскучать. Но меня выматывала подобная изоляция наверху. Я наблюдала за зэками, надзирателями, а также за гражданскими и думала о том, что для тех, кто снизу, я кажусь такой же маленькой, как они для меня сейчас, и ругала себя за подобные мысли.

Наверху башни имеется кабинет, заставленный серой мебелью и обитый голубоватым металлом. Но я предпочитала оставаться на свежем воздухе, даже в такой мороз. Я стояла на платформе на высоте шести этажей над землей и старалась сохранять бдительность, насколько это возможно при таком тяжелом дежурстве. В ясный день ты можешь видеть все, что происходит за стенами тюрьмы. Ты видишь леса, поля, узкую извилистую реку, фермерские земли за ней и вдалеке смутные очертания города. Но в этот день видимость была плохой. Небо заволокли низкие облака. Все вокруг потемнело, и каждый звук казался приглушенным, будто двор был котлом, который накрыли крышкой. Затем пошел снег, первый в этом году, и Дитмарш превратился в сказочный замок.

В такие минуты очень трудно сосредоточиться. Именно это со мной и случилось. За первыми снежинками последовал настоящий снегопад. Снежинки словно не падали с неба, а возникали из молочно-белой мглы. Отплясывали передо мной экзотический зимний танец, пробуждая поэтический настрой, хоть и давно забытый, но не чуждый мне. Снег падал тяжело и быстро наметал сугробы. Красота, глаз не оторвать. Зрелище так захватило меня, что я забыла об осторожности и о необходимости следить за перемещениями во дворе. Башня казалась мне замком. Канава во дворе — рвом, окружающим крепостную стену. Купол — хрустальным дворцом. А кто же я? Вряд ли принцесса — моя униформа не соответствовала этому сентиментальному образу.

Я полностью погрузилась в мечты, и вой сирен, внезапно разорвавший воздух, застал меня врасплох. Сначала никакого ответа на сигнал не последовало, но через несколько секунд двери распахнулись, и зэки высыпали во двор, как мальчишки, выбегающие из школы во время перемены. Неожиданно они замерли, пораженные сменой погоды. Вытягивали руки и раскрывали рты, пытаясь поймать снежинки. В эту минуту они вели себя непосредственно, как дети, и свирепый внешний вид этих людей казался совершенно неуместным и даже прискорбным в снежной романтике зимнего дня. Да, это правда — иногда начинаешь смотреть на них как на старых знакомых.

Я заморгала, чтобы лучше разглядеть их сквозь метель. Зэки уже не двигались обычным размеренным шагом по строго определенному маршруту. Казалось, никто не обращает на это внимания, но вызванное снегом замешательство встревожило меня: ситуация складывалась нештатная и требовала особой бдительности. Движение восстановилось через двенадцать минут — ровно на две минуты позже, чем обычно, и я наконец-то с облегчением вздохнула. Во двор из образовательного центра, расположенного в старом корпусе, вышла группа заключенных. Какие-то занятия закончились, и «прилежные студенты» пошли на прогулку. Они уже не вызывали у меня тревоги, поскольку группа была небольшая. Было даже забавно наблюдать, как они начали сгребать снег, а затем в воздухе полетели снежки, как стрелы из осажденной крепости. Я взяла в руки бинокль, чтобы лучше все рассмотреть, и с удивлением заметила в этой группе Джоша. Он выглядел немного смущенным, хотя игра была совсем детской, и стоял в стороне, засунув руки в карманы.

Затем я увидела, что Кроули тоже играет в снежки. За ним погнался какой-то мужчина с целой пригоршней снега. Кроули метнул снежок. Он двигался странно, словно в замедленной съемке, выгибая тело, будто оно на шарнирах. Его преследователь также казался весьма неуклюжим. Я узнала в нем Роя Дакетта — одноногого зэка, работающего на кухне, которого все знали Хромым. Наблюдая за ними, я подумала, что они похожи на участников пара-олимпийских игр. Снежок ударил Кроули в спину, он повернулся и подождал, пока Хромой подбежит к нему. Затем они сцепились. Хромой поскользнулся и завалился на спину, а Кроули набросился на него и стал бить головой о землю. Я подумала, что подобная драка выходит за рамки дозволенного, но двое стоящих в стороне надзирателей не сочли своим долгом вмешаться. Между тем в потасовку ввязался третий заключенный. Мне это не понравилось, и я велела надзирателям разнять их. С ужасом заметила, что третий зэк стал вдруг яростно дергать рукой вперед и назад, словно наносил удары острым предметом.

Мне хватило несколько секунд, чтобы зайти в будку и достать штурмовую винтовку, тяжелую, но хорошо сбалансированную. Я прицелилась. Заключенные окружили дерущихся, но надзиратели по-прежнему ничего не предпринимали. Кто-то должен был взять ситуацию под контроль, поэтому я вмешалась и выстрелила. Я надеялась, что выстрел напугает их и заставит остановиться. Да, выстрел они услышали — все подняли головы и с испугом осмотрелись. Но тут же вернулись к драке. И тогда Кроули сделал нечто такое, что заставило его противника издать отчаянный крик, а третий нападающий пополз прочь.

Драка принимала серьезный оборот. Офицеры охраны находились рядом, они могли быстро положить конец этому безобразию, оттащить Кроули в сторону или задержать его, но никто по-прежнему не двинулся с места. Кроули бросился на третьего дерущегося и прижал его коленом к земле. Одна рука по-прежнему была в гипсе, но здоровой рукой он стал молотить его с такой силой, словно собирался расколоть кусок льда. Я прицелилась в сугроб рядом с Кроули и приготовилась разрядить винтовку.

И я бы точно выстрелила, но во дворе появился еще один человек. Какой-то гражданский, или «слабая сестричка», как мы их называли. Он появился внезапно и сделал то, на что у надзирателей не хватило ни желания, ни смелости. Он прижал Кроули к земле и выкрутил ему здоровую руку, предоставив надзирателям возможность или повод наконец-то проявить себя и пустить в ход кулаки и резиновые дубинки.

Два надзирателя довольно грубо оттащили Кроули в сторону. Еще с полдюжины попытались уладить ситуацию, хотя на самом деле все уже было кончено. Я по-прежнему стояла у ограждения и наблюдала за их неуклюжими попытками восстановить порядок. Падающие снежинки по-прежнему зачаровывали, и я не могла отделаться от мысли, что Джош предвидел возможное начало драки. Что здесь, черт возьми, только что произошло?

Я вдруг подумала, что тот комикс был не просто фантазией, но и своего рода попыткой одного самоуверенного зэка найти выход своему раненому самолюбию через эту полную пафоса историю. Меня поразило, что Кроули ввязался в драку вскоре после моего с Джошем разговора, как будто я тогда чего-то не поняла.

Я попыталась проанализировать ситуацию, но мои размышления ни к чему не привели. Люк у моих ног открылся — моя смена пришла на пятнадцать минут раньше, чем следовало. На лестнице появился маленький надзиратель с заспанными глазами. Он сразу пожаловался на чертов мороз и расспросил меня о случившемся. Я кратко рассказала все, что видела, и поделилась своим философским наблюдением:

— Кто знал, что они теперь прячут ножи в снежках.

— Чертова зима, — кивнул он. — Ладно, иди пиши отчет и освободи мне башню.

Я спустилась вниз и прошла через туннель в административный корпус. Но вместо того чтобы заварить себе кофе, усесться за стол и приступить к отчету, я решила осмотреть место происшествия и вышла во двор.

Зэков здесь уже почти не было, зато двор заполнился офицерами охраны и гражданскими. Я заметила помощника начальника тюрьмы, юриста, врачей. Джоша нигде не было видно, вероятно, его увели в камеру вместе с другими заключенными. Спринтер, остановивший драку, все еще оставался во дворе. Надзиратели окружили его плотным кольцом и громко ругались. Я узнала в этом человеке «брата» Майка — священника, который работает у нас педагогом и проводит курс художественной терапии. Сразу вспомнила, как Джош рассказывал об этих занятиях — на них все очень хотели попасть.

Трое санитаров и смотритель Уоллес склонились над телом человека, напавшего на Кроули. Его лицо превратилось в кровавое месиво, а широкая грудь тяжело вздымалась, будто он задыхался. По долетающим до меня репликам я поняла, что это Лоуренс Элгин, один из «викингов» — так мы называем участников группировок белых расистов. Я, решив принести хоть какую-то пользу, стала осматриваться по сторонам и заметила Хромого — одноногого заключенного, с которым Кроули играл в снежки. Он все еще сидел на земле, и никто не обращал на него внимания. Его здоровая нога и протез были разведены в стороны. Из носа и ушей текла кровь, и я подумала, что Кроули мог нанести ему серьезные увечья, когда бил головой о землю. Когда я приблизилась, он широко улыбнулся.

— Привет! — Он показал на красный снег у себя между ног: — Кажется, у меня пришли месячные.

Подобные шутки часто отпускаются в моем присутствии, ведь я женщина в доме, полном мужчин, поэтому я решила, как всегда, проигнорировать замечание.

Делать мне было абсолютно нечего, и я не могла найти повод оставаться во дворе. И все же я не спешила покинуть по место. Бродила по двору и вдруг заметила на примятом снегу зубную щетку, забрызганную кровью, и красное пятно под ней. Я наклонилась и осторожно взяла ее двумя пальцами, держа рукояткой вверх. Щетина на ней истерлась or длительного использования, но рукоятка была изогнута и заточена, превратившись в смертоносное острие.

— Смотритель Уоллес! — крикнула м. Мне хотелось показать ему, что я нашла оружие.

Санитары перекатили тяжелую тушу Элгина в брезентовые носилки и унесли. Уоллес не пошел за ними, но, вместо того чтобы подойти ко мне, присоединился к надзирателям, окружившим брата Майка. Разговор шел на повышенных тонах, пока не вмешался смотритель Уоллес. В его присутствии все тут же умолкли.

Мои ноги стали затекать и болеть от долгого сидения на корточках. Наконец Уоллес подошел ко мне. Я показала находку.

— Оставьте это для полицейских. — заявил он, имея в виду тюремную полицию, которая расследовала преступления, совершенные заключенными. — Вы были на дежурстве, когда все произошло?

— Наблюдала с юго-восточной башни.

— Решили прогуляться здесь после смены? — спросил он. — Но я не помню, чтобы сюда вызывали отряд быстрого реагирования.

Несмотря на колкое замечание в свой адрес, я прекрасно знала, что ничего не нарушила. Во двор вышли другие надзиратели и присоединились к своим товарищам. Уоллес всегда был против подобного поведения. Он считал, что офицеры охраны не должны отвлекаться на подобные инциденты: не исключено, их подстраивают специально, чтобы отвлечь от более важных, заранее спланированных действий. Но надзиратели любят собираться группами, для них это естественно. С одной стороны, мы — обычные зеваки, но вместе с тем нами руководит инстинкт самосохранения. Что бы нас ни ожидало, мы всегда должны быть начеку и стараться держаться имеете.

— Нет, сэр, — ответила я.

Вот так. Никакой похвалы за то, что я нашла нож, никакой благодарности, что не позволила, чтобы его растоптали санитары или замело снегом.

Он встал, мрачно осмотрелся по сторонам, не скрывая разочарования.

— Уведите отсюда брата Майка, — приказал он, призывая меня сделать хоть что-нибудь полезное.

— Есть, — ответила я.

Я встала и направилась к группе линчевателей. На фоне надзирателей в форме брат Майк казался маленьким в своем вязаном свитере. Я не часто общалась с гражданскими, но и не всегда соглашалась с офицерами охраны, если речь шла только о солидарности. Я понимала, что брат Майк превысил полномочия и с этой точки зрения заслужил возмущенные высказывания в свой адрес. Еще бы: он без предупреждения вмешался в опасную ситуацию, повлиял на ход драки и мог спровоцировать новую потасовку. Но на самом деле это была полнейшая чушь, коллективная попытка прикрыть свои задницы. Брат Майк не нарушил их тщательно спланированную политику невмешательства, он просто утер им нос, проявил мужество, которого недоставало остальным.

Я решила прекратить все это и резким тоном заявила, что должна препроводить брата Майка в офис смотрителя Уоллеса. Схватив его за локоть, заявила коллегам, что свой праведный гнев они смогут излить позднее. Я повела парня через двор как арестованного. Зайдя с ним внутрь корпуса, стала сбивать снег с ботинок, поглядывая на брата Майка. Небольшая седая бородка и коротко стриженные волосы. Кожа на лице и лбу сморщенная и обветренная. Когда бежал по двору к Кроули, он показался мне таким энергичным, таким ловким и целеустремленным, но сейчас выглядел старым и безучастным.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я. — Ничего не болит? Вы не ранены? — Я видела, как он выкрутил руку Кроули и прижал его к земле. Он мог растянуть или повредить себе связки.

Но брат Майк развеял мои опасения:

— Если что и пострадало, так это мои уши от грубой брани.

Я всегда испытывала симпатию к пожилым людям, которые стараются оставаться энергичными и бодрыми, несмотря на возраст. Но мои коллеги обошлись с ним сегодня достаточно грубо, и я не сомневалась, что они выльют на него еще прилично грязи и долгое время он будет для них чем-то вроде козла отпущения. Поэтому мне хотелось побыстрее отделаться от него, пока никто не заметил, что мы ведем дружеский разговор, тем более что обида еще слишком свежа.

— Идите, вам нужно согреться. А мне еще предстоит писать отчет и заканчивать дежурство.

Он даже не двинулся с места. Удивился, что отпускаю его.

— Разве вы не собирались отвести меня к смотрителю?

Он что, оглох, и мне надо все повторить?

— Я уверена, позднее он поговорит с вами, если захочет.

— Понятно. — Он попытался улыбнуться, но губы все еще дрожали от недавно пережитого потрясения. — Интересно, куда они увели его?

— Вы об Элгине? Наверное, в лазарет, — сказала я, подумав про себя: «А может, и в морг».

— Я о моем студенте, Джоне Кроули.

— Если он пострадал, то туда же. Если нет, его поместят в изолятор за драку. — Подобная забота стала раздражать, и захотелось поскорее уйти отсюда.

— Понятно, — ответил брат Майк и поблагодарил меня.

Мы расстались в коридоре между залом смотрителя и образовательным центром, и каждый из нас вернулся в свой мир.

Глава 5

Тогда я почти не имела представления о мире, в котором жил брат Майк, но свой собственный мир изучила досконально и прекрасно знала, как важно быть подозрительной и циничной и ни на что не надеяться. Иногда это помогало оправдать мое бездействие. Я не могла не думать о разговоре с Джошем и о его предупреждении, что у Кроули могут возникнуть неприятности из-за его комикса. Очень хотелось подойти к нему, отвести в сторону и спросить: «Ты это имел в виду?» — но у меня просто не было на это времени. Как правило, при возникновении чрезвычайной ситуации офицеры охраны не выясняют причины и мотивы заключенных, поскольку боятся, что их заподозрят в причастности. Кому интересны эти зэки? Тебе не нужно тревожиться, как возникло насилие, какими политическими идеями, чувствами или недоразумениями руководствуются заключенные, когда обдумывают свои грязные делишки. Наша работа — вовремя улаживать ситуации.

На следующее утро я размышляла по поводу всех этих ограничений, сидя в комнате для сбора улик за пуленепробиваемым стеклом в ожидании, пока заключенный Купер Льюис опорожнит свой кишечник. Мне сообщили, что во время свидания с родственниками Купер Льюис засунул в себя что-то, и я должна была выяснить, что именно.

Этот светлокожий мужчина с рыжей козлиной бородкой лежал на каучуковом матрасе в камере, которая была немного просторнее обычной. Он заложил руки за голову, смотрел в потолок и свистел, словно не в тюрьме находился, а лежал в чистом поле, наблюдая за проплывающими в небе облаками. От пояса до лодыжек он был накрыт белой простыней. Эта простыня и вызывала у меня подозрения: слишком тонкая и короткая, чтобы спать, но под ней Купер вполне мог проделать все, что ему нужно. За время работы в тюрьме я многое повидала, в том числе и то, как они доставали из себя разные предметы, чтобы потом снова проглотить их или засунуть себе в анальное отверстие. Но непонятным причинам — когда я читала закон о конфискации, то никак не могла взять в толк, что послужило основанием для подобного запрета, — сотрудник исправительного учреждения не имел права врываться в камеру, когда зэк вытаскивает посторонний предмет. Вместо этого, согласно протоколу, он должен ждать, пока заключенный встанет и добровольно высвободит объект, опорожнив содержимое кишечника в стеклянный унитаз. Процесс всегда был длительным и напоминал хитроумную игру в кошки-мышки между зэком, у которого уйма свободного времени, и офицером охраны, который должен терпеливо ждать, пока его подопечный отправится на горшок.

И наконец, какой-то законченный извращенец поставил кресло надзирателя из кожзаменителя с откидной спинкой прямо напротив койки зэка. Пока ты сидишь там, ожидая, когда все закончится, и бессмысленно глядя через стекло на зэка с инородным предметом в заднице, у тебя волей-неволей возникает желание откинуться назад, поднять ноги вверх. Слишком уж все это напоминает просмотр телевизора.

Главное, дождаться, пока заключенный заскучает еще больше, чем ты, соизволит прогуляться от своей бетонной койки до стеклянного туалета, сядет к тебе боком и опорожнит свой кишечник. Потом тебе нужно надеть толстые пожарные перчатки, запустить их в туалет и сделать вид, будто ты физик-ядерщик, исследующий радиоактивные материалы. И хотя плотная ткань прекрасно защищает руки от любых твердых объектов, я всегда страховалась и, прежде чем приступить к этому отвратительному делу, надевала сверху еще и латексные перчатки.

Иногда друзья и знакомые с любопытством расспрашивают о моей работе. Им хочется пикантных деталей, шокирующих подробностей. Но не думаю, что им было бы приятно узнать о реальном положении вещей. О том, каково женщине работать в подобном месте. Вряд ли им захотелось бы услышать о том, что делает Купер Льюис в комнате для сбора улик, или о действиях, которые приходится совершать, когда нет выбора. Они не желают, чтобы я рассказывала всю правду, в самых неприглядных подробностях. Вот почему мы называем гражданских «слабыми сестрами».

Мы с Купером Льюисом играли и «интеллектуальную» игру: он делал вид, что не замечает меня, а я — будто его персона очень важна для меня. Вдруг я заметила на стекле нацарапанный значок из комикса Кроули.

Вся внутренняя поверхность стекла, словно паутиной, была покрыта различными рисунками. Не знаю, почему некоторые сотрудники охраны спокойно наблюдают за порчей казенного имущества, пока заключенные с помощью острого предмета выражают свое негодование, но рисунков было очень много. Порнографические картинки с изображением полового акта иди отправление естественных потребностей. Просто бессмысленные круги, беспорядочные линии и кое-как нацарапанные непристойные стихи. Раньше я не обращала на это внимания, как не замечаешь обычно гудение ламп над головой. Но теперь прямо с оргстекла на меня смотрела тыква с треугольными глазами и ртом.

Я встала с кресла, чтобы получше рассмотреть ее. Льюис с тревогой глянул на меня, словно я дикий хищник, который подошел к нему слишком близко. Однако я так ничего и не смогла понять. Это был всего лишь неумелый, почти детский рисунок, нацарапанный на стекле, но все же он снова пробудил во мне смутные воспоминания. Где-то я уже видела этот значок. Только вот не могла вспомнить, где именно.

Я сидела, погрузившись в размышления, когда дверь открылась и на пороге появился пожилой надзиратель Рей Маккей.

Я всегда немного смущаюсь, когда меня застают за делами, не связанными напрямую с моими обязанностями. Вот и теперь почувствовала себя так, словно меня застукали голой в душе. Но Маккею, похоже, было все равно. Он как ни в чем не бывало подошел ко мне и спросил, что я готовлю, будто мы с ним на пикнике.

Я пренебрежительно фыркнула.

— Сам посмотри, — ответила я и, не теряя чувства собственного достоинства, вернулась на свой трон. Маккей развернул складной стул и сел рядом.

Нам наконец-то удалось испортить настроение Льюису. Он нахмурился — зэки всегда с тревогой воспринимают появление нового надзирателя — и снова начал что-то насвистывать себе под нос. Но теперь его мелодия звучала более злобно и враждебно. Я вполне допускала, что Льюис и Маккей уже встречались при далеко не самых приятных обстоятельствах. Это вполне в духе Маккея. Правила для него — пустяковое препятствие. Он знал в тюрьме каждый закуток и легко мог затащить туда заключенного для «разъяснительной беседы». Он регулярно и безо всякого зазрения совести валял дурака, в то время как другие лезли из кожи вон, чтобы выполнить свою работу. Однако в отличие от многих старых сотрудников тюрьмы, на которых я смотрела с презрением, я нежно любила этого человека. Он был для меня веселым дядюшкой, простым и добродушным, которого у меня никогда не было, но я всегда мечтала его иметь.

А еще, как говорится, с ним не приходилось скучать. Он с нетерпением рявкнул через стекло:

— Слушай, Купер, ты там что, пироги печешь?

У Льюиса лишь хватило ума предложить Маккею трахнуть самого себя.

— Почему они заставили заниматься этим меня? — спросила я у Маккея.

Это был риторический вопрос, и я получила на него риторический ответ:

— Потому что все говно подчиняется законам гравитации и падает вниз.

Неплохой девиз для нашей работы.

Маккей не производил впечатления человека, с которым можно вести задушевные беседы на интеллектуальные темы, но я знала, что он сообразительный и отличается широкими взглядами. Внешне Маккей напоминал ирландского полисмена со старой фотографии: плоское веснушчатое лицо, короткая стрижка, тяжелая складка на загривке. Одно ухо оттопырено и измято, словно по нему ударили чем-то тяжелым. В душе он был чувствительным, заботливым и очень обидчивым. Отличался вспыльчивостью, но с уважением относился к женщинам.

— Ты уверен, что он упакован? — спросила я.

Слово «упакован» весьма деликатно описывало ситуацию.

Маккей наклонился и посмотрел через стекло.

— Я смотрел запись. Он встречался в комнате для частных визитов со своей бабушкой и маленькой дочкой. Даже полный кретин догадается, что там установлены камеры, но у Купера не хватило мозгов, чтобы это понять. — заявил он. — Мы все видели. Все до мельчайших деталей.

Я поморщилась от омерзения. Маленькая девочка. Бабушка. Казалось, куда уж хуже? Впрочем, я регулярно и самым невероятным образом убеждалась в обратном.

— Это какое-то новое поветрие. — заметила я, — просить бабушку, чтобы она принесла тебе дозу?

Маккей повернулся ко мне:

— Милочка, речь идет не о наркотиках. Он засунул в себя мобильный телефон. Разве тебя не предупредили? — Поняв, что мне ничего не известно, он рассмеялся. — Ребята хотели увидеть выражение твоего лица. Вот тупые ублюдки. У тебя мог бы случиться сердечный приступ.

Некоторое время я молчала, пока до меня дошел смысл того, что я только что услышала.

— Он засунул в себя мобильный телефон?

Маккей кивнул:

— Да, кажется, это был «Самсунг».

— Господи. — пробормотала я.

Чего только они не засовывают себе в задницу. Я каждый раз с ужасом убеждалась, что нужда заставляет людей проявлять чудеса изобретательности.

— Да, Купер поначалу тоже не поверил. Он весьма скептически отнесся к предложению бабушки. Сказал: «Бабуля, он ни за что не влезет в мой зад». А она ответила: «Да нет, внучок, влезет. Я сама попробовала, прежде чем нести его сюда».

Я лишь моргнула от удивления.

— Она засунула телефон себе в задницу, а потом предложила ему сделать то же самое?

— Чтоб мне пусто было, У него ушло на это минут пять. Мы, как могли, поддерживали. А он все повторял: «Бабуля, у меня ничего не получится», а она велела ему не останавливаться и толкать глубже. Потом Купер переменился в лице, попрощался и быстро вышел. Мы схватили его, когда он проходил контроль. А теперь посмотри на него. Насвистывает как ни в чем не бывало.

— А ты не смог удержаться и пришел посмотреть.

Маккей кивнул:

— Да. Еще ни разу не видел, чтобы кто-то срал телефоном.

Прошла минута.

— Если бы мы знали номер, то могли бы позвонить. — предложила я.

— Честное слово, судья! Мы просто хотели поговорить по телефону! — Он весело засмеялся и подождал еще немного.

Сама не знаю почему, вероятно, из желания подумать о чем-то другом, кроме Льюиса и его телефона, но я вдруг прервала молчание и спросила Маккея, чем он занимался в последние дни кроме работы.

В тот момент я пожалела, что так мало знаю о личной жизни Маккея. Существовала ли миссис Маккей, и где он живет: в доме, полном ребятишек, или, что вероятнее, в тесной однокомнатной квартирке, где на дне кухонного стола под грудой документов похоронено свидетельство о разводе? Он тоже мало знал обо мне, хотя иногда поддразнивал меня, расспрашивал о моих мужчинах и о безумных выходных. Разговоры на личные темы были запрещены в тюрьме, особенно в присутствии зэков. Они, подобно паразитам, впитывали информацию и придумывали изощренные способы, как использовать ее против тебя. Но Маккей не придавал этому значения.

— Хочешь сказать, когда я не жду, пока кто-то обосрется? — спросил он.

Более удачного ответа от него не приходилось ожидать.

— Люблю наблюдать за птицами, — сказал он.

Я бы не так удивилась, если бы он сказал, что заключенный Купер Льюис засунул в себя микроволновку. Он любит наблюдать за птицами. Иногда одно маленькое известие может полностью изменить твой взгляд на человека.

— Ты шутишь? — спросила я. — Ни за что бы не подумала.

Маккей посмотрел на меня так, словно я придуривалась.

— Да, наблюдать за птицами. Ты спросила, я ответил. Я — казначей в обществе «Лесной певун».

Мое недоумение немного обидело его, но что он ожидал? Я еще могла представить, как он в камуфляжной куртке поджидает в засаде оленя, или выпивает в палатке для любителей зимней рыбалки, или играет в казино. Но чтобы Рей наблюдал за птицами?

Беседа не клеилась, и я попыталась исправить положение.

— А я сейчас как раз читаю «Убить пересмешника», — сказала я.

Книга не о птицах, но косвенно имела к ним отношение, поэтому я решила, что такой человек, как Рей Маккей, обязательно оценит шутку.

Но Маккей уставился на меня с ужасом.

— Что случилось? — недоуменно поинтересовалась я.

— Что это, черт возьми, за книга? — спросил он.

Тогда я поняла, что такое заглавие может встревожить любителя птиц, который никогда ничего не слышал о книге. Поэтому я начала сбивчиво и смущенно объяснять, что книга «Убить пересмешника»[2] вовсе не об убийствах птиц. Однако в романе есть цитата, где говорится о том, что даже убийство пересмешника является грехом.

Тогда Маккей скачал:

— Кали, я пошутил. Я тоже люблю Грегори Пека.

Я назвала его ублюдком и замолчала, чувствуя облегчение и вместе с тем немного смутившись. Я часто ощущала свое превосходство над мужчинами, с которыми работала, но в такие минуты понимала, что они догадываются, какого я о них мнения.

Прошло еще несколько минут. Льюис перестал прислушиваться и заерзал на койке, стал подтягивать колени к груди. Разумеется, природа брала свое. Впрочем, другого развития событий невозможно было представить.

— Рей, зря ты здесь сидишь со мной. — Я надеялась, что мои слова не прозвучат слишком высокомерно. — Все в порядке, это же моя работа.

— Ты шутишь? Я ни за что такое не пропущу. А ты иди пока, припудри носик или побей какого-нибудь заключенного.

— Ты сам им займешься? — спросила я.

Маккей кивнул:

— Да, я серьезно.

— Вот это, я понимаю, дело.

Однако я не двинулась с места. Меня мучили сомнения и подозрения. Мне казалось, Маккей хотел, чтобы я ушла из комнаты. Большинству надзирателей приходится идти на должностные нарушения. Зэки полностью выматывают тебя своим пассивным или активным сопротивлением, поэтому, если ты хочешь, чтобы дежурство прошло без неприятностей, приходится идти на уступки. Ты делаешь им небольшие одолжения, чтобы, в свою очередь, получить от них помощь: они быстрее расходятся вечером по камерам, содействуют тебе в случае чрезвычайных ситуаций. Но очень скоро подобные одолжения становятся объектом торговли, а ты уже перестаешь замечать различия: вы превращаетесь в коллег, возможно, ты даже начинаешь работать на них. Маккей презирает зэков, но, похоже, и к себе относится без особого уважения. Поэтому я воспользовалась случаем и задала вопрос, который давно мучил меня:

— Ты когда-нибудь слышал о зэке по кличке Нищий?

Маккей не отреагировал и даже не отвел взгляд, но я заметила тревогу в его глазах.

— Конечно, знаю, — ответил он. — Он сидел здесь десять лет.

Странно, я не знала никакого Нищего. Не слышала этого прозвища прежде, но считала, что это какое-то словечко из постоянно развивающегося, изменчивого тюремного жаргона. Не ожидала получить такой простой ответ. Век живи — век учись.

— Ты шутишь? Кто же это?

Маккей подался вперед, не сводя глаз с Льюиса, и пожал плечами.

— Этого сукина сына звали Эрл Хаммонд.

Он замолчал, и я подумала, что это все. Но Маккей просто бросил затравку, горькая правда вырвалась на поверхность как лава:

— Это произошло в середине восьмидесятых. Разумеется, он был членом преступной группы. Но ничего выдающегося. Потом пырнул ножом надзирателя Тони Бакера, проработавшего здесь пятнадцать лет. Ударил его больше пятидесяти раз. Мы похоронили Хаммонда в тот же день, что и Бакера, отвели его в Город, выгнали оттуда других засранцев и оставили гнить там, в полной изоляции, следующие три с половиной года. Можно сказать, с того момента Хаммонд стал нашим любимым объектом для издевательств. Если неудачное дежурство, на тебя выплеснули утку с мочой или смотритель устроил головомойку, ты всегда мог спуститься в Город и хорошенько вздрючить убийцу полицейского. Потом мы говорили, что он сам просил нас об этом. «Как там Хаммонд?» — «Он умолял поколотить его!» А затем какая-то долбаная «слабая сестричка» занялся его делом, и однажды посреди ночи его вывезли из нашей тюрьмы, чтобы мы не подняли шума. Но это было почти двадцать лет назад. Откуда ты о нем узнала?

Мне было стыдно в этом признаться.

— Из комикса.

Маккей посмотрел на меня так, словно я призналась о любви к Куперу Льюису.

— Его нарисовал один заключенный. — пояснила я.

Теперь мне многое стало ясно. Это была пропаганда.

Четыре степени жестокости. Все те беззакония, которые творились в отместку за убийство надзирателя.

— Какой урод это сделал?

В эту минуту я впервые испытала дурные предчувствия. Могла ли я предположить, что Маккей так отреагирует на мои слова? У меня не было выбора.

— Джон Кроули.

Маккей кивнул.

— А, тот любитель подраться во дворе. Тогда все ясно. — И он снова посмотрел на Купера Льюиса.

Я подождала немного, но сомнения подтолкнули меня к дальнейшим расспросам:

— Что ясно?

Маккей с непониманием посмотрел на меня.

— Ты знаешь, почему человек, нарисовавший комикс про Хаммонда, устроил потасовку во дворе?

— Господи, Кали, откуда мне знать?

Недоверие в его голосе поставило меня на место. Я подумала, что Маккей говорит о связи между двумя событиями, но на самом деле ему просто было все равно.

Минуту спустя он начал закипать:

— Мне надоело ждать этого урода!

Но мне показалось, что он злится на всех и вся: на Льюиса, на Дитмарш и на меня.

— Я подожду, — сказала я, играя роль примиряющей стороны в мире, полном жестоких мужчин.

— Не стоит, иди. Я собираюсь немного ускорить процесс. Есть же и другие способы простимулировать.

Используя нашу дружбу, он пытался избавиться от меня, чтобы уладить какие-то свои дела. В глубине души мне было его жаль. Я понимала, что когда-нибудь подобное произойдет с каждым из нас. И это становилось источником нашего постоянного раздражения.

Я не смогла удержаться:

— Почему Льюис засунул телефон себе в задницу, Рей?

— Не знаю, — ответил он, но теперь его голос звучал более сухо. — Может, хочет поговорить с адвокатом…

Купер Льюис сел недавно, и ему вряд ли удалось завоевать высокий статус среди зэков. Разве что он смог стать бегунком — человеком, который оказывает разные услуги и берет на себя чужую вину. Маккей знал об этом.

— Как думаешь, для кого Льюис принес телефон?

Улыбка Маккея была холодной, словно он говорил: «Лучше даже не суйся в эту дыру».

— Милочка, нельзя же так серьезно относиться к работе, — сказал он.

Я вытащила из кармана резиновые перчатки:

— Это тебе. — Я бросила их перед ним, стараясь показать, что мне все равно.

Я подозревала, что Рею Маккею они не понадобятся и заключенный Купер Льюис сохранит свой телефон.

Глава 6

Моя смена закончилась в четыре. Но вместо того чтобы поскорее покинуть стены тюрьмы, сесть в автомобиль и умчаться прочь со скоростью восемьдесят километров в час, оставляя стены Дитмарша далеко позади, так чтобы их можно было разглядеть разве что в зеркале заднего вида, я совершила поступок, выходящий за рамки моих привычных обязанностей. Я посетила брата Майка. По дороге сочинила относительно правдоподобную историю, почему решила прийти к нему. В конце концов, именно я увела его со двора, хотя обычно офицеры охраны не особенно заботятся о судьбе гражданских, работающих в исправительном учреждении. Истинный мотив моего визита лежал у меня на сердце тяжелым грузом. Я хотела искупить вину за то, что проигнорировала предупреждение Джоша, когда мы сидели в машине смотрителя. Я хотела разделить ответственность за события, свидетелем которых стала и которые имели отношение к драке во дворе. Мне хотелось получше разобраться в случившемся, поскольку это выходило за рамки моего понимания.

Студия, где располагался кружок живописи, находилась в образовательном центре, занимающем восточное крыло. Когда я переступала его порог, мне показалось, что я в буквальном смысле слова предаю коллег. Здесь было всего два этажа, и до 1979 года в восточном крыле содержались заключенные, пока однажды они не взбунтовались, захватив власть и убив четырех надзирателей во время осады. Этот серьезный мятеж, во время которого погибли всего двое заключенных, привел к большим недостачам в тюремных бухгалтерских книгах. Чтобы уничтожить следы разрушения, стены между камерами были снесены и создан длинный коридор. В работах участвовали сами заключенные. Позднее было принято решение провести перестройку, снести все стены и закрасить краской все мрачные воспоминания о том печальном событии, а затем построить на месте камер новые классные комнаты и офисы. У «слабых сестричек» появилась своя территория, где они могли проводить психологические консультации на тему, как контролировать гнев, а также групповую терапию. Так западное крыло стало символом толерантности и постоянным напоминанием о нашем поражении.

Дверь в его студию была открыта. Я никогда не бывала здесь прежде и поразилась, каким просторным оказалось помещение. В мастерской стояли широкие столы и высокие стулья, комнату освещали большие зарешеченные окна, выходящие во двор. Я позвала брата Майка, но мне никто не ответил, поэтому я решила пройтись по комнате и посмотреть на рисунки, если их можно так назвать. Как ни странно, висящие на стенах рисунки и живописные работы оказались более мягкого содержания, чем я ожидала. Тарелки с фруктами, лица любимых людей… Я остановилась перед какой-то абстракцией, пытаясь понять, какие чувства вызывает у меня рисунок — насмешку или интерес. Картина была разделена на двенадцать кадров, в каждом нарисован одинаковый портрет Элвиса. Жирный Элвис с бакенбардами на обрюзгших щеках. Но, присмотревшись внимательнее, я заметила, что все Элвисы отличаются друг от друга. У одного бакенбарды короче, у другого в уголке рта сигарета, у третьего в ухе пиратская серьга. Я так увлеклась поисками различий, что вздрогнула or неожиданности, услышав голос позади себя:

— Я здесь, я здесь.

Он показался мне недовольным. Я повернулась, ожидая услышать обвинения в свой адрес, но брат Майк помахал мне рукой. Он стоял в дверях своего кабинета в противоположном конце студии. Я даже не заметила его, когда пришла. Брат Майк направился ко мне бодрым шагом. Он лишь на минуту остановился, чтобы убрать с дороги стул. У меня сложилось впечатление, что брат Майк раздражен, но вместе с тем держался он весьма непринужденно. Это была его территория, и он чувствовал себя здесь как рыба в воде. Я же, напротив, ощущала неловкость. Словно, не желая того, пыталась выдать себя за важную персону.

Я представилась, и мы пожали друг другу руки. Его рукопожатие оказалось удивительно крепким и решительным. Он называл меня офицер Уильямс. Я немного помедлила, прежде чем назвать его братом Майком. От этих официальных обращений веяло официальным приемом.

Затем он улыбнулся.

— Если у меня намечаются какие-то неприятности, то я рад, что они послали вас, — пожилые люди часто не скупятся на лесть, чтобы произвести хорошее впечатление на женщину намного моложе их.

Я решила ответить на любезность — подобному соблазну очень легко поддаться.

— Не знаю, почему у вас должны возникнуть неприятности, ведь вы, по сути, выполнили работу за наших ребят, которые давно должны были вмешаться. И надо сказать, для педагога у вас отличная физическая подготовка.

— Я занимался боксом, — объяснил он.

— Вижу, вы привыкли сражаться. — Я улыбнулась.

— Разве что с грехами.

Я подумала, что это шутка.

— Вы хорошо выглядите. — произнесла я так, словно закончила здесь все свои дела и собираюсь уходить. — Хотела убедиться, что вы не пострадали физически. — Мне показалось, что слово «физически» прозвучало глупо.

Он поморщился, но это не было гримасой боли.

— Как же мне все надоело. — признался он. — Знаю, подобное время от времени происходит в тюрьме, и все равно каждый такой случай выводит меня из равновесия. Поэтому я и вмешался в драку. Не мог представить, что все обернется насилием. Хотел положить этому конец.

Я почувствовала, что нашла лазейку, и нерешительно задала мучающий меня вопрос:

— Драка началась после того, как на вашем занятии что-то случилось?

Я ожидала, что он ответит резко, возмутится, но, к своему удивлению, заметила, что брат Майк с облегчением вздохнул:

— Рад, что наконец кто-то спросил об этом.

— Хотите сказать, вас даже не допросили?

Я была уверена, что тюремная полиция, смотритель Уоллес или какой-нибудь надзиратель потребовали у брата Майка объяснений еще два дня назад.

— Пока ко мне никто не обращался. Давайте пройдем ко мне в кабинет и спокойно поговорим.

Я кивнула. Пока все складывалось на редкость удачно, и меня это даже немного насторожило.

В кабинете стояли письменный стол, кушетка и кресло, а между ними — столик для кофе. Вдоль стен тянулись книжные и архивные шкафы, поднимающиеся до потолка как небоскребы. Казалось, любая полка или ящик были готовы лопнуть от переполняющих их документов и книг. Брат Майк указал мне на кушетку, и вскоре я утонула в мягких подушках. Он сел в кресло напротив меня, и внезапно мы превратились в доктора и пациента, по крайней мере у меня создалось такое впечатление. Вот почему он ведет себя так легко и непринужденно. Смотрит на мир через призму психоанализа.

— В тот день у нас было самое обычное занятие. Ничего особенного. Жаль, что я не смог вовремя почувствовать неладное.

— Это не всегда можно предугадать, — кивнула я. — Расскажите о занятии.

Подобные группы создавались в терапевтических целях. Я представила себе сидящих в кругу людей, которые рассказывают о своих преступных наклонностях и поддерживают друг друга в творческих начинаниях. Это напоминало работу с наркоманами, одержимыми жаждой убийства.

— Раз в месяц я собираю их, чтобы они обсуждали работы друг друга, критиковали. Заключенные, закончившие свой проект месяца, представляют его остальным, выслушивают отзывы и замечания. Иногда разгораются довольно жаркие дискуссии.

— Заключенные могут вспылить по любому поводу.

Он улыбнулся.

— Вы еще не видели обычных студентов.

— А Джон Кроули показывал что-нибудь? — продолжила я.

— Нет. Он собирался, но затем решил, что его работа еще не готова, и мы не смогли переубедить его. Я веду три группы, с каждой занимаюсь раз в неделю. В этой группе у меня восемь человек: Горацио Санфиш. Тимоти Коннорс, Брэдвин Делайнано, Рой Дакетт, Джош Рифф и, конечно, Джонатан Кроули и Лоуренс Элгин. Тимоти показывал незаконченный коллаж. Брэдвин читал стихотворение о несчастной любви, которое сам проиллюстрировал. Джош показал свои новые рисунки.

Я знала всех членов группы в лицо, и меня немало удивило подобное сочетание. Горацио индеец. Тимоти — трансвестит, его прозвали Скважиной, возможно, потому, что его часто насиловали. Брэдвин — наполовину китаец, наполовину пуэрториканец. Рой — одноногий матерый уголовник, который работал по кухне. Элгин — жестокий «викинг». Джош совсем новичок, а Кроули — мутный тип, лет тридцати пяти, осужденный на пожизненное.

— Возможно, Элгин и Кроули враждовали?

Брат Майк лишь вздохнул:

— Они недолюбливали друг друга. Но я не замечал особой враждебности в их поведении, иначе не поместил бы их в одну группу. Лоуренс иногда непредсказуем в своих суждениях, он, что называется, себе на уме, да и Джон часто страдает от перепадов настроения. Вы знаете Роя? Так вот, Рой стал довольно грубо подтрунивать над Джоном за то, что тот не хотел показывать свою работу. Тогда я не придал этому значения. Они — близкие друзья, можно сказать, неразлейвода, и я часто сталкиваюсь с тем, что хорошие друзья нередко бывают нетерпеливы и грубы по отношению друг к другу. На самом деле работа Джона была готова. Я посмотрел ее перед занятием, когда Джон обратился ко мне за консультацией. За последний год он достиг большого прогресса в реализации своего амбициозного проекта. Но чем сложнее стоящая перед художником задача, тем труднее ему бывает представить свою работу публике.

— А что это был за проект? — поинтересовалась я.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

— Вас интересует изобразительное искусство?

Его снисходительный тон неожиданно рассердил меня, и я сморозила глупость:

— Смешно слышать слово «искусство» применительно к отпетым уголовникам.

Он понял, что меня разозлило, и осторожно улыбнулся.

— Наверное, вы просто не задумывались о том, чем мы здесь занимаемся.

— А чем вы здесь занимаетесь? — Я почувствовала облегчение, что могу поговорить с ним начистоту.

— Рисуем карандашом, красками, лепим, иногда делаем коллажи и сочиняем стихи.

— Чем-то подобным я занималась в детском лагере. Я тогда училась в младших классах.

— Да, это тоже своего рода лагерь.

Мы улыбнулись друг другу. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала легкую враждебность к нему. Вероятно, во мне снова проснулся суровый надзиратель. Меня немного смущала забота, которая оказывалась зэкам и стенах этой комнаты. Эти жалкие людишки недостойны того, чтобы их воспитывали и опекали. Лучше бы они в свое время нормально учились в школе и тогда, возможно, не оказались бы здесь.

— Я думала, вы проводите своего рода терапию. Терапия искусством, — сказала я.

— Искусство — не терапия. — ответил он и продолжил: — По крайней мере не в том значении, как мы привыкли воспринимать это слово. Не верю, что искусство обладает терапевтическим эффектом и что оно высоконравственно само по себе. Не верю, что искусство обязательно сделает тебя лучше, независимо от того, зритель ты или творец. Истинное искусство нельзя трактовать однозначно. Произведения искусства, полные дидактики и намеренно пытающиеся изменить человека в лучшую сторону, как правило, не имеют ценности.

— Зачем же тогда вы этим занимаетесь? — Я не ожидала, что мой вопрос так грубо поставит под сомнение смысл его деятельности, но брата Майка было трудно смутить.

— Искусство дает им уверенность, возможность выразить себя, быть может, первый раз в жизни. У большинства заключенных очень низкая самооценка, которая методично уничтожается через регулярные унижения и ограничения. — Он поднял руку: — Я никого не критикую. Но таково положение вещей. Мы совершенствуем систему наказания и тем самым еще больше стачиваем человеческую психику. Я по своему опыту знаю: невмешательство в систему наказания не способствует реабилитации, спасению души, чего я как раз пытаюсь добиться. Творчество помогает спастись от деградации, которую поддерживает закон. Творчество дает человеку стимул, позволяет почувствовать себя цельной личностью, заставляет задуматься о моральных и нравственных проблемах, помогает постичь свою душу. — Он рассмеялся. — Возможно, я немного хвастаюсь, но на конференции мое выступление оценили очень хорошо.

— Очень сложная задача. — Я говорила так, словно мы с ним на дружеской вечеринке и я наконец согласилась с его точкой зрения, которую пока еще не поняла до конца.

— Я пытаюсь завоевать их доверие, поощряю самовыражение и направляю искусство в русло восстановительного правосудия, которому мы все служим. Вам знакома подобная концепция?

«Восстановительное правосудие». Я и раньше слышала этот термин, и он всегда казался мне нелепым.

— Немного. Кажется, там позволяют преступнику и жертве поговорить о совершенном преступлении.

— Я считаю, это замечательный способ спасти душу, офицер Уильямс. Понадобятся годы, чтобы подготовить заключенных к подобному шагу, и еще годы, прежде чем заключенные смогут найти общий язык с людьми, которым они причинили вред. Но когда это происходит, когда обе стороны вступают в контакт, встречаются лицом к лицу, вы даже не представляете, какие чувства их охватывают и сколь велика сила гуманизма. Установив контакт, эти люди могут двигаться дальше, и часто подобное общение оказывает благотворное влияние на обоих.

— И вы думаете, жертва захочет наладить контакт с преступником?

— Этот контакт уже есть. Им не нужно его налаживать. Это лишь способ научиться управлять своей психикой. В противном случае, — он пожал плечами, — гнев и ненависть будут постепенно съедать вас подобно раковой опухоли.

Он пристально посмотрел на меня, и я поняла, что он по-настоящему верующий человек. Я же всю жизнь ни во что особо не верила. Разве что в необходимость заранее планировать свои действия на случай чрезвычайных ситуаций, которые могут произойти в любой момент, да еще, пожалуй, в ненадежность отношений между людьми, которые так превозносил брат Майк.

— Что ж, — улыбнулась я. — Меня восхищает то, чем вы занимаетесь. — Не хотела признавать, но я действительно восхищалась этим человеком. Возможно, все дело в его искренней вере.

— Мы оба выполняем трудную работу. — Его слова были такими простыми и честными, что я почувствовала, как маленькая льдинка в моем сердце растаяла.

— Джон Кроули работает над визуальным повествованием, — продолжал он. — Эта история, состоящая из картинок с текстом, посвящена теме восстановительного правосудия.

Такое описание комикса Кроули немного сбило меня с толку. Когда я листала его страницы, не заметила ничего, что натолкнуло бы меня на мысль о восстановительном правосудии.

— «Четыре степени жестокости». — Слова выскочили у меня непроизвольно.

— Вы видели его?

— Нет, — ответила я. — Слышала, как кто-то упоминал об этом комиксе. — Он понял, что я лгу.

— Если вас это так заинтересовало, возможно, вы захотите взглянуть на первоисточник произведения? Можете взять на время, если хотите.

Он протянул руку к висящей у него над головой книжной полке, достал оттуда тяжелую книгу с деформированными страницами и передал мне.

— В восемнадцатом веке английский художник Хогарт создал серию гравюр, которая называлась «Четыре степени жестокости». Хогарт верил, что может изменить людей. Он был реформатором. Среди его излюбленных тем была тема социальной несправедливости, а также причины, толкающие людей на совершение преступлений. Вы должны посмотреть их. У нас потом может получиться очень интересная беседа, и я испеку вкусное печенье.

Я не знала, дразнит он меня или просто хочет побыстрее отделаться от моего присутствия, поэтому встала и собралась уходить. Мне уже надоело притворяться.

— И еще, — произнес брат Майк таким тоном, словно это он стал инициатором нашего разговора. — Я должен передать вам кое-что не очень приятное.

— Что вы имеете в виду?

Это заявление немного встревожило меня. Брат Майк подошел к своему столу, взял картонную папку и вручил мне. Я осторожно взяла папку и заглянула внутрь.

Там лежал лист белой бумаги, на которой тушью был нанесен рисунок. На нем была изображена женщина, держащая над головой меч, усыпанный драгоценными камнями. И эта женщина была я. Сходство потрясающее. Меня нарисовали обнаженной, с прогнутой спиной и дерзко поднятыми вверх упругими грудями, которые мог вообразить себе лишь человек, никогда не видевший тридцатидевятилетнюю женщину без лифчика.

— Извините, что показываю вам это, — сказал отец Майк. — Я забрал этот лист из альбома. У нас существует несколько запретных тем. Нельзя рисовать эмблемы группировок. Сцены насилия. Порнографию. Эта работа нарушает сразу несколько запретов. Все мои студенты знают, что я могу конфисковать подобные рисунки и отдать их смотрителю Уоллесу. Но я подумал, будет лучше, если вы сами уничтожите его.

— Это сделал Джош? — Я не могла сдержаться и покраснела от стыда.

— Вы знаете его?

— Немного. — День, который я провела с убийцей своей девушки, пробудил у него больные фантазии. В этом не было ничего удивительного, но все равно мне стало противно и стыдно, что сижу рядом с братом Майком и держу в руках этот рисунок. Я закрыла папку.

— Я сама с этим разберусь.

— Спасибо, — вежливо склонил голову он. — Я в этом не сомневаюсь.

Я встала, держа в руке папку, и обменялась с братом Майком рукопожатием, словно он мой страховой оценщик.

— А как Джон Кроули смог закончить свой проект со сломанной рукой? — спросила я напоследок.

Брат Майк немного удивился, и я почувствовала легкое удовлетворение оттого, что наконец-то, пусть и неосознанно, сбила его с толку.

— Хороший вопрос, — проговорил он. — Лоуренс Элгин задал его во время занятий. «Как тебе удалось?» — Брат Майк нервно вздохнул. — Может, вы посмотрите, как у них дела? Я пытался справиться об их состоянии, но никто не хочет со мной разговаривать.

Я пообещала сделать это и почувствовала, что запуталась еще больше.

Глава 7

В тот день мне так и не представилась возможность навестить Элгина или Кроули. Через четыре часа, когда я была уже дома, меня вызвали обратно в связи с чрезвычайной ситуацией в тюрьме. Сказали, в одном из блоков начались беспорядки. Возможно, запоздалая реакция на драку во дворе. Иногда такое случается — маленькое досадное недоразумение вызывает сильные волнения. В такие минуты задаешься вопросом, есть ли действительно связь между этими событиями, или это всего лишь случайность, или даже действие полнолуния.

В тюрьму я ехала, что называется, на взводе. Я была измотана и устала, но вместе с тем испытывала приятное волнение от предвкушения схватки или чего-то в этом роде. Дорога была плохой, пушистые снежинки растаяли и превратились в кашу. На камеру у ворот намело маленький сугроб, но меня все равно пропустили внутрь. Я сбила снег с ботинок на коврик, который и без того промок.

Тони Пинкни, которого близкие друзья называли Салагой, сидел в будке за металлоискателем. Он был на пять лет старше меня. Мы одновременно поступили на службу и нередко пересекались по работе. Часто вместе совершали обходы и провели две недели на учениях, где стреляли, смешивали реактивы и подшучивали друг над другом. Однажды ом пригласил меня на бейсбольный матч низшей лиги. Я так и не узнала, было это свиданием или просто дружеской встречей, потому что отказала ему. Теперь он полностью сосредоточился на работе.

— Мне нужно в туалет и выпить кофе, — заявил он таким тоном, словно я опоздала. Попросил меня подежурить на вахте, пока он уладит свои дела. Это означало, что мне придется еще немного повременить с выполнением обязанностей по урегулированию конфликта, но выбора у меня не было. Я сняла куртку, однако осталась в ботинках. Все мониторы находились в моем распоряжении. В блоке «Г» я заметила подозрительное движение. Одни зэки сидели в своих камерах тихо, как послушные псы, кое-кто расположился на полу. Они улыбались и о чем-то тихо переговаривались, показывая, какие крутые. Несколько буйных уродов бродили по своим клеткам, как пьяные, размахивали перед камерой руками и выкрикивали возмущения по поводу ужасной несправедливости, но я не могла их услышать. Я смотрела, как они высказывают все, что у них накопилось, возомнив, будто имеют полное право давать волю гневу, и чувствовала, как бешено колотится сердце. Это была всего лишь показуха, фантазия о мятеже, но она легко могла превратиться в нечто более серьезное. Я видела, как люди совершали насилие, а после выглядели абсолютно потерянными, будто действовали не по собственной воле, а просто пытались соответствовать ожиданиям окружающих. Главное в такой ситуации — не оказаться один на один с таким выродком, пребывающим во власти иллюзий.

— Ты бы сейчас, наверное, с большим удовольствием приняла горячую ванну и легла в постельку? — спросил Пинкни, подходя ко мне сзади. Он успокоился и был уже не таким сосредоточенным. Он относился к тому типу высоких людей, чей рост замечаешь, лишь когда они стоят рядом.

Он подчеркнул слово «постель», но я проигнорировала намек.

— Ничего не имею против работы в неурочное время, — отозвалась я. Еще несколько таких срочных вызовов, и моя зарплата поднимется с пятидесяти двух до шестидесяти пяти тысяч в год. Меня это устраивало.

Мы оба заметили драку, завязавшуюся в блоке «Г». Неожиданно двое зэков стащили с койки своего сокамерника, швырнули его на пол и стали избивать и топтать прямо перед объективом камеры наблюдения. Это напоминало турнир по рестлингу, только в отличие от телешоу драка была настоящей.

— Кажется, это Феликс Роуз, — сказана я.

Роуз был членом преступной группировки, но его нельзя назвать «крупной рыбой». У меня сложилось впечатление, что происходит обычная тюремная разборка.

— Сюда бы сейчас слезоточивый газ да винтовки помощнее, — буркнул Пинкни.

— Дай мне лучше пожарный шланг, — отозвалась я, заметив его замешательство.

В чрезвычайной ситуации надзиратели толком ничего не могут предпринять. Мы все находимся во власти абсурдных ограничений. Мы должны призывать к спокойствию, просить зэков остановиться. Ни при каких обстоятельствах их нельзя лишать еды. Отказавшись от силового воздействия или голода как средства устрашения, остается только брать их измором: в конце концов зэки поймут, что у них нет выхода, кроме как сдаться, и снова позволят нам взять ситуацию под контроль. Для надзирателей такое положение крайне унизительно, поскольку ведет к тому, что зэки начинают управлять тюрьмой. Пинкни посоветовал мне расслабиться и получать удовольствие.

Я держала свое обмундирование и шкафчике рядом с кабинетом смотрителя. Там хранились бронежилет, пожарные перчатки, шлем с маской, в котором я становилась похожей на космонавта, наручники, запасная дубинка, но никакого огнестрельного оружия или электрошокера. А без них толку от такой зашиты мало.

Если бы в тюрьме поднялся настоящий мятеж, меня непременно послали бы на передний край. Но беспорядки были замечены лишь в одном из коридоров, на месте находилось достаточно офицеров из отряда быстрого реагирования, поэтому смотритель Поллак попросил меня сделать обход и проверить участки, где относительно спокойно. Неблагодарная работа. Все зэки сидели, запертые в своих камерах, и не представляли опасности, однако вели себя оживленнее, чем обычно, особенно если я находилась поблизости. Со всех сторон летели насмешки и разного рода оскорбления.

К полуночи пришла моя очередь отправиться в мятежный блок «Г» и старательно изображать, будто мы полностью контролируем ситуацию. Заместитель начальника тюрьмы стоял посреди коридора, держа в руках мобильный телефон. Разумеется, никто не напомнил ему, что в тюрьму нельзя проносить сотовые телефоны. Около него околачивались еще три парня из тюремной администрации. Я даже не посмотрела в их сторону, когда проходила мимо. Шесть надзирателей, включая ответственного офицера, смотрителя Уоллеса, держали линию обороны. В бронежилете он казался особенно грузным, а в его темных глазах, как всегда, отражаюсь усталость. Я подменила Кеона — еще одного офицера из отряда быстрого реагирования. Он направился к шкафчику, посмотрев на меня с благодарностью.

— Надеюсь, там никто не уснул на моей лавке.

Уоллес спросил меня об обстановке в других блоках. Я сказала, что ничего выходящего за рамки не произошло. Зэки вели себя беспокойно, но ситуация находилась под контролем.

Рей Маккей тоже был здесь. Он поднял маску и улыбнулся мне, как ребенок, вырядившийся на Хэллоуин. Мы стояли у самого входа в блок, и он быстро ввел меня в курс дела, рассказав обо всем, что здесь произошло.

— Зэки на первом этаже отказались подчиняться, им велели разойтись по камерам. Начали всё Хэдли и Варгас, остальные сокамерники последовали их примеру. Пару часов спустя Хэдли уснул прямо на полу и попросил, чтобы ему спели колыбельную на ночь. Он сказал, что ночует на улице и любуется звездным небом.

Хэдли крикнул из своей камеры:

— Эй, лейтенант Уоллес, кажется, дела налаживаются. Я так рад, что ты привел сюда красотку Уильямс. Причем в шлеме и бронежилете.

Несколько заключенных рассмеялись.

— Пошлите ее к нам на переговоры. Даю слово, мы не будем кусаться…

— Больно не укусим!

Однажды я видела, как Хэдли сосал член Варгасу. Можно напомнить ему об этом, но только не в присутствии Уоллеса.

— Почему эти двое оказались на одном уровне? Их что, привезли сюда вместе? — Я говорила тихо, поскольку не хотела, чтобы заместитель начальника тюрьмы или кто-нибудь из его людей услышал мои жалобы.

— Да причина все та же, будь она неладна, — безо всякой опаски заявил Маккей. — Мы привыкли все прощать.

Уоллес покачал головой. Он тяжело опустился на стул и положил дубинку на складной столик.

— Рано или поздно им это надоест. — Он повысил голос: — Хэдли, ты только скажи, когда мы сможем позаботиться о раненых. И запомни: твое положение ухудшается с каждой минутой.

— Да пошел ты к е… матери, жирный боров! — заорал Варгас.

— Я все записываю, Варгас, — отозвался Уоллес. — Все!

Варгас и Хэдли рассмеялись, как орангутанги, при мысли о том, что их накажут за использование нецензурной лексики.

— И я не шучу! — заметил Уоллес, обращаясь скорее к самому себе.

* * *

Через полтора часа, в два двенадцать ночи, Хэдли разрешил, чтобы Феликса Роуза отвели в больницу.

— Достал меня этот уе…к, все время хнычет и скулит, — пожаловался Хэдли. — Ты еще легко отделался, что мы тебе только почку отбили. Будешь теперь кровью ссать, педик неволосящий!

Я с удивлением посмотрела на Маккея:

— Неволосящий, это как?

— Понятия не имею, — признался Маккей. — Вроде Феликс Роуз не лысый.

Я с трудом сдержала улыбку.

— Он сказал неверующий, — объяснил Уоллес. Наша шутка вызвала у него раздражение. — Он постоянно называет Роуза еретиком.

— Бог мой. — пробормотал Маккей. — Похоже, в наши дни все конфликты происходят на почве религиозной нетерпимости.

— Замолчите вы оба и приготовьтесь, — оборвал его Уоллес.

Уоллес сообщил последние сведения заместителю начальника тюрьмы, и ему было велено продолжать. Он открыл ворота и пропустил меня и Маккея внутрь. Я удивилась, что Уоллес позволил мне принять участие в операции, ведь он не хотел допускать меня в отряд быстрого реагирования, а я не собиралась упускать подобную возможность. Я не стала надевать маску. Мне хотелось установить зрительный контакт с каждым из зэков, чтобы Хэдли, Варгас и остальные выродки знали, что я не боюсь их. На полу валились шприцы и самодельные ножи. Их выбрасывали из каждой камеры, готовясь к неизбежному обыску, который состоится после того, как власти заключенных придет конец. Хэдли держался на расстоянии. Он сжимал в руках металлическую трубу, рукоятка которой была обмотана изолентой. Двое зэков кричали и улюлюкали, предлагая надзирателям подойти к ним поближе, но никто не двинулся с места. Мне показалось, что они устали не меньше, чем мы. Когда все закончится, зэки снова займутся своими делами. Лягут под свои одеяла в обнимку со своими плюшевыми мишками. Эти маленькие восстания, организованные уродами-садистами вроде Шона Хэдли, лишь на время нарушали спокойный ход событий.

В коридоре стоял кислый, затхлый запах немытых человеческих тел и еще какой-то едкий запашок, вызывающий у меня ассоциацию с кошачьей мочой. Я подумала, не случилось ли у Феликса Роуза непроизвольного мочеиспускания. Роуз лежал на полу в своей камере. Он стащил со своей койки простыню и накрылся ею. Простыня была мокрой и прилипла к его телу. Он не шевелился.

— Феликс? — спросила я.

Снова никакой реакции. Я подошла поближе и отдернула простыню, опасаясь самого худшего. Его лицо было мертвенно-бледным и покрыто испариной. На лбу выступили фиолетовые шишки, возвышающиеся, как жерла вулкана. Но помимо синяков я увидела то, что привело меня в ужас. На его коже был выжжен треугольник. Я заметила, что клеймо совсем свежее.

Он широко раскрыл глаза и уставился на меня, как испуганный кролик. Затем стал учащенно дышать, словно роженица, и пробормотал несколько раз:

— Господи, пожалуйста!..

— Нам нужны носилки, — сказала я Маккею. Феликс застонал от моих прикосновений. — Я останусь с ним.

Маккей вышел из маленькой камеры. Я приложила палец к шее Роуза и нащупала слабый пульс.

— Мы уведем тебя отсюда, Феликс. — пообещала я.

В прежней жизни Феликс был убогим наркозависимым педерастом. Он поджег дом, чтобы уничтожить тело женщины, которую забил до смерти. Теперь же Роуз напоминал жалкий мешок с дерьмом. И все равно, оказавшись в подобной ситуации, поневоле начинаешь переживать за жизнь человека. Воспользовавшись временной передышкой, я огляделась. Среди столичных вещей я обратила внимание на рисунок размером с почтовую открытку, прикрепленный к единственной полке над столом. Та же самая тыква и те же пирамиды.

Неужели они здесь всюду? Я вспомнила, что Роуз — друг Кроули. Возможно, между ними существовала какая-то связь? Я подумала о Нищем, который шел через пустыню к городу с башнями, и о его многочисленных последователях.

— Какая ты сладенькая, — проговорил Хэдли, подходя ко мне сзади.

Я так быстро развернулась, что едва не ударила Роуза коленом.

— Ты станешь самым лучшим рождественским подарком за всю мою жизнь.

Я привыкла к общению с этими безмозглыми громилами, но никогда не оставалась с ними один на один в замкнутом пространстве. Хэдли перегородил собою проход. В руках он сжимал трубу. Рубашка расстегнута, свободной рукой он держался за пояс брюк. Разумеется, я сразу представила самое худшее. Когда в последний раз изнасиловали работающую в тюрьме женщину — медсестру из лазарета, — ребята из отряда быстрого реагирования боялись рисковать ее жизнью и хотели сначала провести переговоры с захватившим ее преступником, поэтому они несколько часов стояли у двери в камеру и слушали, как тот сукин сын содомирует ее. Я не могла допустить, чтобы со мной случилось подобное. На поясе у меня дубинка, и я знаю, что успею схватить ее прежде, чем он набросится на меня с трубой. Но затем мне пришлось бы вступить с ним в рукопашную, а я не питала иллюзий по поводу того, что смогу побороть его.

— Сейчас я выбью из тебя все дерьмо, Хэдли. Ты готов? — спросила я.

Он уставился на меня и расплылся в улыбке.

— Иди сюда, Рей, врежь ему посильнее!

Хэдли обернулся. Я размахнулась и изо всех сил ударила его по коленке. Он рухнул как подстреленный и перекатился на бок, сжимая коленную чашечку и обзывая меня самыми последними словами.

Тяжело дыша, я наблюдала за ним, пытаясь понять, что он еще может вытворить, если подойти к нему поближе.

— Как вы там? — крикнул Уоллес.

Я не ответила и не смогла заставить себя перешагнуть через Хэдли.

Маккей появился в дверях, держа пол мышкой носилки.

— Что за черт? — спросил он.

— Он пытался напасть на меня.

Маккей презрительно поморщился. Он достал из-за пояса электрошокер размером с маленький фонарик и направил его Хэдли в пах.

— Сейчас я тебе за это яйца отстрелю, — пообещал он.

«Не надо», — подумала я и отвернулась.

Электрошокер выстрелил Хэдли между ног. Он изогнулся в спине и замер на мгновение, а затем обмяк и распластался на каменном полу, поскуливая, как маленький щенок. Мелкие пузырьки слюны собрались в уголках его рта. Маккей нагнулся, схватил его за шиворот и приподнял, медленно и лениво, словно подбирал шар для боулинга, собираясь сделать очередной бессмысленный бросок.

— Я уверен, ты их больше не чувствуешь, — буркнул Маккей.

Хэдли застонал:

— Нет, нет, нет!

— Бьюсь об заклад, у тебя там все онемело. Так бывает, когда отсидишь себе ногу или когда получишь укол новокаина в губу. — Есть хороший принцип: бей побольнее, но будь вежлив. — Когда очухаешься, расскажешь, как себя чувствуешь. Мне ужасно любопытно. — Толстые костяшки пальцев Маккея побелели от напряжения.

Мне хотелось поскорее уйти оттуда. Я перешагнула через Хэдли, протиснулась мимо Маккея, подобрала трубу и направилась к решетке. Варгас смотрел на меня из коридора. Он был взбешен, но не двинулся с места.

— Сука трахнутая, — прошипел он с ненавистью.

Я передала Уоллесу трубу через решетку, не сводя глаз с Варгаса. Маккей отпустил Хэдли и позволил ему выползти из камеры. Тот корчился на полу и желал нам всем страшной, мучительной смерти. Я с удовольствием скрутила бы его и вытащила отсюда, но не получила такого распоряжения. Все эти протокольные ограничения просто не укладываются в голове. В блок вошел офицер Дэвидсон. Он должен был помочь нам вынести Феликса Роуза. Тяжело дыша, я прислонилась к решетке.

«Тебе очень повезло», — размышляла я, слыша, как колотится сердце.

Я старалась не оглядываться на Уоллеса, размышляя над тем, что он мог видеть, и слышал ли, что сделал Маккей. Повезло, повезло, повезло.

Появились Дэвидсон и Маккей с тяжелыми носилками. Уоллес велел мне занять место Дэвидсона и уходить.

— С глаз моих долой, — добавил он.

Я первый раз принимала участие в разрешении кризисной ситуации и уже влипла в историю.

Я подменила Дэвидсона и охнула под весом носилок, в очередной раз удивившись, каким тяжелым может быть человеческое тело. Мы поплелись дальше и прошли мимо заместителя начальника тюрьмы, который быстро двигался нам навстречу. Он окликнул Уоллеса, чтобы получить от него отчет. Защитный шлем постоянно соскальзывал мне на глаза. Я чувствовала себя как ребенок, вырядившийся на Хэллоуин в костюм пожарника.

«Черт, черт, черт, — думала я про себя, — лучше бы умирающего Феликса Роуза тащил кто-нибудь другой».

По дороге Маккей три раза останавливался, чтобы передохнуть. Я радовалась каждому перерыву. Носилки были старые, брезентовые, вроде тех, что показывали в старом сериале про военный госпиталь. В лазарете не было лифта, и к тому времени, когда мы наконец добрались до места, Феликс Роуз перестал стонать. Им занялся санитар. Я облокотилась о стол и почувствовала свой истинный возраст. Все мои тридцать девять лет давили на меня тяжелым грузом.

— Подождешь еще минуточку? — спросила я Рея. — Мне нужно кое-что проверить.

Он кивнул:

— Распоряжайся временем как хочешь.

Я вышла из приемной и направилась в коридор, где находились камеры заключенных. Остановилась у двенадцатой камеры, где жил Кроули. Она была пуста. Вероятно, он все еще в изоляторе. Заглянув в дверную щель, я посмотрела на стены, изрисованные и покрытые царапинами — какие-то круги и треугольники, которые я встречала повсюду. — но не заметила ничего, что привлекло бы мое особое внимание. Я подошла к следующей камере и заглянула туда. Джош лежал на матрасе, глаза закрыты. Я прошептала его имя, и он поднял голову.

— Это я. — Я чувствовала себя полной идиоткой, разыгрывая здесь сцену из «Ромео и Джульетты».

— Офицер Уильямс?

— Да. — поморщилась я. Достав ключи, открыла дверь и зашла внутрь, но оставила дверь открытой.

Он выглядел напуганным, будто не ожидал, что его фантазии станут реальностью. Я пришла к нему во всеоружии и в полной боевой готовности.

— У нас две минуты, и ты должен мне кое-что объяснить.

Он кивнул.

— Что?

— Драка во дворе. Ты боялся, что с Кроули случится нечто подобное?

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, затем снова кивнул:

— Не знаю. Возможно.

— Элгин напал на Кроули из-за того дурацкого комикса?

И снова осторожный кивок.

— Думаю, да. Эта новость многих расстроила. Оказывается, они не знали, что Кроули все еще работает над ним.

— Многих?

— Элгина. Роя. Я слышал, что и других.

— Роя?

— Немного. Однажды я слышал, как он назвал Кроули психом, когда приходил навестить его. Они крупно повздорили. Кроули хотел, чтобы я постоял на стреме, пока они говорили.

Значит, Джош прикрывал их.

— А где комикс сейчас?

Джош пожал плечами.

— У меня его нет.

— Его забрал Кроули?

— Не знаю. А где Кроули?

— Мотает свой срок. — Внезапно я услышала шум в коридоре лазарета. Где-то хлопнула дверь. Я испугалась, что меня застукают за нарушением служебных полномочий. Выскочила из камеры Джоша и закрыла за собой дверь.

— Где Кроули? — снова спросил Джош.

Я проигнорировала вопрос и вернулась в приемный покой.

Я заглянула в огороженную решеткой палату интенсивной терапии, высматривая Элгина. По крайней мере нужно справиться о его состоянии. И тут я увидела Маккея. Он сидел в приемной на краю стола, и вид у него был растерянный. Я подумала, что ему нехорошо, и поспешила к нему.

— В чем дело? — спросила я. — С тобой все в порядке?

Выглядел он паршиво. Маккей закашлялся и долго не мог остановиться, пока в груди не послышалось хлюпанье. Затем стер пот со лба.

— Неподходящее время для простуды, — пробормотал он.

Я немного успокоилась, отыскала стул, присела. Нам обоим требовалась передышка.

— Вечно ты простужаешься, — заметила я. — Это все от курения и выпивки.

Я поблагодарила его за помощь, хотя была немного напугана тем, что он использовал электрошокер. Маккей, вероятно, заметил, что мне не по себе, и начал вспоминать о старых временах. Рассказал, как они раньше улаживали подобные конфликты. Если заключенный нападал на охранника, ему это не сходило с рук. Я понимала, к чему он клонит, но слишком устала, чтобы обсуждать нюансы более человечных вариантов. После пережитых потрясений ужасно разыгрался аппетит. Я вспомнила, что в шкафчике у меня есть томатный суп, который хранится там уже не меньше года. Первый раз за все это время мне захотелось его съесть. Если бы только удалось побыстрее добраться туда, снять шлем и посвятить себе хотя бы пятнадцать минут, я быстро пришла бы в себя.

Неожиданно Маккей замолчал. Я заметила, что выражение его лица изменилось, в глазах появился страх. Я потянулась к нему, но прежде, чем успела дотронуться до плеча, он откинулся на спинку стула. Его руки безвольно повисли, и он потерял сознание. Я стала кричать, звать на помощь, одновременно пытаясь ослабить его бронежилет.

Глава 8

Как-то раз надзиратель, который летом работал лесником-волонтером, рассказывал, что лес может гореть под землей. Вместо стены огня, выжигающей деревья на определенном участке, лесной пожар может вспыхнуть в самом неожиданном месте. Ты идешь между деревьями, окутанными легкой дымкой, чувствуя жар у себя под ногами, и вдруг демон вырывается на поверхность и пожирает березу слева от тебя или начинает крутиться в воздухе, словно блуждающий огонек.

Ты не понимаешь, как возникает такой пожар, можно ли его предупредить и как с ним бороться, потому что он находится глубоко внизу, вне поля твоего зрения. Примерно так же я чувствовала себя в Дитмарше во время моего двойного дежурства, которое последовало за сердечным приступом Маккея.

На следующую ночь взбунтовался блок «В», и никто не мог объяснить причину волнений. Погасить такой пожар было несложно — уставшие зэки с радостью сдавались. Они напоминали иракских солдат, которые легко складывали оружие, чтобы выждать подходящий момент для следующей атаки. Эти несвязанные между собой восстания заставляют все время пребывать в состоянии боевой готовности и со страхом ждать следующего сюрприза. Вскоре ожидания оправдались: в камере «Г1» случилась драка: в руку мертвого зэка воткнули иголку, кто-то стрельнул из самодельного пистолета булавкой в шею надзирателю — не исключено, предварительно ее обмакнули в кровь ВИЧ-инфииированного или в фекалии. После этого мы боялись невидимых стрел, прислушивались к каждому шелесту, вздрагивали от легкого зуда.

У меня не было времени справиться о состоянии Маккея, и все же я переживала за него и очень хотела узнать, все ли в порядке. Когда через два дня после приступа, случившегося у Маккея, с утра пораньше завыла сирена, объявляя о побеге из тюрьмы, этот звук стал громом среди ясного неба и окончательно сбил меня с толку. В такие минуты чувствуешь себя так, словно у тебя над ухом просвистела шрапнель.

Побег заключенного? А почему бы, черт возьми, и нет? Время от времени кому-то обязательно удается перелезть через ограждение.

Потом начались обсуждения. В конце концов, пропал заключенный. Но кто? Кто что заметил? Когда его видели в последний раз? Я помнила имена всех зэков, которых под конвоем провожала в изолятор. Но я, как и остальные, боялась совершить ошибку. Маленькая оплошность может повлечь за собой большие неприятности.

Когда же прошел слух, что беглец не кто иной, как Джон Кроули, в мое сердце закралось дурное предчувствие. Как мы могли упустить его? Прошло три дня после происшествия во дворе, но никто не знал, куда его отвели и кто это сделал. Возможно, его проводили в лазарет, чтобы оказать медицинскую помощь, как и остальным участникам драки. Или же без промедления отправили в изолятор? Меня смущало, что ни один офицер охраны не признавался в том, что это он конвоировал Кроули. Разумеется, рано или поздно следствие установит имя этого надзирателя. Но не лучше ли сразу сообщить о своей ошибке? Я все еще надеялась, что этот человек сам во всем признается. Что Кроули где-то спрятали и потеряли, как бумажник, или часы, или связку ключей, но потом они вспомнят о нем. Вероятно, произошла ошибка с документацией, служебная оплошность — в наше время невозможно сбежать из тюрьмы, если рука в гипсе.

Во время дежурства я внимательно следила за всеми членами группы брата Майка. Заметила, что Скважина, Горацио и Бредвин сидят вместе в общей комнате. Я не могла найти причину поговорить с ними, однако обратила внимание, что все они напуганы и встревожены. Хотя, возможно, мне показалось. Джош находился в своей комнате в лазарете, Рой Дакетт залечивал ранение в больничной палате в открытой зоне, а Лоуренс Элгин покоился на точно такой же койке, только окруженной решеткой, а его руки и ноги были прикованы к кроватной решетке. Но особенно меня беспокоило то, что я стала замечать странные метки на стенах и на полу, они были нацарапаны на дверях и трубах в туалете. Иногда это были фрагменты фраз, иногда — непристойные стишки. «Стреляй сейчас», «Выпьем», «Боже, благослови Дитмарш». «Да будет свет!», «Шалтай-Болтай — хуже всех!» Но иногда попадались и более интересные почеркушки: линии и точки, которые соединялись в причудливые узоры, круги, петли, очертания неизвестных стран и другие наброски, нацарапанные неумело и беспорядочно. А еще повсюду были рисунки — кое-как нарисованные животные, напоминающие наскальную живопись, огромные пенисы и бездонные вагины, груди размером с дыни, различные виды соитий, изображенные в разных ракурсах, ножи и стрелы, гоночные машины, солнце, луна, башни города.

Неужели я стала первым надзирателем, обратившим на это внимание? От сильного переутомления мне казалось, что символы множатся, и с каждым новым обходом метки, рисунки, стихи и царапины покрывали стены все более плотным узором. Мне хотелось зафиксировать это безобразие с помощью камеры на моем мобильном, но я прекрасно знала, что это запрещено.

Затянувшееся состояние неизвестности выматывало не только меня. Слухи с бешеной скоростью распространялись среди зэков и надзирателей. Кто-то нашел секретный туннель, ведущий из лазарета в помещение старого мебельного склада. Вероятно, именно им воспользовался Кроули во время побега. Высказывалось множество предположений относительно его местонахождения. Некоторые заключенные утверждали, что Кроули прохлаждается сейчас на пляже в Мексике, и кое-кто из надзирателей верил этому. Другие говорили, что Кроули попал под программу защиты свидетелей, он предложил ФБР какие-то ценные сведения, и его вытащили во время специально подстроенного мятежа, выдав случившееся за побег.

Четверо смотрителей почти постоянно находились на работе — такого я еще не видела. Когда наступало затишье, мне хотелось подойти к смотрителю Уоллесу и рассказать о комиксе, который показывал мне Джош Рифф после похорон отца. Но я всякий раз отвергала эту затею и говорила себе, что мои сведения лишь поднимут ненужный шум, что граффити и метки, которые я замечала повсюду, были здесь уже давно и не имели никакого значения. Затем Уоллес отвел меня в сторону и устроил вздрючку за происшествие с Шоном Хэдли.

Я не думала, что за всей этой шумихой Уоллес вспомнит об инциденте в блоке «Г», но он вел себя так, словно эта история его очень задела.

— Ты нарушила правило, касающееся применения силы, — упрекнул он меня.

Я знала, к чему он клонит. Есть определенная иерархия в воздействии на заключенных. Сначала устное предупреждение, затем — контрольный захват и обездвиживание с применением разрешенных приемов. Если же после всего этого зэк не успокоится и не подчинится, в таком случае сотрудник тюрьмы должен применить химический реагент. И только если химикат окажется неэффективным, надзиратель имеет право пустить в ход дубинку. Любой удар дубинкой, кулаком или ногой фиксируется и записывается в специальный журнал. Конечно, все офицеры считают это полной ерундой. Мы даже изобрели особый коктейль, чтобы отмечать избиения зэков, — текила с кроваво-красными каплями соуса табаско. И все же это так противно, когда тебе устраивают выговор за подобные поступки.

— Я послал вас с Маккеем, потому что надеялся, вы сможете разрешить все мирным путем, — сказал Уоллес. — Я хотел стабилизировать ситуацию, а не взрывать ее.

Слабо верилось, что старый шут и женщина могли спровоцировать беспорядки, но оказалось, именно мы виноваты в случившемся. Хотела спросить: неужели я должна была ждать, пока меня изнасилуют? Я знала, он считал, что ни один надзиратель (в смысле ни один мужчина-надзиратель) не станет нападать первым только потому, что ему угрожает сексуальное насилие. Но я также знала, что все это чушь. Многие офицеры-мужчины с опаской заходили в тюремные блоки, потому что боялись: вдруг какой-нибудь зэк выскочит из-за угла и прижмет к стене.

Я начала вяло защищаться и доказывать, что оказанное на заключенного физическое воздействие не выходило за рамки дозволенного. Что у меня не было до сих пор ни одного предупреждения. Даже хотела добавить, что в отличие от Маккея не стреляла электрическим током Хэдли по яйцам. Что я никогда не пинала зэков только за то, что они иногда слишком медлительны. Что я ни разу не брызгала химическим реагентом в лицо закованным зэкам. Что я никогда не избивала запертого в изоляторе заключенного.

Но я все проглотила молча. Выслушала праведные возмущения и кивнула.

Следующие три дня прошли в тумане хаоса и нервного переутомления. Я спала несколько часов и сутки в старой казарме, находящейся в восточной части тюрьмы позади строения, которое когда-то было домом начальника тюрьмы, а теперь там располагалась администрация. Я так часто открывала стальные раздвижные двери, что у меня болели запястья. Я выкрикивала столько приказов, что охрипла. Я пробежала столько коридоров в тяжелом обмундировании, что это можно приравнять к полноценному марафону. Мы обыскивали зэков и камеры. Опустошали целые ярусы и снова заполняли их. Доставляли им еду и медикаменты, пока они поливали нас грязью. Но когда мы начинали думать, что все успокоились, опять что-то происходило и они снова начинали кричать и бросаться едой.

— Не угомонятся до Рождества, — заметил Баумард, ветеран нашей службы.

Он привык сбривать седые волосы почти под ноль и не представлял, как можно ходить с другой прической. Кстати, он относился к категории надзирателей, отличающихся редким интеллектом. В девяностые он заработал кучу денег на фондовом рынке, но все равно предпочитал трудиться, а не бездельничать на солнечном берегу. Если у кого-то возникали неприятности, особенно в финансах, мы прислушивались к его советам, словно он сам Уоррен Баффет.

— Нам пришлось временно запретить визиты родственников, жен, подружек, которые зачастили к нам после Дня благодарения. И это наша вина, — продолжал Баумард. — Теперь зэки не успокоятся до января.

Мы так устали, что не было сил даже на негативные эмоции. Поэтому в день накануне Рождества мы просто сидели в комнате для персонала, ели заветренные сандвичи на пластиковых подносах и позволили себе немного ослабить бронежилеты. Мне ужасно хотелось в туалет, но Франклин вышел оттуда, помахал рукой и со смехом заявил, что испортил воздух, — вот что бывает, когда целую неделю питаешься бурито из микроволновки. Возмущенные выкрики тех, кто сидел рядом с туалетом, убедили меня в необходимости немного потерпеть.

Общие невзгоды выработали у нас чувство солидарности. В тюрьму приходят работать разные люди. В нынешнем штате состояло несколько бывших футболистов и на удивление много педагогов. Здесь трудились кровельщики и пожарные, охранники и бывшие солдаты, а также парни, которые любят зимнюю рыбалку, и ребята, голосующие за демократов. Робкие и агрессивные, одинокие женщины, лесбиянки и многодетные мамаши, мы такие разные и не похожие друг на друга и вместе с тем такие предсказуемые и обыкновенные, как и заключенные.

— Вы знаете, что Кроули проходил курс художественной терапии? — спросил надзиратель Катлер, хороший человек, но слишком вялый и безынициативный, чтобы заслужить мое уважение. — И все началось с того, что кому-то не понравился чей-то рисунок.

Никто даже не попытался объяснить, почему это могло случиться. Я тоже промолчала, хотя у меня сдавливало виски от чувства вины. Ведь я знаю о комиксе и ничего не предпринимаю.

Все лишь возмущенно пробормотали себе что-то под нос. Эта милая сентиментальная программа, возможно, стала причиной наших неприятностей. Работая в тюрьме, быстро усваиваешь: мягкость по отношению к зэкам не доводит до добра.

Офицер Дроун занял солидарную позицию. Он высказал возмущение в адрес священника, предотвратившего убийство, которое, возможно, решило бы многие наши проблемы. Его слова казались полной бессмыслицей, но Дроуна, да и остальных, это не волновало.

— Это все старый сукин сын — брат Майк, — возмутился он. — Надо аннулировать его лицензию на педагогическую деятельность.

Затем Баумард поддел Дроуна:

— Дряхлый священник показал себя настоящим мужиком, а ты повел себя как тряпка.

Я не люблю Дроуна, потому что его отец и дедушка работали в тюрьме, и он относился к третьему поколению и династии идиотов. Подтрунивание Баумарда над Дроуном заставило меня улыбнуться. Впервые за неделю.

Мое хорошее настроение улетучилось, когда я открыла свой шкафчик. Я набрала комбинацию чисел, которую не так уж и сложно подобрать, и потянула за ручку. Замок щелкнул. Дверь со скрипом открылась, и я увидела приклеенный к ней рисунок. Я жутко смутилась. Возможно, дело в усталости или просто сдали нервы, но мне не удалось проигнорировать его. Вместо этого я повысила голос и заговорила как строгая учительница, ведущая урок у первоклашек:

— Кто это сюда притащил?

Это снова был рисунок Джоша, похожий на тот, что отдал мне брат Майк. На этот раз в одной руке у женщины-варвара был меч, в другой — отрубленная голова, а на запястье — татуировка змеи. Женщина, роскошная и сексуальная, стояла, нарочито раздвинув ноги. Ее бедра прикрывала шкура, на ногах были высокие сапоги, а сверху — ничего. Ее пышные груди с темными, крепкими и дерзко торчащими вверх сосками были обнажены.

— Интересно, откуда берутся такие картинки? — удивился Катлер.

— Не возражаешь, если я сделаю несколько копий? — спросил Дроун, с трудом сдерживая смешок.

Не сомневаюсь, они уже отксерили рисунки.

— Возьми ею, вставь в рамку и повесь у себя в гостиной, — предложил Франклин.

Затем послышался громкий голос Баумарда:

— Внимание, радар.

Все знали, что это своего рода предупреждение. В комнату вошел Майкл Руддик, которого считали «крысой» на корабле. Поведение моих коллег легко было предсказать, ведь они словно мальчишки, играющие в школьном дворе. Секунду назад я была мишенью, а теперь превратилась в обычного наблюдателя. Но это не означало, что я сочувствую новой жертве. Напротив, я с облегчением вздохнула и не отказала себе в удовольствии посмеяться вместе с остальными.

Внешность Руддика нельзя назвать отвратительной. Этот высокий, атлетически сложенный темноволосый и уверенный в себе мужчина в сорок с небольшим лет выглядел вполне привлекательно. Однако подозревали, и не без оснований, что он входит в группу «Секретный Сэм», которая собирала жалобы зэков на надзирателей. В каждом исправительном учреждении имелся такой сотрудник. Иногда он работал на ФБР, иногда — на управление по экономическим преступлениям, но всегда следил за надзирателями. Учитывая мою недавнюю встречу со смотрителем Уоллесом по поводу истории с Шоном Хэдли, Руддик был последним человеком, с которым мне хотелось бы увидеться. Я бросила рисунок в свой яшик и достала куртку.

— Да брось ты, — махнул рукой Дроун. — Не будь ханжой. Это всего лишь рисунок.

Руддик ничего не сказал. Он достал из своего шкафчика резиновые перчатки и мрачно салютовал Дроуну. Затем ушел.

Я уже собралась сделать то же самое. Это была самая тихая ночь за последнее время, и мне разрешили вернуться домой. Я уже планировала посмотреть какое-нибудь ток-шоу и уснуть перед телевизором, когда Баумард попросил подменить его, чтобы он мог почитать внукам «В ночь перед Рождеством»[3].

Глава 9

Могла ли я отказаться? Я одинока, меня не ждут дома дети. У меня нет братьев, сестер, а значит, никаких маленьких племянников и племянниц. Ни родителей, о которых нужно заботиться, ни мужа или парня, который мог бы обидеться. Мне нет необходимости покупать подарки, зато нужна наличность. А дежурство в «Пузыре» ничуть не хуже ночи, проведенной в своей постели, только за нее еще и платят. Все заключенные заперты в своих камерах, и мне не о чем беспокоиться. Если сидеть с рацией у самого уха и заранее договориться с напарником, чтобы не болтал без дела, сладкие сны обеспечены.

Я согласилась. И только потом узнала, что моим напарником будет Катлер, который не мог держать рот на замке дольше двух минут.

Тем не менее, когда мы приступили к дежурству после ужина, состоящего из пиццы и куриных крылышек, который заказал для нас Баумард, даже Катлер вел себя тихо. Вероятно, его вымотали долгие, утомительные дежурства последних дней. Наш пост находился на возвышении, и когда я оказывалась здесь, у меня возникало чувство, словно мы парим в воздухе. Со всех сторон нас окружали стекло и решетки, и мы могли видеть все, что происходило в центральном зале. Ночью освещение не такое яркое. На мониторах выводилось черно-белое изображение с камер наблюдений, которые фиксировали любое движение у основных входов в зал, а также во всех коридорах. По экранам бежал «снежок», но я видела каменные стены и стальные решетки, напоминающие обломки затонувших кораблей.

— Эх, сейчас бы домой, — зевнул Катлер. — Я готов пойти куда угодно, только бы не оставаться здесь.

Я слушала его и с трудом сдерживалась, чтобы не закрыть слипающиеся глаза. Куриные крылышки были очень вкусными, но теперь я чувствовала себя совершенно одурманенной и раздувшейся. Вскоре Катлер заснул, склонив голову набок. Его толстая шея, как резонатор, добавляла его раскатистому храпу дополнительное трубное звучание.

И вполне закономерно, что спокойствие этой благословенной ночи вызвало у меня мрачные мысли. Меня не покидало ощущение, на грани уверенности, что моя работа в Дитмарше — ошибка. Я попала в ловушку, приняв скоропалительное решение, когда после тридцати решила поступить на армейскую службу. Все мои славные сто восемьдесят семь дней в зоне боевых действий в Ираке я занималась лишь тем, что жила на базе, охраняла грузовики и страдала от жары.

Я не планировала стать надзирателем. Когда вернулась домой, стала подыскивать работу в силовых ведомствах, но не смогла найти ничего вблизи от дома. Потом заболел отец. Я была страшно обижена на жизнь, но все же поступила на работу в службу исправительной системы, чтобы остаться в профессии. В конце концов я оказалась в одной из самых старых тюрем страны, где все знания и навыки, полученные мной на шестинедельных курсах в академии для сотрудников исправительных учреждений, оказались абсолютно бессмысленными. Зато клише работы надзирателя подтвердились в полной мере.

Мне казалось, я напрасно трачу свое время. Почти вся моя жизнь сосредоточена вокруг работы. Мои вещи, отношения, личные дела — все упрощено до предела. Когда я служила в Ираке, все время думала о друзьях и родственниках, писала им письма, посылала эмоциональные электронные послания, фотографии, анекдоты. После первого года работы в Дитмарше я стала избегать общения с людьми. И вроде бы никто не обратил на это внимания.

Я сидела и подыскивала причины, чтобы отказаться подменить Баумарда. Но не нашла ни одной.

Посреди помещения находится люк, ведущий в подвал. Там, за каменной лестницей, внизу, — склад боеприпасов и опечатанный изолятор, который мы называли Городом. Над люком на стене висит старый значок радиации: круг с двумя желтыми треугольниками внизу и одним наверху. Кто-то оторвал этот щиток и перевернул его вверх ногами как сигнал бедствия, нацарапав сверху буквы НВЭД, напоминающие латинскую надпись на гербе. НВЭД означает «Не ваше это дело» — обычная хулиганская выходка надзирателей, попытка показать свою крутизну. Когда я увидела этот значок на комиксе Кроули, он показался мне смутно знакомым, но лишь сейчас я поняла, откуда именно. Я наклонилась, внимательно посмотрела на перевернутый знак и все поняла.

«Господи, — подумала я. — Но как этот значок попал в рисунки заключенного?»

Это не мое дело. Совсем не мое. И все же я тихо встала со стула, стараясь не разбудить Катлера, и подошла к люку.

В другое время я восприняла бы этот перевернутый знак как мальчишескую проделку, но теперь он казался мне зловещим и напоминал страшное лицо, охраняющее вход в нехорошее место. Чтобы спуститься вниз, достаточно простого повода вроде проверки склада боеприпасов или желания побыстрее отлить, хотя мне несвойственны подобные выходки. Внизу мы храним оружие и различное снаряжение вроде пожарных шлангов и канистр с химикатами. Около склада боеприпасов есть четыре прохода. Когда-то эти коридоры вели в другие корпуса комплекса и служили запасными выходами в случае экстренной необходимости. Но теперь их закрыли. И если ты окажешься в «Пузыре» во время чрезвычайной ситуации, тебе придется ждать подкрепления, потому что все пути к отступлению отрезаны.

Под складом боеприпасов находится Город. Камеры старого изолятора такие маленькие, темные и неудобные, что после ряда самоубийств и побегов его двери были навсегда заперты. Я не спускалась туда прежде. Изолятор закрыли за несколько лет до того, как я поступила на службу. Начальник тюрьмы заявил, что закрытие Города символизирует начало новой эры. Правда, старые надзиратели не слишком радовались тому, что их лишили главного средства устрашения. По сравнению с Городом новый изолятор напоминал курорт.

Я почувствовала, что меня как магнитом тянет вниз. Решила быстро спуститься и проверить, закрыта ли дверь в Город. Я стала трясти Катлера за его расслабленное плечо, пока он не заморгал.

— Прости. — забормотала я. — Мне нужно спуститься вниз. Что-то меня там смущает.

Он взялся за дубинку и протер глаза, окончательно просыпаясь.

— Ты о чем?

— Ничего особенного. Скоро вернусь. Просто хочу посмотреть, что там.

Я хотела предупредить о своем уходе, прежде чем спуститься по лестнице.

Склад боеприпасов полностью отрезан от верхнего мира, кирпичные ниши похожи на слепые глаза. Лестницу в Город я увидела за тяжелой деревянной дверью у западной стены, она была заставлена ящиками.

«Хороший признак», — подумала я и сдвинула их в сторону.

На крючке, вбитом в стену, висел ключ. Не так давно тюремщики носили на поясе связку подобных ключей. Старый висячий замок оказался тяжелым, как пушечное ядро. Открыв его, я толкнула дверь.

— У тебя все нормально? — спросил Катлер.

Я видела его силуэт в дверном проеме наверху.

— Да. Кажется, все в порядке. — По крайней мере я надеялась на это.

Холодный воздух ударил в лицо. Запахло плесенью. Я посветила фонариком на мокрые стены и отшлифованные временем ступеньки. Спуск был крутым, и мне пришлось наклоняться вперед, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Спустившись вниз, я оказалась перед еще одной дверью. На полу увидела канистру с пропаном. Кто-то пользовался здесь газовым паяльником. Я почувствовала, как тревожно становится на сердце. Решетку поставили на место, чтобы дверь нельзя было открыть изнутри.

Мной овладело дурное предчувствие.

— Кто-то срезал замок! — крикнула я.

— Что? — послышалось в ответ.

Катлер не спустился. Я должна вернуться наверх. Того, что увидела, достаточно для вызова сюда смотрителя. Но я чувствовала бремя ответственности и мучилась от любопытства. Мне хотелось увидеть, что там, внутри.

Дверь оказалась толстой и влажной. На меня дохнуло холодным воздухом с легким запахом мочи. Передо мной открылась дверь в бездонную тьму, каждый звук отдавался эхом. Я услышала легкий шорох. Возможно, это крыса, и топнула ногой, чтобы спугнуть ее. Снова стало тихо, но я была уверена, что, кроме меня, там есть кто-то еще.

— Кроули? — позвала я.

Толстые каменные стены приглушили звук моего голоса. Передо мной маячил черный, как смола, коридор. Я посветила фонариком вдоль стен, увидела угловатые силуэты, напоминающие выступы скалы, и поняла, что весь коридор завален мусором. Я прошла мимо заброшенного компьютерного терминала, заставленного ящиками со старыми бумагами. Еще заметила гимнастическую скамью и металлический шкаф. У меня сложилось впечатление, что я попала на заброшенный склад или оказалась в доме, который все покинули после наводнения.

Неровные выступы каменных стен отбрасывали многочисленные тени. Справа от меня была сплошная стена, а слева я увидела несколько дверей. Дыхание участилось, я старалась не думать о том, что кто-то может прятаться в тени, которую пытался разогнать луч моего фонарика. Некоторые двери были закрыты, другие — распахнуты или слегка приоткрыты. Здесь царил полный беспорядок. Я сделала еще один шаг и замерла. В таком месте может произойти все, что угодно. Лучше проверить каждую камеру по очереди.

Я открыла первую дверь. В камере едва бы смогла уместиться кровать. Везде мусор, я заметила разбитый полицейский щит и старый кофейный столик. В углу на полу увидела маленькое неровное отверстие, прикрытое двумя каменными прямоугольными блоками. Через такие канализационные люки сюда проникают крысы, и я подумала, что, возможно, они пробирались сюда, когда здесь содержались люди. Отличное место для заключенных. Я посветила фонариком вдоль стен и увидела нацарапанные на камнях рисунки. Я сказала себе, что они здесь уже не один десяток лет.

— Кроули? — снова позвала я, все еще не исключая возможности, что он может появиться из темноты, ослепленный светом моего фонарика, и станет бормотать что-то бессвязное.

Вторая и третья камеры также оказались заставлены мусором, на их стенах было еще больше каракулей. Когда же я пошла в пятую камеру, то замерла в ужасе от представшего передо мной зрелища.

Мне хотелось побежать назад к Катлеру, вырваться из темноты, жадно хватая ртом воздух, словно я вынырнула из воды. Но вместо этого я продолжала смотреть. И это нельзя объяснить одним лишь потрясением. Меня раздирали противоречивые чувства: я хотела доказать себе, что я сильная и способна побороть самый страшный испуг в жизни; меня мучило больное любопытство, граничащее с извращенностью, и, наконец, ко всему этому примешивалось отвращение и уныние от созерцания случившейся с человеком беды. Здесь, посреди хаоса, я столкнулась с мрачным и болезненным проявлением жестокости. И это вселяло в меня безграничный ужас.

Дверь перекосило под тяжестью его тела. Я старалась обрести хоть какое-то спокойствие и поставила дверь на место, хотя мне с трудом удавалось контролировать себя. Мой рот наполнился слюной. Я стала дышать прерывисто и с трудом заставила себя рассмотреть его.

Обнаженное тело висело на двери, слегка наклонившись вперед, как будто застыло в полете. Лицо и шею покрывала какая-то паста. Гипс с руки исчез, а на теле болтались перепачканные мелом тряпки. Ом порвал свою одежду, чтобы свить веревку. Она впивалась в шею как жгут, который используют при ампутации конечности. Его колени были согнуты, а ведь он мог просто выпрямить ноги, чтобы спасти себя. А еще был гораздо ниже, чем казался при жизни, — я непроизвольно это отметила.

— О Боже, — простонала я, понимая, что повторяю это снова и снова.

Лучше бы я этого не видела. Но уже слишком поздно, и я понимала, что образ мертвого Кроули и его запах всегда будут преследовать меня.

Я попятилась назад и споткнулась о сломанный стул. Мной овладела паника. Я попыталась собраться с мыслями и посветила вокруг фонариком, испугавшись, что в одной из камер, которую я еще не обследовала, мог кто-то притаиться. Я вдруг с ужасом поняла, что Катлер может запереть дверь с такой же легкостью, с какой палач вводит в вену иголку, и я навсегда останусь здесь. Это будет самая смелая шутка среди офицеров охраны. Я попыталась успокоиться. Повернулась спиной к бедному Джону Кроули и пошла по коридору, а затем бросилась бежать, спотыкаясь и стуча зубами от страха.

Свет моего фонарика скользил по стенам. Теперь рисунки приобрели для меня особое значение. Лишь в тот момент я осознала, что он рисовал своим гипсом, хотя, возможно, поняла это раньше. Стены в каждой камере покрывал безумный калейдоскоп образов. Наверху лестницы я заметила одно слово, нацарапанное в большой спешке. Словно Кроули стоял перед дверью и водил мелом вверх и вниз, теряя последнюю надежду. Он написал одно-единственное слово: «КОПАЙ». Что это: приказ или мольба? Я не могла понять, что это значило, но мое воображение уже рисовало мне обглоданные личинками трупы и мух, кружащих над разрытыми могилами. Карабкаясь наверх, я поскользнулась на мокрой ступеньке. Рухнула на пол и с силой щелкнула зубами. На четвереньках выползла в помещение для хранения боеприпасов. Оказавшись в безопасности, я наконец громко позвала Катлера.

Несколько часов спустя, когда начальник тюрьмы, его ассистенты, все четыре смотрителя, половина старшего офицерского состава и два лейтенанта тюремной полиции закончили свою работу, Уоллес поинтересовался о моем самочувствии. Мне было плохо. Руки все еще дрожали, и хотя я считала себя человеком сильным и психически адекватным, никак не могла войти и норму от пережитого потрясения. Все еще чувствовала тот запах и не могла избавиться от воспоминаний. Я видела, как рисунки, подобно заразному безумию, расползались по стенам, угрожая захватить каждый кирпич и прорваться во внешний мир. Уоллес заметил пятно на моей брючине. Я дотронулась до голени и почувствовала боль. Задрав брюки, обнаружила ссадину. Он велел мне пойти в медицинский кабинет, а затем возвращаться и писать отчет о случившемся.

Я посмотрела на часы. Три часа ночи. Мне не хотелось идти в лазарет через туннель. Я боялась снова оказаться в темном коридоре.

Небо на улице было черным, а воздух — влажным и холодным. Когда я добралась до лазарета, то с трудом могла унять дрожь. Наконец она стихла. Я свернула за угол и встретилась взглядом с сидящим за столом офицером. Ему хотелось узнать, что случилось и нашелся ли Кроули. Я пробормотала, что мы нашли его, и толкнула дверь. Он спросил, все ли со мной хорошо, но я не ответила.

В коридоре царил полумрак. На поясе у меня все еще болтался фонарик. Я взяла его и стала светить вдоль стен. Не могла выносить тьму. В тишине я слышала дыхание тех людей. Мои шаги отдавались эхом. Я остановилась перед камерой, где Джон Кроули жил в своем вечном чистилище, ожидая, пока заживет рука. Металлический умывальник и туалет. Пустая койка, накрытая простыней. Я вспомнила, как он усмехнулся, приветствуя меня в последний раз, когда я заглядывала сюда, и вспомнила его мертвое, ничего не выражающее лицо, которое видела всего час назад.

Я почти физически ощущала присутствие Джоша в соседней камере и приблизилась к его двери. Мной вдруг овладели ярость и гнев. Чудилось, что они, подобно ножу, со свистом разрезают воздух, готовясь вонзиться во что-то мягкое и уязвимое. Его рисунки не на шутку разозлили меня. Я была возмущена тем, что он сделал со своей девушкой. И все же в этой лотерее жизни и смерти ему выпал счастливый билет. Я не знала, можно ли найти подобному оправдание. Почему одних людей могут забить до смерти, а другие находятся под присмотром своих ангелов-смотрителей? Я посветила в его комнату и выхватила лучом из темноты его лицо. Он лежал на койке. Его глаза были открыты, как будто он внутренним чутьем ощутил, что кто-то стоит у дверей его камеры и думает о нем. Вид у него был грустный, встревоженный, усталый. Джош говорил, что они с Кроули были близкими людьми. Так пусть он теперь узнает правду.

— Твой друг стал музыкой ветра, — прошипела я через решетку и поплелась прочь в поисках врача.

Джош лежал на кровати и пытался понять, правильно ли расслышал. Он знал, что новость касается Кроули. Услышал в этих словах заботу, каплю сострадания, даже попытку предложения о помощи. Он сильно скучал по другу. После драки Джош очень переживал и боялся, что приложил недостаточно усилий, чтобы помочь ему. Теперь у него была новость.

«Кроули стал музыкой ветра», — подумал он.

Джош попытался постигнуть значение этих слов, разгадать их поэтическую тайну и выяснить, что же они все-таки означают.

Ответ оказался прост. Значит, все слухи о его побеге или переводе в другую тюрьму — правда. Кроули исчез, вырвался на свободу. Ветер унес его. Он стал подобно песне, подобно звуку, повисшему в воздухе. Ведь это же так приятно — сидеть теплым летним вечером на лавке и слушать, как тихо позвякивают на металлической палочке музыкальные подвески, рождая музыку ветра.

Примерно через час он проснулся. Сердце учащенно забилось. Джош понял значение сна. Это была не свобода. Не освобождение. Просто он болтался на ветру. Повешенный.

Вторая степень

Глава 10

Когда на следующее утро Джош очнулся после глубокого забытья, он удивился, осознав, что все еще находится в Дитмарше. Затем вспомнил о Кроули и почувствовал дурноту при мысли о том, каково тому пришлось перед смертью. Было ли ему страшно? Знал ли он о том, что произойдет? У Джоша было много времени, чтобы все это обдумать.

День тянулся невероятно долго. Было Рождество, но никому не позволили выходить из камеры. Зэкам ничего не приносили. В какой-то момент в коридоре поднялась суматоха: чьи-то ботинки застучали по полу, кто-то быстро пробежал, распахнул дверь так, что она стукнулась о стену, и позвал врача. А затем все снова утонуло в океане безразличия и молчания. Джошу хотелось, чтобы рождественские праздники поскорее закончились. Он думал о матери и мучился от пустоты в душе. Ему казалось, было бы лучше, если бы он вообще не появился на свет.

Вечером ему велели раздать больным подносы с едой. Впервые надзиратели о чем-то просили его. Покорный и полный сил, он медленно поплелся по коридору, с удивлением заглядывая в многочисленные камеры. Большинство постояльцев вели себя спокойно. Они сидели на кроватях, раскачиваясь из стороны и сторону, или бродили по камере, отгоняя невидимых мух. Некоторые пытались узнать у него последние новости, но Джошу нечего было им рассказать. Человека без лица пришлось кормить с ложечки. Джош поставил поднос на край койки и наполнил ложку. Когда ложка оказалась во рту заключенного, он механически проглотил ее содержимое, Джош кормил страдальца до тех пор, пока его рот не перестал открываться. Затем Джош вытер складки кожи на его лице, опасаясь, как бы он не протянул свои узловатые руки и не дотронулся до него.

К тому времени, когда Джош добрался до отделения интенсивной терапии, ему уже хотелось вернуться в свою камеру. Он собирался оставить подносы на хромированном столике в коридоре, но усталый и загруженный работой санитар велел закончить дело.

Палата напоминала пещеру — здесь было холодно и пахло антисептиками. Низкая температура лучше способствовала обеззараживанию. Стены были покрыты толстым слоем штукатурки, благодаря чему углы становились не такими острыми. В верхней части их покрасили серой невзрачной краской. На потолке, находящемся на высоте шести метров от пола, висели флуоресцентные лампы, излучающие слабый свет. Кровати стояли в нишах, напоминающих по форме арки.

Он обратил внимание на пациента, возле которого стоял аппарат искусственной вентиляции легких, гремящий, как старый мотор. Рядом под капельницей лежал настоящий доходяга. Джош подумал, что ему вряд ли понадобится еда, поэтому двинулся дальше, колесики тележки гремели по каменному полу. Он положил поднос на живот больного и сунул ложку ему в руку, затем поставил подносы на тумбочки у двух соседних кроватей, где пациенты спали. После этого подошел к кровати, огороженной решеткой, и увидел Элгина.

Даже в бессознательном состоянии, прикованный к кровати, Элгин вызывал у него животный ужас. На занятиях брата Майка он всегда носил майку, чтобы продемонстрировать татуировки: на его широких плечах расправляли крылья хищные птицы, локти обвивала паутина, а голые ангелы с большими сиськами уютно расположились на его груди. По словам Кроули, Элгин ходил на занятия, чтобы не утратить навыков работы с тушью на случай, пусть и весьма маловероятный, если ему удастся выйти на свободу и открыть свой салон. Теперь половину лица Элгина покрывала марля, на которой проступили кровавые пятна. На его шее виднелись швы и порезы, похожие на черных мух, прилипших к запекшейся крови. Он крепко прижимал под мышками простыню, которая как палатка поднималась над его грудью. Казалось, ее специально так положили, чтобы она не прикасалась к ужасным ранам, скрытым под ней. Вид у него был совершенно беспомощный, но вместе с тем на редкость устрашающий. Дверь в клетку была закрыта, но замка Джош не заметил. Элгин в любой момент мог освободиться от пут, встать и открыть дверь, а Джош был слишком напуган, чтобы сдвинуться с места.

Неожиданно сзади послышался недовольный голос, и Джош обернулся, чтобы определить источник возмущения.

— Куда ты так спешишь? Кое-кто вполне может съесть его обед.

Это был Рой. Он сидел на кровати в своей нише, находящейся в противоположном конце комнаты. Матрас прогибался под ним. Его протез стоял у стены, весь пожелтевший и покрытый пятнами. Когда Джош покорно покатил тележку, Рой схватил с пола костыль и поднялся с койки.

— Я пошутил, Джош, — сказал он. — Рад тебя видеть, приятель.

«Приятель». Он мало общался с Роем, лишь терпеливо сносил его постоянные шутки и поддразнивания. Рой обращался с Джошем так, словно тот был новым учеником в школе. Рой заковылял к нему, опираясь на костыль. Он тяжело дышал и без протеза казался гораздо ниже ростом.

— Что думаешь насчет Кроули? — спросил Рой.

— До сих пор не могу поверить в случившееся, — ответил Джош.

— Знаю-знаю. — Рой приблизился к нему еще на несколько шагов. — Помоги мне добраться до окна. Я должен погреть свои косточки на солнце, а то подохну в темноте, как старый кот.

Джош положил руку Роя себе на плечо и помог ему перейти через комнату. Возле койки Элгина Рой усмехнулся:

— Глядя на этот мешок с трухой, я особенно сильно скучаю по Кроули. Если бы он пожил еще немножко, точно прикончил бы этого урода.

Джош согласился. Они вместе прошли от клетки к окну и посмотрели во двор. Стекло было грязным, слишком много людей дышало в него за прошедшие годы.

— Веселого Рождества, — сказал Рой.

Джош промолчал. Он был уверен, что это самое невеселое Рождество в ею жизни.

Глава 11

После того как я нашла Кроули, мне дали три выходных. Я обрадовалась возможности отдохнуть, хотя дома совершенно нечем заняться, кроме как обдумывать потрясения и переживания прошедшей недели. Маккей все еще находился в палате интенсивной терапии. К нему не пускали посетителей, но прогнозы врачей были благоприятными. Я выяснила это, солгав медсестре, что я — его дочь, находящаяся за пределами штата. О моем самочувствии никто даже не справился. Мне не позвонили, чтобы поздравить с праздниками, пошутить или выслушать историю обнаружения Кроули из уст очевидца. Никто не позвонил даже для того, чтобы пожелать веселого Рождества, и я в полной тишине пыталась разобраться в случившемся. Начала подозревать, что коллеги обвинили во всем меня — приняли мое усердие за предательство, словно своим поступком я доказала вину одного из надзирателей. Когда вечером на третий, и последний, мой выходной у меня дома зазвонил телефон, я сняла трубку, волнуясь, как школьница. Не сразу поняла, что тихий голос на другом конце провода принадлежит брату Майку.

— Извините, что побеспокоил вас дома, — сказал он.

— Все в порядке, вы меня не потревожили, — ответила я, хотя на самом деле его звонок удивил и немного смутил меня.

— Я хотел убедиться, что с вами все нормально, — пробормотал он.

— Что вы имеете в виду? — На мгновение я даже не поняла, к чему он клонит.

— Ведь это вы нашли Джона Кроули? — спросил он.

— Да.

— Мне очень жаль. Наверное, это было ужасно.

Он прав. Я чувствовала себя морально запятнанной и боялась, что никогда не смогу отмыться.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Как бы мне хотелось узнать, что там произошло, — сказал он.

Я не ответила. Не хотела говорить об этом с гражданским. Если и соберусь обсудить случившееся, то исключительно с кем-нибудь из офицеров охраны. Да и то с осторожностью, стараясь не высказывать самых худших предположений.

— Вы посмотрели книгу, которую я вам дал? Ту, что вдохновляла Джона?

Он имел в виду «Четыре степени жестокости», гравюры Хогарта.

— Если честно, я не любитель такого творчества, — ответила я.

Я улеглась на кушетку, достала книгу, раскрыла ее у себя на коленях и снова стала перелистывать тяжелые страницы, хотя у меня совсем не было настроения. На первый взгляд на гравюрах были изображены самые обычные сцены из лондонской жизни восемнадцатого века. Но при ближайшем рассмотрении было видно, что это картины убийств. Мальчишки, которые вроде бы играли с животными, на самом деле мучили их. Мужчина бил палкой лошадь. Ребенок попал под колеса экипажа, а четверо судей в белых париках наблюдали за происходящим. На улице в неестественной позе лежала женщина. Я обратила внимание, что ее склоненная набок голова почти полностью отделена от тела, зияющая на шее глубокая рана явно нанесена еще до смерти. Ее запястье также было перерезано. В большой комнате под кирпичным сводом группа мужчин в студенческих шляпах собралась вокруг стола, на котором производилось вскрытие повешенного преступника, веревка все еще свисала с его шеи. Собака грызла отброшенное в сторону сердце, а кости варились в котле. Все это было проявлением зверской жестокости, калейдоскопом различных извращений.

Похоже, брат Майк не понял, какой ужас вызывают у меня эти гравюры.

— Хогарт проследил историю молодого человека, начиная от жестокого воспитания, толкнувшего его впоследствии на совершение убийства, и до самого конца, когда его повесили как преступника, а затем отдали тело на вскрытие. Он хотел показать, что жестокость заразна, имеет социальные предпосылки, которые и становятся причиной проявления жестокости. Его теория была весьма несовершенной, но вы никогда не задумывались о том, что воспитание и социальное окружение влияют на то, что люди попадают в тюрьму вроде Дитмарша? Когда я узнаю о детской преступности, о сиротских приютах, об отцах-алкоголиках и матерях-проститутках, то невольно задаюсь вопросом: имеем ли мы право запирать этих людей в стенах тюрьмы?

— Значит, вот что пытался сделать Кроули? Рассказать о жизни в Дитмарше? — Я не разделяла точку зрения, которую только что высказал брат Майк, но мне хотелось узнать больше.

— Не уверен, — ответил он. — Я не уверен, что мы можем полностью постичь такую сложную вещь, как значение жестокости и ее причины. Мне кажется, чтобы полностью понять мотивы и причины, которые вызывают жестокость, мы должны изучить все противоречивые теории и согласиться, что они одинаково верны. Я, например, считаю, что Хогарт уделял недостаточно внимания такому понятию, как зло. Не думаю, что социальные реформаторы знали, как лучше всего бороться с проблемой зла.

Я бы скорее назвала это тайной зла. Но он говорил о проблеме, будто существование зла было сложным вопросом, требующим разрешения. Как математическая задача или сложный ремонт.

— А в чем заключается проблема зла? — подхватила я нить, которую он мне бросил, и пыталась понять, в какой лабиринт она меня заведет.

— Как человек, знакомый со множеством разных учений, я могу сказать, что есть ряд важных вопросов. Можно ли утверждать, что сатана ответствен за все зло на Земле? И если да, почему всемогущий Господь позволяет сатане так часто влиять на поступки людей? Или вся ответственность лежит на Боге? Тогда почему же мы говорим о своей любви к нему или о том, что созданы по Божьему образу и подобию? А возможно, Бог и сатана — всего лишь плод суеверий и зло является продуктом химических, социальных или психологических факторов? В зависимости от того, какую точку зрения вы принимаете, возникают новые вопросы. Как нам поступать со злом? Вырезать его, как злокачественную опухоль? Убить, как чудовище? Изолировать, чтобы оно больше не причиняло нам вреда? Ненавидеть грех или простить грешника и помогать его духовному возрождению?

— Вы говорите о вещах, которые находятся вне моих служебных обязанностей, — сказала я.

— Как и моих, — ответил он.

Повисла пауза, и я потянулась, думая, что бы еще сказать.

— И каков же ответ? — спросила я.

— Любовь, — ответил он. Это слово казалось таким неуместным, что я усомнилась, правильно ли расслышала. Однако переспросить постеснялась.

Я поблагодарила его за звонок, и мы пожелали друг другу спокойной ночи. Мы абсолютно разные, и все же я рада общению с ним и той небольшой поддержке, которую он мне оказал.

Я видела лица людей, которые творили то, что остальные считали дурными поступками, но, как правило, их разум был затуманен или настолько ничтожен, что жестокость можно было списать на психическое расстройство. Духовники объясняли это с религиозной точки зрения. Социальные работники говорили о тяжелой жизни и о дурном воспитании. Но для нас, тех, кто работает в тюрьме и регулярно сталкивается с агрессией и лживостью этих людей, подобные теории кажутся несусветной чушью. Многие считают нас грубыми, жестокими, толстокожими, обделенными интеллектом и не способными на сочувствие. Но я искренне полагаю: нужно уметь отстраняться от личных переживаний, быть самоуверенной, безразличной и даже немного жестокой, иначе не справишься.

Я заснула прямо на кушетке, где обычно отдыхала, когда становилось неспокойно на душе, и проснулась от звонка телефона. Сначала подумала, брат Майк решил продолжить разговор, но голос принадлежал другому человеку.

— Значит, ты это сделала. — сказал он, а затем спросил: — И как ты себя теперь чувствуешь?

Мне показалось, я узнала голос. По крайней мере у меня возникло такое ощущение.

— Как я себя чувствую? Кто это звонит?

— Они хоть знают, какая ты б…?

И тогда я поняла, что означает звонок. Я села и снова попыталась выяснить, кто звонил. Некоторое время человек на другом конце провода просто дышал, спокойно и без страха, а затем повесил трубку.

Я проверила определитель и увидела незнакомый номер. Посмотрела на улицу через щель в шторах, но заметила лишь занесенные снегом машины и деревья. Я легла в кровать и попыталась уснуть, но перед глазами снова возник образ Кроули. Неужели я никогда не смогу выбросить из головы эту тень повешенного? В шкафчике в ванной у меня хранятся таблетки от бессонницы, но я не хотела принимать их теперь, когда за мной, возможно, следят. Кто это? Какой-нибудь упившийся надзиратель или бывший зэк, который освободился и решил развлечься? Я положила мое наградное оружие под книгу на прикроватном столике. Естественный поступок, когда знаешь, что тебе может угрожать опасность.

Через несколько часов, в тусклых предрассветных сумерках, телефон позвонил в третий раз. Я ела кексы с изюмом и смотрела телевизор, стоящий на кухонном столе. Из-за бессонной ночи я чувствовала легкое недомогание и дурноту. Взглянув на определитель, поняла, что звонят из местной газеты. Они докучали предложениями продлить подписку, но мне надоело складывать в углу непрочитанную макулатуру, поэтому я уже не первый месяц выдерживала их непрерывную осаду. На этот раз я даже обрадовалась знакомому раздражителю и едва не сняла трубку. Но затем одернула себя, осознав, для чего мне могли звонить.

Наверняка кто-то из газетчиков хочет поговорить о происшествии в Дитмарше.

Им стало известно о Кроули. И о том, что я его нашла. Пропавший заключенный, которого считали сбежавшим, на самом деле погиб страшной смертью в Городе. Я не хотела общаться с представителями прессы. Подождала, пока включится автоответчик, и через минуту проверила запись. Ничего.

Я помыла посуду и загрузила стиральную машину. Не отрываясь от работы, поглядывала на экран телевизора, где показывали местные новости, но замерла, когда стали передавать репортаж о заключенном из тюрьмы Дитмарш, который исчез во время недавних беспорядков, а позже был обнаружен мертвым. Кровь застыла у меня в жилах, когда находящийся на месте событий репортер стал описывать случившееся. Затем последовало интервью со смотрителем.

— Если бы ему на самом деле удалось сбежать, как утверждалось в нелепых слухах, мы без промедления оповестили бы об этом органы правопорядка. Однако ничего подобного сделано не было. Вас неправильно информировали. Все это время заключенный находился в своей камере под надежной охраной.

Я покачала головой от такой вопиющей лжи. Затем было сделано сенсационное признание. По словам смотрителя, Кроули повесился, находясь под охраной, однако это происшествие будет расследоваться самым тщательным образом. Как всегда в подобных случаях, ведение дела поручено тюремной полиции — независимому отделу, работающему в Дитмарше.

— Но я хочу отметить, — он говорил так уверенно, что в его словах трудно было усомниться. — что это самоубийство отнюдь не трагедия, которой можно было избежать. Это был акт неповиновения, призванный обострить и без того напряженную обстановку в тюрьме. Джон Кроули был из тех заключенных, кто способен на подобные действия.

Обычным людям это сложно понять. Но этот человек отправился в могилу, плюнув властям в лицо.

Не каждый день сталкиваешься со столь грубым искажением правды. Мой телефон вновь зазвонил. Я не опознала номер, поэтому взяла трубку и нажала на кнопку отбоя с такой силой, словно хотела придушить кого-то за горло.

У меня началась мания преследования.

Глава 12

Жизнь без работы всегда казалась мне недостаточно полной, но временами вынужденное бездействие и отсутствие каких-либо интересов обнажали зияющую пустоту в моей душе. Выходные прошли непродуктивно и оказались бедны на события, поэтому на работу я возвращалась совершенно подавленной. Я так расстроилась из-за репортажа о Кроули, что никак не могла заставить себя сделать что-то полезное. После Рождества я планировала каждое утро заниматься йогой, но сила воли вытекала из меня, как вода из чайного пакетика. Лишь известие о том, что Маккея перевели из палаты интенсивной терапии, немного взбодрило.

Я оставила машину на парковке перед больницей и заметила стоящий неподалеку навороченный внедорожник Баумарда. Другие автомобили также показались мне знакомыми. Наши ребята решили нанести Маккею коллективный визит. Когда я зашла в кардиологическое отделение, то увидела в коридоре Баумарда. С ним было еще три офицера, только что освободившихся после ночного дежурства. Меня всегда восхищала их выносливость. Казалось, их жизнь была такой простой: они работали, дрались, жаловались, страдали, праздновали, ели, пили и обсуждали работу. Я хотела узнать, что они думают по поводу выступления смотрителя в новостях, видели они его или нет, но решила, что эта тема подобна радиации — слишком опасна, чтобы затрагивать ее. Поэтому я просто спросила о самочувствии Маккея. Баумард пожал плечами.

— У него все хорошо. Но ему нужно завязывать с выпивкой и куревом. Короче говоря, он теперь ходячий мертвец.

Я была слишком расстроена, чтобы отреагировать на его шутку. Осмотревшись по сторонам, я увидела Рея Маккея в больничной пижаме и кислородной маске на лице. Он лежал, вытянув руки, тихий и неподвижный, как выброшенный на берег кит. Олтон — молодой надзиратель — стоял в изножье кровати и разговаривал скорее с висящим на стене телевизором, чем с Маккеем. Олтон заметил, что я смотрю на них, и решил использовать мой приход, чтобы поскорее попрощаться с больным. Уходя, он два раза стукнул пальцами по матрасу, выражая таким образом свою поддержку. Он вышел из палаты и, не скрывая облегчения и благодарности, кивком показал, что я могу занять его место.

Мне хотелось плакать. Но когда Рей увидел меня, уголки его губ поползли вверх. Тяжело дыша, он спросил, как у меня дела. Затем опустил кислородную маску на подбородок. Я забеспокоилась, но он сказал:

— Надену, когда смогу спокойно посмотреть телевизор. — Его голос был не таким слабым, как я опасалась.

Старый мерзавец. Он никогда не теряет чувства юмора. Я тоже решила пошутить:

— Чем занимаешься? Пытаешься достать телефон? — Эта шутка казалась мне плоской, но Маккей улыбнулся и вытянул руку, велев мне замолчать.

Что можно сказать старику, лежащему на больничной койке? Я собиралась задать ему обычные, ничего не значащие вопросы: почему он отлынивает от работы, нравится ли ему желе, которым ею кормят три раза в день. Потом сказала бы, что он прекрасно выглядит, и придумала еще какие-нибудь стандартные фразы, которые мы произносим во время визитов в больницу, испытывая при этом неловкость и стеснение. Однако Маккей захотел выслушать историю о Кроули.

Я кивнула. Хотя не собиралась рассказывать. Не хотела, чтобы он забивал себе голову этой историей.

— Ты слышал, что говорили ребята? — спросила я. — Будто он повесился в камере.

Маккей словно не слышал меня.

— В прежние времена это было отличное местечко. — Он говорил медленно и тяжело дышал. — Когда мы отправляли туда очередного зэка, у нас был настоящий праздник. Вечеринка с фуршетом. Главное, найти подходящего зэка и соответствующий повод — и развлекуха тебе гарантирована.

Я ничего не сказала. Он дотронулся до пластикового браслета на толстом запястье своей левой руки и с трудом подергал его, словно этот предмет раздражал его.

— Зэки ненавидели это место. Оно их пугало. Самым страшным для них было одиночество. Оно приводило их в исступление. Вам, новеньким, — он поднял руку с прикрепленным к ней проводком от капельницы и медленно и шутливо пригрозил пальцем, — этого не понять. Но знаешь ли, все боятся одиночества.

Я думала, как ответить, чтобы избавиться от своих опасений.

— Вероятно, кто-то решил восстановить традицию.

— Наша надзирательская братия — мастера на всякие проделки.

Его голос слабел. Он потянулся за маской, но так медленно, что мне захотелось помочь ему. Когда он снова надел маску, я увидела, как ее тонкая оболочка стала раздуваться и быстро наполнилась паром.

Мне хотелось спросить: «Рей, кто это сделал?» — но одновременно я желала знать, был ли он в этом замешан. Я вцепилась в перекладину кровати и посмотрела на него. Его глаза казались совсем маленькими, а взгляд каким-то отстраненным. Я не знала, что делать: уйти или посидеть с ним еще немного. Затем вспомнила о книге.

— Вот, принесла тебе кое-что. — Я вытащила из сумки книжку в мягкой обложке. Это был роман «Убить пересмешника», который я хранила еще со школьных времен.

Я положила ее на столик рядом с пультом. В книге так много говорилось о несправедливости и проблемах нравственности, что в данных обстоятельствах она казалась абсолютно неуместной. Как будто с ее помощью я хотела предъявить Маккею обвинение.

— Ой, спасибо большое, — пробормотал он, не скрывая сарказма.

Я поняла, что настало время уходить, и с трудом сдержалась, чтобы не повторить жест Олтона и не постучать по его кровати. Вместо этого пожелала Маккею скорейшего выздоровления. Я ожидала, что на глаза у него навернутся слезы, потому что сама едва сдерживала рыдания, но Маккей повернул ко мне голову и скривил губы. Это могла быть гримаса отчаяния, но я признала в ней улыбку.

Я надеялась, что все уже разошлись и удастся незаметно проскользнуть по коридору, но они все еще оставались на месте, и мне волей-неволей пришлось задержаться. Они активно обсуждали работу. Я узнала последние новости. Они посмеивались над смелым заявлением смотрителя о Кроули. Мне хорошо известен этот противный смешок, служащий защитной реакцией на дрянные события. Я почувствовала, что постепенно обретаю почву под ногами. По крайней мере они не верили смотрителю. И меня это немного обнадежило. Но никто не заикнулся о том, что один из нас, возможно, сотворил нечто ужасное. Затем Стивенс вспомнил о «треклятой служебной записке». Я не слышала ни о каких записках, поэтому сочла нужным расспросить, и Олтон ввел меня в курс дела.

— Обычно начальник тюрьмы сразу инструктирует офицеров охраны. Ему не нужно, чтобы в прессе появлялась противоречивая информация. Таким образом, когда случается дерьмовая история, мы первым делом звоним нашему любимому репортеру.

— Вот поэтому, — возмутился Ринджер, — я теперь не читаю даже спортивные новости, там всё врут.

Я вопросительно посмотрела на Баумарда, и он сказал:

— Это помогает предотвратить утечку информации. Обычная стратегия, когда имеешь дело с проблемами внутри системы. Даже ЦРУ использует ее.

А потом составляется отчет о случившемся — коротко и по существу. Но никто так и не проронил ни слова о том, был ли случай с Кроули досадным недоразумением или это заранее спланированная акция.

— Кали? — окликнул кто-то меня. Я обернулась и увидела пожилую женщину. Она мне улыбнулась.

Мужчины расступились и пропустили ее. Баумард обратился к ней «милая Рэйчел». Олтон назвал ее миссис Маккей. Она представилась как жена Рея. Я немного удивилась, узнав, что у Рея такая приятная супруга. Ее взгляд, потускневший за сорок лет брака, напоминал стеклянные глаза мертвого оленя. Рэйчел сказала, что много слышала обо мне. Баумард заявил, что теперь его очередь посидеть с Реем. Остальные ребята ушли к раздаточному автомату в комнате отдыха, оставив нас, женщин, одних.

— Вы курите? — начала Рэйчел. — Мне нужно срочно выкурить сигарету. Хотите пройтись со мной?

Я не курила и даже не баловалась сигаретами, когда была подростком, но мне хотелось поскорее уйти из больницы. Мы почти всю дорогу молчали, пока шли по коридору, ехали в лифте и отмечались в окне регистрации. Выйдя на улицу через автоматические двери, Рэйчел встала рядом с группой медработников в зеленых костюмах, затянулась тонкой сигаретой «Вирджиния Слим» и стала постукивать по бордюру носком своей розовой кроссовки.

— Вы нравились Рею, — сказала Рэйчел.

Мы обе вздрогнули, поняв, что она говорит о нем в прошедшем времени.

— Я думаю, все будет хорошо, — сказала я. На самом деле я ничего не знала наверняка. Но очень этого хотела.

— Я надеюсь. — Рэйчел кивнула.

Глядя на нее, на тонкую шею и восковую кожу, я вдруг почувствовала запах дедушкиной гостиной. В моем воображении возникли клубы сигаретного дыма, напольная пепельница между креслом с откидной спинкой и двухместным диваном у телевизора.

— Это место угнетает его, — заявила Рэйчел. — Он надеется, что у него появится еще один шанс. Удивительно, как иногда жизнь… — Она осеклась.

Я ждала.

«Да, жизнь — удивительная штука», — размышляла я.

— Работа в Дитмарше пожирала его, — продолжала Рэйчел. Она покачала головой и посмотрела на парковку. «Скорая помощь» въехала на территорию больницы и развернулась. Двери открылись, из машины выскочили врачи. Они спешили.

— На работе Рей обычно чувствовал себя хорошо, — с надеждой в голосе заметила я.

Зачем я это делала? Неужели не видела, что бессмысленно разубеждать Рэйчел в том, что она знает лучше кого бы то ни было?

У меня сложилось впечатление, что она не поняла.

— Рей никогда не рассказывал в подробностях о том, что видел или чем занимался, — сказала Рэйчел. — Но я всегда замечала, когда дела у него шли неважно. Ты можешь притворяться, будто не замечаешь, как человек, которого любишь, ненавидит свою жизнь. Но я так больше не хочу. Он сыт этим по горло. Но знаете, о вас он всегда отзывается с теплотой, как о своей дочери. Говорит о вас с такой гордостью…

Я ответила не сразу.

— Я даже не знала об этом.

К горлу подкатил ком. Дура. Сентиментальная плакса. Я пожалела, что под рукой нет защитной маски, иначе бы немедленно надела ее.

— Работа подорвала его здоровье. — Рэйчел уставилась на меня своими голубыми глазами с ядовитыми желтыми крапинками. Затем она сказала самое главное: — Рей просил передать, что это был не он.

Я хотела узнать больше. Сердце сжалось от предчувствия чего-то нехорошего.

— Он не помещал туда заключенного. Но если история получит развитие, ему придется взять вину на себя. Мол, несчастный случай, глупая выходка, произошедшая еще до болезни или по причине того, что он был болен. — Она с отвращением поморщилась и глянула на голубое небо. — Если это случится, его на время отстранят от работы. Дождутся, пока все уляжется, позволят ему уйти и восстановят пенсию. Но он хочет, чтобы вы знали: он этого не делал.

— Как они могут так поступать с ним? — На самом деле я хотела спросить: «Кто все это придумал? Начальник тюрьмы? Смотритель?»

Вместо ответа Рэйчел сделала последнюю затяжку и, стараясь не давать воли гневу, лихорадочно затушила бычок о каменную урну. После чего воткнула его в песок, который лежал сверху и превращал урну в подобие искусственного тропического острова.

— Возможно, если Рей захочет, мы переедем в Аризону. У меня там сестра. — Она снова посмотрела на меня. — Рей мне этого не говорил, но все же… найдите себе другую жизнь.

Глава 13

Всякий раз, когда Джош видел лежащего на больничной кровати Роя, он вспоминал о своем отце. Это казалось бессмыслицей. Между ними не было ничего общего, кроме разве что возраста. До того как с ним случилось несчастье, отец был спокойным энергичным человеком, всегда собранным и при галстуке. Он верил, что благодаря силе воли можно добиться успеха. Он не поддерживал интерес Джоша к искусству, но даже это казалось вполне естественным и нормальным и говорило скорее о его добродетели, нежели о родительской ошибке.

Рой не обладал ни одним из положительных качеств отца Джоша. Он был ленив, труслив и неопрятен. Прекрасно понимал, что все знают о его недостатках, однако безо всякого стеснения вел себя так, как считал нужным. В этом бесстыдстве заключалось его особое обаяние. Когда он уставал, то впадал в полнейшую апатию. Но при хорошем настроении был одержим какими-нибудь мыслями и желаниями. Рой сопровождал свою речь отчаянной жестикуляцией, говорил бойко и демонстрировал удивительную искушенность по многим вопросам, что было весьма удивительно, учитывая род занятий и окружение этого человека.

Однажды за ленчем Рой потребовал, чтобы Джош покормил его.

— Сегодня утром ты будешь кормить меня с ложечки, — заявил он, величественно сложив на груди свои пухлые руки. — Делай, что говорят, не то скажу врачу, что ты пытался стащить мой протез, пока я спал.

Это было смешно. Но Рой умел брать измором и добиваться своего. Его неуемная фантазия часто задевала Джоша за живое.

— Да ладно тебе, — смягчился Рой. — Всего-то и делов — угостить меня несколькими ложками варева. Зато мы с тобой сможем поболтать.

Джошу очень хотелось поговорить с кем-нибудь, пусть даже с таким человеком, как Рой. Он подвинул к кровати стул и сел.

— Так вот. — Рой начал извиваться, усаживаясь на кровати. — Не переживай, сегодня я пахну как роза. Ты будешь заправлять бензином только что помытую машину.

Из ушей у Роя торчали ватные тампоны, слегка розоватые, словно кровотечение еще не остановилось. Джош взял ложку, и Рой открыл рот, чтобы проглотить еду. Джош слишком быстро выдернул ложку у него изо рта и испачкал Рою подбородок.

— Тебе, наверное, нужно полотенце или салфетка, — брезгливо поморщился Джош.

— Не-а, — ответил Рой, — давай еще, бармен.

Соус чили пах, как мокрая собака. Джош отправил еще одну ложку в открытый рот Роя и посмотрел, как он жует. Так странно, когда человек кусает ложку, которую ты держишь в руках.

— Значит, ты — мальчик из колледжа? — спросил Рой с набитым ртом.

Джошу не очень приятно было в этом признаваться. Это его уязвимое место, которое могло доставить немало неприятностей.

— Когда-то я тоже учился в колледже. Давным-давно. До того, как жизнь пошла прахом.

Джош понимающе кивнул, будто они обсуждали самые обычные вещи. Но не поверил Рою.

— Я учился на психолога. Должен был защищать ученую степень. Но я был слишком самонадеянным. Думал, могу делать все, что захочу, и мне в любой момент удастся отыграть назад. А потом стал продавать машины, нюхать кокаин и трахать жену своего босса.

— И бросил учебу, — пробормотал Джош. Эти слова вырвались у него непроизвольно.

— Кокаин похож на шлюху. Издалека она кажется сексуальной. И ты мечтаешь хорошенько отыметь ее. Так сильно, что сводит яйца. А потом она полностью подчиняет тебя. Забирает последний грош и требует еще. Заставляет делать такое, что ты потом сам в это не веришь. Но я не стану жаловаться. Без всего этого я и наполовину бы не стал таким, как теперь.

Рой рассмеялся над своей шуткой. Что он имел в виду? То, что ему ампутировали ногу? Несмотря ни на что, Джошу хотелось услышать продолжение истории. В тюрьме не принято расспрашивать зэков о том, чем они занимались раньше, какие преступления или ошибки привели их к такой жизни. Кроули говорил, правду надо сохранять при себе, а всякие идиотские истории лучше приберечь для юристов и социальных работников, им можно врать. Рой сменил тему, наклонился вперед и стал жаловаться, как ему скучно лежать в этой палате для нытиков, где вокруг одни больные и умирающие.

— И как ты выносишь эти дерьмовые комнатные растения? Неудивительно, что вы с Кроули были друзьями. Он говорил, ты стойкий парень.

Услышав похвалу от покойного, Джош хотел было расспросить Роя о Кроули, но тот не дал ему такой возможности.

— Сказать по правде, я рад был услышать это, — продолжил Рой. — А то ходили слухи, что здесь заперли крысу, чтобы она никому не причинила вреда.

Джош вздрогнул, будто его ударило током.

— Ой, да ладно, — возмутился Рой на его удивление. — Ты такой обидчивый. Расслабься. Мне смерть как хочется потрепаться.

Джош не знал, что ответить. Ему было обидно и страшно. Такой человек, как Рой, не умел держать рот на замке.

— Я здесь совсем недавно, но знаю, что нехорошо говорить так о других.

Рой посмотрел на него отсутствующим взглядом, будто слова Джоша разочаровали его. Глядя в эти спокойные глаза, Джош почувствовал, что Рой все знает, а Джош не смог бы ничего понять, даже если бы провел в тюрьме тысячу лет.

— Я тебе сейчас кое-что скажу. В это трудно поверить, но ты уж постарайся, — терпеливо объяснил Рой. — Вся эта чушь насчет того, как плохо быть доносчиком, «крысой», — правда. Но лишь потому, что каждый зэк — «крыса». Вот они и переживают из-за «крыс», как семейные парни, которые любят отсосать кому-нибудь втихаря, а на людях кричат о том, что надо мочить педиков. Я тоже «крыса». Самая жирная. Доносительство, оно как масло, помогает смягчить трение в обществе. Это наш способ выжить.

Джош представлял, на какую подковерную игру намекает Рой. Эта картина, сильно замаранная цинизмом, явственно возникла у него перед глазами. Он задумался. Эта мысль крутилась у него в голове вместе с еще тремя или четырьмя, которые подкинул ему Рой, и дюжиной, высказанных Кроули, а также с немногочисленными сведениями, почерпнутыми от смотрителя Уоллеса и офицера Уильямс. И пускай некоторые из них противоречили друг другу, он знал, что все это правда, потому что, когда слышал об этом, по спине пробегала дрожь.

— Да ты не волнуйся. Я знаю, почему о тебе пошли такие слухи, — вздохнул Рой.

Несколько секунд Джош провел в мучительном ожидании вердикта.

— Все дело в тебе самом, — весело заявил Рой и принялся объяснять: — Тебя отправили в тюрьму, где сидят крутые парни, хотя ты выглядишь как человек, у которого никогда прежде не было проблем с законом. Это сразу вызвало подозрения. Во-вторых, несмотря на приличный срок, тебя поместили в лазарет. Ребятам это не понравилось, и они хотят знать, почему так получилось. Зэки сочиняют про тебя самые разные истории, потому что ты весь из себя загадочный. Одни говорят: «Знать ничего не знаю про этого маменькиного сыночка». Другие начинают фантазировать: «Никакой он не маменькин сынок, а бедняга, которого спрятали здесь под вымышленным именем, потому что он находится под зашитой как свидетель». Конечно, достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять: все это полный бред; но тем не менее… А тут еще, словно в подтверждение этой идиотской истории, кто-то замечает, как ты общаешься с этой бабенкой, офицером Уильямс. Как вы рассказываете друг другу сказки на ночь и обмениваетесь поцелуями перед сном. Может, я немного перегибаю палку, но здесь есть парни, которые скорее откусят себе член, чем заговорят с копом, тем более с женщиной. Кстати, Элгин — один из них. У него есть принципы. Некоторые люди не могут без этих самых принципов жить. Хотя по мне это полная чушь.

Такой поток информации Джош не мог сразу переварить. Один опрометчивый поступок разрушал сотню законов. Неожиданно он вспомнил про Элгина.

— А что насчет Элгина? — спросил Джош.

— Понимаешь, этот уе…ок имеет зуб на тебя. Я говорил с ним сегодня утром, пытался выяснить, в каком он состоянии и какое у него настроение, пока этот урод еще привязан к своей койке и оглушен успокоительным. Так вот, у него одна тема для разговора — ты.

— И что он говорит обо мне? — перебил Джош.

— Боюсь, тебя это расстроит… — Рой словно старался подобрать слова, чтобы новость не особенно потрясла собеседника, — но ты умный парень, и я скажу как на духу. Элгин считает, что Кроули не смог бы закончить свой глупый комикс без посторонней помощи. И он уверен, что ты, если так можно выразиться, послужил Кроули правой рукой.

После всего, что Джош сегодня услышал, это обвинение окончательно добило его.

— Так это правда? — спросил Рой. — Твой друг попросил тебя сделать ему одолжение и нарисовать пару картинок?

«Кроули просил сохранить все в тайне, но теперь это не имеет значения, — решил Джош. — Кроули мертв, и можно рассказать обо всем Рою».

— Да, — произнес Джош.

— Кто кого обманет, верно? — усмехнулся Рой. — Не бойся, я сохраню твой секрет. Но если Элгин поправится, у нас у обоих будут неприятности. Этот урод страшно мстительный.

Джош сидел не двигаясь. У него свело живот, по телу пошли мурашки. Рой откинулся на подушки и уставился в потолок, сложив руки на груди. Затем заявил, что пришло время тихого часа.

— От этой вонючей жрачки меня клонит в сон, — выдал он и закрыл глаза.

Джошу ничего не оставалось, кроме как встать и уйти, толкая перед собой тележку.

Вечером, лежа на койке, Джош продолжал думать об Элгине. И понял: если Элгин настроен так решительно, его все равно пристукнут, даже если он будет соблюдать осторожность. Неожиданно из-за двери выглянуло лицо, и Джош с ужасом узнал Роя. Тот стоял с пристегнутым протезом, и создавалось впечатление, что к нему вернулась физическая сила, утраченная на прошлой неделе.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда, — заявил Рой.

Это прозвучало так нелепо, что Джош не понял, правильно ли расслышал.

Рой опустился на койку Джоша, он объяснил, что лучше сесть поближе друг к другу, чтобы их не услышали, поэтому Джош подвинулся, освобождая место для Роя.

— Я говорю о переводе в другую тюрьму. Это решит все твои проблемы. Точно-точно. Я все думал, и вдруг пришла эта мысль как гром среди ясного неба. Кроули много рассказывал о тебе, о том, почему ты попал сюда, это же совершенно очевидно. Ты не должен сидеть здесь. Понимаешь, о чем я?

Аргумент Роя казался на редкость убедительным и буквально озвучивал мысль, которую Джош часто обдумывал про себя. Он не должен был оказаться здесь. Он не похож на других. Это несомненная ошибка правосудия, которую необходимо исправить.

— Я тебя за член никуда не тяну. Но у меня уже имеются кое-какие успехи в подобного рода вещах. Три года назад я помог грабителю банков Ронни Вону. Достал его дело, просмотрел и обнаружил ошибки, сделанные во время слушания. Копы даже не предъявили пули из его пистолета, и, следовательно, его оружие вообще не было заряжено. Но ему дали такой срок, словно он был вооружен до зубов. Мы давили на них до тех пор, пока они не пошли на попятную. Теперь он прохлаждается в тюрьме общего режима неподалеку от своей женушки. Срок не сократили, но условия намного лучше. К тому же там проще освободиться досрочно. Дураку ясно: ты не должен сидеть здесь. Остается придумать вескую причину, как тебя вытащить. Придется проявить немного упорства: написать несколько писем, найти нужного судью, и тогда мы добьемся прогресса. Люблю такие сложные задачи. Я способный парень, к тому же, отбросим излишнюю скромность, умен как черт. Нет, я не пытаюсь избавиться от тебя, ты мне дорог как друг и все такое, но знаешь, если смогу помочь нашему брату и позлить колов с юристами, мне это доставит удовольствие.

«Все это нелепая и бессмысленная трата времени», — подумал Джош.

Ему хотелось попробовать, но он не представлял, как будет писать письма, просматривать свое дело, искать информацию и участвовать в процессе.

Затем Рой внес предложение:

— У брата Майка есть твое досье. Он хранит дела всех, кто у него занимается. Я знаю точно, потому что работаю у этого старого пердуна. Заставь его отдать тебе твое досье. Тогда избежишь возни с юристами и чиновничьей волокиты.

— А если он расстроится? — спросил Джош. — Он всегда говорит, нужно заниматься только тем, что ты на самом деле можешь изменить.

— Пассивное дерьмо. Треплется ради своей выгоды. Ему так проще вести свои дела. Ты же теперь его постоянный клиент, понимаешь, о чем я? Если потеряет тебя, его рынок сократится. Вот он и хочет, чтобы ты оставался здесь как можно дольше и он мог бы заниматься с тобой все это время. Не утверждаю, что у нас обязательно все получится. Но мы должны хотя бы попробовать. У него твое досье. Но оно не принадлежит ему. Он должен отдать его тебе. Прояви настойчивость. Это все равно что добиться права на бесплатный звонок. Он не имеет законных оснований отказать тебе.

Джош согласился попробовать. Противостоять аргументам Роя было невозможно, хотя он боялся обращаться к брату Майку.

— У тебя завтра с ним занятия, не так ли? — спросил Рой. — Только не говори ему, что работаешь со мной. Он начнет нервничать. Обычная профессиональная зависть, мать ее…

— Хорошо, — кивнул Джош. Что угодно, лишь бы остановить этот бурный натиск.

— Только учти, ты должен полностью довериться мне.

Рой протянул руку, и они обменялись рукопожатиями.

Его хватка была крепкой, многозначительной и длилась так долго, что Джошу стало неловко.

Глава 14

Зэки по-прежнему были ограничены в перемещениях, поэтому работа той ночью казалась не особенно хлопотной, но я не люблю, когда они сидят взаперти. У них слишком много свободного времени, пока они закрыты в своих камерах. Зэки начинают нервничать и беситься. Копят злость и ярость и становятся непредсказуемыми. Они строят козни. Фантазируют. Прикидывают, как бы навредить кому-нибудь. Лучше бы занимались привычными делами, а мы могли бы спокойно заниматься своими. Когда ты занят, то и дурные мысли реже лезут в голову. Одна из многочисленных особенностей, объединяющих зэков и надзирателей. — стремление к покою.

Почти весь вечер я занималась раздачей еды и медикаментов. Это машинальная, механическая работа. Наркоманы и психи кидались на стену. Небольшая задержка в поставке медикаментов вызывала у них приступ ярости и отчаяния. Неудивительно, что их стараются содержать в одном месте, где они не беспокоили бы остальных. Зависимость становилась главным стимулом их жизни. И не важно, за что они сидят: за убийство, грабеж, изнасилование, вымогательство или торговлю наркотиками, их нужно изолировать, потому что они одержимы потребностями, которые лишают их человеческою облика. Поэтому, оказавшись в тюрьме, они ведут себя подобным образом. Торгуют собой. Выпрашивают дозу. Избивают друг друга до полусмерти. Организовывают подпольные поставки и торговлю наркотиками, проявляя изобретательность профессиональных менеджеров. Зависимость заставляет их искажать каждое слово, которое они произносят, превращает их в отпетых врунов. Думаю, ради наркотиков они готовы пойти на что угодно.

В блоке «Б-3» я увидела отдел тюремной полиции в полном составе. Они толпились вокруг камеры Кроули. Это была не комната в лазарете, где он провел последние девять месяцев своей жизни, а его постоянное место пребывания. Они окружили дверь в камеру, как толпа посетителей, пытающихся прорваться в закрытый ночной клуб. Я вспомнила шутку Маккея: «Сколько членов тюремной полиции потребуется, чтобы раскрыть одно преступление? Минимум трое. Один бродит рядом с местом, где должны остаться улики, и ждет, пока зэки их уничтожат. Второго по очереди посылают все свидетели преступления. А третий придумывает дурацкую историю, чтобы дело наконец закрыли».

В старой камере Кроули царил страшный беспорядок. На полу валялись резиновые перчатки. Вдоль стен были сложены коробки с личными вещами. Матрас стоял прислоненным к стене. Заключенные соседних камер наблюдали за происходящим из-за решеток, выкрикивали ругательства, задавали вопросы и обращались с идиотскими просьбами. Мой помощник Мартин — умственно отсталый парнишка, толкал впереди себя тележку с медикаментами и едой. Переходя от камеры к камере, мы держались рядом, как супружеская пара в супермаркете. Мартин раздавал еду, а я — медикаменты.

Что за дерьмовая работа…

— Черт, офицер, вчера была ветчина и сегодня тоже. Вы забыли, что я стал мусульманином?

— Свиньи пришли обслуживать свиней.

— И почему это наш старина Кроули сыграл в ящик?

— Мне нужно четыре пилюли. А здесь только две. А мне нужно четыре, мать вашу!

— Скажите этому засранцу, чтобы он заткнулся. Я начищу ему рыло, как только нас выпустят!

— Как же здесь холодно! Вы что, хотите нас заморозить?

— Когда нас выпустят? Ко мне завтра придут посетители!

И это еще были относительно существенные замечания.

Я шла, отвечая одним коллегам и предпочитая игнорировать других. Поравнявшись с полицейскими у камеры Кроули, я остановилась. Со стороны это был естественный поступок, но в тот момент мне хотелось, как таракану, быстренько прошмыгнуть мимо. Народу было много, я узнала нескольких офицеров. Мелинда Рейзнер, следователь, которая расследовала львиную долю преступлений, совершенных в нашей тюрьме, вышла из камеры с ящиком для улик и кивком поприветствовала меня.

Она подошла ко мне — редкая встреча участников клуба «Военные без члена». Мелинда на пять лет старше меня, но шансов сделать хорошую карьеру у нее намного больше. Я просто выполняю свою работу, а Мелинда добивается больших успехов. Однажды она провела у нас тренинг, во время которого рассказала, что делать, если мы обнаружим улики, и я спросила, как мне продвинуться по службе. Мой вопрос пробудил в ней что-то менторское, но она так и не смогла дать полезный совет. У меня сложилось впечатление, что она оценила мои возможности, но сдержалась и не стала давать неблагоприятный прогноз.

Теперь глаза Мелинды воодушевленно блестели. Казалось, она рада встрече со мной и даже смотрела на меня с некоторой долей уважения.

— Так это ты его нашла? — Мелинда слегка понизила голос и постаралась, чтобы тон звучал не особенно официально.

Она говорила так, словно ей не терпелось обсудить мой якобы выдающийся поступок. Мелинда умела потешить самолюбие собеседника. Однажды она в шутку призналась, что лесть — ее оружие. Так поступают все следователи. Говорят, что ты особенная, тешат твое тщеславие и, как теленка, ведут тебя на веревочке в нужном им направлении. Призвав на помощь все свое хладнокровие, я подтвердила, что действительно нашла его.

Мелинда поставила ящик на пол.

— Тебе повезло.

Я была совсем другого мнения.

— Думаешь, у нас теперь будут большие неприятности?

Она пожала плечами и словно проигнорировала вопрос.

— Через пару недель получим данные аутопсии. Ты наверняка захочешь взглянуть на них?

— Я вряд ли удержусь от соблазна. — При других обстоятельствах я на самом деле умирала бы от любопытства. Но в ту минуту с трудом сдерживала тошноту.

— На следующей неделе нам нужно будет встретиться и поговорить о случившемся.

— Я должна дать официальные показания?

— Ты ведь нашла его, и в деле упоминается твое имя.

— Хорошо.

— Даже на этой работе можно добиться славы.

— Именно поэтому я все еще здесь.

Мы поздравили друг друга с Новым годом, и я пошла дальше. Миновав еще три камеры, Мартин остановил свою тележку возле жилища Билли Фентона.

— Да это же офицер Уильямс! — воскликнул Фентон. — Так приятно слышать ваши шаги в коридоре. — Он взял с подноса причитающиеся ему пилюли.

У него имелись таблетки всех цветов радуги. Фентон проявил достаточно смекалки, чтобы пожаловаться определенным врачам и психологам на нужные симптомы, и в результате регулярно получал необходимую дозу. Хотя, не исключено, он на самом деле подвержен приступам депрессии, скачкам давления, расстройству кишечника и бессоннице. Фентон держал в руке клочок бумаги так, чтобы я могла через решетку прочитать, что там написано, не останавливаясь и не вглядываясь в его каракули.

— Сладких снов, Фентон. — произнесла я и, не останавливаясь, с невозмутимым видом пошла дальше.

На клочке бумаги было написано: «Помощь нужна?»

Некоторые зэки умеют воздействовать на твой разум. И если не проявить бдительность, все может кончиться тем, что они прочно поселятся в твоем сознании.

Моя смена наконец закончилась. Мне хотелось поскорее вернуться домой. Рухнуть на кушетку и заснуть перед телевизором. Стереть все воспоминания, провалиться в небытие, а потом начать все сначала.

Когда я открыла шкафчик, то увидела записку, прикрепленную к верхней полке. На том же месте, где несколько дней назад я обнаружила рисунок. Надо было поставить новый замок, чтобы отгородить свой мир от всяких озабоченных молокососов.

Я развернула записку. Кто-то хотел меня видеть. Кому-то не терпелось поговорить со мной. Этот некто оставил номер своего мобильного телефона и попросил позвонить, как только я выйду за стены тюрьмы. Значит, как только я окажусь в своем автомобиле. Моя смена закончилась, а вечер только начинался. Автор записки явно испугался, что я не умею читать между строк, поэтому сообщил, что дело срочное. На обороте я увидела его имя. Майк Руддик. Наш тюремный доносчик. Человек, с которым мне меньше всего хотелось бы встречаться.

Я уже надела парку и собралась уходить, но Уоллес поймал меня у раздевалки, чтобы сообщить очередные неприятные новости:

— У нас проблемы. Мы привлекли внимание прессы.

Я ждала продолжения. Его голос звучал мрачно, как поскрипывание троса в темной шахте лифта.

— Нам несколько раз звонили по поводу твоей стычки с Шоном Хэдли.

Стычки? Я замерла от удивления. Репортеры звонили, чтобы расспросить о Хэдли? Но ведь это не он, а Кроули сначала пропал, а затем был найден мертвым. Настоящей сенсацией был Кроули, а не Хэдли — этот жалкий нарушитель спокойствия, которому сломали колено и теперь он не сможет играть в теннис.

Вероятно, произошла ошибка. Я не удержалась и спросила, может, он имел в виду Кроули.

Но очевидно, я чего-то не поняла. Уоллес посмотрел на меня своими усталыми глазами. В них отражались безграничная мудрость и легкие проблески самодовольства.

— Вся информация о Кроули остается в стенах тюрьмы. Мы ведем тщательную и методичную работу, чтобы так было и впредь. И пока что, Кали, никто не прорывал этот бастион. Он хотел сказать: никто, кроме меня, или, если кто-то и решится на подобное, это обязательно буду я. Он намекал, что никто за пределами тюрьмы не знает, где нашли Кроули и в каком он был состоянии, поэтому никто особенно и не интересовался его историей.

Возможно, из-за повышенного внимания к Хэдли в ближайшее время придется провести дисциплинарные слушания. Больше Уоллес ничего не сказал, но я в курсе, что обычно бывает в подобных случаях. Существовали два вида дисциплинарных слушаний. Первый подразумевал проведение полноценного процесса в стенах тюрьмы, с присутствием судьи и адвокатов. Второй, в случае мелких правонарушений, проводился без адвокатов, в роли судьи выступал смотритель. Хороший смотритель старается, чтобы информация о дисциплинарных нарушениях не выходила за границы тюрьмы. Поэтому обвинение часто было не таким уж и суровым, а наказание — достаточно мягким. Но зэк начинал против тебя такую серьезную кампанию, что все эти правила переставали работать.

Я почувствовала, что проведена черта, отделяющая меня от остальных. Пыталась проанализировать ситуацию, подавить возмущение и добыть как можно больше информации.

— Вы упомянули про звонки. Значит, звонил не один человек? — спросила я, вспомнив о незнакомце, звонившем мне среди ночи.

Уоллес устало и равнодушно пожал плечами.

— Это был один и тот же репортер. Его зовут Барт Стоун. Очень настойчивый. Звонил мне, в офис начальника тюрьмы, нескольким офицерам охраны.

Уоллес не стал распространяться, что это за офицеры охраны. Я прекрасно понимала, что означали все эти звонки. Неужели я оказалась таким плохим надзирателем? Неужели женщине проще злоупотребить своими полномочиями? И что со мной не так?

Уоллес прервал мой внутренний монолог, пустив вход тяжелую артиллерию:

— Кто-то сделал фото, где ты стоишь над Хэдли с занесенной над ним дубинкой. Я не видел и не могу сказать, насколько серьезные у нас проблемы.

— Но каким образом кому-то удалось сделать фото?

Уоллес пожал плечами:

— У кого-то под рукой оказался фотоаппарат. Возможно, и видеокамера. Не исключено, что фотографию сделали телефоном. Я не знаю. Но это фото подлило масла в огонь, более того, информация может просочиться в прессу.

Новость о фотографии оттеснила на второй план все мои мысли, я замолчала.

Уоллес посоветовал обратиться в профсоюз и найти юриста, а также записаться на прием к психологу.

Вероятно, он заметил мой удивленный взгляд и неожиданно выдал:

— Хороший специалист может помочь тебе полностью изменить жизнь… и карьеру. — Он замолчал. — Я знаю, психоаналитики оказывали серьезную помощь тем, кто в ней нуждался. И я видел тех, кто отказался от их консультаций, — у них возникали серьезные проблемы.

Мысль о том, что все, включая смотрителя, жаждут моего падения, полностью уничтожила меня. Я обнаружила Кроули, которого никто не мог отыскать. В нормальном мире подобный поступок отметили бы как заслугу и забыли о моих прежних ошибках. Но только не здесь и не по отношению ко мне.

— Кали, — в голосе Уоллеса звучали нотки нетерпения, — ты должна хорошо все обдумать. Не позволяй эмоциям взять над тобой верх.

«Ну да, разумеется, я же психопатка», — усмехнулась я про себя.

— И ни в коем случае не общайся с репортерами. Этим ты еще больше навредишь себе, — гнул свое Уоллес.

Его слова прозвучали как обвинение. Я даже не думала обращаться к репортерам. Меньше всего хотела оказаться в центре внимания, ведь это ухудшит мое положение. Но особенно тревожило, что никто не хотел воспринимать меня как «своего парня». Во мне видели чужака, который прикрывается идеями о равноправии полов и занимает место, изначально для него не предназначенное.

В четыре часа утра я села в машину и помчалась домой. Яростно сжимая руль, я пару раз всхлипнула, глядя на белые полосы, стремительно исчезающие под колесами автомобиля.

Мне предложили пройти курс психотерапии. Это позволит администрации представить меня как человека, чье психическое состояние не позволяет ему работать надзирателем. Если адвокаты Хэдли окажут на них давление, мной пожертвуют, чтобы разрядить ситуацию. Уоллес знал, что в моем положении нельзя обращаться к психологу. Администрация тюрьмы обычно поощряла сотрудников, переживших серьезный стресс, в их визитах к психоаналитику, но для женщины это не такой уж простой шаг. Мужчины могли смело рассказывать о сеансах у психоаналитика и, шутя, вспоминать дурацкие психологические термины — это помогало им казаться более чувствительными натурами. Но если женщина заходила в кабинет психоаналитика, все сразу начинали считать ее слабохарактерной и психически неуравновешенной. Это клеймо осталось бы на мне до конца дней.

По дороге домой я остановилась на заправке и купила газету. Дома прошла на кухню, села завтракать, не снимая форму, и принялась листать газету. Статья о Кроули занимала почти всю первую полосу.

Тон статьи был довольно жесткий, а содержание — сплошной ложью в духе выступления Уоллеса. Там было сказано, что Кроули покончил с собой в камере и подобный поступок не такое уж экстраординарное происшествие для мест заключения. Я посмотрела комментарии на редакционной полосе, надеясь отыскать вопросы или подозрения, но ничего не нашла. Затем продолжила изучать городские новости и вдруг наткнулась на заголовок, напечатанный шрифтом среднего размера. Мое внимание привлекло слово «заключенный». Это была статья о Шоне Хэдли и обо мне. Я не сразу приступила к чтению, а сначала попыталась успокоиться и набраться мужества. Как можно оценить подобный материал? Полезной информации и существенных деталей было немного, к тому же тон повествования, слегка отстраненный и немного ханжеский, казался слишком высокопарным дли газетной статьи. Там приводились жалобы адвоката и обвинения, выдвинутые в адрес нескольких офицеров охраны, в частности Кали Уильямс и Реймонда Маккея, а также начальника тюрьмы Гевина Йенсена и всего департамента исправительных учреждений. Я несколько раз перечитала довольно цветистую фразу об отмене визитов на Рождество, которая так расстроила подружку Хэдли и троих его детей. «Восьмичасовая поездка на старенькой «импале» утомила детей и наполнила сердце Синди Харрис страхом, что, возможно, она никогда уже не увидит Шона Хэдли».

Автором статейки значился некий Барт Джастин Стоун. Не на шутку разозлившись, я стала искать о нем информацию в Интернете и обнаружила целую страницу ссылок. Оказывается, он писал небольшие заметки о выборах в администрацию штата и занимался подготовкой прошлогоднего марафона, в котором принимал участие. Также из-под его пера вышла серии статей о метамфетаминных лабораториях в развлекательном центре «Кинопарк». По словам Стоуна, почти весь город знает лаборатории, но лишь смерть одного из подростков от передозировки наконец-то заставила полицию перейти к активным действиям.

Я так устала, что буквально валилась с ног. Протянув руку к телефону, стала слушать записи автоответчика, чтобы выяснить, кто мне звонил. Представитель профсоюза. Моя подруга Джина. Кто-то повесил трубку, ничего не сказав. Я посмотрела номер на определителе. Он показался мне знакомым, и я вспомнила о смятой записке от Руддика. Это был он.

Глава 15

Утром в назначенное время Джош явился в кабинет брата Майка. От волнения все его тело покрылось испариной. Он уселся на кушетку, ожидая, пока брат Майк поднимет взгляд от стола и посмотрит на него. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, а тусклый утренний свет словно дымка проникал через выходящее во двор окно.

Это было их третье индивидуальное занятие, но на двух они обсуждали только рисунки Джоша, его семью и книги, которые он любил читать. Брат Майк обещал, что вскоре они затронут более серьезные темы.

Теперь, сидя перед суровым священником, Джошу предстояло выяснить, обещание это или угроза. Брат Майк оторвался наконец от своих бумаг, сел на стул напротив него и заговорил. Его седая борода топорщилась, глаза поблескивали из-под бровей.

— Джошуа, ты знаешь, что такое милосердие?

Этот вопрос встревожил Джоша и заставил сосредоточиться. Он почувствовал, что могут возникнуть большие неприятности, и внутренне собрался.

— Я прекрасно знаю, что ты сделал. Но пока не могу понять почему. Возможно, ты и сам еще не осознаешь этого. Но если нам удастся разобраться, у тебя появится возможность примириться с собой и заслужить прощение. Я вижу, как сильно ты страдаешь и какую неловкость испытываешь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Джош даже не удосужился кивнуть или пожать плечами. Какая разница, признаешь ты свою вину или нет? Твое мнение никого не интересует.

— Я смог составить некоторое представление о тебе исходя из наших с тобой предыдущих разговоров, твоего досье, занятий в студии, а также из разговоров других заключенных. Хочешь узнать, что я думаю?

— Да, — выдавил из себя Джош.

«Как будто у меня есть выбор», — подумал он.

— Ты совершенно не способен постичь свою душу или Господа Бога. И не важно, веришь ты и него или нет и как часто совершаешь молитвы: усердно изо дня в день или когда напуган. Ты слаб. Ты ленив. И до безумия самовлюблен. Лжешь себе, чтобы оправдать свои поступки и свое бездействие, и веришь в свою ложь. Но в твоем повелении нет ничего необычного. Это свойственно всем людям.

Не лучше и не хуже, чем остальные. Этот вывод он захотел оспорить.

— А теперь позволь показать тебе другой путь, — продолжал брат Майк. — Через Божью милость ты сможешь понять волю Господа и ощутить на себе его исцеляющую руку. Пока тебе трудно осознать, о чем я говорю. Ты думаешь: «Я постараюсь задобрить этого человека и буду соглашаться со всем, что он скажет». Ты спрашиваешь себя, какое отношение это имеет к терапии искусством или к восстановительному правосудию? И даже не представляешь, какое удивительное путешествие тебя ждет. Что бы я тебе сейчас ни сказал, ты будешь кивать и говорить то, что я хочу услышать. Но ты должен понять: твоя главная беда в том, что ты не понимаешь самого себя и не можешь постичь Бога. Что это значит? Все и ничего. До тебя никому нет дела. Работая здесь, я уже много раз убеждался: все быстро забывают отбившуюся от стада овцу. Все, кроме Бота. Но иногда приходится ему напоминать.

— Мы будем вместе работать над этой программой? — пробормотал Джош.

Он понял, точнее, научился, подобно собаке Павлова, что психологи, консультанты и следователи любят все структурировать. Им нравится составлять планы, следить за их реализацией и писать отчеты. Им нужно, чтобы ты по команде садился, лаял, давал лапу. Джошу хотелось, чтобы брат Майк перестал говорить расплывчато, а обозначил правила и приступил к игре.

Но брат Майк ответил:

— Речь идет не о плане твоей реабилитации Я не могу повлиять на твою судьбу здесь, если только ты не обратишься ко мне с просьбой выступить на слушаниях по поводу твоего досрочного освобождения. Но боюсь, тебе не понравится то, что я там скажу. Однажды я предупредил об этом одного человека, но он все равно попросил меня выступить. И когда комиссия обратилась ко мне с просьбой дать ему характеристику, я скатал, что он — человек, находящийся во власти заблуждений, склонный к манипуляции и не испытывающий раскаяния за содеянное. Я отметил, что его небезопасно выпускать на свободу, хотя он и пытался убедить всех в обратном.

В нашей стране с самого момента ее основания всегда были люди, преисполненные благородных намерений изменить поведение человека к лучшему. Они считали: если нельзя повлиять на характер преступника, нужно найти способ заставить его вести себя иначе. Не думаю, что это самое удачное решение проблемы. Подобная программа по борьбе с насилием имеет весьма сомнительный результат. Я считаю, нужно уделять больше внимания душе. В противном случае ты можешь с таким же успехом сидеть и ждать, пока преступник станет старым и беззубым, и таким образом решить проблему насилия. Пусть природа возьмет свое, а постоянные и бесконечные унижения окончательно лишат человека сил. Но это не значит, что после всех этих испытаний он обязательно станет лучше.

— А если он исправится до того, как закончится срок заключения? Разве справедливо выбросить его из жизни еще на двадцать лет? — попытался защититься Джош. Он знал, что это запрещенный прием. Нельзя ставить под сомнение решение суда.

— Я не говорю о том, насколько справедливо твое наказание. Кто я такой, чтобы делать это? Ты из хорошей семьи. Тебя любили и не обижали. Родители заботились о твоем здоровье и образовании. Судя по всему, у тебя не было задержек умственного развития. Вероятно, ты ходил в церковь. Короче говоря, мой дорогой философ, жизнь дала тебе очень многое. Возможно, гораздо больше, чем другим заключенным или даже надзирателям в этой тюрьме. Поэтому ты — идеальный образец для того, чтобы показать, как строгое наказание может спасти человека от дальнейшего разрушения личности. Может, поэтому тебя и отправили сюда. Скажи, зачем ты это сделал? И учти: я сразу пойму, если попытаешься солгать.

— Вы хотите узнать, что случилось?

Брат Майк кивнул.

Джош сглотнул. Когда-то он уже рассказывал эту историю и впоследствии пожалел об этом. Но это было давно.

— Мы расстались летом, после первого курса. Я думал, наше решение взаимное, но позже стал подозревать, что она заставила меня совершить этот шаг, пока я еще не успел опомниться. — Он остановился и мысленно велел себе тщательнее подбирать слова. — Оглядываясь назад, думаю, инициатива расставания исходила в основном от нее. Меня просто одурачили. Сначала я радовался свободе. Но затем понял, что совершил ужасную ошибку. А когда попытался исправить ее, собрать и склеить осколки, она отказалась. Словно и не было между нами любви. Я не мог понять, почему она так быстро переменила отношение ко мне. А затем узнал, что она встречается с другим.

Весь первый семестр Джош провел как в тумане. Он не мог сосредоточиться на занятиях. Его мучили паника и страх.

— Она так легко смогла все забыть. А у меня это не получилось.

— Как ты узнал, что она встречается с кем-то еще? Ты следил за ней?

«Конечно, следил. Во сне и наяву».

— У нас был маленький городок. Все обо всех знают.

— Но ты пытался поговорить с ней наедине и во всем разобраться?

— Да, я хотел этого, — сказал Джош. — Поговорить с ней еще раз. Понять, почему она так поступила.

— И она согласилась встретиться?

— Нет. Поэтому я приехал к ней домой, зная, что она будет одна. Точнее, думал, что там больше никого не будет. Но в доме оказался… парень, с которым она встречалась. — Джош не смог заставить себя сказать «ее парень».

— Но, Джошуа, зачем ты взял пистолет отца? У тебя ведь был пистолет твоего отца, не так ли?

На мгновение он замолчал. Посмотрел в окно. Возможно, не стоило снова поднимать эту тему. Но затем он ответил, легко и с удивительным спокойствием:

— Я не знаю.

— Перестань. Не нужно так говорить.

Джош отвернулся от окна. Ему хотелось, чтобы брат Майк все понял.

— Я надеялся, она увидит, как мне плохо. Пистолет был моим посланием ей.

— Каким еще посланием?

— Я хотел убедить ее, чтобы она со мной поговорила.

— А что ты собирался делать с пистолетом, если она откажется с тобой говорить?

— Я бы тогда застрелился.

У него пересохло в горле. Похоже, его признание не растрогало брата Майка.

— Значит, ты хотел продемонстрировать силу своей любви, застрелившись у нее на глазах?

Джош пожал плечами:

— Я ничего не планировал.

— Почему же ты не убил другого человека? Мужчину, с которым она была? Ты ведь наверняка ненавидел его.

— Я пришел не для того, чтобы убивать кого-то.

Оказавшись в тюрьме. Джош утратил право на самые простые чувства, в том числе на доверие. Почему кто-то должен поверить его истории? Он ожидал, что брат Майк разочарованно вздохнет и снова заговорит о смирении.

Но священник ничего не сказал. Молчание затянулось. Оно показалось Джошу невероятно долгим. Джош откинулся на спинку кушетки, чтобы немного расслабиться. От напряжения у него словно сжалось все внутри. Рядом с полкой, заставленной гончарными работами, висели дипломы. Сертификаты. Он кивнул в их сторону и спросил брата Майка, что тот изучал в школе. Губы священника скривились в легкой улыбке, едва заметной под бородой.

— Хочешь узнать мою историю? Я получил степень мастера по социальной работе и защитил докторскую диссертацию по психологии, а затем целый год служил во Вьетнаме в медицинском корпусе. После я жил в Японии, изучал гончарное дело, потом вернулся в США и защитил еще одну докторскую — по богословию. Около десяти лет жил в монастыре на севере штата Нью-Йорк, затем шесть лет проработал здесь, после чего покинул тюрьму и занялся миссионерской деятельностью в Центральной Америке в одном из монастырей Калифорнии и наконец снова вернулся сюда. Моя первая докторская была посвящена анализу умственных способностей преступников, во второй я исследовал, насколько присутствие зла в нашем мире противоречит идеям о доброте и великодушии всемогущего Бога. И сейчас, в работе с тобой, мне приходится объединять все эти знания.

— И вы так до сих пор ничего не выяснили? — спросил Джош.

— Есть много вопросов. И очень мало ответов. При определенных обстоятельствах легко утратить веру в доброту Бога, ведь все мы страдаем от творящейся в мире несправедливости. И если ты, например, веришь, что происходящее — часть Божьего замысла, то почему Бог позволяет, чтобы на земле творилось зло? Некоторые считают, зло противоречит идее о доброте Господа, ставит под сомнение его всемогущество. Поэтому, чтобы достигнуть примирения между теми, кто пытается понять подобные проблемы, появилась идея о том, что зло — следствие той свободы выбора, которую Бог предоставляет человеку. Мы выбираем зло или идем неправедным путем, потому что Бог позволяет нам быть свободными. В таком случае вернуться к Богу означает преодолеть зло в себе. Другими словами, добровольно отдать себя в руки Господа. И это очень сложная задача.

Джош задумался.

— Я никогда не понимал, почему Бог разрешает людям делать то, что им хочется, прекрасно зная, что это доставит остальным страдания. — Джош наконец озвучил мысль, которая не давала ему покоя с первого дня пребывания в тюрьме.

— Еще одна тайна, которую трудно разгадать. Теоретически Бог должен позволить людям творить зло по их доброй воле, но вместе с тем предотвращать последствия, которые влекут за собой эти дурные поступки. — Он подождал, пока Джош кивнет. — Возникает резонный вопрос. Почему Бог разрешает насильнику причинять вред своей жертве, а педофилу — калечить ребенка? Надругательство над невинностью настолько ужасно, что не укладывается в голове. И почему он не останавливает пули, которые убивают людей? — Он пожал плечами. — Что я могу тебе сказать, Джош? Уверен, в твоей жизни случались вещи, которые ты хотел бы исправить. Но если бы Бог не позволил пуле вылететь из твоего пистолета или направил бы в другую сторону так, чтобы ты лишь испугался и смог продолжать обычную жизнь, какую бы свободу он предложил тебе? Избавив нас от страданий, связанных с тем, что мы выбрали зло, он уничтожит понятие «свободная воля». В таком случае мы бы все могли без зазрения совести предаваться греху.

— А что вы скажете по поводу моей девушки? — хриплым голосом спросил Джош.

— Если не можешь понять Божий замысел, то хотя бы подчинись ему. Возможно, Бог посылает нам страдания, чтобы через них указать путь к прощению и искуплению. Иуда был послан сатаной и причинил страдания Иисусу, которого распяли на кресте, но его злодейство, порожденное свободной волей, показало, что Бог любит нас и дает нам возможность получить спасение. Это таинство. И самое поразительное здесь то, что сатана в своем противостоянии добру по-прежнему остается слугой Господа и выполняет его конечную волю. Ты — заблудшая овечка, Джошуа. Бог любит тебя, даже если ты отбился от паствы. И у него есть планы насчет тебя.

— Я просто хочу выбраться отсюда, — признался Джош.

Ему хотелось сказать, что он пришел сюда не для того, чтобы его учили добру. «Я либо уйду отсюда, либо умру, либо сделаю еще что-нибудь ужасное. У меня нет выбора. А вы этого не понимаете», — размышлял он про себя.

— Ты не можешь выбраться отсюда. — В улыбке брата Майка сквозило самодовольство. Вот она, бесконечная, великодушная любовь во всей красе.

— Рой… — начал Джош и вдруг вспомнил, что не должен упоминать это имя.

«К черту», — подумал он, расстроившись от своей ошибки и почувствовав, как его охватывает отчаяние.

— Рой сказал, — продолжил он увереннее, — что меня не должны были помещать в эту тюрьму, потому что во время процесса и следствия, возможно, были допущены грубые ошибки. Рой пообещал, что поможет добиться моего перевода. Если вы дадите ему доступ к моему досье и к расшифровкам допросов, он посмотрит их и выяснит, как в дальнейшем использовать эту информацию.

Джошу все труднее было излагать просьбу. Слова он силой вытаскивал из себя, будто бросал в воду тяжелые камни. Улыбка мгновенно исчезла с лица брата Майка.

— Так это все Рой, — произнес он разочарованно. — а он не говорил тебе, что когда-то работал у меня? Был кем-то вроде делопроизводителя. Всегда проявлял особый интерес к чужим уголовным делам. — Брат Майк рассердился не на шутку, и Джош уже сожалел, что начал разговор. — Думаю, тебе нужно смириться с тем фактом, что ты оказался здесь. Это просто смешно — обращаться за консультацией к другим заключенным, чтобы выбраться из тюрьмы. Я встречал людей, которые потратили всю свою жизнь на поиски подобной информации. Это полностью перечеркивает все, о чем мы только что с тобой говорили, все те нравственные уроки, которые мы извлекаем, осознав последствия наших поступков.

«Я знаю, — повторял про себя Джош. — Я знаю. Простите. Это была не моя идея».

— Думаю, тюрьма — твой персональный монастырь, — продолжал брат Майк. — Твоя свободная воля здесь ограничена и потому бесценна. Здесь ты можешь получить множество нравственных уроков. Главное, как ты ими потом распорядишься.

— Вы не понимаете, — прошептал Джош. — Мне придется сидеть здесь двадцать пять лет. И я не уверен, что смогу выдержать.

Брат Майк пожал плечами. Его гнев улегся, а время занятия подошло к концу.

— Поверь старому человеку, когда ты выйдешь на свободу, у тебя останется еще достаточно времени для жизни. Плотин говорил, что душа живет, когда переходит от одного переживания к другому. Ты должен благодарить судьбу за этот опыт. Если очень захотеть, то даже из него можно извлечь пользу.

В комнате повисла тишина. Джошу хотелось закричать от разочарования и наброситься на старика. Но вместо этого он продолжал стоять на своем с неожиданным даже для него самого упорством.

— Рой сказал, если я попрошу вас дать мне копию моего досье, вы не имеете права отказать. Так вот, мне нужны эти бумаги.

Брат Майк смерил его пристальным взглядом, затем встал и подошел к стоящим у стены шкафам с документами. Он открыл длинный скрипучий металлический ящик и стал перебирать бумаги.

— Мой каталог грехов. — Брат Майк вздохнул. — Все документы помечены особым, только мне известным кодом, ведь я хорошо знаю, насколько серьезную информацию они содержат. — Он извлек из папки толстый конверт из манильской бумаги и положил его на кофейный столик перед Джошем: — Здесь все, что тебе нужно, Джош. Все, кроме заметок, которые я делал во время занятий и которые ты не имеешь права читать. Еще в конверте копии твоих рисунков. Будь аккуратен с ними.

Джош кивнул и неловко встал. От долгого неподвижного сидения у него затекли ноги.

— Когда-нибудь я напишу книгу, — тихо произнес брат Майк. — Книгу, которая разгромит в пух и прах нашу исправительную систему. Книгу, после которой меня, возможно, выкинут из Американской ассоциации психологов или даже отлучат от церкви. Когда-нибудь через много лет я расскажу тебе о ней.

Он словно просил: «Подожди, у нас много времени».

Джош попрощался и закрыл дверь. Он прошел через образовательный центр в главный зал, а оттуда по туннелю в лазарет Дитмарша. Все это время его не покидало странное чувство свободы и уединения. Офицеры открывали перед ним каждую дверь, будто он важная персона. Вес блоки были заперты, только двери в лазарет оставались открытыми, и пустая тюрьма создавала иллюзию защищенности. Добравшись наконец до своей камеры, он первым делом открыл конверт и просмотрел хранящиеся в нем бумаги. Затем взял свои рисунки и спрягал их, как его научил Кроули.

Глава 16

В канун Нового года мы продолжали держать заключенных взаперти, и нам предстояло провести еще один праздник в этой бетонной пещере. Смотритель решил изменить сценарий новогоднего ужина. Обычно угощения раздавались в коридорах блоков, но теперь было решено доставлять пончики и горячий шоколад в каждую камеру отдельно. Смотритель Полок велел мне препроводить Билли Фентона на кухню, чтобы он помог с приготовлением ужина. Фентону каждый год поручали эту ответственную работу. Ему позволялось выйти из камеры и почти свободно разгуливать по тюрьме. Такой чести удостаивались немногие заключенные, завоевавшие хорошую репутацию и пользующиеся большим авторитетом.

В главном зале не было ни души, лишь гудели электрические лампочки. Я махнула рукой сидящему в «Пузыре» надзирателю, точно не зная, кто дежурит, — было слишком темно, и я ничего не видела. Затем прошла через туннель в блок «Б» и поприветствовала дежурящего на своем посту Ферриса. Он сидел в будке, которая находилась в углу у входа в блок, на некотором расстоянии от пола. Оттуда было хорошо видно, что происходит на всех ярусах. Феррис даже не потрудился спуститься вниз и открыть электрический замок. В будке работали телевизор и магнитола, но не очень громко — в блоке был введен режим экономии электроэнергии. Я поднялась по металлическим ступеням на третий ярус. Чем выше поднималась, тем сильнее становилось мое чувство одиночества, ощущение, какая я маленькая и ничтожная.

Я не спеша пошла по коридору, считая двери в камеры. Когда добралась до камеры Фентона, то увидела, что он сидит на своей койке и ждет меня.

— Офицер Уильямс? — послышался голос из темного помещения. — Вы ходите тихо, как кошка.

Дом Жуан во всей своей красе.

— А как ты догадался, что приду я? — сухо и с сарказмом в голосе спросила я.

— Мир полон слухов. — Он говорил медленно и спокойно, как человек, у которого в запасе уйма времени. — Ребята завидуют, что я получаю отгул. Хотят, чтобы мой рождественский подарок достался кому-нибудь из них.

«Рождество закончилось». — хотела сказать я, но промолчала.

Я дважды нажала зеленую кнопку на рации, висящей у меня на плече, и попросила открыть камеру. Как всегда, пришлось подождать несколько секунд. Затем послышался долгожданный щелчок, я отошла в сторону и позволила Фентону выйти.

Аккуратно подстриженные волосы, немного влажные от укладочного средства, беспечная улыбка на красивом лице — Фентон напоминал не столько зэка, сколько голливудскую кинозвезду. Он весело кивнул мне и небрежной походкой вышел в коридор. От него приятно пахло, никакого намека на противный, кисловатый запах, исходящий от большинства зэков. Фентон принадлежал к числу тех немногих заключенных, которых вполне устраивала жизнь в тюрьме. Ему было чуть больше сорока, и для своего возраста он выглядел замечательно: широкие плечи и чистая кожа, обремененная немногочисленными татуировками. Самоуверенный и вспыльчивый тип. Он умудрился окрутить трех сотрудниц тюрьмы. По крайней мере я знала только об этих трех: секретарша, которая была замужем за нашим начальником отдела технического обслуживания, девятнадцатилетняя девушка-волонтер, проводившая занятия по религии, и офицер охраны Джули Денли.

Мне хорошо известен феномен, когда некоторые женщины испытывают особенную тягу к зэкам, хотя я сама никогда этого не понимала. Запрещенный секс в стенах колонии строгого режима всегда казался мне чем-то мерзким, и я не могла понять, как можно получить удовольствие от чего-то подобного.

Когда Джули поймали с поличным — один из зэков, сидящий в одном с Фентоном блоке, позавидовал ему и «настучал» смотрителю. — я поначалу не поверила. Я работала первый год в тюрьме, и мне казалось, что Джули очень похожа на меня: она, как и я, служила в армии, была человеком твердым и ответственным.

Мы хорошо с ней ладили и даже встречались порой вне работы, но я ничего не знала об ее отношениях с Фентоном. Я не сомневалась, что Фентон умеет очаровывать, но довольно быстро раскусила его и поняла, что этот заключенный — патологический лжец, готовый говорить тебе то, что ты хочешь услышать, лишь бы получить свое. Но как только женщина сдавалась, от его былой чувствительности не оставалось и следа. И не важно, как жертва воспринимала ситуацию: как очередную интрижку или серьезный роман, который мог стоить карьеры. Фентону было глубоко наплевать.

После скандала я встретилась с Джули в дешевой забегаловке. Помню, на ней были голубая водолазка и серьги кольцами. Она сжимала бокал с дайкири, как вазу с цветами, которая могла в любую минуту опрокинуться. Тогда-то Джули и рассказала о секретных посланиях, которые он ей писал, о признаниях в любви, о том, как хорошо понимал ее Фентон, как предупреждал ее желания, как стал для нее самым близким человеком на свете.

Я едва сдержалась, чтобы не возмутиться. Бедная, обиженная дурочка, которая причинила нам столько головной боли!

Через несколько месяцев Джули уехала, и я больше не видела ее. Фентон же продолжал отбывать свои то ли восемнадцать, то ли двадцать лет срока, которые ему дали за вооруженный грабеж и захват заложника.

Заключенный, сидящий в темной камере у лестницы, сообщил, что у него как раз случилась эрекция и он мог бы одолжить ее Фентону. К чести Фентона, тот проигнорировал замечание. Мы спустились вниз и встали у двери, ожидая, когда нас пропустят в бесконечно длинный гулкий коридор, где было сыро, на стенах давно облупилась краска, а пол спускался вниз, как склон холма.

— У вас двойное дежурство? — спросил Фентон. Он держался как-то неуверенно, будто общение со мной взволновало его.

— И так почти каждый день. У нас разгар сезона.

Мы пошли медленно. Некоторые зэки, вырвавшись из камеры, не знают, куда применить свою неуемную энергию, но Фентон выглядел абсолютно расслабленным.

— Строго между нами, — пробормотал он.

«Ну вот, начинается», — подумала я.

— Девяносто пять процентов ребят, — продолжал Фентон, — не хотели этих безобразий. — Он имел в виду волнения и последовавшую за ними изоляцию. Добровольный посланник молчаливого большинства.

Сначала я ничего не ответила и хотела проигнорировать его слова, но затем спросила:

— Фентон, зачем ты мне все это говоришь?

Он тут же принялся грубо льстить:

— Вы, офицер Уильямс, в отличие от остальных относитесь к людям с уважением. И поверьте мне, заслужили хорошую репутацию. Но дело в том, что здешняя система не подразумевает нормальных отношений между зэками и надзирателями. Большинство офицеров охраны только и умеют, что лупить нас. Но если бы мы могли сесть и спокойно поговорить, то, поверьте, проблем было бы намного меньше.

— Да здравствуют мирные переговоры, да? — хмыкнула я, но в моих словах была лишь небольшая доля иронии.

— А почему бы и нет? — спросил он. — Я старею, и мне начинает надоедать это дерьмо. Думаете, мне нравится, когда меня по двадцать раз за день спрашивают, что случилось и почему это произошло. Да я бы лучше посмотрел «мыльные оперы». Вы видели, что сделали с Элгином? Вот пример того, как вся эта дрянь может отразиться на тебе.

Мне хотелось поскорее закончить разговор и продолжить свою работу, но я не смогла удержаться:

— А при чем здесь вообще Элгин?

— А вы думаете, однорукий художник мог в одиночку «замочить» амбала вроде Элгина? Нет, конечно, он заслужил то, что с ним сделали, но это так унизительно — видеть, что его превратили в отбивную. Передайте смотрителю, мы готовы сдаться. Мы хотим всего лишь справедливости, нормальных условий и капельку уважения. И тогда будем вести себя как шелковые.

Как ни странно, слова Фентона вдохновили меня, и я призналась:

— Мне очень бы хотелось помочь тебе, Фентон, но я — не уши смотрителя.

— Правда? — удивленно спросил он. — А я слышал совсем другое.

— Это не так.

— Понятно, — протянул он, и я тут же пожалела о своих словах.

Они искали сведения, собирали любую доступную информацию. Рей Маккей, лежа в своей палате с трубкой в носу, посмеялся бы сейчас от души, если бы услышал наш разговор.

Мы вошли в главный зал, затем свернули в коридор между образовательным центром и гимнастическим залом. Лампы по-прежнему светили тускло.

Внезапно Фентон остановился и обернулся. Я не успела замедлить шаг и столкнулась с ним.

— Если я могу вам чем-то помочь. — тихо проговорил он, — только скажите мне об этом.

«Еще чего захотел, мать твою, — подумала я и с силой оттолкнула его. — Да, Джули, ты была ужасной дурой».

* * *

В столовой царил полумрак, как в магазине после закрытия, и меня это удивило. Я ожидала увидеть там небольшую группу заключенных и надзирателей, которые готовятся к вечеринке в честь Нового года. С замиранием сердца я шла рядом с Фентоном, одной рукой сжимая резиновую дубинку, а второй держась за рацию на плече. Обеденный зал напоминал придорожный «Макдоналдс»: он был заставлен столами и стульями и смахивал на поляну, усыпанную пестрыми цветами.

До меня донеслись голоса, смех и стук упавшей на пол метлы. Я решила обойти металлический раздаточный стол и зайти на кухню.

— Привет. Билли! Ты как раз вовремя.

За металлическим кухонным столом стоял Рой Дакетт в белом халате и фартуке, в руках — огромная деревянная лопатка, которой он с усердием гребца помешивал горячий шоколад в чане. За столом, развалившись, сидел еще один зэк — жизнерадостный Эрик Джексон по прозвищу Джеко. У него были круглые щечки и пивной животик, и он отбывал здесь пожизненный срок.

— С Новым годом, офицер Уильямс, — добавил Рой.

На столе стоял маленький телевизор. Показывали футбольный матч. Я заметила большую чашку с покрытыми сыром кукурузными чипсами нанчос и два подноса. На одном лежали жареные куриные крылышки, а на другом — политые соусом свиные ребрышки.

Поблизости не было ни одного надзирателя, который следил бы за работой Роя и Джеко. В прежние времена я заподозрила бы самое худшее и решила, что офицеров взяли в заложники, связали и спрятали в холодильниках для мяса, а теперь пытались заманить в ловушку и меня. Но теперь у меня уже было достаточно опыта, и я знала, что иногда зэкам предоставляли относительную свободу и независимость. Это происходило в результате обшей договоренности и сделок, о которых мне ничего не было известно и на которые я предпочитала смотреть сквозь пальцы. Я хорошо усвоила: в эти дела не стоит вмешиваться. И потому чувствовала себя дважды одураченной: я находилась вне игры, но при этом должна была подчиняться неписаным грязным правилам.

Я видела, что зэки просто хотели посмеяться надо мной. Мой внутренний голос требовал принять немедленные решительные меры, отказаться от обещаний, отменить раздачу горячего шоколада и восстановить дисциплину в тюрьме. Но я прекрасно понимала, что этот героический и безумный поступок может стоить мне работы или даже жизни.

Поэтому я наступила на горло гордости, проглотила обиду, почти ощущая во рту ее горечь, и ничего не ответила.

Затем в углу я увидела Джоша Риффа.

Он сильно удивился, заметив меня.

Наши взгляды встретились, но я не хотела, чтобы другие зэки заметили этот зрительный контакт. Поэтому я тут же отвернулась и придала своему лицу невозмутимый вид. Мой взгляд стал холодным и бесстрастным, как у ящерицы.

Если бы этот парнишка хотел, чтобы его увели отсюда, он вложил бы в свой взгляд нечто большее, а не глядел бы на меня, как олень, попавший в свет автомобильных фар.

Я ушла, помня о том, что остается всего один час до конца моей смены и три часа — до конца года. Мне хотелось оказаться как можно дальше от Дитмарша в ту минуту, когда перевернется лист календаря.

Глава 17

Когда надзиратель ушла, Рой представил Джоша Фентону, наградив его почетным званием «самого лучшего мешальщика горячего шоколада из всех, кого он знал».

— Так это тот парень? — спросил Фентон.

— Да, он самый. — ответил Рой.

До появления Фентона Джош был спокоен и расслаблен, столь редкая здесь дружелюбная атмосфера действовала на него умиротворяюще. Рой убедил охранника в лазарете, что крепкий и энергичный Джош может быть очень полезен в приготовлении праздничного ужина, поэтому его отправили на эту новогоднюю экскурсию. На кухне его ждал сюрприз. Телевизор и еда стали дли него настоящим откровением, позволяющим увидеть другую сторону жизни заключенных. Они даже раскурили косячок на троих. Но когда пришел Фентон, иллюзия легкого расслабленного существования мгновенно улетучилась, и ему вдруг показалось, что Рой собирается принести его в жертву. Приятная, располагающая внешность и непринужденная манера держать себя были только видимостью. От Кроули Джош наслушался о деятельности Фентона, об уважении и даже страхе, который он внушал. Его боялись все, кроме Роя, который казался теперь Джошу особенно могущественным. В нем словно что-то переменилось: это был уже совсем другой Рой, способный руководить.

Веселье возобновилось так же быстро, как и было прервано. Джош в недоумении посмотрел на Роя, и тот незаметно подмигнул ему.

— Ешьте, ешьте, — скомандовал Джеко, чье круглое лицо с небритым подбородком наполовину скрывала бейсболка. Они стали разбирать ребрышки и куриные крылышки.

— Черт. Стойте, — сказал вдруг Джеко. — Надо разлить пойло и поднять тост.

Джошу вручили кружку с пенящимся соком, пахнущим, как гнилой апельсин, прилипший к старому носку.

— Желаю вам оху… счастливого Нового года!

Мужчины подняли кружки и хором повторили тост.

Джош отхлебнул из своей и закашлялся. Он не ожидал, что напиток такой крепкий и жгучий.

— Ты чего? Это качественное пойло! — возмутился Джеко.

— Последняя неделька в этом году была особенно веселой, — заметил Рой. — Пей до дна, Джош, не то мы обидимся.

Джош сделал еще один большой глоток и подавил неожиданно подкатившую к горлу тошноту.

— Фентон, сколько уже лет ты готовишь новогодний ужин? — спросил Рой.

Фентон, самый трезвый и мрачный из всей компании, откусил мясо с толстого сочного крылышка.

— Девятый год подряд, Хромой. Столько же раз я трахал твою жену, когда она приходила сюда.

— Мне девять раз не пришлось делать это самому, — ухмыльнулся Рой. — Спасибо за помощь.

Рой ловко огибал кастрюли и блюда с едой, двигаясь между столов с проворством обезьяны. Никогда еще Джош не видел его таким быстрым и энергичным. Он отчитал Фентона за то, что тот плохо размешал шоколад и там остались комочки, а затем выхватил ребрышко из руки Джеко прежде, чем он успел откусить от него. Подготовка к празднику, сопровождавшаяся распитием напитков и поеданием закусок, продолжалась. Джош даже не верил, что праздничный ужин когда-нибудь будет готов. Но его это даже устраивало. На него не обращали особого внимания, но и нельзя сказать, что игнорировали. Казалось, его принимали за своего парня, пока он старался не болтать попусту, пил из своей кружки, когда ее наполняли, и смеялся вместе с остальными.

По телу Джоша разлилось приятное тепло. Он понятия не имел, что они пили, но с его зрением что-то случилось, и теперь отчетливо было видно каждую деталь. Вдруг обратил внимание на подставку для ножей. Она находилась за решеткой, и каждый нож был помечен. Затем заметил зияющую пустоту на том месте, где должен был находиться нож для резки мяса.

— Так, вечеринка закончена, — объявил Рой. — Пойдемте, пора раздавать угощение, а то мы никогда не ляжем спать.

Джеко налил горячий шоколад из чана в два больших красных кувшина и поставил их на тележку, а сверху положил коробку с пончиками. Затем протянул Джошу кувшин размером поменьше:

— Это для раздачи на верхних ярусах. Бери с собой, чтобы не таскать большие кувшины.

— Мы придумали это усовершенствование пару лет назад, — добавил Рой.

— Вы хотите, чтобы я это делал? — Джош удивился, что ему поручают эту ответственную работу.

— Фентон тебе поможет, — сказал Рой. — Он у нас настоящий эксперт. Пончиковых дел мастер, мать его.

— Пошел ты, Хромой.

Вскоре они вышли из столовой и направились в коридор.

— Ты будешь везти тележку. — сказал Фентон, — а я — раздавать пончики.

Джош волновался из-за того, что пришлось сопровождать Фентона, но вместе с тем был заинтригован этим новым и на удивление легким знакомством. Да и опьянение подарило неожиданный прилив сил. Он покатил тележку по коридору, оставляя столовую позади и стараясь двигаться как можно быстрее, насколько позволяли разболтанные колесики.

Коридор казался ему бесконечным. Они прошли через главный зал, имеющий восьмиугольную форму.

— С чего начнем? — спросил Джош, не в силах придумать более уместного вопроса.

Фентон замкнулся. Он оглядывался по сторонам и что-то насвистывал себе под нос. Проходя мимо «Пузыря», постучал по решетке.

— Привет, ребята, не хотите горячего шоколада с пончиками? — громко спросил он.

Внутри на стульях сидели двое надзирателей, но их можно было рассмотреть, только оказавшись рядом с «Пузырем». Они смерили Фентона равнодушным взглядом.

— Ха-ха, — засмеялся он, глянул на Джоша и пошел дальше. — Я каждый год показываю этим засранцам средний палец. Они не могут выйти из «Пузыря» до конца смены, как мы не имеем возможности выбраться за ворота тюрьмы. Представляешь, каково им сидеть в своей конуре и смотреть, как мы прогуливаемся мимо них, словно на курорте. Правда, они вооружены до зубов. Это главное преимущество их работы. Дежурить на смотровой башне со снайперской винтовкой — это дело, но в остальном заняться им абсолютно нечем. Разве что отловить какого-нибудь взрослого мужика, поставить его раком и заставить раздвинуть задницу.

— Сезам, откройся! — крикнул Фентон и помахал рукой перед камерой, когда они остановились у входа в блок «В».

Прошло пять долгих секунд, прежде чем дверь открылась. Механизм издал глухой лязг, и Джошу показалось, что весь Дитмарш пробуждается к жизни.

Миновав ворота, они остановились перед охранником, стоящим около наблюдательной будки, которую они называли козлиным гнездом. Скорее всего он решил размять ноги или собрался делать обход.

— Добрый вечер, Фентон. Что-то ты в этом году припозднился. — произнес надзиратель через решетку. Послышалось жужжание, и он пропустил их в тюремный блок.

— Поспешишь — людей насмешишь, — ответил Фентон. — Мы готовили шоколад самого лучшего качества.

— Не сомневаюсь.

Когда они вошли в блок, Фентон задрал голову и заорал во всю глотку:

— С Новым годом, ублюдки! Засуньте ваши члены в штаны и протяните кружки через решетки, а то вечеринка пройдет без вас. Ваши детки спят сейчас в своих кроватках. Ваши жены трахаются с новыми дружками. Вы тоже имеете право расслабиться. Кто даст мне чаевые, получит два пончика, а его соседу не достанется ничего. Платите, пока это не сделали ваши соседи. Особенно если рядом с вами живет «крыса», которая вас ненавидит.

— Ты это… потише, Фентон. — предупредил надзиратель. — Еще не хватало, чтобы в новом году они опять начали бунтовать.

Его слова потонули в донесшемся из камер реве. Зэки кричали и орали, посылая в адрес Фентона приветствия и проклятия. Джош до сих пор не слышал такого безумного шума, похожего на яростный вопль, от которого, казалось, вибрируют даже кости. Сердце бешено заколотилось. Он почувствовал страх и волнение, как перед входом на стадион. Джош первый раз оказался в общем блоке. С двух сторон от него тянулись камеры, напоминающие ряды квартир в большом жилом доме. Каждый верхний ярус слегка выступал над другим, образуя козырек. Он не ожидал, что камеры такие маленькие и что их так много. Они миновали охранника и направились в коридор, Фентон шел впереди, Джош осторожно катил тележку за ним, вздрагивая от каждого неосторожного толчка, грозящего опрокинуть ее.

— Мы начинаем снизу, а потом поднимаемся наверх. — объяснил Фентон. — И старайся держаться под навесом, иначе тебе сбросят что-нибудь на голову.

В отличие от лазарета здесь вместо дверей были решетки, и Джош спокойно мог заглянуть в каждую из камер. Свет был приглушен, но не погашен. В каждой третьей или четвертой камере был телевизор с наушниками, экраны мерцали в полумраке, как костры. Джошу казалось, шум доносится не из отдельных камер, а отовсюду, из каждого угла, из каждой щели. Некоторые зэки шутили и приветствовали их, кивая, но большинство выглядели уставшими, грустными и вялыми. Джош удивился, как добросовестно Фентон относится к работе. Он наполнял маленький кувшин горячим шоколадом и передавал его Джошу, который, в свою очередь, разливал шоколад по кружкам, протянутым через узкое пространство между прутьями решеток.

— А где Сонни? — спросил один из зэков.

— У Сонни сегодня выходной. Джош справится с его работой в два раза лучше.

— Что-то вы сегодня припозднились, ребята, я уже собирался спать.

— Заткнись и бери пончик, — буркнул Фентон и обратился к заплаканному молодому заключенному: — Хватит рыдать, дружище. Ты для нее труп.

— А мне? — спросил кто-то, когда Фентон пропустил камеру.

— Ты — ворюга и ублюдок. Я скорее придушу себя, чем дам тебе пончик.

— Слышь, Фентон, поздравляю тебя и твою семью.

— Дай ему еще пончик, Джош. Да нет, не с желе, а с сахарной пудрой. Все равно он не даст мне трахнуться с его сестрой.

Дойдя до конца коридора, они оставили тележку, взяли кувшин, поднялись по железной лестнице и направились в противоположном направлении. Время от времени они спускались вниз, затем опять поднимались. Джошу приходилось спускаться всякий раз, когда кувшин пустел. Ему не нравилось покидать Фентона и ходить по блоку в одиночестве. Поэтому он шел быстро и старался не встречаться взглядом с сидящими в камерах. И все же иногда они просовывали руки через решетки и дотрагивались до него. Тянули к нему кружки, выпрашивая добавку. Другие, напротив, уходили в глубь камеры и не обращали ни на кого внимания. Джош чувствовал себя мелким грызуном, которому нужно быстро бежать, чтобы спастись от хищников.

Когда они перешли на другую сторону блока, поведение Фентона изменилось. Судя по всему, здесь содержались зэки, сидящие за преступления на сексуальной почве. Фентон не разрешил Джошу разливать шоколад, а лишь приказал раздать пончики.

— Видишь того парня? — презрительно бросил он. — Этот педик отсосет тебе за несколько косячков. А там сидит грязный педофил. — Он прижал к губам пончик и высосал из него желе, а затем велел Джошу передать пончик зэку.

Закончив в блоке «В», они подошли к центральному входу. Фентон пропустил Джоша вперед.

— На очереди блок «Г». Иди и разведай, как там дела, — велел он. — Потом расскажешь, если узнаешь что-нибудь интересное.

Смущенный Джош оставил Фентона одного и покатил тележку. Уверенность окончательно покинула его. Он пересек центральный зал и вошел в следующий коридор. Подходя к будке, напрягся. Сидящий наверху надзиратель посмотрел на Джоша через стекло. Джош кивнул и попросил пропустить его в блок «Г».

— А где, черт возьми, Фентон? — спросил надзиратель через микрофон.

Джош толкнул тележку обеими руками и простодушно ответил:

— Я один. Фентон пошел в блок «Б». Мы не успеваем, поэтому решили разделиться.

Надзиратель разозлился. Он взял рацию и сообщил кому-то, что Фентон не явился на обход. Джош забеспокоился. Произошла небольшая заминка, затем голос в рации сообщил, что все в порядке, Фентона нашли.

Но эта новость не обрадовала надзирателя. Он заявил Джошу, что не пропустит его в блок «Г» и пусть он проваливает ко всем чертям и не показывается до тех пор, пока не придет Фентон. Джош развернул тележку и поехал назад той же дорогой, которой пришел сюда.

В центральном зале он встретил Фентона, который только что вышел из блока «В».

— В чем дело?

Джош сам не понимал, что его так встревожило.

— Надзирателю не понравилось, что я один. Он спросил, где ты, а потом не впустил.

Фентон кивнул:

— Так я и думал. Ты умеешь играть в шахматы?

— Правила знаю.

— Тогда поймешь. Когда соперник предлагает тебе в середине игры «съесть» серьезную фигуру, ты понимаешь, что это ловушка. Но иногда лучше сделать вид, что поддался, и принести себя в жертву.

Джош не понял, как это можно применить к сложившейся ситуации, поэтому спросил Фентона о его дальнейших планах.

— Раздадим еще немного пончиков. — ответил тот.

Джош полностью доверился Фентону, но, пока они шли по коридору, приближаясь к будке, его что-то встревожило. На этот раз охранник покинул свой наблюдательный пост и ждал их снаружи у клетки.

— Привет, босс, — весело окликнул его Фентон, будто ничего не случилось.

Надзиратель спросил Фентона, почему он не совершает обход надлежащим образом. Фентон на ходу сочинил историю о плаксивом зэке, которого пришлось утешать.

Надзиратель велел оставить это социальным работникам и заняться делом. Фентон ответил: «Так точно» — и попросил разрешения раздать пончики в блоке «Г». Клетка открылась, и Фентон с Джошем прошли внутрь.

Джош толкнул впереди себя тележку, но вдруг что-то попало ему под ногу. Он полетел на пол и перевернул тележку. Кувшины опрокинулись, их содержимое растеклось по полу коричневой жижей. Его колени и руки перепачкались шоколадом. Джош смотрел на беспорядок, который учинил, и с ужасом ожидал последствий. И они не заставили себя ждать. С неба на Джоша обрушился Божий молот, точнее, кулак Фентона — он ударил его по макушке с такой силой, что из глаз у Джоша посыпались искры. Джош сжался в комочек и напрягся, ожидая, что Фентон начнет его пинать. Но Фентон лишь высказал свое презрение к глупому неуклюжему молокососу, который умудрился расплескать целый вагон горячего шоколада.

— Извините, босс, мне жаль. — сказал надзирателю Фентон. — Мы, то есть я сейчас же все здесь уберу. Даю вам слово, этот щенок вылижет весь пол языком, или я сломаю метлу о его задницу. — Он обернулся к Джошу: — А ну поднимайся и живо за работу!

Джош встал. Его щеки покраснели, а место улара горело. Он поставил тележку, подобрал разбросанные пончики и стал искать коробки, в которых они лежали. Фентон нетерпеливо ждал с таким видом, словно в любой момент мог снова наброситься на него. Затем они вернулись в центральный зал.

— С тобой все в порядке? — спросил Фентон.

Джош почувствовал его руку на своем плече.

— Я должен был вести себя так, чтобы все выглядело правдоподобно.

Джош понял, что не оступился, а ему подстроили все это.

— Извини, дружок, что пришлось тебя подставить. Но парочка уродов в блоке «Г» хотят со мной поквитаться, — объяснил Фентон. — Они сделали надзирателю хороший новогодний подарок. И как только мы, ничего не подозревая, зашли бы внутрь, двери в некоторые камеры вдруг сами собой открылись бы.

— Хочешь сказать, он выпустил бы их? — спросил Джош.

— Разумеется, это произошло бы случайно, — сказал Фентон. — Но ты держался молодцом. И так убедительно упал.

— У меня болит голова, — пожаловался Джош.

— Прости, что стукнул тебя. — Фентон рассмеялся.

Когда они вошли в центральный зал, Фентон вдруг остановился.

— Все равно нам нужно возвращаться в столовую. Но я хочу сначала кое с кем повидаться.

— Хочешь, чтобы я один сходил за ведром и шваброй? — спросил Джош.

— Пусть эта жирная свинья сам все убирает.

Минуту назад он с таким подобострастием распинался перед надзирателем, а теперь говорил о нем с полным презрением.

— Хромой сказал, вы с Кроули были хорошими друзьями?

«Ну, вот и он, — подумал Джош, — удар, который меньше всего ожидаешь».

— Мы сидели в соседних камерах.

— Кроули часто помогал мне, но потом решил держаться особняком. Не то чтобы я так уж сильно расстроился, но меня это немного огорчило, если понимаешь, о чем я.

Джош не знал, кивнуть или промолчать. Тревога вернулась, взволнованно заколотилось сердце.

— Я только хочу знать, удалось ли Кроули закончить работу? Рой сказал, что ты помогал ему. Это правда?

У него не было выбора, кроме как признаться.

— Рой сказал, ты можешь нарисовать все, что угодно.

— Наверное.

— Ты ведь помнишь, что ты рисовал для Кроули?

Джош вздрогнул. Он до смерти боялся ошибиться и сказать что-то не то.

Фентон не стал дожидаться ответа.

— Джош, если тебе нужно хорошее жилье, где ты мог бы чувствовать себя в безопасности, попроси, чтобы тебя перевели в блок «Б-3». Я приглашаю тебя как друга. Человек с твоими способностями и твоим умом не должен бояться, он достоин уважения. Взгляни на это место. — Он взмахнул рукой, описав в воздухе круг под стеклянным куполом, словно хотел превратить своим жестом тюрьму в сказочное королевство. — Эти обезьяны сидят в своих клетках. А ты можешь свободно ходить здесь повсюду, смотреть на них, раздавать им угощения. Ты как принц среди воров. Жизнь здесь может показаться ужасно унизительной, но почти все эти псы считают, будто могут что-то изменить. Ты понимаешь? Они все строят планы. Обдумывают их, когда просыпаются и когда ложатся спать, и считают это действительно важным. Но никто даже и не подозревает, что находится у них под ногами. И что они могут получить.

Фентон погремел пустой тарой:

— Иди наполни кувшины. Я подожду здесь, пока ты вернешься.

Джош покатил тележку дальше, но неожиданно Фентон окликнул его.

— Вот, попробуй это. — Он положил что-то ему на ладонь. — И забей на коридор. Иди на кухню через двор. Там сможешь увидеть звезды и представить, что свободен.

Глава 18

В последний день года мне пришлось на целый час задержаться на работе из-за того, что у одного зэка начался эпилептический припадок. Пришел дежурный доктор — неприятный тип в запотевших очках. Он с недоверием и презрением смотрел на окружающих его людей. Начал задавать вопросы: «Вовремя ли выдали лекарства?», «Получил ли заключенный все причитавшиеся ему медикаменты?»

Прозвучали и другие завуалированные обвинения, ставящие под вопрос мою профпригодность. В тот вечер я обошла сто шестьдесят восемь камер и раздала девяносто семь порций лекарств. Возможно, я где-то ошиблась или что-то перепутала. И не исключено, что моя оплошность могла вызвать симптомы нездоровья и у других пациентов Доктор недовольно ворчал. Но через пятнадцать минут он обнаружил кровь на внутренней стороне бедра пациента.

— Инъекция, — заявил он. В его голосе не звучало и намека на извинение, лишь нескрываемая гордость за свои способности судмедэксперта.

— Значит, вы напишете в отчете, что негативную реакцию у заключенного вызвали незаконно пронесенные наркотики? — спросила я с откровенным сарказмом в голосе. — И я никаким образом не повлияла на его состояние?

— Похоже на то. — недовольно фыркнул доктор.

«Да пошел ты», — подумала я. Но вслух сказала:

— Ну, так и пишите, доктор. А я ухожу.

До наступлении Нового года оставалось два часа. Я распахнула дверь и вышла на парковку. Черное, как деготь, небо мерцало огоньками звезд, прожекторы на смотровых башнях освещали двор, как спортивную арену. Я направилась к своему внедорожнику, как вдруг заметила человека в куртке чуть поодаль от моей машины. Он будто ждал меня. Сначала я подумала, это Уоллес. Но затем увидела, что мужчина выше и шире в плечах. Он поднял руку и жестом попросил подойти. Я подчинилась. Мне совсем не хотелось этого делать, но я постаралась скрыть волнение. Сердце будто сжалось. Но не от страха, а от предчувствия беды.

— Что тебе нужно? — Я узнала Руддика и даже не пыталась скрыть усталость.

— Как же здесь холодно. — Он говорил так, словно мы стоим на остановке и ждем автобус. — Моя машина не завелась. Но у меня есть кабель. Не возражаешь, если я попробую завестись от твоего автомобиля?

По правде говоря, мне не хотелось это делать.

— Конечно, — ответила я. Кое-кто из моих коллег сейчас, наверное, умер бы со смеху. — Подожди здесь. Я сейчас подъеду.

— Я могу сесть к тебе? А то совсем замерз в своей машине.

Весьма неожиданная просьба от сурового и самоуверенного одиночки.

Мы пошли к моему внедорожнику и забрались в кабину. Мне не хотелось общаться с Руддиком. Но затем я спросила себя: а что, если бы у меня не завелся двигатель? Ведь есть же надзиратели, которые недолюбливают меня. После этого все мои сомнения отпали.

К счастью, мой автомобиль завелся. Я дала ему некоторое время поработать вхолостую, включив кондиционер и ожидая, пока салон согреется. Руддик предложил очистить мои стекла от инея, но я вышла из машины и сделала это сама. Когда вернулась в кабину, мы подождали еще несколько минут, обменявшись за все это время парой фраз. Наконец я решила, что можно двигаться. Руддик показал на свой автомобиль — старенький «дастер». Я не удивилась, что он не завелся. Этой ржавой консервной банке наверняка лет пятнадцать.

— Да, судя по твоей машине, ты не берешь взяток, — буркнула я.

Шутка глупая, но я слишком устала, чтобы упражняться в остроумии.

— Или у меня хватает ума не покупать себе внедорожник за шестьдесят тысяч долларов, не так ли?

Я открыла капот и позволила ему прикрепить кабель. Капоты обоих автомобилей были подняты. Я не видела, что он делает, но решила, что скорее всего закрепляет кабель. Затем увидела Руддика, который жестом показал, что попытается завести свою машину. Я услышала, как стартер заскрипел, а затем двигатель завелся. «Дастер» зарычал, три раза выстрелил, фары моего автомобиля потускнели, когда его машина стала забирать энергию у моей. Наконец двигатель «дастера» заработал стабильно, хотя и очень шумно.

Руддик убрал кабель. Мы с шумом закрыли капоты. Мне хотелось помахать ему на прощание и уехать, но я даже не двинулась с места. Руддик открыл дверь пассажирского места и поблагодарил меня.

— Не возражаешь, если я посижу здесь немного, пока моя машина прогреется и я смогу окончательно убедиться, что она может ехать?

Он забрался внутрь, сбил снег с ботинок, снял перчатки и стал отогревать руки. Я подумывала включить радио, но не стала. Вместо этого принялась рассматривать стены тюрьмы, будто они экран в кинотеатре под открытым небом. Я понимаю, что должна испытывать какие-то особенно глубокие и поэтические чувства к этому месту, но внутри у меня все словно оцепенело. Однако работа не должна вызывать у тебя оцепенения. Особенно если ты занимаешься таким ответственным делом. Возможно, у меня был шок. В последнее время со мной столько всего случилось. Не все события можно назвать ужасными, но я понимала, какая у меня неблагодарная работа. И когда наконец-то появляется возможность расслабиться, ты начинаешь задавать себе вопрос: почему ты так переживаешь по этому поводу. Ведь тебе платят достаточно хорошо за твое терпение.

Мы услышали скрип колес по снегу и увидели свет фар. К тюремной парковке подъезжал автомобиль. Мы оба молчали. Я заметила, что это такси. Машина остановилась возле ворот и два раза просигналила. Наглухо закрытые ворота тюрьмы раскрылись, будто кто-то произнес магическое слово. Появился офицер охраны. Передние двери такси открылись, и оттуда вышли двое мужчин. Один из них открыл дверь заднего сиденья и наклонился в машину. Когда он выпрямился, в руках у него были коробки с жареными цыплятами. Водитель вытащил свою порцию цыплят. Охранник открыл ворота и пропустил их.

— Сколько цыплят, — тихо произнес Руддик. — Наверное, охрана проголодалась.

Я предпочла держать рот на замке.

— Иногда я сижу в машине и развлекаюсь, наблюдая, как такси приезжает по два-три раза за ночь. И знаешь, они не всегда привозят жареных цыплят. Иногда это бывает выпивка. А порой я даже затрудняюсь сказать, что они таскают в мешках.

Ворота тюрьмы снова открылись. Появились двое мужчин. Они вернулись в такси. Мигнув фарами, машина быстро помчалась прочь, спустилась вниз с холма и свернула на проселочную дорогу.

— Сегодня они приезжают уже второй раз, и я уверен, что через час опять вернутся, — пробормотал Руддик. — Как думаешь, кто оплачивает расходы на такси? А это недешево: посреди ночи, да еще в предпраздничный день. Уверен, ты легко сможешь подсчитать все расходы на доставку и поймешь, что надзиратели отдают таксистам уйму денег. Наверное, они очень обеспеченные люди.

— Ради Бога, сегодня же новогодняя ночь. — мягко возразила я, хотя прекрасно знала, что такое случается постоянно.

Я вспомнила столовую и эти чертовы ребрышки. Не люблю, когда в нашей комнате отдыха пахнет едой. Но смотрю на это сквозь пальцы. И я не хочу знать, кто этим занимается. Ребята радовались, когда привозили продукты. В предвкушении вкусного обеда они начинали быстрее шевелиться, становились организованнее, у них появлялся новый стимул. Они постоянно делали заказы, но я в этом не участвовала. Даже не хотела пробовать ту еду.

— Конечно, — хмыкнул Руддик. — Офицеры охраны сами все съедают, как они говорят, и никогда не приносят еду в камеры каким-нибудь убийцам и грабителям, которые платят им за эти и другие услуги. Я сам не видел, но кто знает… Как говорится, что происходит в тюрьме, то в тюрьме и остается. Правда, забавно? Это самое надежно охраняемое место в Америке, где можно без страха совершать преступления. Никого никогда не поймают. Ты можешь незаконно проносить сюда жареных цыплят или героин. Устраивать зэкам свидания с проститутками или позволять им ширяться в чужих камерах. Тебя все равно не поймают. По крайней мере я не знаю ни одного подобного случая.

— А ты ведь специально ждал меня. — вздохнула я.

— Я знал, что в одну из таких ночей мы обязательно встретимся, и хотел немного поговорить с тобой.

— Но почему?

Он проигнорировал мой вопрос.

— Какого добра сюда только не проносят! Героин. Крэк. Кокаин. Марихуану. Алкоголь. Порнографию. Парфюмерию. Средства для бритья. Носки. Солнечные очки. Жареных цыплят. Пиццу. Пончики. Кофе растворимый и в зернах. Игровые приставки. Свиные ребрышки. Сандвичи. Табак. Сироп от кашля. Шприцы. Иглы. Трусы. Смазку. Презервативы. Батарейки. Валиум. Оксиконтин. Метамфетамин.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — Я стиснула руль обеими руками. В кабине было тепло, однако на лобовом стекле еще осталось немного инея. И все же мне никогда еще не было так холодно. Я ненавидела Руддика и презирала его мерзкую пуританскую мораль. — Думаешь, это так здорово — сидеть здесь? Зэки любят рассматривать автомобиль на парковке. Однажды я взяла машину подруги, потому что моя была в мастерской. И знаешь, трое заключенных спросили, почему это я каждый день езжу на новом автомобиле. Они следят за всем, что мы делаем. В тюрьме и за ее пределами. Следят за нами более тщательно, чем мы за ними. И я не хочу, чтобы из-за тебя меня тоже стали считать «крысой».

— Так вот что вы обо мне думаете… — Он впервые посмотрел мне прямо в лицо. Обычно он не любил смотреть в глаза и сразу отворачивался, как человек, которому некомфортно в обществе других людей. Но теперь он, казалось, был уверен.

— Я думаю, ты выполняешь свою работу. И скорее всего она не такая уж и легкая. Ты — надзиратель, который следит за другими офицерами охраны. И я не знаю, как ты справляешься с этой двусмысленностью своего положения.

— Почему? Разве это плохо — разоблачать преступников? Мне казалось, ты стремишься к тому же самому. Стоять на страже закона. Разве нет?

Теперь он насмехался надо мной.

— Я выполняю свою работу. И мне тоже приходится тяжело. И я могу положиться на своих коллег, которые поддерживают меня в трудную минуту.

— Неужели? — Руддик усмехнулся. — Послушай, Кали, я хочу помочь тебе. Они собираются расправиться с тобой. Ты в списке их врагов. Ты считаешь, что на тебя оказывают серьезное давление после того, как Хэдли подал иск о нанесении побоев? Так вот, это еще цветочки. Скоро все начнут разоблачать тебя. Со всех сторон на тебя посыплются жалобы. От зэков, которых ты избивала. От зэков, которых ты принуждала к сексу. От офицеров охраны, которых ты шантажировала. Я уже видел подобное. Думаешь, ты осчастливила кого-то, когда нашла Кроули? По-твоему, они любят надзирателей, которые изобличают чужие ошибки? Да они просто уничтожат тебя. И обо всем сообщат в прессу. Превратят тебя о садистку и насильницу заключенных. И в конце концов тебе захочется бежать отсюда со всех ног, чем дальше, тем лучше. Может, даже покинуть страну.

— Спасибо за совет. А теперь выйди из моей машины, я хочу домой.

Он, разумеется, даже не пошевелился.

— Происшествие с Элгоном сыграло нам на руку. Я и не представлял, что даже такого здоровяка можно так запугать. Он обещал помогать нам в обмен на перевод в другую тюрьму. Но мне нужна помощь, чтобы создать сеть информаторов. Я знаю, тебе удалось что-то выяснить. Ты расспрашивала о Кроули, значит, у тебя возникли подозрения. И думаю, ты могла бы стать моим помощником. Ты подходишь для этого.

— Откуда ты знал, чем я занималась?

— Обычно я получаю информацию от заключенных.

— Могу представить, — пробормотала я. — Зэки наплетут что угодно. Им ничего не стоит соврать.

— Конечно, — кивнул Руддик. — Но я не так глуп. И не исключаю, что иногда даже лжецу бывает выгоднее сказать правду.

— Единственная причина, по которой зэки могут наябедничать на офицеров охраны, — желание поквитаться.

— Да. Но что толкает их на месть?

Я промолчала. Вдруг показалось, что вся жизнь вокруг вымерла. Тишину нарушал только шум двигателя и кондиционера да наше сопение.

— Желание справедливости, — ответил за меня Руддик. — Многие зэки приходят в негодование, когда видят, как надзиратели совершают противозаконные поступки. Это оскорбляет их чувство справедливости.

— Они играют с тобой.

— Разумеется. Некоторым особенно нравится играть против нас, как будто мы разыгрываем партию в шахматы. Кто-то считает себя гением. И я встречал парочку зэков — настоящих талантов. Но большинство намного глупее, чем сами о себе думают. И мы быстро избавляемся от них, когда они совершают ошибку или заходят слишком далеко. Как это было с Кроули. Разумеется, все говорят про самоубийство. Но я знаю, что это неправда. И тебе это тоже известно.

— И кто же мы после этого?

Он не ответил.

— Мы ведем тщательную работу. Получаем ордер на обыск. Прослушиваем телефонные разговоры. Проверяем банковские счета. Находим нужных людей. И постепенно выясняем, что происходит на самом деле.

Я внимательно слушала.

При мысли о подобном расследовании меня затошнило. И кого они хотят разоблачить?

— Если информация, которую я тебе сообщил, всплывет, я пойму, что ты проболталась, — неожиданно резко произнес он. — Если предупредишь кого-нибудь, расскажешь подруге или парикмахеру, я обязательно узнаю. Если какой-нибудь надзиратель неожиданно сбежит из страны, я пойму, что это ты его предупредила.

Я вспомнила о Тони Пинкни, который на три недели отправился в Австралию, чтобы провести там медовый месяц. Это было смешно и казалось мне полным безумием.

— Если бы ситуация на самом деле была такой серьезной, как ты говоришь, смотритель Уоллес обязательно принял бы меры. — Мой ответ напоминал скорее заученную фразу из официальной речи.

— Смотритель Уоллес — грязный человек, — ответил Руддик. — Несколько месяцев назад я поручил одному из моих ребят пустить в тюрьме пять стодолларовых купюр, чтобы зэки могли расплачиваться с надзирателями за особые услуги. На тот момент у меня уже были подозрения. Когда деньги были пущены, мы стали следить за Уоллесом. Прошла неделя, но мы не заметили ничего необычного. А затем, в воскресенье днем, через полчаса после того, как мы свернули деятельность, он отправился в ювелирный салон в супермаркете и вышел оттуда с маленьким полиэтиленовым мешочком. Мы пообщались с продавцом в ювелирном магазине и спросили, что Уоллес купил и как расплачивался. Это было колье. И он платил наличными. Мы конфисковали наличность. Две из трех стодолларовых купюр оказались помеченными.

— Существует сотня способов, как те деньги могли попасть к нему. В конце концов, кто-то из надзирателей мог вернуть ему долг этими купюрами…

Кто бы мог подумать, что я начну защищать Уоллеса… Но я чувствовала, что эта информация может полностью разрушить мой мир. Когда-то я восхищалась Уоллесом. И возможно, по-прежнему испытывала к нему уважение. Потому и вступилась за него.

— Да, это не доказывает его вину, — кивнул Руддик, — но является неплохим дополнением к тем сведениям, которые нам уже удалось собрать. Ты даже не представляешь, куда они ведут.

У меня перехватило дыхание. Я приоткрыла окно, чтобы проветрить салон, надеясь, что морозный воздух немного оживит меня.

— Честно говоря, меня это очень раздражает, — признался он. — Приходится заниматься делами, которые не входят в круг моих обязанностей. Я следил за тобой. И кажется, понял, что ты за человек. Я много думал об этом. Сейчас мы уже медленно, но верно добиваемся успехов. Но нам нужно подкрепление, чтобы ускорить процесс.

— Не думаю, что смогу тебе помочь, — буркнула я. — Мне это не по душе.

«Крыса» и есть «крыса».

— Мой лучший информатор тесно общался с Кроули. Через него я выяснил, что Кроули знал нечто важное. Я начал работать с Кроули, попытался подключить его к сотрудничеству. Хотел убедить, что если он поможет нам, то мы избавим его от побоев и предоставим защиту. Представляешь, как я удивился, когда он внезапно исчез, а затем его нашли повесившимся в Городе. Довольно забавное совпадение.

Я старалась подавить тошноту. Перед глазами снова возник болтающийся в петле Кроули, веревка, впивающаяся ему в шею.

— Ты же видела его тело. Что скажешь? Ему брызгали перцовым спреем в глаза? В прежние времена надзиратели могли отвести туда заключенного, полить ему лицо спреем, а потом закрыть все вентиляционные люки и щели в двери, чтобы воздух не проветривался, и зэк никуда не мог сбежать. Представляешь, что чувствует человек, когда у него кожа горит как в огне? А вокруг непроглядная тьма, и кажется, ты уже никогда не увидишь ни одного человеческого лица… И я думаю, не так уж важно, сами они сделали петлю и повесили его или просто заперли там и сказали, что он не выберется. Хочешь знать почему?

Я не могла однозначно ответить, хочу ли я знать. Я вдруг подумала о Рее Маккее. Вспомнила кислородную маску у него на подбородке и почувствовала, как к горлу подкатил комок.

— Я хочу, чтобы ты сделала мне одно одолжение. — Руддик вложил мне в ладонь визитную карточку. — Здесь адрес в Интернете и пароль. Зайди на тот сайт — и сама все увидишь.

— Что там? — с трудом выдавила я из себя.

— Видео. Просто посмотри его. И скажешь мне потом: ничего оно тебе не напоминает? Если то, что ты увидишь, покажется тебе знакомым и ты захочешь принять меры, просто позвони мне.

Он открыл дверь и вышел.

Глава 19

Джошу хотелось побыстрее юркнуть в коридор и через него пройти на кухню. Однако он боялся, что Фентон будет следить за ним, поэтому открыл дверь и вышел во двор. Ночь была ясной, в холодном воздухе кружились сверкающие снежинки. Прыгающая по неровным камням тележка гремела как-то особенно сильно. Джош остановился. Ему вдруг показалось, что он остался один в целом мире. Последним выжившим после катастрофы. В ладони он сживал две пилюли и даже не помнил, откуда они взялись. Он посмотрел на небо, как велел Фентон. От вида звезд, пронзающих темноту у него над головой, перехватывало дыхание. Какой же он маленький и ничтожный посреди этого вселенского великолепия. Эта мысль вызвала у него трепет. Он положил пилюли в рот и проглотил их. И все же, несмотря ни на что, ему нравилось ощущать себя живым.

Пройдя еще тридцать метров, он подумал о надзирателях на сторожевых башнях. Они, наверное, очень удивились, увидев его. Один снайперский выстрел. Пуля в затылок. Последняя шутка, которая положит всему конец. Возможно, Фентон специально это подстроил? Шах и мат. Им овладела паника. Даже наркотик, который он только что принял, не оказал должного эффекта. Страх полностью лишил его контроля над собой. Джош вдруг почувствовал себя совершенно зависимым от другого человека.

Подойдя к столовой, Джош ожидал, что ему придется стоять на морозе и ждать, пока охранник впустит, но дверь была открыта, и Джошу только оставалось толкнуть тележку вперед. Он добрался до кухни, удивившись своей способности ориентироваться по памяти. Роя нигде не было. Джеко пил что-то из железной кружки и курил сигарету.

— А где Фентон?

— Послал меня за добавкой. — Джош поднял один из пустых контейнеров и поставил возле него кастрюли с краником.

— Я сам, — буркнул Джеко и поплелся к нему. Он помешал горячий шоколад огромной деревянной лопаткой и проверил консистенцию. — Нужно добавить воды. — Джеко нагнулся и взял пластиковое ведро для швабры, вылил грязную воду в дымящийся шоколад. — Вот черт! — ругнулся Джеко, держа в руке пустое ведро и глядя на то место, откуда он его только что взял. Рядом стояло точно такое же ведро с чистой водой. Отшвырнув ведро в сторону, он снова взял в руки деревянную лопатку. — Совет от шеф-повара: будь осторожен, когда имеешь дело с горячим шоколадом.

— Так точно. — отозвался Джош.

Он решил вернуться в блок «Г» через центральный зал. В какие-то моменты ему казалось, что он теряется во времени и пространстве. Приходилось вспоминать, почему он здесь оказался, куда идет и зачем толкает тележку по тюремному коридору. Его сердце бешено колотилось в груди, а в голове слышался глухой звук, как будто невидимый палец скреб его череп изнутри. И лишь немного погодя он понял, что это скрипят колесики его тележки.

Джош нигде не смог найти Фентона. В центральном зале его не было, как не было и у наблюдательного пункта и блоке «Г». Пол вымыли. Надзиратель куда-то исчез. Джош не знал, что делать.

— Горячий шоколад и пончики! — прокричал он и заметил, что ворота открыты. Он вошел внутрь, толкая тележку впереди себя. Стал в одиночестве переходить от одной камеры к другой. Заключенные обращались к нему, он отвечал. Но это был пустой, ничего не значащий разговор.

Обойдя все камеры, Джош вернулся в центральный зал и оттуда прошел в административное крыло. В одной из комнат собрались надзиратели. Они окликнули его, Джош остановился, пожелал счастливого Нового года и предложил им последнюю оставшуюся у него коробку с пончиками. Они вырвали у него из рук коробку и стали набивать себе рот пончиками.

Джош покатил тележку дальше и вскоре понял, что заблудился. Вдруг он услышал странный звук, напоминающий тихое звериное рычание, и повернул за угол. Шум доносился из-за двери. Неожиданное любопытство придало смелости. Джош толкнул дверь и заглянул внутрь. Посреди комнаты, согнувшись над столом, стояла женщина-надзиратель — рубашка расстегнута, грудь обнажена. Ее лицо было обращено к Джошу, но она не смотрела на него. Длинные волосы свешивались до самого стола, а синие форменные брюки валялись на полу. Позади, крепко прижимаясь к ней, стоял Фентон. Он широко улыбнулся Джошу, демонстрируя свою гордость и одобрение, и продолжил свой ритмичный «танец».

— Кони! У нас зрители!

Женщина подняла голову и уставилась на Джоша. Ее рот округлился, глаза расширились от испуга, она умоляюще посмотрела на него:

— Господи Иисусе!

Но Фентон лишь рассмеялся, а Джош бросился прочь по коридору. Тележка бешено гремела, и он оставил ее и кинулся в центральный зал. Где-то далеко часы пробили двенадцать раз, и тысячи голосов взревели, как проснувшийся зверь, обмениваясь притворно-радостными поздравлениями. Джош пошел быстрым шагом, едва не срываясь на бег. На шее выступил пот, а в ушах по-прежнему звучали голоса. Наконец он добрался до коридора, который вел домой, в лазарет.

Джош позволил себе расслабиться, лишь когда добрался до лазарета. Ворота оказались распахнутыми. Так не должно быть. Но как же он тогда мог войти? В камерах было темно. Тусклые флуоресцентные лампы освещали коридор. За столиком дежурного никого не было, комната для персонала тоже пустовала. Не было даже санитаров. Как же тогда попасть в камеру? Джошу отчаянно хотелось плеснуть в лицо водой, чтобы унять бешеное биение сердца, упасть на свою койку и заснуть. Дверь в его камеру была открыта. Но опять же так не должно быть. Джош не стал заходить внутрь. Вместо этого он, словно повинуясь невидимой силе, дошел до конца коридора и свернул за угол в похожее на пещеру отделение интенсивной терапии, где все кровати стояли в нишах. Там он увидел окруженного решетками Элгина.

— Кого я вижу, — проговорил Рой.

Дверь в клетку была открыта, и Рой сидел на краю койки Элгина, прогнувшейся под его весом. Джош осмотрелся, но нигде не увидел надзирателя. В голове всплыло смутное воспоминание об офицерах охраны, устроивших вечернику в одной из комнат. Фентон трахал какую-то женщину. Разрозненные фрагменты головоломки, которые всё не складывались.

— Сегодня ему отрезали ногу. Представляешь, он до сих пор обещает расправиться с нами.

Джош с ужасом посмотрел на лежащее на кровати тело. Ампутация? Одеяло с левой стороны выглядело подозрительно плоским. Элгин не спал, его здоровый, не закрытый бинтами глаз смотрел то на Джоша, то на Роя. Его руки были прикручены к кровати специальными лентами с застежкой-липучкой. Джош предположил, что это Рой привязал его, пока Элгин спал, а затем сел рядом и стал терпеливо ждать, когда он проснется.

— Как я рад видеть маленькую шлюшку Кроули, — сказал Элгин.

Рой шикнул на него, а затем обратился к Джошу:

— Мы тут с Лоуренсом разговаривали. И он очень огорчил меня. Этот человек причинил окружающим столько страданий и не собирается останавливаться на этом. Он страшно ненавидит тебя, Джош. Даже представить себе не можешь, до какой степени. Считает, что ты хочешь закончить дело Кроули и что тебя нужно остановить. Не хочешь сказать Джошу, что ты собираешься сделать с ним?

— Да пошел ты, Хромой. Ты — долбаный…

Рой сорвал бинт с лица Элгина и засунул в рот как кляп. Запекшаяся кровь на лице Элгина придавала ему сходство с байкером, упавшим с мотоцикла, с жертвой автокатастрофы. Его здоровый глаз налился кровью. Тело изогнулось, он попытался освободиться от пут.

— Ты должен был покончить со мной, пока у тебя была возможность, — говорил ему Рой.

Элгин дергался, рвался и пытался открыть набитый марлей рот.

— Как бы нам с тобой поступить, Лоуренс? — с рассудительным видом спросил Рой. Он положил свою мясистую руку на рот Элгина.

Джош никогда не видел такой большой кисти руки. Она полностью закрывала промежуток между подбородком и ноздрями Элгина. Рой обхватил ладонью лицо Элгина и сжал его. На фоне извивающегося и выгибающегося тела он казался неподвижным, как изваяние.

— Вот так, — сказал Рой.

Услышав его спокойный голос, Джош наконец понял, что происходит. Безумная, бьющаяся, кусающаяся масса на кровати стала рваться с особой ненавистью и отчаянием.

— Тсс, — прошипел Рой. — Не нужно так дергаться. Все равно ничего не сможешь сделать.

Джош не знал, звучали в словах Роя просьба, призыв или нет, но вдруг понял, что не может поступить иначе. И он упал на Элгина, навалился на него всем телом, осознавая, что будет навечно проклят за этот свой поступок, и желая покончить со всем как можно скорее, расправиться наконец с Элгином. На улице завывал ветер, и снег колотил в стекла, как град. Казалось, весь мир превратился в клокочущий от ненависти колодец.

Тело продолжало рваться, пытаясь освободиться и вдохнуть воздух. Рой стал шептать что-то Элгину на ухо, пытался успокоить, говорил, что все будет в порядке. И на секунду Джош подумал, что ему удалось успокоить Элгина — его глухие стоны стихли, грудь перестала вздыматься, а воздух наполнился вонью, мерзкими запахами мочи и говна.

Джош отшатнулся. Он все еще слышал, как бешено колотится сердце Элгина, умоляя о свободе, прежде чем остановиться навсегда. Теперь все было кончено, и наступило долгожданное спокойствие. Рой отвязал Элгина и недовольно поцокал языком, разглядывая свежие следы на запястьях, затем поправил простыню и с гримасой отвращения подоткнул ее под Элгина. Он положил бинт на лицо Элгина, криво, как плохо прилаженный парик.

— На твоем месте, — сказал Рой, — я бы уже давно отправился в кроватку.

Глава 20

Не помню, как добралась домой. Но осознала, где нахожусь, лишь когда въехала на дорожку, ведущую к моему гаражу. Я была в сознании, но действовала машинально. Оказавшись дома, сняла ботинки и парку. На кухне увидела, что в кошачьей миске с водой плавают кусочки сухого корма. Холодильник опять потек, и я наступила в лужу. В спальне переоделась, чувствуя себя больной и разбитой. Я повесила на стул форму, надела рубашку, тренировочные брюки и тапочки.

Затем включила компьютер. Он долго загружался. Я посмотрела на визитку, там был только адрес сайта — бессмысленный набор букв, написанных в строчку и напоминающих ссылки, которые приходят в письмах со спамом, — а также пароль: NOYFB. Я запустила браузер и набрала адрес.

Выскочило окошечко для пароля, и я ввела его. Экран замигал, и открылся видеоплейер. Я подождала, пока видео загрузится, и нажала на воспроизведение. Появилось изображение, явно снятое любительской камерой. Сначала возникли титры: «Ночная прогулка». Название было написано простым белым шрифтом. Затем по экрану, словно снежинки, поплыли палочки-леденцы и ветки омелы — простейшая анимация, которую можно соорудить в программе «Power Point». Экран замигал, и появился еще один титр: «Социальный клуб Дитмарша представляет». Внизу был символ, напоминающий логотип. Круг и три перевернутых треугольника — свирепая физиономия тыквы. Что еще за социальный клуб Дитмарша?

Я почувствовала неприятное покалывание в желудке, словно это первый симптом страшного, неизлечимого заболевания, разъедающего внутренности. Человек с камерой в руках шел по коридорам Дитмарша. Бесконечные двери камер с отверстиями на уровне пола и пояса. Изолятор. Оператор остановился перед одной из камер и вежливо постучал в металлическую дверь. В отверстия просунулись сначала руки в наручниках, а затем — ноги. Дверь отворилась, и в камеру вошел надзиратель, которого снимали ниже груди. Через минуту вывели закованного зэка. Но я заметила, что кандалами дело не обошлось. На глазах у него была лыжная маска, закрытая фольгой, а на ушах — наушники вроде тех, что носят сигнальщики на аэродроме для блокирования всех звуков. «Слепого» и «глухого» зэка вели под руки. Его окружал отряд из шести неопознанных офицеров, которые приветствовали друг друга, а их голоса отдавались глухим эхом. Оператор вышел на улицу. Была ночь. Камера сделала панораму. Я увидела стены Дитмарша со стороны двора. Снега не было. В небе сияли звезды. Я услышала голос: «Как же холодно, вашу мать», но не узнала говорящего.

Место действия опять сменилось. Дверь распахнулась, и передо мной возникла комната административного корпуса, заполненная народом. Собравшиеся криком поприветствовали оператора. Камера стала поворачиваться то в одну, то в другую сторону, словно здороваясь с окружающими оператора людьми. Затем камеру установили на штатив. В объектив посмотрел один из надзирателей, проверяя, насколько хорошо она закреплена. Это был Дроун. Затем камеру снова взяли в руки.

Это напоминало видео со студенческой вечеринки. Обычное для мужчин-надзирателей поведение. Алкоголь лился рекой, все громко смеялись и непристойно шутили. Если Руддик хотел доказать, что офицеры охраны развлекаются в рабочее время, приносят выпивку и слушают музыку, ему это удалось. Но мне было абсолютно все равно.

Затем поведение моих коллег стало совсем уж непотребным. Один из офицеров охраны снял штаны и стал расхаживать по комнате с голым задом. Я увидела женщину-надзирателя, которая медленно извивалась под музыку, словно стриптизерша. Кажется, это Кони Полтцоски — довольно грубая женщина сорока с небольшим лет. Она много пила и курила. А теперь еще и унижала себя на глазах у целой компании мужиков. Наверное, люди вроде Руддика считают это омерзительным. Но я продолжала смотреть.

Место действия снова поменялось. Похоже, вечеринка завершилась или подходила к концу. Я расслышала шаги и чьи-то голоса. Камеру снова взяли, и в объективе возникло странное лицо. Размазанная помада на губах. Глаза, подведенные черной подводкой. Испуганный взгляд. Когда оператор отошел назад, я узнала заключенного, одетого в коктейльное платье без бретелек. Как же было его имя? Все называли его Скважиной. Он был хрупким и застенчивым, но все равно казался нескладным, мужеподобным и неуклюжим в туфлях на шпильках. Камера сделала панораму, и я увидела, что лица офицеров закрывают колпаки. Меня так поразил их внешний вид, что я не сразу поняла, кто передо мной. Колпаки были сделаны из серой фланели. Они свободно спадали на плечи, так, что их нужно было постоянно поправлять.

Я беспомощно наблюдала, как надзиратели обступили Скважину. Они заставили его залезть на стул в своих туфлях на шпильках. Камера поднялась вверх, и я увидела, что на шее у Скважины веревка из простыни. Его глаза были полны ужаса. Он плакал. Чей-то приглушенный голос велел ему заткнуться. Чья-то рука поднесла электрошокер к телу Скважины, и он отклонился в сторону, боясь, что в любой момент его может ударить током. Я услышала, как кто-то выругался. Ему стали зачитывать обвинения. Он был наркоманом и гомосексуалистом. Он отказывался повиноваться. За это он должен понести наказание. Кто-то выбил стул у него из-под ног. На одно ужасное мгновение Скважина завис в воздухе, а затем, как мешок, рухнул на пол. Все громко засмеялись.

Его подняли и снова надели на шею петлю, и он опять стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь. Его крики были ужасны. Стул опять выбили у него из-под ног, и он, как и в прошлый раз, упал. Надзиратели продолжали смеяться, пока Скважина кашлял и отплевывался. Садистское наказание повторилось в третий раз, после чего один из надзирателей поднял его и обнял. Он сказал Скважине, что теперь тот заново родился и душа его спасена. Кто-то рассмеялся и велел ему больше не грешить. Я не узнала ни один из этих голосов.

Экран почернел. Я услышала, как где-то в темноте истерично загудела машина. Наступил Новый год.

Третья степень

Глава 21

Руддик не объяснил, ради чего он все затеял. Даже не сказал, куда мы оправляемся. На второй день нового года он предложил встретиться в 8.30 утра на парковке у «Макдоналдса», что рядом с тридцать шестым шоссе.

Я плохо спала и проснулась рано. Направляясь на восток, видела, как быстро встает солнце — его сияющий шар поднимался над горизонтом, разгоняя предрассветную мглу. Снег стаял, обнажив грязную обочину дороги.

«Макдоналдс» располагался прямо у съезда с шоссе, рядом с большим торговым центром, где были спортивный магазин, юридическая контора и китайский ресторан. Я приехала на десять минут раньше условленного времени и почувствовала острую потребность в кофе, поэтому свернула в аллею, ведущую к окошку выдачи. Как только позади меня встала еще одна машина, я заметила Руддика. Он сидел в незнакомом мне автомобиле — серебристом «форд-седане», припаркованном рядом с мусорным баком. Ждал меня. Мне вдруг стало неудобно. Будто я опаздывала на собеседование. Я пожалела, что решила купить кофе, и попыталась поймать его взгляд, но он не замечал меня. Я посигналила, однако он не обратил внимания. С раздражением я уставилась в зеркало заднего вида.

Когда я наконец получила большой стакан черного кофе, то уже опаздывала на две минуты. Заехала на парковку, увидела свободное место через четыре машины от Руддика. Пожилая пара тоже собиралась свернуть туда. Пришлось подрезать их автомобиль, а затем терпеть возмущенные взгляды, выходя из машины. Я направилась к Руддику, понимая, что мой поступок продиктован одновременно отчаянием и бессмысленной мстительностью.

Я села в машину и поудобнее расположилась на сиденье. Под ногами у меня валялась обертка от чего-то съестного, но салон был чистым. Здесь пахло, как в автомобиле, взятом напрокат.

— Ты застряла в очереди, — произнес он. Значит, видел меня. — Думаю, нам лучше проехаться вместе.

Я кивнула. Он был в штатском. Джинсы, футболка, поверх нее свитер из овечьей шерсти. Волосы хорошо уложены, будто он только что посетил парикмахера.

— Чья это машина? — спросила я, когда мы выехали с парковки и направились к шоссе.

— Служебная. Предоставили на время расследования, — ответил Руддик. — Мы держим ее на парковке для особых случаев.

Авто, которое выделяют для особых случаев? И кого он подразумевал под словом «мы»? Я до сих пор не знала ответов на эти вопросы, но Руддика как подменили: он держался спокойно и уверенно, словно хотел показать, что его скованное, замкнутое поведение на работе просто игра.

Я не стала ни о чем спрашивать. Но на заднем сиденье увидела дипломат и заметила кобуру у него на плече под свитером. Я не знала, действительно ли он выполняет особое задание или это обычное мужское позерство. В отличие от большинства надзирателей-мужчин в повседневной жизни я не носила пистолет. По каким-то непонятным причинам нам было предписано держать при себе оружие, которое мы сдавали, когда заходили на территорию тюрьмы. Мне всегда казалось это безумием — приходится таскать оружие, когда ты отдыхаешь на выходных с семьей, только потому, что тебе это разрешено, но запираешь пистолет в своем шкафчике, когда идешь на работу, чтобы плохие парни случайно не отняли его у тебя.

Мы свернули с шоссе на проселочную дорогу, а затем снова поехали на запад. Обогнули озеро и через изысканные каменные ворота въехали в коттеджный поселок. По обе стороны от дороги с несколькими лежачими полицейскими стояли большие дома, окруженные деревьями. Вдали виднелось поле для гольфа.

Руддик хорошо знал дорогу. Мы проехали вверх по холму и свернули в переулок, где еще полным ходом шло строительство: я увидела отметки на местах, где должны были стоять пожарные колонки, разноцветные провода, свисающие с телефонных будок, разрытую землю, недоделанные тротуары и три недостроенных дома. Руддик припарковал машину напротив третьего дома — роскошного двухэтажного особняка. Дорога еще не была до конца выложена, а на ее обочине стояли два строительных фургона. На первом этаже дома я заметила нескольких рабочих, еще один стоял у окна на втором этаже.

— И что мы эдесь делаем? — Я хотела пошутить, но ничего остроумного не приходило в голову.

— Как думаешь, сколько стоит такой дом? — спросил Руддик. Он говорил серьезно и мрачно, будто осуждал какое-то злодеяние.

Я окинула дом придирчивым взглядом оценщика недвижимости, стараясь учесть все: расположение, размер здания и земельного участка. Затем высказала предположение, что он стоит около семисот тысяч долларов.

— Больше, — сказал Руддик. — На прошлой неделе они решили отделать дом кирпичом. — Он указал на гору кирпичей во дворе, накрытую брезентом. — Вы же знаете, это недешево.

— Ладно. И к чему все это?

— Хозяйка дома — Эллисон Мэри Харрис, мать-одиночка, воспитывающая троих сыновей. Дважды была замужем и совсем недавно переехала сюда из Сакраменто, штат Калифорния.

Это имя мне ни о чем не говорило, хотя я немного удивилась, что кто-то решил перебраться из Калифорнии на Средний Запад.

— Год назад Эллисон Харрис сидела в городской тюрьме за употребление наркотиков. Ее осудили на восемнадцать месяцев. Трое мальчиков были временно помещены в сиротский приют. Но через пять месяцев она освободилась и стала получать пособие. На ее счету не было даже пенни. А теперь она переезжает в загородный дом стоимостью в миллион долларов.

Я пыталась понять, к чему он клонит и какую связь пытается установить.

— Она родственница кого-то из зэков?

— Не совсем. — Руддик осмотрелся, затем смерил меня долгим скорбным взглядом и развернул автомобиль. — Она — дочь Роджера Уоллеса. Дочка смотрителя.

Мое представление об Уоллесе и о том, чем он занимается, мгновенно изменилось.

— После двадцати пяти лет безупречной службы, — кивнул Руддик, — Роджер Уоллес по-прежнему продолжает работать, потому что не может позволить себе уйти на пенсию. И при этом покупает дочери роскошный дом за миллион долларов. В голове не укладывается!

Машина вдруг двинулась с места, и я стала потихоньку обдумывать все, что узнала.

— Я хотел, чтобы ты сначала увидела дом, а уж потом беседовать с тобой. Ты должна была убедиться, что все это происходит на самом деле.

Глава 22

Руддик принес дипломат в кафе, мы сели за стол. Я устала и была рада возможности посидеть и спокойной обстановке и немного перекусить. Мне стало казаться, что день никогда не закончится.

— Лоуренс Элгин умер. Ты знаешь об этом? — спросил он.

Я покачала головой. Еще одно маленькое потрясение.

— Его состояние продолжало ухудшаться, и врачам пришлось ампутировать ему ногу. Я хотел поговорить с ним до операции, все выяснить, но он заявил, что ничего не скажет, пока его не переведут в другую тюрьму. Я добивался, чтобы его отправили в гражданскую больницу, но бумажная волокита, как всегда, затормозила процесс. Его убил тромб в канун Нового года, примерно в то время, когда мы с тобой разговаривали на парковке. Я называю это неудачным стечением обстоятельств.

К нам подошла официантка, чтобы принять заказ, но я не смогла сразу ответить, что буду есть. Пока размышляла, Руддик заказал яичницу с беконом. Я попросила, чтобы мне принесли то же самое, а также йогурт и фруктовую тарелку.

— Грустная новость, — сказана я после того, как девушка удалилась. Я имела в виду Элгииа. И то, что Руддик потерял одного из доносителей.

Он пожал плечами.

— Перед настоящим прорывом всегда бывает тяжело. По крайней мере я так себя обычно успокаиваю.

Он поднял дипломат и хотел положить его на стол, но вдруг остановился.

— Сейчас я расскажу все, что тебе нужно обо мне знать, — сказал он.

С легким волнением в сердце я ждала следующего откровения. Понимала, что сейчас услышу что-то вроде исповеди.

— Я — пьяница. Или, если использовать менее унизительный термин, я — алкоголик, который пытается излечиться. В прежние дни я иногда засыпал за кухонным столом с бутылкой в руках и заряженным пистолетом в кобуре. И все это происходило на глазах у членов моей семьи. Я совсем опустился. Но уже восемь лет не беру в рот ни капли, хотя каждый день испытываю непреодолимую тягу выпить.

Я кивнула, мне знаком такой тип пьяниц.

— Жена ушла от меня и забрала дочь, но, если честно, неудачи в карьере тревожили меня гораздо больше. Работа значила для меня все. Ты когда-нибудь переживала подобные крушения?

Я подумала, что со мной, конечно, такого не случалось, но я хорошо понимала его переживания.

— Я тоскую по моей девочке — Руддик вздохнул. — Но еще сильнее скучаю по работе. Мне неприятно в этом сознаваться, но я стараюсь быть честным хотя бы с самим собой.

Он перевернул нож на столе и подвинул к себе сахарницу.

— Моя нынешняя работа, конечно, полное дерьмо. Но приходится заниматься ею, потому что я хорошо справляюсь, и это мой шанс начать все сначала. К тому же она настолько мерзкая, что желающих выполнять ее нет. Я не встречал еще подобных мест, где так спокойно относятся к различным проявлениям беззакония. Мы можем до конца жизни спорить о том, по каким правилам должны существовать замкнутые мирки вроде Дитмарша, но, думаю, мы оба согласимся, что есть поступки, не допустимые ни при каких обстоятельствах. Но главное, ты должна знать, что я — пьяница, который очень старается исправиться. Можешь расспросить мою бывшую жену, если удастся найти ее.

Он замолчал. Что я могла ответить? Я поблагодарила его за предостережения, но, в свою очередь, не стала делать признаний. Впрочем, я не думала, что они ему нужны.

Официантка принесла нам кофе. Я заказывала себе без кофеина. Мне и так хватало адреналина в крови.

— Ты же смотрела видео. Что думаешь по этому поводу? — спросил Руддик, размешивая сливки.

Чего он ждал? Что я начну возмущаться? Я не видела в этом необходимости. В результате «представления» никто не пострадал. Мальчишки есть мальчишки. Меня не коробила жестокость, которая могла потрясти до глубины души «слабых сестричек». Это видео насторожило меня исключительно в свете событий, произошедших с Кроули.

— Где ты его обнаружил? — спросила я.

— На одном из сайтов, где выкладывают такие клипы. Но там больше ничего нет. Кто-то убрал этот ролик.

— Кто?

Руддик пожал плечами.

— А что это за «Социальный клуб Дитмарша»? — спросила я. — Мне хотелось бы подробнее узнать о нем. И я обязательно это выясню.

Он кивнул:

— Согласен. Мы должны выяснить это каким-то образом.

Я замолчала, не зная, как продолжить беседу.

— Дело не только в названии. Я там еще заметила значок, эмблему. Ты не обратил на нее внимания?

— Три перевернутых треугольника, — кивнул Руддик.

Его интерес приободрил меня, придал смелости.

— Три треугольника, заключенные в круг, — сказала я. — Уверена, они взяли за основу значок радиации. — Я вытащила из кармана ручку, нарисовала знак на салфетке, а затем перевернула ее. — Видишь? Точно такой щиток есть в «Пузыре», над лестницей в подвал. Там еще оружейный склад и старый изолятор. Где я и обнаружила Кроули.

Он с удивлением посмотрел на меня:

— Как тебе удалось установить связь?

Я еще была не готова сделать признание и старательно подбирала слова, чтобы случайно не проговориться.

— Первый раз я заметила этот значок на одном из рисунков Кроули, которые он делал на занятиях рисованием. Затем несколько раз замечала такую же метку среди граффити на стенах тюрьмы. Когда работала в «Пузыре» накануне Рождества, то обратила внимание на значок радиации, который был перевернут, и в тот момент меня осенило. Я подумала, что, возможно, это имеет какое-то значение, и спустилась в Город. Я и представить не могла, что найду там Кроули.

Руддик посмотрел на меня так, словно хотел что-то добавить, но передумал.

— Прекрасная работа. Вот что значит прислушиваться к внутреннему голосу. Ты больше ни о чем не хочешь спросить меня, пока мы не продолжили?

Я не знала, что он имел в виду под словом «продолжили», но действительно хотела кое о чем расспросить.

— А как называется твоя официальная должность? На кого ты работаешь? На ФБР?

Он кивнул, некоторое время молчал, а затем добавил:

— В какой-то степени да. Я расскажу тебе об устройстве департамента, когда пойму, что мы можем полностью доверять друг другу.

Отлично. Меня разозлило его нежелание отвечать. Но у меня остался один вопрос, и я хотела получить на него ответ прежде, чем дам согласие. Я даже удивилась, с каким трудом мне удалось его озвучить.

— Ты говоришь, Уоллес — грязный тип. Но откуда ты это узнал?

В глубине души я все еще надеялась, что это окажется неправдой.

— Дом был взяткой, — ответил Руддик. — Я не могу это доказать, потому что не располагаю ордером, который предоставил бы мне доступ к финансовой документации. Но сведения о банковских сбережениях Уоллеса, которые оказались весьма скудными, натолкнули меня на мысль, что дом послужил единовременной платой, гигантской взяткой за то, что недавно случилось в тюрьме или должно случиться в ближайшее время. Впрочем, Уоллес — всего лишь один из винтиков механизма.

Руддик открыл дипломат, вытащил четыре листа бумаги и осторожно разложил на столе так, чтобы нарисованные на них линии и круги соединились. Это могло быть чем угодно: от схематичного рисунка нервной системы человека до лунной станции в разрезе.

— Это пока лишь набросок. Я пытаюсь создать сетевую карту Дитмарша на основе различных сведений, которые мне удается добыть. Получается весьма любопытный винегрет. Проще говоря, это наглядное изображение всех контактов внутри тюрьмы — кто с кем и через кого общается. Я включил сюда зэков, офицеров охраны, а также гражданских, занимающих ключевые позиции: например, сотрудников почты, отдела закупок, лазарета и других мест, где регулярно встречается много людей. Я попытался проанализировать, кто из сотрудников тюрьмы чаще всего пересекается во время дежурств, кто с кем общается за пределами тюрьмы или имеет общих знакомых. Какие надзиратели одновременно посещают тренинги или вместе проводят отпуск. Я дополняю эти сведения финансовой информацией. Пристально слежу за заключенными, на чьи счета неожиданно поступают деньги, и за офицерами охраны, которые чаще других получают плату за сверхурочные часы. А еще отслеживаю продвижение по службе и выясняю, кому из надзирателей поручаются особые служебные обязанности.

Нам принесли еду, и Руддик осторожно отодвинул бумаги в сторону, чтобы не испачкать свою карту. Я вспомнила о моей попытке вступить в отряд быстрого реагирования. Особые обязанности.

— Это абсолютно новый метод, — продолжил Руддик. — Некоторые называют его мозаичной теорией или сетевым анализом. В последние годы его часто применяют в работе ЦРУ и службы национальной безопасности. Принцип довольно прост; сначала отслеживаются телефонные звонки, банковские переводы, расписания рейсов самолетов, бронь отелей, счета в ресторанах. Затем все эти сведения анализируются и выявляются возможные контакты между людьми, на первый взгляд совершенно незнакомыми друг с другом. Главное в этом деле — отсеять лишнюю информацию и установить все связи.

— Даже не думала, что такое возможно, — призналась я.

— Вот пример из деятельности службы национальной безопасности. — Он говорил с набитым ртом. — Представь, у тебя есть три иностранных студента, которые не поддерживают друг с другом отношений. Но они попадают в поле твоего зрения, потому что все трое посещают разные летные школы. Ясное дело, мы все подозреваем арабов, которые поступают в летные школы. И вот ты начинаешь отслеживать телефонные звонки, проверять банковские счета, узнавать, где они любят отдыхать в отпуске и какие деловые поездки совершают. Выясняешь, как они проводят свободное время. Поскольку все они мусульмане, тебя особенно интересуют мечети, национальные общины, специализированные продуктовые и книжные магазины. Предположим, ты так и не смогла установить наличие связи между ними или возможного заговора. Просто у всех троих возникло совершенно невинное желание научиться управлять самолетом. И вдруг ты узнаешь, что все они ходили в один и тот же спортивный клуб, по крайней мере были там однажды в прошлом году. Теперь ты начинаешь пристально наблюдать за спортивным клубом. Возможно, в его деятельности есть что-то подозрительное или кто-то из посетителей клуба может вызвать у тебя особый интерес. Наконец, находишь человека, который уже и прежде попадался тебе на глаза. К примеру, курьера. Через него устанавливаешь еще несколько связей и выходишь на банкира в Швейцарии, который переводит деньги Аль-Каиде. Это называется попадание в яблочко. Нет, ты еще не можешь доказать, что готовится преступление, но ты знаешь, что, возможно, есть связь между теми тремя студентами и человеком, который финансирует террористов. И это не случайность.

Руддик обмакнул тост в яйцо и быстро откусил его, а затем наклонился над столом.

— Мне это напоминает игру «Кто знаком с Кевином Бейконом», — сказала я, вспомнив предположение о том, что все люди на земле знакомы друг с другом через примерно шесть человек.

— Ты говоришь о шести степенях отчуждения. Это старый эксперимент Зимбардо[4], который лег в основу теории сетей. Но его интересовали только непроизвольные связи. Мы же пытаемся отследить частоту контактов, понять, куда они нас приведут, просчитать закономерности. Пример о трех студентах реален. Это история трех девятнадцатилетних террористов, устроивших взрывы 11 сентябри 2001 года.

Когда разведка попыталась восстановить все контакты, оставленные угонщиками самолетов, им удалось определить связь между тремя девятнадцатилетними террористами-смертниками. Все ожидали, что связующим звеном будет мечеть, но это оказался спортзал. — Руддик поморщился. — Спортзал был ключом ко всему, но мы этого так и не поняли. Эти свиньи любили «качаться». Им нравилось поднимать штангу перед зеркалом. Так они и познакомились. Оказывается, среди террористов немало людей, подверженных нарциссизму. Мы не обратили должного внимания на то, как идеологи экстремистских движений поощряют новобранцев в их работе над собой, чтобы они могли лучше подготовиться к ожидающей их деятельности.

Я еще раз глянула на карту. Некоторые круги были соединены линиями, которые, в свою очередь, вели к другим кругам.

— А как все это можно применить к Дитмаршу?

— Сейчас я пытаюсь разобраться в теневой иерархии тюрьмы, — сказал он.

— Теневой?

— Да, в противовес реальной или формальной иерархии, которая тебе хорошо известна. Начальник тюрьмы все равно что генеральный директор — формальный лидер организации. Заместителей начальника тюрьмы можно сравнить с топ-менеджерами: исполнительный директор, финансовый директор и так далее. Смотрители, или лейтенанты, выполняют функцию руководителей среднего звена, они осуществляют наблюдение и контроль за рядовыми офицерами охраны. А те, в свою очередь, вступают в непосредственный контакт с клиентами, или заключенными.

С клиентами? Корпоративный сленг неприятно удивил меня. Я всегда рассматривала тюрьму исключительно как военную организацию.

— Теневая же иерархия показывает, что происходит в реальности, а не то, что мы пытаемся изобразить. Почему одни смотрители имеют больше влияния, чем другие? Почему некоторым совершенно бездарным офицерам охраны всегда поручают легкие дежурства, а другие, отлично подготовленные, постоянно попадают в неприятности? Почему одними тюремными блоками легко управлять, а другими — наоборот? Почему после того, как убираешь из спокойного блока одного или двух зэков, это приводит к беспорядкам и вспышкам насилия среди заключенных? Ты же прекрасно знаешь, некоторые зэки имеют в тюрьме больше власти, чем любой из надзирателей. И если тебе что-то нужно, ты должен сотрудничать с ними, иначе вся твоя работа пойдет насмарку, а остальные надзиратели перестанут общаться с тобой в комнате отдыха, потому что твоя работа будет им только мешать.

— Не слепая, — обиженно заметила я. — Между прочим, я там работаю.

— Итак, ты пытаешься установить связи. — кивнул он — и порой у тебя складывается весьма любопытная картина. — Он положил свой толстый палец на одно из пересечений линий. — Я ищу свой «спортзал», и у меня уже есть несколько вариантов.

— К примеру? — спросила я.

— Разумеется, один из них — третий ярус в блоке «Б». Но это неудивительно, там находится камера Билли Фентона.

Я кивнула. Не было доказательств, которые подкрепили бы мои подозрения, но я чувствовала силу и уверенность, которые буквально излучал Фентон.

— За последние шесть месяцев мое внимание неоднократно привлекал лазарет, но я пока не могу сказать, ложная это тревога или там правда происходит нечто важное.

— Понятно, — протянула я.

— Еще один тугой узел — группа терапии искусством.

Это заявление стало для меня открытием.

— А почему она привлекла твое внимание?

— Возможно, все дело в Кроули. Он был в лазарете. И сидел в блоке «Б-3». Кроули посещал класс терапии искусством. Кроули погиб. Если мы выясним, что стало причиной смерти, возможно, нам удастся узнать, чем он на самом деле занимался и кто еще замешан в этом деле.

Тарелки опустели, нам принесли еще кофе.

— Мне нужна твоя помощь. — Руддик вздохнул.

— Что ты имеешь в виду? — с волнением спросила я.

— Мне кажется, ты отлично подходишь для этого дела, и я хочу, чтобы ты подключилась к нашей работе. Тебе не придется копать глубоко и подвергать себя риску. Просто поговоришь с людьми, которые вряд ли захотят общаться со мной, задашь им разные вопросы. Давай начнем с «Социального клуба Дитмарша». Ты же хочешь узнать о нем больше. И я хочу. Расспроси о нем надзирателей. Наверняка есть офицер охраны, который давно здесь работает и которому ты доверяешь. Мне хотелось бы знать, как они отреагируют, когда ты спросишь про клуб, и, возможно, тебе удастся получить действительно ценные сведения.

Сначала я ничего не ответила. Меня мучили дурные предчувствия, но я сохраняла бесстрастное выражение лица. Иногда ты бываешь вынуждена перейти на другую сторону баррикад, даже если не хочется это делать. Слушая уговоры Руддика и даже не пытаясь оборвать его или уйти, я полностью подрывала доверие моих коллег к себе. Но я уже не была уверена, что нуждаюсь в этом доверии. Меня тошнило от лжи.

Руддик продолжал обрабатывать меня:

— Сегодня утром я многое показал и рассказал тебе, Кали. И это делает меня очень уязвимым. Пойми, это не игра. Я лишь прошу тебя о небольшой помощи, поддержке. Кроме нас с тобой, об этом никто не узнает.

В мгновение ока было принято судьбоносное решение, и я дала согласие.

— Я попробую, — произнесла я твердо. — У меня есть соображения насчет того, к кому обратиться.

Руддик кивнул, вид у него был довольный.

— Я знал, что ты согласишься.

В последнее время я старалась держать эмоции в кулаке. Все мои замыслы оборачивались чередой неудач и провалов, поэтому я выработала собственную философию по сохранению душевного спокойствия: контролируй тех, кто ниже тебя, и подозревай тех, кто выше. Однако по дороге домой я чувствовала сильное волнение. Мысль о том, что я могу узнать правду, будоражила. И мне нравилось то, как говорил об этом Руддик. Я хотела произвести на него впечатление. Видимо, дело во внимании, которое он оказал мне. Он считает меня важным человеком. И общаться с ним было намного проще, чем я ожидала.

Однако вскоре от воодушевления не осталось и следа. Вернувшись домой и проверив автоответчик, я услышала голос смотрителя Уоллеса. Он сообщил, что завтра я должна присутствовать на слушаниях по делу Шона Хэдли. Новость неприятная, но после всего, что я услышала в тот день, меня привело в ярость, что сообщил ее не кто иной, как смотритель Уоллес.

Глава 23

На следующее утро я позвонила Маккею. Удивилась, как быстро его выписали из больницы. Прекрасное подтверждение того, как мало покрывает наша страховка.

— Значит, тебя уже не лечат кислородом?

— Почему это? — ответил он. В голосе звучало раздражение, но меня это немного успокоило — похоже, дела у него не так уж плохи, раз он находит в себе силы злиться. — Я уезжаю в Аризону, а эти чертовы контейнеры можно брать с собой в самолет. Я даже слышал, они продают запасные канистры в аэропорту Феникса. Представляешь, как я буду загорать на пляже, потягивая эту кислородную хрень?

— Мы можем увидеться? — спросила я.

Он замолчал. Когда повисла пауза, я поняла, что ему не хочется ни с кем общаться. У него даже не было желания встретиться со своей любимой «приемной дочкой».

Когда он все-таки согласился, я облегченно вздохнула, поблагодарила его и попрощалась. Потом перезвонила и спросила, где он живет. Он назвал меня маленькой прелестной идиоткой.

Я ехала на восток города. Когда-то там жили ирландские эмигранты, а теперь селились выходцы из Сомали и Вьетнама. Дощатые домики напоминали мне о детстве, проведенном в доме родителей. Помню, там под лестницей был уютный закуток, где хранились пылесос и шары для боулинга и где любили прятаться дети, а подпол был забит старой мебелью и рулонами заплесневелых ковров, от которых жалко было избавиться. Маккей и его жена жили как типичная рабочая семья, без особых накоплений. Мне стало стыдно за то, что я столько лет подозревала его в разных грехах.

Маккей вышел встречать меня, шаркая ногами в тапочках, как старый дедушка. В гостиной стояли кушетка и кресло, а между ними — расшатанный столик для кофе. Рей согнулся и медленно опустился в кресло, я расположилась на кушетке. У него был нездоровый цвет лица, на руках вздулись вены. Миссис Маккей не было дома, и я подумала, что он специально отослал ее. Телевизор работал, но звук был отключен. Я удивилась, заметив на экране церковную службу. Сегодня же не воскресенье.

Рей выключил телевизор, нажав большим пальцем на кнопку питания.

— На кухне в буфете за плитой есть бутылка «Кентукки». Налей нам по стаканчику.

— Но, Рей, послушай… — запротестовала я.

— Перестань, — усмехнулся он. — Я и так бросил курить. Если не хочешь, сам схожу.

Разумеется, я встала и, как послушная девочка, поплелась на кухню.

Плитка на полу возле холодильника была отколота. Вдоль подоконника над раковиной стояла коллекция миниатюрных фарфоровых кошек. Два бинокля свисали с полотенцесушилки, рядом висел календарь с различными птицами. Я нашла бутылку и налила в стаканы бурбон, не решившись разбавить его.

— Скучаешь по работе? — Я почувствовала себя виноватой за то, что пришла в форме.

Он улыбнулся, покачал головой и тяжело вздохнул.

— Да. Скучаю по этому чертову месту. Надо было сходить туда на экскурсию. Вчера я весь день рассматривал фотоальбом. Как там дела?

Я не знала, что ответить.

— Все очень странно, Рей, — наконец подала я голос. — Я больше ни в чем не уверена.

Рей прищурился.

— Почему? У тебя неприятности?

Этот вопрос словно разрушил невидимый барьер между нами, и я невольно вспомнила об огне. Сидя перед Маккеем в комнате, напоминающей душный музей, я подумала, почему нам с отцом было сложно найти общий язык. Вспомнила тот год, когда мама ушла от него, то есть от нас, чтобы жить у своей сестры.

Мы с отцом мало общались. Возможно, он переживал сильную депрессию и поэтому не мог общаться со мной, хотя мы жили с ним под одной крышей. Неожиданно я подумала, что моя тревога, которая заставляла меня все время что-то делать, злиться, бороться, сопротивляться, идти вперед в своих тщетных и амбициозных попытках добиться успеха, и пустота жизни без всего этого — проявление того же самого болезненного состояния. Не исключено, я была подвержена той же самой депрессии, только проявлялась она по-другому.

— У меня могут возникнуть неприятности, — призналась я, пытаясь скрыть волнение.

— Тебя втянули в какое-нибудь дерьмо? — В его голосе звучала отеческая забота, которой мне так не хватало.

— Сегодня я даю показания на судебном процессе. Говорят, я слишком сильно ударила Шона Хэдли.

Маккей покачал головой.

— Мне грустно слышать об этом. Кстати, спроси у Хэдли, как ему живется без яиц.

— Но дело не только в этом, — продолжила я. — Мне нужно выяснить кое-что еще.

— Что же? — Заметив мою нерешительность, он добавил: — Господи. Кали, ты оторвала меня от важных дел, а теперь не хочешь ничего говорить? Что у тебя на уме?

Я восприняла его нетерпение как хороший знак.

— Я хочу, чтобы ты рассказал, что тебе известно о «Социальном клубе Дитмарша».

Он опустил глаза, но его губы тронула легкая улыбка. Откинувшись на спинку кресла, он некоторое время смотрел на темный экран телевизора.

— Даже не стану спрашивать, почему тебя это интересует, — сказал он наконец.

— Хорошо, — отозвалась я и замерла в ожидании.

— Я просто пытаюсь найти способ уйти от этой темы.

— Все в твоих руках, — вздохнула я. — Но мне хотелось бы узнать, что тебе известно об этом.

— Ты думаешь, эта информация тебе поможет? Избавит от дерьма, которое может на тебя свалиться?

— Надеюсь. — пробормотала я, хоть и не верила в то, что говорила. Я понимала, что дерьмо мне все равно придется разгребать самой.

— Ты уже большая девочка и сама делаешь выбор.

Я ждала. Он пожал плечами и стал крутить стакан, стоявший на обитом тканью подлокотнике кресла.

— Был хор, который назывался «Социальный клуб Дитмарша», — начал он. — Сто лет назад, на рубеже веков.

— Хор? — Я не ожидала услышать нечто подобное.

— Что-то вроде вокального коллектива. Приятные, подтянутые мужчины, которые пели приятными низкими и высокими голосами. Каждый год выступали на ярмарке штата. Несколько раз их приглашали на балы. А однажды они пели даже в доме губернатора. Благовоспитанные ребята, настоящие мальчики из хора.

— Это были офицеры охраны? — спросила я. — Надзиратели, которые работали в Дитмарше, а не заключенные?

Он бросил на меня недовольный взгляд.

— Разумеется, туда не брали долбаных зэков. Да. Это были тюремные надзиратели. Офицеры охраны. Мы. Хор просуществовал до Первой мировой войны. Затем людям разонравилось такое пение. Возможно, из-за того, что появилось это чертово радио.

Рей замолчал. Я увидела, что он пытается отдышаться. Он слишком много говорил без перерыва, и мне стало неудобно, что я спровоцировала его на это поведение.

— Значит, хор прекратил свое существование?

— Верно. До начала пятидесятых никакого «Социального клуба» не было. Затем его восстановили, но он изменился. Стал своего рода закрытым обществом. Клубом офицеров охраны, на которых можно положиться и которые располагали особой информацией. Среди офицеров охраны были члены «Социапьного клуба Дитмарша» и все остальные, рабочие лошадки.

— Почему я никогда не слышала о нем?

— Потому что он снова прекратил свое существование. Но это даже к лучшему.

— Из-за чего это произошло?

— Я начал работать в Дитмарше в 1977 году. И не знал о «Социальном клубе» до начала восьмидесятых, а вступил в него только в 1988-м. Тогда я думал, что мне очень повезло. У тебя появляется возможность подрабатывать. Тебя прикрывают, если влипнешь в историю. Изначально клуб задумывался как нечто вроде профсоюза, но на самом деле все обстояло иначе. А затем я понял: все не так уж и замечательно.

Стакан на его коленях опустел. Рей потер пластырь на руке и скрестил свои распухшие лодыжки.

— Думаю, всякие там «Грязные Гарри» или фильмы с Чарльзом Броснаном оказали нам медвежью услугу. Суды в те времена были просто смешными. Судьи сочувствовали плохим парням и ненавидели полицейских. Если с зэками что-то случаюсь, с нас сдирали три шкуры. В результате зэки получили большую власть, и мы ничего не могли с этим поделать. Они имели все права свободных людей. Заставили всю систему работать в их интересах. Поэтому «Социальный клуб» взял на себя обязанности по восстановлению некоего подобия справедливости. Но я тогда не знал и половины того, что происходило в этих стенах. Однако когда нужно было навести порядок, мы это делали. И старались, чтобы зэки все хорошо усваивали. Мы были неофициальными хозяевами Города. Никто не мог спуститься туда без нашего дозволения Все, что там творилось, могло происходить только с нашего ведома. Помнишь, как несколько недель назад мы говорили об ублюдке по имени Эрл Хаммонд?

Я кивнула. У меня пересохло во рту. Как же я могла об этом забыть…

— Так вот, дела «Социального клуба» пошли прахом после истории с этим засранцем.

— Почему? Как это случилось?

— Ох, трудно объяснить. — Он тяжело вздохнул. — Да… не самые приятные воспоминания. Хаммонд был мерзавцем и заслужил все, что с ним случилось, поэтому мы решили на его примере продемонстрировать, что такое справедливость. Ради него мы очистили Город, и в течение трех лет он был его единственным обитателем.

— Три года. — проговорила я.

— Приличный срок. — согласился Маккей. — Я считал, ему хватило бы и двух. — Он фыркнул и коротко хохотнул, а затем посмотрел на меня с удивлением. Будто по-прежнему чего-то не мог понять. — Мне даже стало жаль этого подонка. Представляешь? Мне. Разумеется, я никому не мог в этом признаться. Ты — первый человек, кому я об этом говорю. Но я не могу представить себе более жестокого поступка, чем несколько лет держать человека в изоляторе. В какой-то момент я это осознал.

— Что случилось? — спросила я, не зная, хочу ли услышать ответ.

— Хаммонд стал сходить с ума, — сказав он. — Дела у него шли совсем плохо. Он двинулся рассудком. Прежде он был психически здоровым, но в изоляторе начат меняться и терять человеческий облик. Когда наблюдаешь все своими глазами, это невольно наталкивает на некоторые мысли. Представь, ты заходишь к нему в камеру и видишь, что он весь покрыт дерьмом и все вокруг в дерьме. Его оставляют так на целую неделю, и ты начинаешь тихо ненавидеть его за это. Или даешь ему еду, а он тут же кидает ею в тебя. Поэтому мы стали приковывать его, прежде чем накормить. А потом просто посадили на цепь, чтобы не набросился на нас. Тогда мы и назвали его Нищим. У него были болячки по всему телу и длинные ногти. Но самое ужасное, что когда он разговаривал с тобой, казалось, что он пребывал в другом мире. Этот мир полон демонов, а сам он герой, который должен спасать хороших людей. Помню, словно это было вчера, он рассказывал, что Господь, которого мы считаем Богом, это на самом деле зло, а настоящий Бог заперт в другой Вселенной. И что он, Нищий, должен свергнуть злого Бога, который правит теперь миром, и спасти нас всех, исправить несправедливость. Даже если ради этого ему придется нас всех убить.

Полнейший бред, но он верил в него. Иногда рассказывал мне, что стены превращались в огонь. Или что к нему приходили демоны, которые смеялись над ним и пытали. А однажды сказал, что самый главный демон сидит в углу камеры и ждет, когда я уйду.

Вдруг, к моему изумлению, Маккей расплакался, и я почувствовала себя еще более виноватой.

— Знаешь, Кали, как мне было тяжело… Я стал сидеть с ним всю свою смену. Пытался помочь не сойти с ума окончательно. Просил, чтобы он держался, постарался пережить следующие восемь часов. А потом ему будет лучше. В человеческом обществе он немного приходил в себя. Умный был сукин сын. Иногда неожиданно начинал шутить, и я потом целую неделю думал, не играет ли он со мной. Но когда в следующий раз спускался туда и заглядывал ему в глаза, снова оставался и сидел с ним, а порой даже светил фонариком на стену, через которую, по его словам, к нему приходили демоны.

Рей спрятал лицо в ладонях. Я почувствовала, что должна утешить его, и обняла за плечи. История потрясла меня. Я и представить не могла, что Рей откроет мне подобные вещи.

— Я вышел из клуба, — сказал он, поднимая голову и стирая все: и слезы, и горе. — Больше не хотел в этом участвовать. Вскоре Хаммонд исчез, а клуб прекратил свое существование. Оказалось, я не единственный, кто составлял Хаммонду компанию. Половина надзирателей переживали из-за случившегося. Другие оказались жестче и держались до конца. Они перевели Хаммонда в другую тюрьму, отправили в Калифорнию, где у него была первая судимость. Примерно через год после этого некоторых лидеров «Социального клуба» обвинили в небольших правонарушениях. Меня это не удивило. Но во время следствия один из них вышиб себе мозги. Другой взял свой «пикап» и решил заняться подледным ловом на озере Донг, хотя был конец марта и весь лед давно стаял. Третьего посадили в тюрьму. Для бывшего надзирателя, который не особо церемонился с зэками, когда находился по другую сторону решетки, это хуже смерти.

Рей поднес ко рту стакан, но обнаружил, что он пуст, и посмотрел на меня с улыбкой.

— Теперь ты все знаешь. Всю историю до конца. И меня не интересует причина, по которой ты хотела ее услышать. Просто запомни все, что сказал. Я и так расплачиваюсь за грехи двадцатилетней давности.

Я поблагодарила Рея, и он попросил принести ему бутылку бурбона «Кентукки» и оставить его одного. Я выполнила просьбу.

Глава 24

По дороге в Дитмарш на заседание суда я попыталась дозвониться Руддику. Он не ответил, и я почувствовала себя потерянной. В тот момент мне очень хотелось поговорить с ним. Получить ответы на мучившие меня вопросы. Я старалась сосредоточиться на дороге, но мысли путались, и желудок сводило от всего, что я недавно узнала.

Неожиданно мой сотовый зазвонил, однако номер показался мне незнакомым. Я по-прежнему избегала неожиданных звонков, учитывая интерес прессы к истории Хэдли, но в этот раз не удержалась и ответила. Услышав голос Руддика, облегченно вздохнула.

— Я кое-что выяснила о «Социальном клубе Дитмарша», — сообщила я ему.

Я стала рассказывать о том, что сто лет назад так назывался музыкальный коллектив, а в пятидесятых его реформировали и превратили в своего рода «народную дружину», прекрасно понимая, как глупо звучат мои объяснения. Затем упомянула об Эрле Хаммонде и Городе. Тогда он перебил меня и спросил, что я имею в виду.

— Хаммонд был одним из заключенных. Он отбывал срок лет двадцать тому назад. Участники «Социального клуба» отправили его в изолятор на три года после того, как он убил надзирателя. Затем его перевели в другую тюрьму, и вскоре после этого «Социальный клуб» был расформирован.

Руддик признался, что ничего не понимает.

— Подожди, объясни подробнее. Какое отношение этот заключенный имеет к Кроули? Не вижу никакой связи.

Его вопрос поставил меня в безвыходное положение. Я не могла придумать быстрого и достоверного объяснения, почему прежде ничего не говорила о комиксе Кроули и о Нищем. Поэтому рассказала ему о Джоше и смотрителе Уоллесе, а также о нашей необычной поездке. Сообщила о Нищем и о значке радиоактивности, который видела на обложке комикса. И еще также рассказала о драке во дворе между Элгином и Кроули, которая имела какое-то отношение к комиксу.

— Ты был прав, когда говорил, что класс терапии искусством может стать нашим «спортклубом». И возможно, Хаммонд имеет к этому непосредственное отношение.

Я замолчала. Мне хотелось, чтобы он все понял, обдумал и смог задать еще какие-нибудь вопросы. В глубине души я ожидала услышать похвалу в свой адрес, но, к моему удивлению, Руддика не особенно заинтересовали мои отрывочные сведения.

— Хорошо. А где теперь комикс?

Пришлось признаться, что не знаю. Да… ну и оплошность же я допустила в свое время. Ведь он был у меня в руках, а я не сохранила.

— Тогда, возможно, нам стоит повнимательнее присмотреться к человеку, который ведет группу терапии искусством, — сказал Руддик. — И выяснить, что ему известно.

— Ты имеешь в виду брата Майка? Думаю, что смогу с ним пообщаться. Мы уже встречались раньше.

Итак, мы определились с дальнейшими действиями. Я отключила связь и, осознав, что еду слишком быстро, ослабила педаль газа. Несколько секунд спустя я увидела коричневую полицейскую машину и поняла, как мне повезло. Полицейские иногда не выписывают нам штраф из чувства солидарности между нашими ведомствами, но порой бывают очень капризны, поскольку не воспринимают нашу службу всерьез.

Когда я приехала в Дитмарш, мной вновь овладела тревога из-за предстоящего суда, о котором я на время забыла. Этот процесс казался мне таким смешным и ничтожным в сравнении со всеми ужасами, творящимися за этими стенами. Мне чудилось, что это даже не я, а кто-то другой идет по тюремным коридорам, боясь не опоздать на слушание.

Уоллес встретил меня у дверей в маленький зал суда, находящийся в административном корпусе, и спросил, где мой адвокат, которого должен был предоставить профсоюз. Я замерла от удивления, осознав вдруг, что не восприняла всерьез его предложение. До сих пор не могла поверить, что мой поступок подвергся тщательному расследованию, что надзирателя могут вызвать на допрос по делу о применении насилия при задержании заключенного. Это все равно что арестовать хирурга за то, что он вызвал кровотечение у пациента, или судить солдата за то, что он стрелял во врага.

— Вы считаете, в этом есть необходимость? — спросила я.

— Я не люблю повторять дважды.

Он удалился с сердитым видом, и я почувствовала, как во мне закипает ярость. Этот мерзавец отгрохал дом за миллион долларов и еще смеет отчитывать меня.

Мое присутствие на процессе имело формальный характер. Я сидела в последнем ряду и наблюдала, как адвокат Хэдли выдвигал обвинения, льстил и задабривал судью, добиваясь, чтобы дело отложили. Он перечислил около десятка причин для перенесения слушаний, но одна особенно задела меня. Администрация тюрьмы отказалась предоставить требуемые улики, в частности видеозапись рассматриваемых событий. Согласно закону (хотя это довольно редко применяется на практике), подобная запись должна производиться всякий раз, когда приходится задействовать отряд быстрого реагирования.

— Ваша честь, от нас пытаются скрыть ужасные события, произошедшие в камере, — провозгласил адвокат. — Офицер Кали Уильямс и лейтенант Реймонд Маккей совершили акт вопиющего садизма, однако тюремная администрация выгораживает их, пытаясь скрыть творящееся в тюрьме беззаконие. Я требую, чтобы мне предоставили улики.

Смотритель Уоллес пообещал, что в ближайшее время запись будет предоставлена. Судья попросил Уоллеса не отнимать у него время зря. Меня тоже разозлила эта отсрочка. Если бы Уоллес сразу предъявил записи, то все бы увидели, что я не проявляла особую жестокость по отношению к заключенному и никаких неправомерных действий совершено не было. Все увидели бы небольшую потасовку в камере, после чего Хэдли упал на пол, извиваясь и дергаясь, но это уже случилось в присутствии Маккея, я была там не одна.

«Отдайте им записи, — подумала я, — и покончим со всем».

Отказ предоставить улики суду и адвокату только тормозил процесс и заставлял всех поверить, что мы действительно пытаемся что-то скрыть и все эти штампы насчет жестокости надзирателей — правда.

Перед уходом Хэдли мерзко ухмыльнулся мне. Но я не без удовлетворения заметила, что он хромает. Уоллес и юрист из Дитмарша поднялись со своих мест и подошли к судье, чтобы обменяться с ним шутками и поговорить о жизни. Оказалось, судья долгие годы курировал процессы о досрочном освобождении. Я заметила, что Уоллес кивал, улыбался и вел себя с непривычной для него легкостью и непринужденностью. Я подождала еще полминуты, надеясь, что он обернется и с сочувствием посмотрит на меня, а затем вышла из комнаты. Все либо не заметили моего ухода, либо намеренно проигнорировали меня.

Глава 25

Тем же вечером я позвонила брату Майку по номеру, который высветился на моем определителе, когда он звонил мне на Рождество. Сначала его голос звучал неуверенно, словно он был чем-то занят или навеселе. Я решила: не стоит сразу спрашивать о Хаммонде или комиксе и предложила встретиться за пределами Дитмарша. Немного поколебавшись, он согласился и пригласил меня к себе домой. Я не понимала причины его нерешительности. Но знала: утром в субботу у меня есть несколько свободных часов перед началом смены, и я употреблю их с пользой.

Рано утром я выехала за город и направилась в место, где раньше располагались фермерские земли, а теперь стояли пригородные дома. К жилищу брата Майка вела узкая дорога в две колеи, прорывавшая туннель в глубоком снегу, за которым начинался лес. Мой «лендровер» уверенно мчался по ней, но я не была убеждена, что так же легко удастся развернуться здесь, когда я поеду назад. Затем в поле зрения показался старый дом, из его трубы валил дым. Спереди двор огораживали колышки, а сзади виднелась высокая изгородь.

Брат Майк встретил меня у двери, широко и радостно улыбаясь. Я поняла, что неправильно истолковала наш телефонный разговор. Он впустил меня, взял мою парку и повесил ее, затем пригласил пройти через коридор на кухню. Сказал, что приготовил чай с печеньем, и напомнил мне милую, заботливую тетушку, которой у меня никогда не было.

Мы уселись за кухонный стол на высоких стульях. Из большого окна открывался вил на просторный двор, и я заметила там высокое строение, покрытое серой тканью. Оно напоминало не то покосившийся сарай, не то большой индейский вигвам. Мне даже стало любопытно, что это за домик. Брат Майк поставил передо мной тарелку. Печенья напоминали лохматый от клетчатки лошадиный помет, примерно такие же печенья хиппи продают в кофейных магазинах. Чай был приготовлен в лучших ирландских традициях: очень крепкий и основательно сдобренный молоком.

— Как вы поживаете? — спросил брат Майк.

Я вдруг подумала, что проще сказать правду.

— Устала и чувствую себя немного разбитой.

Он с пониманием кивнул.

— У нас просто эпидемия какая-то. Вы знали, что меня тоже привлекли к расследованию?

Я не слышала ничего подобного.

Он взял лежащий на кухонном столе листок и протянул мне. Служебная записка, презрительно помеченная коричневым кольцом от кружки с чаем.

Это было официальное уведомление. Среди вещей покойного Джона Кроули был найден конверт с адресом брата Майка. Это считалось проявлением высшей степени непрофессионализма, нарушением правил о личных контактах с заключенными и каралось отстранением от должности.

— Разумеется, все это полная чушь. Я не отрицаю, что вел подобную переписку, но, как правило, все смотрят на подобные вещи сквозь пальцы, — произнес он. — За исключением отдельных случаев. — Брат Майк отхлебнул чай. — На меня оказывают сильное давление. При входе в тюрьму меня всякий раз обыскивают. Иногда разрешают проводить занятия по рисованию, но их могут в любой момент прервать, даже если это индивидуальная консультация. Но хуже всего то, что из-за моего поведения подобные проблемы возникли у многих моих коллег. Однако пока что они поддерживали меня. Я слышал, против вас тоже возбудили дело. Вас обвиняют в нанесении побоев заключенному.

Я подняла кружку, словно хотела сказать тост.

— Теперь понимаю, почему вы не хотели меня видеть.

Он с грустью улыбнулся:

— Это не так. И прошу прощения, если у вас сложилось такое впечатление. Но все-таки почему вы решили приехать ко мне?

Я все еще колебалась. Тогда он взял меня за руку и заговорил прежде, чем я успела открыть рот:

— Подождите. Я хочу вам кое-что показать.

Мы вышли через дверь черного хода. В прихожей он дал мне калоши и толстый свитер, и я невольно вспомнила детство, пока брела за ним по занесенной снегом тропинке. Мы подошли к странному сараю, который я видела из окна кухни, и я почувствовала, что оттуда веет теплом и необычным, но приятным запахом. Так пахнет сено в амбаре или высушенная на солнце недавно сжатая пшеница.

— Там находится моя печь для обжига, — объяснил он. — Я — гончар по призванию. Остальная моя деятельность, как, например, художественный кружок или моя работа в области восстановительного правосудия, нужна мне лишь для успокоения совести. Если бы у меня не было дел в тюрьме, я проводил бы здесь все свое время. Сейчас она горит. Я разжигаю ее лишь дважды в год. Хотите взглянуть?

Он поднял брезент, и я услышала доносящееся изнутри тихое ворчание, похожее на рокот морских волн, разбивающихся о берег, или на клокотание лавы в жерле вулкана. Горячий воздух ударил в лицо, и я почувствовала запах древесного угля и металла. Когда немного привыкла к жару, я заглянула внутрь, но увидела лишь вспыхивающие в темноте искры. Зрелище очень красивое, но я отступила назад, не в силах выносить жар, а брат Майк опустил брезентовый полог.

— Я позаимствовал свой стиль у японских мастеров из провинции Бизен. Обычно японские гончарные работы выполняются очень тщательно. Они проходят серьезную обработку и требуют точного соблюдения температуры. Но для стиля бизен-яки используется примитивная печь, которую растапливают лучиной и дровами, а иногда даже хворостом, листьями и соломой. Огонь и высокая температура превращают весь этот мусор в мелкие частицы и выбрасывают вихрь искр, которые попадают на свежие гончарные работы и врезаются в глину, оставляя на ней следы подобно окаменелым останкам. Этот процесс весьма непредсказуем, а в результате получаются изделия изумительного цвета.

Его лицо светилось от радостного возбуждения, он буквально излучал энергию.

— Меня ободряет, что подобная красота, — добавил он, — рождается в результате насилия. Хотя, разумеется, это всего лишь метафора.

Я немного поежилась в толстом свитере, который он мне одолжил. Теперь, когда он опустил полог, стало холодно, хотя на моих щеках все еще играл легкий румянец.

— Я хотела бы узнать подробнее о комиксе Кроули, — осторожно сказала я. — Что там было нарисовано? И что это означало?

Выражение его лица оставалось прежним, и он продолжал улыбаться. И все же я почувствовала перемену.

Брат Майк медленно обошел печь, проверяя покрывающий ее брезент, ощущая ладонями исходящий от нее жар. Я следовала за ним. Около забора, отгораживающего участок от леса, лежала куча черепков.

— Все живое тянется к теплу, — сказал он. — Однажды я случайно зажарил кошку или ондатру в большом котле. Вероятно, она незаметно пробралась туда.

— Расскажите мне о главном герое того комикса, — попросила я. — О Нищем.

Он вытащил из снега половинку вазы и снова бросил ее на землю, чтобы она разбилась окончательно. В его жесте не чувствовалось злости, он просто выполнял свою работу.

— Нищий… — проговорил он. — Я подумал, что имя Нищий вполне подошло бы для целей, которые ставил перед собой Джон. Оно имело прекрасную историческую и литературную основу.

Я спросила, что он имеет в виду.

— В прежние времена большинство заключенных были должниками, или нищими. Эти обычные люди, чье единственное преступление — бедность, сильно отличались от современных зэков, даже тех, что сидят за употребление наркотиков. До начала двадцатого пека в тюрьмах Нью-Йорка или Филадельфии можно было встретить заключенных, которые протягивали руки, умоляя о милостыне. Некоторые привязывали ботинки к решетке, которая еще называлась Решеткой Нищего. Они могли освободиться, если удавалось подкупить смотрителя. Если же говорить о литературных первоисточниках, то стоит вспомнить «Оперу нишего» Джона Гея. Видели ее? Она основана на событиях, произошедших в тюрьме Ньюгейт. Это история о надзирателе, который создал в тюрьме тайную преступную организацию, подчинив себе беспомощных заключенных. Блестящая язвительная сатира на социальное устройство и призыв к реформам. Если вы считаете, что наш современный тюремный институт является одним из инструментов капиталистической системы, и, следовательно, низшие классы подвергаются постоянному унижению, и только богатые имеют право на справедливость, то…

Я больше не могла это выносить.

— Я знаю, что Нищего звали Эрл Хаммонд.

— Так вам известно о Хаммонде? — Он даже не удивился и не сделал паузы.

— Как я понимаю, вам тоже о нем известно.

— Слышал о нем. Его работа оказала большое влияние на всех, кто занимается восстановительным правосудием. Кроме того, история Хаммонда стала одним из источников вдохновения для Кроули.

Его работа. Источник вдохновения. Я была неприятно удивлена подобной претенциозностью, а извращенная чувствительность этой «слабой сестрички» вызвала раздражение.

— Хаммонд убил надзирателя — человека, выполнявшего тяжелую, опасную работу, обеспечивающую безопасность людей. Хаммонд был настолько опасен, что даже в тюрьме строгого режима его пришлось поместить и изолятор.

— Да, — признался брат Майк. — И он просидел там долгие годы. Это случилось еще до того, как я стал там работать, и все равно я не могу это понять. Однако Джона вдохновил не этот поступок Хаммонда, а то, что случилось позже, когда Хаммонда выпустили из изолятора и он превратился в личность, достойную восхищения.

— Что же произошло?

— Он изменился.

Отеи Майк сказал об этом как об очевидном явлении, словно я сразу должна была все понять.

— Как это изменился?

— Он был главарем преступной банды, наркоторговцем и убийцей. Чудесным образом годы изоляции не уничтожили его разум, а, напротив, освободили. Он стал бороться с организованной преступностью, стал отважным искренним правозащитником, который выступал за реформу тюремной системы и восстановительное правосудие. Хаммонд был одним из первых заключенных, который выступал на публике с подобными предложениями. Как вы понимаете, это было непросто. Он пытался искупить свои грехи и даже помирился с семьей надзирателя, которого убил. Но офицеры охраны добились, чтобы его снова изолировали. Бандиты также возненавидели его, решив, что он их предал, использовал свои знания о преступном мире, чтобы положить конец их образу жизни, а взамен получить доступ к заключенным. Он не боялся на своем примере показать, как важна личная ответственность за свои поступки и сила всепрощения.

— Это вы рассказали Кроули о Хаммонде?

— Да. Во время нашей беседы о восстановительном правосудии я привел его в пример. И увидел, что личность Хаммонда и его поступки повлияли на Джона. Он стал в своем роде последователем Хаммонда. Голос Хаммонда молчал долгие годы, и Джон захотел поведать миру его историю, показать другим заключенным дорогу, которой они могут пойти. В своем комиксе Джон раскрыл все этапы искупления Хаммонда. Это была довольно смелая художественная работа, она бы непременно вызвала спор.

Мне не хотелось обсуждать художественные достижения Кроули. Я хотела узнать больше о Хаммонде.

— Почему Хаммонд замолчал? Что с ним случилось?

Брат Майк пожал плечами:

— Мне неизвестно. Говорят, в целях его же безопасности ему дали новое имя и поместили в одну из федеральных тюрем. Не очень в это верю. Сомневаюсь, что Хаммонд, о котором я читал, согласился бы на нечто подобное. Возможно, его ликвидировали, но это мои самые худшие предположения. Однако не исключено, что я, сам того не желая, заразил этими подозрениями Джона и они повлияли на его работу.

Мысль о ликвидации Хаммонда вызвала у меня отвращение, однако это объяснение казалось вполне логичным и правдоподобным. Но в душу неожиданно закрались дурные предчувствия. И порождали их отнюдь не мысли о заговорах, а бредовые фантазии, которыми кишел комикс Кроули.

— Почему он нарисовал такой странный мир? Почему не захотел изобразить Хаммонда таким, каков он был в реальности? В Дитмарше, в Городе, в других местах, где он общался с реальными заключенными?

— Это называется творческим переосмыслением. Впрочем, возможно, он руководствовался практическими соображениями. Хаммонд не был популярен среди заключенных. Вы видели драку Джона с Лоуренсом во дворе. Лоуренс бандит, и любые упоминания о Хаммонде вызывали у него отвращение и ненависть к тому, кто пытался возвеличить Хаммонда. То же касалось и некоторых надзирателей. Это весьма спорный момент. Поэтому Кроули решил создать героя, похожего на Хаммонда.

— И тогда он придумал Нищего?

— Ну, не совсем придумал. Думаю, прообразом послужил Каин — старший сын Адама.

— Каин? — Моему удивлению не было предела. — Вы имеете в виду библейского Каина?

— Он убил своего брата Авеля из зависти, потому что Бог с большей благосклонностью принял жертву Авеля. Затем Каин спрятал тело брата и сбежал.

Я не понимала, к чему он теперь клонит.

— Но почему Каин? Разве мы не презираем его?

— Мы — да. Но попробуйте взглянуть на эту историю с точки зрения заключенного. Каин был первым преступником в истории человечества. Как Иов, Исаак или Енох, он пал жертвой вселенской несправедливости. В Старом Завете Господь совершал немало спорных поступков. Он просил отца принести в жертву собственного сына. Он уничтожал невинных людей во время потопа. Он позволил Адаму и Еве испытать искушение перед познанием и изгнал их из рая за то, что они поддались ему. Почему? Зэков привлекает даже история Иуды. Его обвиняют в предательстве и распятии Христа, но благодаря поступку Иуды Иисус смог проявить свою божественную сущность. Возможно ли, что Иуда принес себя в жертву, чтобы сыграть роль, доверенную ему Господом? И если это действительно так, то почему все презирают Иуду? Многие заключенные разделяют подобные чувства.

Бесконечный поток аргументов вызвал у меня раздражение. К тому же я заподозрила, что это лишь искусная попытка отвлечь мое внимание. Я решила сразу перейти к делу.

— Мне нужен комикс, — сказала я.

— У меня его нет, — ответил брат Майк.

— Это улика в очень серьезном преступлении.

Глупая, нелепая ложь, последняя попытка добиться своего. Он понял, что я блефую.

— Кали, вы не понимаете. Работа Кроули затрагивает душевные тайны, а не криминальные. Происхождение зла, unde malum, один из главных вопросов теологии. В чем заключается природа зла? Но Кроули больше интересовала обратная сторона вопроса. Как злой человек может найти в себе силы творить добро? Вот почему Кроули изобразил Хаммонда. Он пытался раскрыть эту тайну. Не больше, но и не меньше.

Его слова окончательно вывели меня из себя.

«Ладно, лгите мне и дальше, — подумала я. — Говорите все, что считаете нужным, чтобы добиться своего. Но только не вздумайте говорить со мной таким назидательным тоном».

— Значит, вы не отдадите комикс? — резко спросила я.

— Я же сказал, у меня его нет.

— У кого же он?

Брат Майк пожал плечами.

— Он у вас.

Я ждала, с трудом сдерживая раздражение и злость.

— Смотритель Уоллес захотел посмотреть его. Я думал, вам известно.

Уоллес обогнал меня. Как ни странно, меня это не удивило. Я с трудом сохраняла хладнокровие, не позволяя гневу и беспомощности взять над собой верх. Поблагодарив брата Майка за то, что он уделил мне время, я ушла, а он вернулся к печи. В доме я надела свои ботинки и куртку и вышла через переднюю дверь.

Глава 26

Мои ожидания не оправдались, и дежурство обернулось сплошным разочарованием. Мне очень хотелось поговорить с Руддиком, но наши пути не пересеклись — он ушел раньше, чем я закончила работу. Меня возмущало, что я так быстро стала зависимой от этого человека, но я пыталась убедить себя, что это произошло из-за тяжелых обстоятельств, которые обострили мои чувства. Жизнь в Дитмарше казалась бесконечным лабиринтом, где каждый поворот все больше запутывает, изолирует меня от окружавших. Я бродила по лестницам и закоулкам, открывала потайные двери и хотела поделиться новостями с единственным человеком, который смог бы меня понять.

Наконец я очутилась в регистратуре, находящейся в административном корпусе. Кроме меня, в комнате никого не было, и я решила поискать информацию об Эрле Хаммонде. Ящики старых шкафов, где хранились досье, открывались со скрипом. Я перерыла все, но не нашла там никаких сведений о Хаммонде. Поэтому села перед компьютером, стоящим на расшатанном заляпанном кофе столе, и набрала в интернет-поисковике его имя.

Я не нашла ни одной ссылки, где упоминался бы Дитмарш, но мне удалось отыскать в Интернете статью из журнала «Таймс» от 7 июня 1994 года. Я подвинулась поближе к монитору. Это был репортаж из тюрьмы Пеликан-Бей, что на севере Калифорнии. Я увидела фотографию белого мужчины с густыми и кудрявыми, как у африканца, волосами, высоким лбом и серьгами в обоих ушах. Его глаза закрывала черпая полоска: так в «желтых» газетах скрывают лица случайных свидетелей. Заголовок гласил: «Сможет ли осужденный за убийство руководитель криминальной группировки положить конец тюремной преступности?» Одного взгляда на фото было достаточно, чтобы дать однозначный ответ. Разумеется, нет. Затем я прочитала статью. В своем интервью Хаммонд без прикрас рассказывал о своем бандитском прошлом, об убийствах, которые совершит, и о личной криминальной деятельности. Типичное бахвальство зэка.

«Находясь в тюрьме строгого режима под постоянным наблюдением, я продолжал руководить одной из самых успешных криминальных группировок и Соединенных Штатах. Я был самым изобретательным и жестоким изо всех. И я знаю, что могу, использовав те же самые способности, уничтожить все, что я создал».

В статье подробно описывались детали его виртуозной деятельности. Рассказывалось о небольших группах заключенных, с которыми он постоянно общался, о его содействии ФБР для того, чтобы покончить с этими бандами, о его выступлениях, которые записывались и раздавались в тюрьмы по всей стране. По словам репортера, его речи были необыкновенно проникновенны. Он с сожалением отзывался о тех, кто бессмысленно растрачивает жизнь независимо от того, жертвы они или преступники, и утверждал, что лишь любовь к ближнему даст настоящую власть над людьми. Ты должен потеряться, чтобы тебя нашли.

Судя потому, что он говорил и как умело манипулировал всеми, включая автора статьи, я сделала вывод: Хаммонд обладал необыкновенным обаянием и умением подчинять себе людей. Я встречала немало подобных эгоистов-психопатов, но лишь немногие отличались подобной изощренностью. Он легко мог заинтриговать и произвести неизгладимое впечатление, поэтому ничего удивительного, что автор статьи купился на весь этот бред. Меня всегда удивляло, как сильно многие неудачники склонны романтизировать жестоких преступников. Видят лишь верхушку айсберга, очаровываются блатной романтикой. Все потому, что сами не испытали на своей шкуре другой стороны тюремной жизни: внезапных приступов гнева, ужасной свирепости, садистской жестокости и тщательно скрываемого, но доведенного до предела нарциссизма.

Сев в машину, я набрала номер Руддика. Было уже поздно, но меня это не волновало. Он ответил тихо, будто старался не разбудить кого-то. Я почему-то надеялась, что он живет один, хотя это было смешно. Я стала медленно и обстоятельно рассказывать о Хаммонде, комиксе и о тех объяснениях, которые дал мне брат Майк. Руддик спросил, где сейчас комикс, и я ответила, что его забрал Уоллес. В его молчании ясно читалось разочарование.

— Получается, нас перехитрили? — с опаской спросила я.

Его ответ удивил:

— Я так не думаю. Мне кажется, комикс завел бы нас в тупик.

Я хотела возмутиться, но замолчала. В конце концов, он же профессионал.

— Сама подумай, — продолжал Руддик. — Какое отношение имеет Хаммонд к тому, что творится сейчас в Дитмарше? Зато Уоллес — наша реальность. Как и «Социальный клуб Дитмарша». Мы должны сосредоточиться на том, что происходит сейчас, а не пытаться разобраться в событиях, случившихся много лет назад.

Я промолчала. Мне не хотелось казаться наивной и вступать с ним в спор.

— Хорошо, — согласилась я.

— Я много думал о том, какие шаги предпринять дальше, и хочу, чтобы ты меня выслушала.

— По поводу?..

Он говорил спокойно, но меня не покидало чувство, что по отношению ко мне он ведет себя очень осторожно. Интересно, что он замышляет?

— Мы добыли много полезных сведений, но так и не смогли понять реальную экономическую ситуацию в тюрьме.

— Реальную экономическую ситуацию? — машинально повторила я. — Ты имеешь в виду контрабанду?

— Вот именно. Если бы мы жили в идеальном мире, то я обратился бы за помощью к тюремной полиции. Выяснил бы все, что им известно о перехваченных поставках нелегальных товаров, а также получил бы отчеты, которые они собирали у своих информаторов. Но мир далеко не идеален.

Я была вынуждена согласиться с ним.

— Поэтому я хочу, чтобы мы поставили наш собственный эксперимент.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне интересно узнать, что произойдет, если ты установишь контакт с заключенным и предложишь ему сотрудничество.

— Какого рода сотрудничество?

— А какое оно обычно бывает? В обмен на деньги или ценные услуги ты согласишься поставлять информацию, проносить контрабанду или устраивать так, чтобы одних зэков размешали рядом с другими. Ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Боже, Руддик, ты серьезно?

— Разумеется. — И снова этот мрачный и тихий тон и сдержанная уверенность одинокого стража закона. — Мы часто поступаем так во время секретных операций. Этот случай необычен тем, что ты не в команде. Мне приходится напрягать мозги, потому что нет средств и достаточных ресурсов, чтобы подключить к работе еще одного профессионала, а сам я не могу это сделать — слишком многие в тюрьме подозревают меня. Поэтому и обращаюсь за помощью к тебе.

— А если меня поймают?

Он засмеялся:

— Тебя не поймают.

Мне не нравится, когда надо мной смеются.

— И все же, если меня поймают, чем мне может это грозить с точки зрения закона?

— Во-первых, я бы не обратился к тебе, если бы думал, что тебя могут уличить. Надзиратели постоянно совершают противозаконные действия, но пока никого не разоблачили. Более того, никто даже не обращает на это внимания. Не забывай, это моя работа, и я даю тебе зеленый свет. — Он снова засмеялся, на этот раз я восприняла его хихиканье не так болезненно. — Но при самом неудачном стечении обстоятельств, если произойдет непредвиденное, у тебя могут возникнуть некоторые неприятности. Не стану обманывать: скорее всего тебя арестуют и будут судить. Но я на сто процентов уверен, что смогу опровергнуть все доказательства твоего участия еще на стадии следствия и все обвинения будут сняты еще до того, как начнется процесс. Я сделаю это, даже если придется поставить под угрозу наше расследование и всю мою деятельность здесь. Но ты можешь быть уверена, что тебе вернут работу. Так что действуй и ничего не бойся. Это самый худший сценарий, который я только могу представить. Вероятность того, что это случится, очень мала.

— Спасибо, что сказал все как есть. — пробормотала я.

— Ты права. Прости, что я не рассказал тебе обо всем с самого начала.

Возможно, я согласилась из-за того, что он извинился. Но вероятно, подсознательно я испытывала тягу к саморазрушению, нездоровую жажду приключений, которые не мог подавить даже мой инстинкт самосохранения.

— Я помогу тебе, — заявила я. — Постараюсь.

— Но это должен быть авторитетный зэк. Человек, обладающий достаточным влиянием и связями, чтобы вывести нас на остальных.

— И кто же? — спросила я.

— Тебе виднее, — заметил он.

Мы оба прекрасно знали ответ.

— Билли Фентон, — ответила я.

— Вот видишь… Я же говорил, у тебя есть способности.

Мне не понравился его снисходительный тон. В эту минуту я вдруг четко поняла: дурные предчувствия — реальность, и она выльется во что-то ужасное.

Глава 27

Кроули часто повторял, что если твоя голова забита дурными мыслями, время тянется медленнее. Он был прав. С тех пор как Рой получил досье Джоша, прошло пять дней. Он не разрешил Джошу просмотреть документы, но постоянно твердил, что ему нужно обдумать некоторые юридические нюансы. Он был бодр и полон оптимизма.

Джош не любил ходить к Рою в палату интенсивной терапии — опустевшая кровать Элгина служила ему постоянным укором и была подобна указующему персту, изобличающему его вину. Не было ни следствия, ни допросов, и Джош уже начал сомневаться, что ужасное событие не приснилось ему, а произошло на самом деле. Зато Рой посещал Джоша несколько раз за день, стук его деревянной ноги в коридоре всякий раз предупреждал о визите. Джош настолько привык к этому, что даже не поднял головы, когда Рой появился в дверях его камеры. Он лежал на койке и смотрел в потолок, намеренно игнорируя гостя.

— В чем дело? Кто-то умер? — спросил Рой.

Шутка была несмешной, но Рой все равно ухмыльнулся. Он присел на край койки, и Джош подвинулся, чтобы тучный мужчина случайно не прикоснулся к нему.

— Ты мне все еще не доверяешь, Джоши? — спросил Рой. — Я же твой самый лучший друг.

— А что это означает для меня? — Любая попытка установить более тесный контакт вызывала у Джоша подозрение.

— Я помогаю тебе, копаюсь в твоих бумагах. И знаешь, они довольно скучные. Кого ты мог разозлить так сильно, что тебя упрятали сюда? Я прочитал упоминания о твоих рисунках, но не видел ни одного. Может, они оскорбили чей-то эстетический вкус?

Джош пожал плечами. Он не хотел обсуждать свои рисунки. Он вообще не хотел говорить о каких-либо рисунках. И старался не думать о том, где их спрятал, опасаясь, что Рой сможет прочесть его мысли.

— Понимаешь ли, Джош, услуга за услугу. Для моей работы мне нужно вдохновение. Расскажи мне о том, что ты рисовал для Кроули. Развлеки меня. Я хочу узнать побольше.

— Я тебе уже все рассказал, — ответил Джош.

Он рассказывал Рою о Нищем и о Городе, о башне и о демонах, и Рой выспрашивал мельчайшие детали. Сколько там было лошадей? На что была похожа башня? Сколько в ней было окон? Что Нищий говорил демонам, пытающим его?..

— Ты вспоминаешь что-то новое каждый раз, когда рассказываешь.

— Возможно, я бы вспомнил гораздо больше, если бы знал, что именно тебя интересует.

Рой замолчал, и Джош испугался, что зашел слишком далеко. Они условились, что будут помогать друг другу и обо всем откровенничать. Но на деле вышло иначе. Джош чувствовал, что из него просто вытягивали сведения.

— Что ты хочешь знать? — Рой произнес это таким серьезным и сухим тоном, что Джош тут же пожалел о своем вопросе. Ему просто хотелось, чтобы все поскорее закончилось.

— О чем на самом деле эта история? — спросил он, понимая, что должен что-то сказать.

Он сидел и ждал ответа, а Рой прислонился к стене и уставился в угол камеры, глядя как будто в пустоту.

— Ты читал в детстве «Остров сокровищ»? — поинтересовался Рой.

— Да, я помню эту книгу, — кивнул Джош.

— Так вот, у Кроули тоже получилась своего рода история о пирате, который плавал по бурному морю. У пирата была своя команда, они держались рядом, потому что боялись его и потому что он обещал сделать их богатыми. И все это происходило здесь, в Дитмарше. Пирата звали Нищим, и за годы своих плаваний он собрал много сокровищ.

— Что ты имеешь в виду под сокровищами? Как можно собирать сокровища, находясь в тюрьме?

В ответ последовал громкий, надрывный смех.

— Как? Понимаешь, любая услуга здесь стоит денег. Хочешь получить повышение? Плати. Хочешь выжить? Плати. Хочешь посетить сестренку, повидать братца или избавиться от какого-нибудь надзирателя? Плати. Здесь постоянно кто-то кому-то платит, это называется наградой за труды. Но если организованная группа пиратов начинает контролировать все покупки, продажи и оказание услуг, им удается накопить деньжат. Нищий разбогател в этой чертовой тюрьме, Джоши, и остальные стали ему завидовать. Но он спрятал сокровища, утаил где-то, прежде чем исчезнуть, и теперь мы все мечтаем их найти.

— Но как можно спрягать сокровища в тюрьме? — История Роя показалась Джошу нелепой. Очередная ложь.

Рой постучал протезом по полу.

— Здесь сотни туннелей, Джоши. Пещер. Внизу под нами затаились демоны, древние боги и потерянные цивилизации. Все это было отражено в комиксе Кроули. А в награду я дам тебе немного вкусненького. Хочешь печеньку?

Он громко засмеялся и, возможно, поэтому не услышал шаги в коридоре. В дверях камеры Джоша появился еще один заключенный. Джош никогда раньше не видел этого лысого мужчину лет сорока, без усов, но с рыжей козлиной бородкой. Правой рукой он придерживал левую, а его грязная одежда была перепачкана кровью.

Рой со злостью посмотрел на нею.

— Что с тобой стряслось, Купер?

— Рой, я порезал руку, — объяснил мужчина, — пока работал на кухне. Мы все ждем не дождемся, когда ты вернешься.

— Так я и поверил, — ответил Рой. — Ты сам себе порезал, чтобы проведать здесь моего дружка. Считай, у тебя получилось. А теперь вали отсюда и передай Фентону, что, если мы нужны ему, пусть сначала обратится ко мне.

Льюис показал ему средний палец здоровой руки и удалился.

Сердце Джоша учащенно забилось, когда он понял, что речь шла о нем. Рой внимательно посмотрел на него.

— Очередное напоминание о том, Джош, что я защищаю тебя от всяких бандитов, даже не рассчитывая на благодарность.

В дверях появилась еще одна фигура, но теперь это был рассерженный надзиратель.

— Хромой, что ты делаешь в камере этого сосунка?

Рой стал раскачиваться то в одну, то в другую сторону, а затем резким толчком поднялся с койки.

— Ничего, сэр. Просто гулял по коридору и решил зайти немного поболтать. Жду не дождусь, когда вернусь к ребятам. Меня уже тошнит от этого места.

— Я себе представляю, мать твою, — буркнул надзиратель. Он отошел в сторону, пропуская Роя. На Джоша даже не взглянул.

Глава 28

Я не знала, как подойти к Фентону. Мне не хотелось это делать, но я понимала, почему Руддик поручил мне подобное дело. Фентон имел большое влияние в тюрьме. И на карте Руддика он был помечен большим кружком.

Три дня я собиралась с силами. Убеждала себя, что нужно немного подождать, выбрать подходящие место и время, чтобы снизить риск разоблачения. К тому же я никак не могла придумать план, который показался бы мне достаточно серьезным и при этом смог бы убедить Фентона, что я не пытаюсь подставить его. Руддик звонил мне каждый день и спрашивал, удалось ли что-нибудь предпринять. А когда я признавалась, что пока ничего не сделала, он либо старался приободрить, либо разочарованно молчал. Одна только мысль о том, что мне предстояло совершить, выматывала морально и физически. Я и без того с большим трудом заставляла себя не думать о Дитмарше по окончании дежурства, но теперь даже это иллюзорное чувство облегчения казалось мне недостижимым. Когда я не думала о Фентоне, из головы не выходил Шон Хэдли. Каждый день я получала новые документы по моему процессу, и вскоре бумаг накопилось изрядное количество. Профсоюз обещал выделить мне адвоката, но со мной так никто и не связался.

В четверг утром я позвонила Рею Маккею, чтобы выяснить, получает ли он подобные извещения.

— Извещения? — усмехнулся Маккей. — Вся корреспонденция из Дитмарша немедленно отправляется в мусорное ведро. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

— Но почему? — Мне действительно было любопытно.

— Просто у тебя есть совесть.

Его слова звучали как грязная шутка. Я рассмеялась.

— Я хочу, чтобы они наконец показали те чертовы записи.

Я понимала, что моя надежда — глупость. Если бы пленки обнародовали, все поняли бы, что Маккей играл не менее важную роль в этой истории, а это могло ослабить внимание ко мне. Мои слова звучали как плаксивый протест. Будто я падала и пыталась утащить за собой кого-то еще.

Но Маккей не обиделся.

— Кали, какая же ты маленькая наивная девочка…

Я ждала, что он дальше скажет о моей неопытности и профессиональном несоответствии по половому признаку.

— С какой стати они будут предъявлять записи? Они ведь не обязаны это делать, — продолжал Маккей строгим менторским тоном, словно школьный учитель.

— Господи, Рей, откуда мне знать? Может, потому, что я работаю в Дитмарше, а жалоба Хэдли привлекла внимание газет?

— Газет? Да ими только задницу подтирать. Кому какое дело до женщины-надзирателя, которая побила зэка? Этот материал больше подходит для порносайта. Но пока они удерживают эти записи и пока ты переживаешь по этому поводу, они имеют власть над тобой. Никто ведь не знает, что там на самом деле? Может, ты трахаешь Хэдли искусственным членом в задницу. Воображение может нарисовать что угодно. И пока я вынужден признать: ты в их власти, Кали.

«К черту». — подумала я.

Маккей придал мне мужества убить одним выстрелом двух зайцев. Возможно, я и не решилась бы на этот шаг, но в тот момент я как раз собиралась в Дитмарш, переживая случившееся и теша себя мыслями об отмщении. Злость не улеглась, даже когда пришло время получасового перерыва между сменами. В административном корпусе было мало народу. Я заметила надзирателя за конторкой, другой находился у рабочего стола, стоящего под доской.

— Надо заполнить кое-какие бумажки. — объяснила я, подходя к шкафу с документами. — Пишу отчет о происшествии.

Никто даже не обратил на мои слова внимания.

Я нашла необходимые бланки и мельком взглянула на доску, где отмечали перемещения заключенных. Фентон находился в спортивном зале, за которым следил пожилой надзиратель по фамилии Скарден. Впервые я услышала о Скардене от Маккея и подумала, что могла бы поговорить с ним о грустной судьбе Маккея и о том, как нам его не хватает. Я пошла через главный зал мимо «Пузыря» и спустилась в туннель, чувствуя себя шпионом на ответственном задании.

Скарден сидел в углу на своем наблюдательном посту и даже не следил за схваткой вокруг мяча. Фентона нигде не было видно, и я подумала, что он в качалке. Но когда заглянула в тренажерный зал, обнаружила там лишь двух зэков, тягающих штангу. Их обнаженные потные торсы были покрыты татуировками, а на руках — перчатки без пальцев. Раздутые бицепсы, худые маленькие ножки, взлохмаченные волосы и повязки на головах вызывали такое ощущение, что на дворе снова были восьмидесятые.

Я вернулась к Скардену, стоящему возле своей клетки.

— Маккей передает тебе привет.

Судя по всему, мое заявление не произвело впечатления на Скардена.

— Как я тронут. Он не говорил, что задолжал мне сорок баксов?

— Нет.

— Наверное, бедняга совсем выжил из ума, если он у него, конечно, когда-нибудь был.

— Чего ты хочешь, он же перенес сердечный приступ. — Меня всегда поражала трогательная забота, которую проявляли друг к другу надзиратели старой закалки.

Я решила перейти к делу и притвориться, будто собираюсь отвести Фентона на свидание. Я даже не собиралась объясняться, поскольку никогда не утруждала себя подобными вещами.

— Где Фентон?

— У него заболел живот, — ответил Скарден. — Он тебе нужен?

— Да.

— Мендеро, кореш Фентона, с которым он ходит в качалку, — сказал, что ему стало совсем плохо. Он стонал и корчился. И его отправили в лазарет. Если не обнаружат рак или перитонит, то скорее всего всучат какую-нибудь пилюлю, и он вернется в камеру. Детишки на Хэллоуин и те не получают столько леденцов, сколько мы скармливаем этим выродкам.

Я прекрасно знала об этом, потому что сама раздавала им таблетки. Красные, синие и зеленые пилюли в маленьких картонных стаканчиках.

— Спасибо. — Я махнула рукой на прощание.

Уходя, я начала вдруг сомневаться, что у меня хватит мужества выполнить задуманное. Отказаться проще всего. Перенести на другой раз, когда вновь представится возможность. Но пока у меня все так легко получалось, что я невольно почувствовала себя неуязвимой. Боялась, что если сейчас откажусь от своего замысла, то это чувство уже не вернется ко мне. Я направилась в блок «Б».

Удача снова оказалась на моей стороне. На входе у наблюдательной будки никого не было, поэтому мне даже не пришлось объясняться. Я лишь позвонила, чтобы открыли клетку, и вошла внутрь.

По лестнице я поднялась на третий ярус. Решетчатые двери были закрыты, и почти все камеры пусты. Я считала камеры, пока не дошла до той, где содержался Фентон, заглянула внутрь и увидела, что он лежит на койке, закрыв лицо рукой. Даже не мечтала, что нам удастся поговорить в такой спокойной обстановке. Я заставила себя пройтись до конца яруса, словно делала обход, а затем вернулась. Когда вновь оказалась у камеры Фентона, он уже сидел на койке и улыбался. Казалось, он даже рад видеть меня. Упомянул про мою кошачью походку. Сказал, что от меня приятно пахнет. Я проигнорирована его сомнительные комплименты, но вела себя уже не так, как прежде. Я хотела, чтобы он поверил, будто мне нравятся его комплименты или по крайней мере я не возражаю против них.

— Говорят, у тебя были проблемы с животом, — начала я.

— Ничего особенного. Крепкий сон или неожиданный визит быстро вылечат эту хворь.

Я остановилась у решетки. Я могла бы открыть дверь, и никто, возможно, даже не заметил бы этого, но сдержалась. В какой-то мере я боялась оказаться в замкнутом пространстве наедине с Фентоном. Не хотела, чтобы дежурный надзиратель или кто-то из заключенных увидел, как я выхожу из камеры Фентона. Я живо представила, какие истории они тут же сочинят. Но Фентон понимал, что я не зайду. Прошло девять, десять, одиннадцать секунд молчания.

— Мне нужна помощь, — неожиданно произнесла я. Мне не удалось контролировать выражение лица. Мой рот искривился, и вся моя уверенность улетучилась в один миг. Я была уверена, что Фентон догадался, какая из меня никудышная актриса.

Внезапно, словно желая утешить меня, Фентон протянул через решетку руку и дотронулся до моей руки. Я не отдернула ее.

— В чем дело, детка? — спросил он.

Офицеров охраны нельзя называть детками, но и надзиратель не должен стоять перед камерой и трястись как осиновый лист.

— У меня большие неприятности с Шоном Хэдли. — Слова с трудом покидали мою сжатую глотку. Ложь давалась мне нелегко.

Фентон удивился. На его лице появилось выражение тревоги, а возможно, и желание воспользоваться случаем. Он выглядел сосредоточенным. Но не растерялся и тут же пустил в ход обаяние. Он прекрасно знал, как вести себя в подобных ситуациях.

— У Хэдли есть адвокат, — сказала я, будто Фентону об этом неизвестно. — Этот процесс может здорово навредить мне. Я не сделала ничего дурного, и все равно обстоятельства складываются не в мою пользу.

Я понимала, что он и пальцем бы не пошевелил, если бы эти признания исходили от кого-то другого, а не от меня — весьма привлекательной женщины-надзирателя, работающей в мужской тюрьме. Я продолжала нести самозабвенную ложь, словно произносила реплики из дурацкий пьесы.

— Офицер Уильямс. Вы мне очень симпатичны. И мне тяжело видеть вас такой подавленной. Но что может сделать человек вроде меня?

«Ну вот, наконец-то», — подумала я.

— Я надеялась, ты поговоришь с Хэдли, убедишь его отказаться от своих показаний.

С минуту он молчал. Я ожидала, что он грубо рассмеется мне в лицо или даже попытается ударить через решетку.

— А зачем мне это делать? — осторожно произнес Фентон.

Он хотел, чтобы я четко сформулировала предложение.

— Я могу помочь, если тебе что-то понадобится. Не пойми превратно, я не намекаю на грязные штучки. Но я могла бы достать то, что тебе необходимо. Возможно, принести что-то. Я пока не знаю, как это делается. Мне просто нужна помощь.

Мне больше не нужно было изворачиваться. Мы прекрасно поняли друг друга, и от этого наш разговор стал более прямым и откровенным.

— Я не дилер, — сказал он. — Я — честный кот, у которого много свободного времени и который иногда может побаловать себя дурью.

«Чушь». — усмехнулась я про себя.

— Да, но ты наверняка знаешь людей, которые этим занимаются. Прости, сама не понимаю, что здесь делаю. Мне лучше уйти.

На этот раз я не играла. Мне действительно хотелось уйти, и я уже повернулась… Но он сжал мою руку и остановил меня.

— Я вижу, ты в отчаянии. Прекрасно знаю, каково тебе сейчас. — Я вспомнила Джули в синей водолазке, сжимающую в руках бокал с «Дайкири». — Оставь мне номер своего телефона. Я попрошу одного знакомого позвонить тебе. Кое-кто из этих обезьян наверняка помирает от скуки в своей клетке. Возможно, мне удастся обменять услугу на услугу. Разумеется, мы должны действовать предельно осторожно.

Номер моего телефона? Этого я не ожидала. Никогда не позволяй зэкам узнать о твоей жизни вне стен тюрьмы. Не говори, где живешь. Что ешь. В какую школу ходят твои дети. Чем ты увлекаешься. Однако я вполне могла дать номер моего мобильного. А потом выбросить его. Завести себе новую сим-карту. Переехать в другой штат.

Вой сирены заставил меня отскочить от решетки, словно до тела дотронулись электрошокером.

— Спасибо, — сказала я.

Я ушла. Сбежала, как маленькая девочка. Мои щеки раскраснелись, а на душе было паршиво. Я с трудом заставила себя замедлить шаг, выпрямила спину и как ни в чем не бывало пошла по коридору, сделав вид, будто мне ужасно скучно.

Глава 29

Через два дня я заступила в вечернюю смену, которая закончилась в 22:30. Через двадцать пять минут я уже распахнула дверь своего «лендровера», она заскрипела, словно жалуясь на холод. Зэки были послушными, мрачными и подавленными, будто близился конец света, и все равно после работы я чувствовала себя совершенно измотанной — тело будто налилось свинцом. Я пыталась убедить себя, что это происходит из-за отсутствия солнца — дни в последнее время были пасмурными, и рано темнело. Каждый день я ожидала, что мой внедорожник подведет меня, но машина все-таки завелась. Я бросила в бардачок перчатки, взяла мобильный и стала ждать, пока двигатель прогреется. Когда открыла крышку телефона, то увидела, что мне пришло голосовое сообщение.

Голос принадлежал женщине. Она назвала номер, по которому нужно было перезвонить. Я набрала его. После трех гудков мне ответил мужчина. Я даже не знала, что сказать.

— Вы звонили по этому номеру?

Какое-то шуршание и легкий смешок. Кто-то выключил телевизор. Я почему-то представила себе комнату в мотеле.

— Где вы? — спросил голос.

— Еду домой. — Я не была уверена, что он понимает, кто ему звонит. Наш разговор напоминал зашифрованную беседу.

— На тридцать шестом шоссе есть заправка с ночной парковкой и круглосуточным кафе. Можете занять любой столик, минут через тридцать или сорок к вам приедут.

Вдалеке я услышала женский голос:

— Да, это я тебе говорю. Я с места не двинусь! Что? Да заткнись ты!

«Милые бранятся», — почему-то подумалось мне.

Внезапно связь оборвалась. Возможно, это было своего рода прощанием. Или они забыли обо мне и выключили телефон. Я закрыла крышку мобильного и выехала на дорогу. Мое дыхание стало прерывистым, а руки слегка дрожали.

Я села за столик у длинного окна, накинув на плечи парку. Мои пальцы сжимали фарфоровую кружку с кофе без кофеина. Сейчас я должна была лежать в кровати, читать книгу или смотреть шоу Джона Стюарта. Что я здесь вообще делаю? На заправку подъезжали все новые машины. Я думала, что автозаправочные станции в пригороде служат лишь для экстренных случаев. Идущие по темным дорожкам люди казались мне странными, словно прилетели с другой планеты. Такое впечатление, что я попала в чужую жизнь.

Неподалеку от кафе остановился большой зеленый «шевроле». Из него выглянул мужчина в зимней шапке, и я вдруг подумала, что это и есть человек, с которым у меня назначена встреча. Однако машина исчезла за углом. Прошло еще около десяти минут. Я посмотрела на часы и решила заказать себе что-нибудь. В эту минуту молодая женщина в джинсовой куртке с пушистыми шерстяными манжетами и зимней шляпе с помпоном и завязками под подбородком уселась напротив меня. Она улыбнулась и сняла куртку, продемонстрировав светлую татуировку на плече. Ее ногти были окрашены синим лаком с мелкими, чуть осыпавшимися звездочками. Я вдруг почувствовала себя лет на пятнадцать старше ее и бесконечно глупее.

Девушка заказала два кофе и воду. Я хотела сказать, что у меня уже есть кофе, но затем поняла, что вторая чашка не для меня.

— Пойду пописаю, — заявила девушка и встала.

Я ждала. Мне тоже хотелось в туалет, но последние полчаса я боялась покидать столик.

Колокольчик на двери звякнул, вошел еще один посетитель — мужчина в клетчатой куртке. Высокий, под два метра ростом. Он передвигался широким шагом. Я тут же узнала эту походку — так ходят зэки на прогулке. Мужчина огляделся по сторонам: в кафе было занято всего три столика. Не глядя на меня, он сел за мой столик, оттолкнув куртку девушки к стене.

— Она в уборной. — пояснила я и поняла, что сказала глупость.

У мужчины были светлые брови и резко очерченные надбровные дуги. Он отхлебнул кофе. Затем порвал четыре упаковки сахара и щедро высыпал себе в чашку, после чего стал затапливать сахар уголком свернутой упаковки. На костяшках его пальцев красовались квадратные зеленые татуировки — тюремные наколки.

— Ужасный сральник, — возмутилась девушка и села, прижавшись к мужчине.

Тот нагнулся, словно хотел завязать шнурок или поправить носок.

— Товар находится за кафе. Парень в библиотеке заберет его у вас завтра вечером после восьми, перед закрытием. Не заставляйте их ждать.

Библиотека? Вероятно, он имел и виду библиотеку в Дитмарше, но у меня не было времени выяснять подробности.

— За кафе?

— Выйдите на парковку, — подсказала девушка. — обойдите закусочную. За мусорным баком есть старый пень. Переверните его. Он пустой. Товар находится внутри. Затем поставьте пень на место.

Я ждала.

— Вы шутите?

— Правда, неплохо придумано? — с самодовольным видом спросил мужчина и улыбнулся впервые за время разговора. — Я видел это в одной передаче про историю.

В тусклом свете, льющемся из окон кафе, я отыскала пень и засунула в него руку. Нащупала мешочек и вытащила. В машине внимательно рассмотрела его. Внутри было не меньше пятисот пилюль. Я выехала с парковки. Мне ужасно хотелось в туалет, но я боялась возвращаться в кафе, где девушка и высокий мужчина доедали свои западные омлеты. Дома я открыла пакетик и внимательно изучила содержимое. Целый набор красных, желтых и зеленых таблеток, круглых и продолговатых, некоторые помечены номерами. Я не ожидала, что пилюль будет так много.

Девушка велела набить их в презерватив, завязать его ниткой и засунуть себе во влагалище так, чтобы нитка свисала вниз.

«Никто не сможет дернуть за веревочку, кроме тебя», — так она завершила инструктаж.

Я понимала, что была новичком в этом деле. Но они явно ожидали снова увидеть меня. Чтобы продолжить сотрудничество.

Я спрятала мешочек в ящик для белья, где хранила свои драгоценности, и надела домашние брюки. Я почистила зубы, хотя трудно было представить, что кому-то придет в голову чистить зубы после всего, что пришлось пережить за этот день. Лежа в кровати, я бессмысленно переключала каналы телевизора, чувствуя себя слишком усталой, чтобы читать. Мое сердце бешено колотилось, я никак не могла уснуть. Ужасно хотелось позвонить брату Майку или даже Рею Маккею и поговорить с кем-то, кто мог бы понять, каким сложным и порой двусмысленным бывает наш мир. В конце концов я призвала на помощь химию и приняла две таблетки снотворного. Вскоре уснула мертвецким сном.

Глава 30

Джошу снился отец. Они сидели в ресторане, полном мужчин, и целовались. Другие посетители были геями, но, несмотря на легкое смущение, Джош сразу объяснил себе, что их с отцом это не касается, они всего лишь отец и сын. Их близкие, нежные, интимные чувства вполне естественны. И все это понимают.

Однако после пробуждения все утро он ходил подавленным и расстроенным из-за странного сна. Ему казалось, он все еще чувствует, как щетина на подбородке отца царапает ему лицо, видит его благосклонную улыбку. Затем, примерно в десять часов утра, когда мыл пол в комнате для медперсонала, Джош наконец сделал вывод. Он дался ему нелегко. Это был сон о его желании обрести любовь отца, а не о гомосексуальном влечении. Во сне его окружали мужчины намного старше, от них он зависел и боялся их. Кроме того, Джош уже полтора года не целовал девушку. Оказавшись в тюрьме, он многого лишился, но больше всего переживал из-за отсутствия общения с противоположным полом. И дело не только в сексе. Больше всего ему недоставало чувства привязанности и любви. Он тосковал по нежным прикосновениям, переживал из-за непонимания отца. Все эти чувства нашли отражение во сне.

После обеда Рой заглянул к нему в камеру, но не зашел, а остался стоять в дверях.

— Пора заняться делом, — объявил он. — Хватит уже ходить вокруг да около.

Джош ждал, пока он объяснится.

— Я хочу, чтобы ты рисовал для меня, — продолжал Рой. — Как в свое время Кроули. Мы с ним неплохо заработали. Я был его посредником. Ты, наверное, еще не знаешь, как полезно иметь посредника. Тебе не нужно ни о чем тревожиться. Нет необходимости переживать по пустякам. Посредник тебя всегда прикроет.

Джош подумал, что Рой плохо справился со своей работой и не смог защитить Кроули. Но не это стало причиной отказа.

— Я не хочу рисовать ни для тебя, ни для кого-нибудь еще.

Временами ему хотелось бросить рисование. Брат Майк утверждал, что у него Божий дар, но Джош боялся, что, напротив, его талант подобен червоточине, вирусу, поразившему его прогнивший мозг.

Джош думал, что скорее всего Рой сейчас отпустит ехидную шутку, а затем явится снова и повторит попытку. Он не ожидал увидеть такую обиду на лице Роя. Пожилой мужчина открыл рот и посмотрел на него, потрясенный.

— Я не верю своим ушам. — проговорил Рой. — И это после того, как я оказал тебе поддержку? После всего, что я сделал, пытаясь сберечь тебя? Я спас тебя от Элгина. Спас от Льюиса Купера. Я шесть дней копался в твоих бумагах, словно какой-нибудь Перри Мейсон[5]. И что я получил взамен?

Он развернулся, придерживая свою деревянную ногу, и ушел прочь.

* * *

Прошло около часа, а Джош все еще размышлял о странной реакции Роя. Вдруг у него над ухом прогремел чей-то голос:

— К тебе посетитель.

В дверях стоял надзиратель. Пришлось подчиниться. Джош тяжело поднялся и натянул кроссовки без шнурков.

Его мать сейчас находилась во Флориде. Уехала после Нового года и собиралась провести там месяц. Неужели вернулась так быстро? Что-то произошло? Надзиратель сказал, что не станет провожать его в комнату для свиданий. Джош, привыкший, что его всегда конвоировали, немного поколебался, но затем все-таки пошел. На улице было холодно. Во дворе гуляли несколько матерых уголовников. Одни из них ходили кругами по занесенной снегом земле, другие курили на специально выделенной площадке.

В тюрьме имелось три вида помещений для свиданий. Заключенные, чьи физические контакты были ограничены, могли встречаться с посетителями в комнате со старомодными длинными столами и стеклом, отгораживавшим зэков от визитеров. Для встреч с адвокатами и членами семей существовали отдельные комнаты. А еще был большой зал, где стояли столы разной формы и складные стулья. Туда и направился Джош. Стоя в дверях, он с волнением высматривал мать. За двумя большими столами расположились семейные пары. Пока супруги наслаждались редкой возможностью побыть друг с другом, их дети, спотыкаясь и падая, неуклюже бродили по залу. Пожилой седовласый мужчина сидел за маленьким столиком и играл в карты с заключенным средних лет, скорее всего сыном. В противоположном конце помещения сидела парочка. Они так прижимались друг к другу, что казалось, еще минута — и женщина заберется на колени к мужчине. До Джоша доносились самые разные звуки: приглушенные голоса, всхлипывания и смех, хруст пакетиков чипсов и тишина, которая вдруг воцарялась на несколько мгновений.

Но матери он так и не увидел. Подумал, что она ожидает его в соседней комнате. Тревога начала нарастать, и он почувствовал странную легкость в руках. Что-то не так. Он заметил молодую женщину, которая махнула кому-то рукой, но не обратил на нее внимания. Надзиратель за столом даже не оторвался от газеты. Джош направился к нему, но вдруг споткнулся и замер, когда чья-то рука легла ему на грудь. Перед ним стояла девушка, которая махала рукой. Он пытался обойти ее, но рука девушки еще крепче прижалась к его груди. Она улыбнулась, сказала, что рада его видеть, и обняла за талию, будто он дерево, а она — маленький ребенок. От ее волос исходил сладковатый запах духов, и он вдруг понял, что она не случайно оказалась рядом с ним. Она пришла к нему. И он оказался здесь, чтобы встретиться с ней. Не с матерью. А с ней. С девушкой, которую никогда раньше не видел.

Словно играя роль, которой не знал, Джош позволил ей взять себя за руку и прошел к столу в кирпичной нише у окна рядом со стеллажами для журналов. Они сели друг против друга, как влюбленная пара. Она сжимала пальцы его в своих ладонях. Затем обратилась к нему по имени:

— Что ты чувствуешь, Джош? Ты ведь уже давно не прикасался к девушке?

Он словно потерялся в ее больших темных блестящих глазах. Темные волосы, разделенные на прямой пробор, и чуть смугловатая кожа. Не красавица, но очень привлекательная девушка. Миниатюрная — рост чуть выше полутора метров, аккуратная фигурка. Куртка нараспашку, с пестрой подкладкой и капюшоном, отороченным серым мехом, очень шла девушке. Под курткой виднелась фиолетовая блузка с оборочками и глубоким вырезом на груди. Она еще сильнее сжала его руки и откинулась на спинку стула.

— Я много слышала о тебе, — произнесла она. — От Билли.

Его сердце подскочило как мячик, а по желудку разлилось тепло. Фентон рассказал ей о нем? Интересно, а она знает, что он сделал со своей девушкой? Или ей все равно?

Она улыбнулась и сняла куртку.

— Как тебя зовут? — спросил Джош. Он боялся, что этот вопрос разрушит заклятие и все изменится. Но она по-прежнему смотрела на него с улыбкой.

— Диана. Но зови меня просто Ди.

— Ты уже бывала здесь прежде?

Она улыбнулась так, словно это был самый интригующий и щекотливый вопрос, который ей задавали, но ничего не ответила.

— Хочешь поиграть в карты?

Он пробормотал, что не отказался бы, тогда она высвободила свои руки и подошла к полке, где хранились игры. Она точно знала, куда идти. Когда нагнулась и ее джинсы немного спустились вниз, Джош заметил татуировку в виде дракона у нее на копчике. На ней были блестящие, свободно зашнурованные белые кроссовки. Он обратил внимание, что сидящий за своим столом надзиратель не сводил с нее глаз. Затем Ди стала раздавать карты.

Играли минут двадцать. Ди объяснила правила. Они смеялись, когда он проигрывал и когда стал выигрывать. Джош вдруг почувствовал, как носок ее кроссовки уперся ему в голень, но не убрал ногу. Прикосновение ее ноги было одновременно легким и настойчивым. Затем она положила свою ногу ему на ногу. Они говорили о ее неприятностях с машиной, о ее сестре и о супермаркете рядом с ее домом. Затем Ди попросила принести горячий шоколад.

Раздаточный автомат находился в коридоре рядом со столом надзирателя и неподалеку от туалетов. Но чтобы попасть в туалет, нужен ключ. Джош смутился. За него всегда платила мать. Он признался Ди, что у него нет денег на автомат. Она порылась в кармане джинсов и вытащила смятую долларовую купюру. Стаканчик горячего напитка стоил пятьдесят центов. Получается, Ди знала об этом. Джош взял купюру, пробрался через лабиринт из столов, миновал надзирателя и вышел в коридор. Он попытался скормить доллар автомату. Тот зажужжал, но не принял купюру. Джош вытащил ее, потер о край металлического выступа и снова засунул в автомат. Неожиданно Ди подошла к нему сзади. В руке она держала ключ от уборной.

Джош повернулся к ней. Хотел спросить, правильно ли заказал напиток, но сдержался. Ди больше не улыбалась, ее лицо приобрело мечтательно-серьезное выражение. Она протянула руку и дотронулась до его щеки, провела большим пальцем по его скуле, коснулась мочки уха, а затем обхватила его затылок. Притянув к себе голову Джоша, она прижалась к его рту своими мокрыми губами, обдала горячим дыханием, дотронулась теплым языком. Глядя ему в глаза, нежно погладила его подбородок, после чего засунула пальцы в рот и вытащила жвачку.

Когда она прильнула к нему, Джош ожидал, что последуют новые поцелуи, но ее рука скользнула вниз и легла ему на ширинку. Он почувствовал, как ее пальцы дотронулись до его затвердевшего члена и коснулись яичек. Она еще крепче прижалась к нему, а ее рука продолжила «исследование», лаская, тиская и сжимая. И вдруг резкая боль пронзила его. Ди немного надавила пальцами. Боль усилилась, а затем отпустила. Ее рука скользнула вниз, пальцы снова сжали его яички и погладили член. Еще несколько секунд она стояла рядом, прижимаясь к его груди, а затем проскользнула в уборную.

Джош устало прислонился к автомату, на глазах у него выступили слезы. Огляделся, но никого не увидел. Вспомнил, зачем вообще здесь оказался. Нажал кнопку и стал ждать, пока стакан наполнится горячим шоколадом, после чего вытащил его и снова нажал на кнопку. Как и полагается хорошему мальчику, он отнес оба стакана в зал и поставил их на стол. Чувствовал себя так, словно ему в задницу угодил мячик для гольфа. Наверное, это было забавно, но сердце бешено колотилось.

Потягивая горячий шоколад, он ждал возвращения Ди. Когда стакан наполовину опустел, Джош решил, что она уже больше не вернется, и в этот момент девушка появилась перед ним. Теперь она вела себя спокойнее. Все еще мило улыбалась, но от ее прежней энергичности не осталось и следа. Она взяла колоду карт и стала тасовать их.

— Мне пора. — сказала она после того, как они сыграли еще одну партию. — Ты нравишься Билли. Он просил передать, что в будущем тебя ждет много приятных сюрпризов. И я с удовольствием встретилась бы с тобой еще раз, возможно, даже в комнате для личных свиданий.

— Я тоже хотел бы этого, — с трудом пробормотал Джош.

— Завтра вечером, в библиотеке, — сказала она, — ты принесешь Билли маленькую посылку.

Она потерта тыльную сторону ладони, где обычно ставили печать невидимыми чернилами. Надев куртку, крепко обняла его и не отпускала, пока надзиратель не сделал замечание и не велел им воздержаться от близких контактов.

Ее сладковатый запах опьянял. Джош пошел в другую сторону, мимо стола с надзирателями. Два надзирателя у металлоискателя обыскали его. Один из них сказал:

«Я и раньше видел эту горячую сучку».

Но к тому моменту Джош уже ушел. Пока он шагал через двор, его лицо было красным, и он пребывал в замешательстве. Вечер только наступил, а на улице было уже темно как ночью. Джош чувствовал себя одиноким, свободным и полным надежды. Он добрался до лазарета и едва взглянул на надзирателя, ожидая, пока ему откроют дверь. Затем вошел в коридор.

Скоро должен начаться ужин. Джош собирался посидеть немного в камере, а потом пойти есть. Но, войдя в камеру, он замер от неожиданности. На койке сидел Рой и держал в руках его рисунки. Настроение у Роя было приподнятое, он буквально светился от радости. Сердце у Джоша ушло в пятки.

— Как ты думаешь, Джош, кто подсказал Кроули, куда прятать свои рисунки? — спросил Рой. — Ты должен был придумать другой тайник.

— Это моя камера, Рой! — задыхаясь, воскликнул Джош.

Рой и бровью не повел.

— Теперь я понимаю, почему тебя упрятали сюда.

Рой мял в руках рисунки. Джош хотел отнять их. Вырвать у него из рук. Но он ничего не сделал, просто стоял и ждал.

— Здесь ты ее трахаешь. А здесь закалываешь ножом. А здесь она сосет твой член, пока ты держишь пистолет у ее виска. Какой у тебя, оказывается, здоровый хрен. Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу тебе это, но ты — премерзкий тип, Джош.

— Это не имеет отношения к реальности.

Рой рассмеялся.

— Ты когда-нибудь проходил тест Роршаха, мой мальчик?

Джош проигнорировал вопрос.

— Не стану скрывать, каждая чернильная клякса на бумаге напоминает мне п…ду. Но ты, конечно, в этом не признаешься, хотя давно уже свихнулся на почве секса. Поэтому на приеме у психоаналитика ты скажешь, что видишь тарелку с горячей лазаньей или открытый сандвич с ростбифом. — Он замолчал и улыбнулся. — У тебя ведь все мозги забиты лазаньей, не так ли? — Он с укором покачал головой и усмехнулся.

Рой встал и засунул рисунки себе в карман.

— Как бы там ни было, — Рой вздохнул, — но мне больше не нужно сюсюкаться с тобой, хотя это было даже приятно. Теперь я знаю отличный способ, как оказать на тебя давление. Я ведь могу показать твои рисунки ребятам, надзирателям или заключенным, на которых они произведут впечатление, твоя жизнь превратится в ад. Думаю, ты меня понимаешь. Так что самое время пересмотреть наши отношения. Я бы с радостью и дальше повалял с тобой дурака, потому что люблю людей независимо от их характера или настроения. Но время поджимает, и я должен делать дело. Поэтому мне нужна твоя особая помощь. Содействие, если хочешь. Ты понимаешь, о чем я? Завтра поговорим о работе, которую ты делал для Кроули, и я расскажу, что ты должен будешь сделать для меня.

Рой ушел, и вскоре послышался звонок, извещающий о начале ужина. Джош остался в камере. Просто лежал на койке. Чувствовал, что становится тяжело дышать. Прошел час. Спазмы в животе усилились. Он пытался убедить себя, что это от волнения, а не потому, что шарик с кокаином взорвался в его кишечнике. Вероятно, он должен был вытащить его? Но Джош не знал, как это делается, а затем неожиданно почувствовал непреодолимое желание опорожниться и бросился к унитазу. Усевшись на холодный металл, он едва не потерял сознание от боли, когда инородный предмет вышел из него.

«Вот и все», — подумал он и содрогнулся при мысли о том, что его ожидало.

Надежда подобна выбросу адреналина. Сначала твое сердце бешено стучит в груди, а потом приходится разгребать собственное говно. Джош встал на колени и принялся искать. Он сам не знал, что именно ему нужно, но подозревал, что это должен быть достаточно большой предмет. К горлу подкатывала тошнота, изо рта текла слюна, из глаз — слезы, но он не мог подвести Фентона. Каждый подарок имеет свою цену. Не заводи друзей. Так говорила ему офицер Уильямс. Тебе не нужны друзья.

Наконец его пальцы наткнулись на маленький сверток. Больше он ничего не смог отыскать. Он вымыл этот предмет в раковине. У него на ладони лежала пластиковая упаковка, напоминающая деформированный шарик дли пинг-понга или искусственное яйцо, которое он снес, как курица. Джош вполне мог раздавить его, но не посмел. Да и не хотелось. Он спрятал яйцо у себя на полке за стопкой писем и стал снова и снова мыть руки.

Мысли бешено крутились в голове. Ему было стыдно за свои рисунки. К тому времени, когда наступило время закрывать камеры, он понял, что больше не может это выносить. Двери с грохотом закрывались одна за другой: бум, бум, бум. Он подскочил к своей двери в тот момент, когда надзиратель собирался запереть ее на ключ, и начал кричать. Надзиратель налег на дверь, чтобы закрыть ее, и прищемил Джошу пальцы. Юноша просунул руку через щель и получил дубинкой по костяшкам. Когда он прижался лицом к дверному проему, дубинка с силой толкнула его в скулу под глазом. Он рухнул на пол. Перед глазами потемнело. Он закрыл лицо перепачканными кровью руками. Поднявшись, Джош принялся все громить. Он срывал полки, разбросал одежду, книги и письма. Схватившись за стол, сорвал болты и поднял его. Он бил ногами о стены. Колотил о дверь стулом, пока тот не разлетелся на куски. Он сломал свою койку. Выл, громил и крушил все вокруг. Затем в камеру ворвались надзиратели. Они окружили его со всех сторон, повалили, стали душить, а он отчаянно отбивался.

Глава 31

Я крепко спала всю ночь и на следующее утро проснулась от звонка будильника. С трудом отыскала часы и перекатилась на другую сторону кровати. Во рту у меня пересохло, а тело отказывалось подчиняться мозгу. Потянувшись, я вспомнила о странных событиях прошлой ночи. Сначала подумала, что это всего лишь сон. Но затем с ужасом осознала, что все произошло на самом деле.

Пятнадцать минут спустя я уже сидела в туалете, обхватив голову руками. Мои босые ноги стояли на холодном линолеуме. Я вытащила из шкафчика старый презерватив, разорвала упаковку и достала его. Он был тонким и ребристым — бесполезный компромисс между попыткой получить удовольствие и чувством защищенности. Дрожащими руками я пересыпала туда пилюли, пока он не стал похож на заполненный галькой носок. Я встала, прислонилась к стене, подняла ногу, как собака, и засунула его в свое тело.

Затем я надела форму и отправилась в Дитмарш. Все мои мысли были только о библиотеке. Я должна каким-то образом попасть туда до девяти вечера. С трудом заставила себя выйти из машины. Мне всего-то и нужно было войти на территорию тюрьмы через северные ворота, улыбнуться дежурному Джонсу и пройти через металлоискатели. Джонс подождал, пока я зайду внутрь, затем сказал, что я должна явиться в административный корпус. Мое лицо будто окаменело. Я чувствовала себя как загнанный в ловушку маленький зверек.

Смотритель Поллок принял меня в своем кабинете и попросил закрыть за собой дверь. Этот седовласый, коротко стриженный мужчина отрабатывал последние дни перед выходом на пенсию. Простой солдат, который прекрасно знал, что правильно, а что — нет, и считал законопослушность, уважение к чинам и разумный карьеризм главными добродетелями, помогающими в его весьма успешной жизни. Он сообщил, что меня хотела видеть Мелинда Рейзнер — детектив из тюремной полиции. Я, как ребенок, почувствовала соблазн обо всем ему рассказать, во всем признаться и попросить прошения. Но вместо этого спросила, почему вызвали именно меня.

— А я откуда знаю? Возможно, хотят расспросить о твоем дружке Хэдли. Всем же интересно, из-за чего у вас кончилась любовь.

Я вспомнила о видеозаписи и о предположениях Маккея, почему ее до сих пор не предъявили. Убедив себя, что встреча с Мелиндой не имеет отношения к находящимся внутри меня наркотикам, я вышла из кабинета с уверенным и решительным видом, абсолютно не соответствующим моим истинным переживаниям.

Офис тюремной полиции располагался в старой резиденции начальника тюрьмы, позади лазарета. За все время работы надзирателем я ни разу не проходила через эту хорошо охраняемую дверь. Я провожала зэков до входа и передавала их одному из детективов или следователей, после чего ждала, когда закончится допрос. Не раз наблюдала, как зэки заходили внутрь с самодовольным видом, а возвращались тихими и встревоженными. Я, как и все остальные, всегда считала, что они виноваты или по крайней мере владеют информацией, которая делает их соучастниками преступлений. И, как большинство надзирателей, я считала, что в обмен на помощь за сотрудничество они с радостью донесут на своих приятелей-заключенных.

Дверь открыл человек, напоминающий скорее «слабую сестричку», чем офицера охраны. Он уже был информирован о моем визите. Но детектив Рейзнер пока не могла меня принять. Он говорил быстро и выглядел взволнованным. Пожав плечами, с сочувствием улыбнулся мне:

— Вы же знаете, как это бывает. Сегодня нам придется работать допоздна.

Он провел меня в кабинет Мелинды. Обстановка отличалась аскетизмом: стол, компьютер, четыре шкафа для хранения документов. Никаких безделушек. Никаких личных вещей. На длинном раскладном столе разбросаны стопки бумаг, рядом с монитором виднелись провода.

— Вы можете подождать несколько минут?

Я кивнула, и он тихо захлопнул за мной дверь.

Безжизненный флуоресцентный свет нагонял тоску. Чтобы немного отвлечься, я стала разглядывать комнату. На стенах памятки, повсюду разложены официальные бумаги. График всех личных встреч и визитов членов семей заключенных за последние три месяца. Список правонарушений, за которые посетители могут быть арестованы и привлечены к ответственности, — точно такой же висит на информационной доске у северных ворот.

Я увидела ящик для хранения улик и заглянула туда. Там хранилась коллекция самодельного оружия. Длинный пластиковый тюбик с заостренным концом: возможно, когда-то это была одноразовая тарелка, которую украли из столовой, расплавили в микроволновке, свернули, изготовив предмет, до смешного похожий на смертоносный вибратор. Короткая алюминиевая трубка с привязанной к ней пластичной лентой, служившая рогаткой для стрельбы дротиками. Да, зэки большие выдумщики, когда у них много свободного времени. Возьмите страх, алчность, зависть и ненависть, добавьте немного безумия и хорошенько перемешайте.

На глаза мне попался отчет о вскрытии Кроули.

Я не удержалась и взяла его в руки. У меня появилась смутная надежда, что Мелинда пригласила меня из-за Кроули. Отчет содержал совсем немного информации, лишь с полдюжины фотографий и несколько незначительных деталей. В ходе вскрытия было выявлено нарушение функции печени, вызванное запущенным гепатитом С. А также язва двенадцатиперстной кишки. Этого было достаточно, чтобы поставить под сомнение эффективность медицинского обслуживания в тюрьме. Далее следовала более интересная информация о том, что у погибшего были выявлены частичная гипотермия и острая асфиксия. А также ожоги третьей степени на груди и лице. И сто тридцать семь гематом.

Через десять минут дверь открылась, и на пороге появилась Мелинда в сопровождении пожилой женщины.

— Ты уже здесь? — с удивлением спросила она, увидев меня, но тут же сменила тон и представила мне вошедшую: — Это Синтия, она давно здесь работает и знает больше, чем все мы, вместе взятые.

На Синтии были голубые джинсы и клетчатая рубашка. Она сказала Мелинде, что по горло сыта этим дерьмом. В отличие от нее Мелинда напоминала бизнес-леди, возглавляющую крупную корпорацию. Она предложила Синтии продолжить чуть позже, и Синтия ушла.

Мелинда закрыла дверь, ее расслабленный и немного усталый вид снова внушил мне надежду.

— Извини. Тяжелый выдался вечер. Ты здесь бывала прежде?

— Только провожала заключенных. — Я сосредоточилась и приготовилась ко всему, стараясь держаться непринужденно, быть дружелюбной и попытаться расположить Мелинду к себе. Я постоянно видела, как зэки ведут себя подобным образом.

— Спасибо, что пришла. Не каждый надзиратель согласился бы заглянуть ко мне, — продолжала Мелинда. — Я давно хотела поговорить с тобой о деле Кроули. Но у меня совершенно не было свободного времени.

Кроули. Я с радостью обсудила бы эту тему. Я была бы благодарна Богу, если бы речь шла только о Кроули.

— Но теперь у меня появился новый повод для беседы.

Я ждала, опасаясь, что моя рука будет дрожать, когда я поднесу ее к лицу.

— Какой именно?

— Оказывается, у тебя здесь есть поклонник.

— Поклонник?

— Да. Кое-кто хочет повидаться с тобой. И только с тобой.

— Кто?

— Заключенный по имени Джош Рифф.

— Мальчик из лазарета? — Даже я услышала, насколько фальшиво звучит мой голос.

— Прошлой ночью произошел неприятный инцидент, — нерешительно проговорила Мелинда, и я заметила, что она старательно подбирает слова. — Надзиратели услышали крики, прибежали в его камеру и увидели, как он все крушит. Он отказался успокоиться, поэтому пришлось нейтрализовать его, чтобы случайно не причинил себе вред. В конце концов его временно поместили в безопасную комнату.

Я прекрасно понимала, что это значит. Обитые резиной стены, смирительная рубашка. Возможно, ему дали успокоительное. И не исключено, что прежде хорошенько избили.

— Когда его камеру обыскивали — это стандартная процедура в подобных случаях, — нам удалось кое-что обнаружить.

Она продемонстрировала мне прозрачный пакет. Внутри лежал раздавленный пластиковый шарик, из которого высыпался белый порошок.

— Он сознался, что это наркотики. Сказал, что должен был отнести их в библиотеку. Но нам не удалось узнать подробностей. Кто передал их ему и кому он собирался отдать наркотики. Однако он сказал, что хотел бы поговорить с тобой.

— Библиотека.

— Придется установить наблюдение за этим местом. В последнее время мы следили за складом, после того как обнаружили сверток с наркотиками в юго-западной стене тюрьмы. Вчера вечером мы установили в библиотеке камеру видеонаблюдения. Надеюсь, нам удастся выяснить, как происходит передача наркотиков.

Через час я могла оказаться там. Хорошо представила, какое видео могло бы получиться. Перед глазами у меня возникла картинка, как надзиратель в форме нерешительно входит в библиотеку и с волнением передает товар.

— Ты поговоришь с ним? Он напуган и не хочет ничего нам рассказывать. Но я должна выяснить, что ему известно и в какую историю он втянут. Возможно, тебе удастся уговорить его стать нашим постоянным информатором.

Мне совершенно не хотелось этого делать. Только не таким образом. Возникло желание поскорее уйти отсюда.

— Я знаю, что это не входит в твои должностные обязанности, — продолжала Мелинда, — но, надеюсь, ты не откажешься нам помочь. Тебе нечего бояться, это нигде не будет зафиксировано, и никто ничего не узнает. Просто дружеская беседа. Попробуй убедить его сотрудничать с нами. Он так хотел тебя увидеть.

— Хорошо, — отозвалась я, но это не означало «да». Мне нужно было время, чтобы подумать, однако Мелинда неправильно поняла мои слова.

— Вот и славно. Я знала, что ты согласишься. Сейчас я тебе дам пару советов, как вести допрос. Говори мало, слушай много. Обычно люди не могут долго молчать. Это вызывает у них чувство неловкости. Для них естественно заполнять чем-то паузы. И хороший следователь всегда пользуется этим. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я кивнула.

— Тогда давай сразу перейдем к делу. Тебе не нужно в туалет?

Я кивнула. Это казалось мне полным безумием, но я хотела поскорее вытащить из себя наркотики.

Глава 32

Его лицо отекло, глаз был подбит, а толстая распухшая губа напоминала кусок сырого мяса. Ом казался одновременно старше и младше своих лет. Я вспоминала, как мы сидели вместе в машине, но теперь тот день казался мне таким далеким, словно это произошло в другой жизни.

Я понимала, что должна расположить его к себе. Проявить сочувствие и симпатию, которых не испытывала.

— Как твое лицо? — спросила я. — С тобой все в порядке? — Я заботливо наклонила голову. Но мое сердце было подобно камню. Я надеялась, что за нами никто не следит. Мелинда сказала, что камера выключена, но красная надпись на каждой стене гласила: «За вами ведется наблюдение», — и я не знала, кому доверять: Мелинде или надписи.

Он поднял голову и моргнул распухшим веком.

— Спасибо, что пришли повидать меня. — Его голос был напряженным и охрипшим от усталости. — Дела у меня совсем плохи.

— Вероятно, на то есть веские причины. — Я старалась, чтобы мой тон был сдержанным и рассудительным, но голос все равно немного срывался.

— Мне нужна помощь, — сказал он. — Я совсем запутался.

Очередная хитрая уловка зэка? Им ничего не стоит одурачить тебя так, что ты потом не сможешь разобраться, что правда, а что — ложь.

— Я не знаю, Джош. Мне кажется, ты и сам неплохо справляешься. У тебя появились друзья.

— Что вы имеете в виду?

— Джош, в твоей камере нашли столько кокаина, что вся тюрьма могла кайфовать на нем целую неделю.

— Думаете, я специально?

— Значит, тебя кто-то заставил?

— В общем, да. — Он рассмеялся. Затем его лицо снова помрачнело, и он поднес дрожащую руку ко лбу.

— В чем дело? — Я почувствовала раздражение из-за шутки, которую не поняла.

— Я хочу, чтобы меня перевели из лазарета к остальным. Хочу жить как все. Хочу, чтобы меня поместили в блок «Б», на третий ярус. Там есть люди, которые могли бы позаботиться обо мне.

Я не смогла скрыть удивления.

— Кроули тоже думал, что я сошел с ума, если не хочу оставаться в лазарете. Он сказал, что я просто не понимаю, как мне повезло. Но они не случайно отправили меня туда.

— Кто они?

Джош молчал. Я ждала.

— Смотритель Уоллес. И Рой.

— О чем ты говоришь? — Я сомневалась, что хочу узнать еще что-то об Уоллесе.

Джош показал на свое распухшее лицо.

— Рой не болен. У него течет из уха кровь, когда он бьет себя по голове. Он специально так поступает, а доктор не может понять, в чем дело, и поэтому его все не выпускают. И он все время давит на меня. Постоянно спрашивает о Кроули. О комиксе, который я показывал вам в машине. Хочет, чтобы я вспомнил, что там было нарисовано. И я боюсь, что, даже если расскажу, все равно закончу, как Кроули или Элгин.

— А при чем тут Элгин?

Лицо у Джоша вытянулось, я заметила, как по нему пробежала судорога тревоги. Или страха. Он не ответил.

— Джош, я ничего не понимаю. При чем здесь комикс? Почему Рой или кто-то еще могут причинить тебе из-за него вред?

— Рой сказал, что комикс — не что иное, как карта сокровищ.

Я откинулась на спинку стула. На моем лбу залегли глубокие морщины, выдающие мой истинный возраст. Безумные, авантюрные фантазии глупого мальчика потрясли меня до глубины души.

— Сокровищ?

Он кивнул.

— Может, поэтому твой друг Кроули и написал слово «копай» на двери старого изолятора?

— Он написал слово «копай»? — Глаза юноши расширились.

— Чтобы выкопать сокровища. Ты хоть понимаешь, как нелепо это звучит?

— Мне все равно, верите вы или нет. — пробормотал он.

Мне хотелось оставить Джоша и уйти. Выйти через главные ворота и поскорее убраться подальше от этого места.

— Сам посуди, как я могу поверить? — спросила я.

Он снова пожал плечами.

— Если хочешь, чтобы я поверила тебе, ты должен обо всем мне рассказать.

— Но как я могу рассказать, если вы меня не понимаете?

— Джош, мы оба знаем: тебе известно намного больше, чем ты говоришь.

— Хорошо, — признался он. — Я знаю вот что: Рой — это не Рой.

Я не сразу нашлась, что сказать.

— Что ты хочешь сказать?

— Вы считаете Роя жирным одноногим вонючим старикашкой, который любит отпускать дурацкие шутки, не так ли? А на самом деле он все здесь контролирует. Вся власть находится в его руках. Он все здесь организует. И я думаю, что рисунки Кроули, которые он делал для него, были своего рода посланием.

— О чем же были эти послания?

— О деньгах.

Я впервые почувствовала, что он говорит правду. Это был уже не бред о пророке в тюрьме, которым потчевал меня брат Майк, это уже было что-то стоящее.

— В каком смысле о деньгах?

— Не знаю.

— Господи, — вздохнула я. На меня снова накатила усталость, и я стала соображать, как вытянуть из него побольше за оставшееся время. — Как думаешь, ты смог бы воспроизвести рисунки по памяти? И объяснить, что это значит?

Джош поднял глаза.

— Я пытался отдать вам комикс, — злобно прошептал он. — Если бы вы поверили мне тогда, ничего бы не случилось.

Я увидела в его глазах упрек и легкие проблески ужаса. Он умолял меня. Я вспомнила о ботинках, привязанных к зарешеченному окошку, которое называли Решетка Нищего. Мое воображение нарисовало протянутые руки и хорошо одетых людей, которые проходят мимо, опасаясь, что просители могут дотронуться до них. Постепенно я начала все понимать. Потребность в сострадании оказалась сильнее жажды наживы.

И осознание этого немного смягчило меня.

— Почему ты хочешь, чтобы тебя перевели на третий ярус блока «Б»? Это же участок Фентона. Или думаешь, он будет защищать тебя?

Джош снял марлю со лба и смял ее в руке.

— Он обещал.

— Кто дал тебе наркотики, Джош? Просто назови имя.

— Я не могу, — прошептал Джош. — Не могу предать его.

— Так это был Фентон?

Он ничего не ответил. Лишь моргнул глазами, и я поняла, что права. Но я тоже не могла сдать Фентона, потому что сама участвовала в подобном деле.

— Понимаю, — продолжила я, — ты напуган. Но мы ведь можем сказать, что это был Рой Дакетт. Ты много общался с ним. Это очень даже вероятно.

— Хорошо. — Джош поморщился, словно ощутив бессмысленность подобного компромисса. — У нас должно получиться. Я постараюсь.

— Тебе ничего не нужно делать, — предупредила я. — Главное, не рискуй жизнью и постарайся не вляпаться в какую-нибудь историю.

— Я хочу сидеть с остальными, — повторил Джош.

— Сделаю все, что в моих силах.

— И поскорее. — попросил он. — Пожалуйста.

Глава 33

Мелинда разлила кофе в высокие кружки и добавила сливки, которые не портились при комнатной температуре. Раскачиваясь на стуле, она ждала, пока я поделюсь с ней полученной информацией.

К тому моменту, когда я вышла из комнаты Джоша, я чувствовала себя вымотанной и больной. С трудом переставляла ноги. От долгого сидения в неудобной позе ломило ребра. К тому же у меня нарушился слух. Я чувствовала себя так, словно кто-то ударил меня по ушам, и никак не могла прийти в себя.

— Не уверена, что правильно поняла все, что он мне попытался сказать. — Я замолчала, будто внезапно смутившись. — Да и можно ли полагаться на информацию зэка? — Я задумалась, что сказать и как обвинить Роя. И вместе с тем я должна объяснить свое замешательство. — Они — прирожденные лжецы. Всегда говорят тебе то, что ты хочешь услышать.

— Разумеется, так оно и есть. — согласилась Мелинда. — Как там говорится? У преступлений, совершенных в аду, не бывает свидетелей-ангелов. Умение найти человека, который расскажет, как все обстояло на самом деле, — самый большой и чудесный секрет успешной работы детектива. Затем ты подкрепляешь эти показания уликами. Но никто не станет давать тебе информацию безвозмездно. Все хотят особого к себе отношения или каких-нибудь услуг. Или требуют, чтобы мы закрывали глаза на их незаконную деятельность. Всегда есть риск, что тебя обманут. Но самые лучшие сведения я получаю от заключенных или от людей из их окружения, которые преследуют свои личные цели.

— Интересно какие?

Мелинда улыбнулась.

— Вот, например, на прошлой неделе был показательный случай. Мне позвонила женщина и сообщила о поставке наркотиков в Дитмарш, которая осуществлялась через посетителей одного из заключенных. Оказалось, в тот же день зэк, чье имя она назвала, имел личное свидание с другой женщиной. Когда оно закончилось, мы изолировали заключенного и стали ждать, пока из него выйдет контейнер с пилюлями.

Я старалась не думать о презервативе с таблетками у меня в кармане. Он был завернут в тряпку, словно грязное доказательство недозволенного секса. Содержимое было примерно тем же, но на этот раз передача не состоялась.

— Но ради чего женщина предоставила информацию? Может, расскажешь, какие у нее были мотивы?

Мелинда задумалась и лишь потом ответила мне:

— Ты хочешь знать, не заключала ли я с ней сделку? Например, не помогла ли устранить конкурента другого поставщика? Конечно, я всегда спрашиваю, ради чего человек идет на такое. Но в данном случае все было предельно ясно. Нам звонила жена зэка. Она выдала мужа, который завел себе новую подружку. Так что мы не нарушили наших основных принципов. Но всякий раз, когда идем на сотрудничество с теми, кто готов предоставить нам сведения, мы задаемся вопросом: как далеко мы можем зайти, пытаясь пресечь поставки наркотиков?

Какие разные взгляды на жизнь. С точки зрения Мелинды, все делится на черное и белое. Руддик же считает, что повсюду царит путаница.

— Так что тебе сказал Джош? — вернула меня на землю Мелинда. — Сообщил что-нибудь ценное?

— Сказал, что получил наркотики от Роя Дакетта, — запинаясь, проговорила я. Несмотря на все мои старания, я говорила нерешительно, было видно, что я лгу. И все же она внимательно слушала меня. — Он говорит, что Рой заставляет самых слабых зэков проносить наркотики, а его люди за пределами тюрьмы оказывают давление на членов их семей. Джош был для них легкой добычей.

Мелинда тщательно обдумала полученную информацию и лишь затем ответила:

— Рой Дакетт. Кто бы мог подумать?

Я кивнула, опасаясь, что она может не поверить.

— Думаю, да. Но есть и еще кое-что. Джош просил об одолжении. Я думаю, ты не будешь возражать, поэтому сказала, что мы постараемся помочь. Но я должна была сначала спросить у тебя.

Ее лицо стало каменным.

— О чем же?

— В обмен на информацию он просил, чтобы его перевели из лазарета в общий блок, на третий ярус, где у него друзья.

Она спокойно восприняла мои слова.

— Но разве ему не безопаснее в лазарете? Я думала, там он под защитой.

— Он совершенно противоположного мнения. Джош считает, что он вызовет меньше подозрений, если будет находиться вместе с остальными.

— Возможно. Только обычно эти ребята хотят убежать и спрятаться получше.

— Думаю, ему надоело прятаться.

— Хорошо. Я сделаю несколько звонков. Мы переведем Джоша в другую камеру и поместим Дакетта в изолятор, а затем допросим и попытаемся узнать, кто еще замешан в этом деле. Знаешь, Кали, — она пристально посмотрела на меня, — ты мне очень помогла. Мы, следователи и надзиратели, должны работать как одна команда. Я уже три года добиваюсь подобного сотрудничества, но офицеры охраны смотрят на меня косо и считают, что я пытаюсь их в чем-то обвинить. Это хорошее начало, Кали. Мы с тобой можем все изменить. Добиться успеха.

Я пожала ей руку, удивившись, каким крепким бывает рукопожатие, когда ты предаешь чье-то доверие.

Когда я покинула офис тюремной полиции, прошла половина моей смены. Смотритель Поллок в присутствии коллег громко спросил, готова ли я теперь приступить к своим обязанностям или мне предложили новую работу. Я знала, что у него не хватит мужества расспросить о деталях. Но это не помешало ему выставить меня доносчиком в глазах других офицеров охраны.

Когда самые долгие часы в моей жизни подошли к концу, я вышла на парковку, открыла дверь своего внедорожника и села в него. Двигатель заскрипел, салон начал прогреваться. Завернутый в тряпку презерватив с наркотиками все еще лежал у меня в кармане. Я не могла пойти в библиотеку, занести туда наркотики, потому что знала о засаде. У меня случился бы сердечный приступ. Я открыла бардачок, отодвинула карту дорог, бросила туда презерватив и захлопнула крышку.

Когда Руддик ответил на звонок, он сразу же понял, что я расстроена. Он хотел узнать, что случилось. Я рассказала, что меня вызывала тюремная полиция. Он хотел узнать больше. Я призналась, что пронесла наркотики, но выяснила, что библиотека находится под наблюдением, и ничего не стала делать. Он велел не поддаваться панике. Обещал обязательно что-нибудь придумать. Я не стала говорить о том, как поступила с Роем Дакеттом. Зато сообщила, что узнала о комиксе от Джоша.

— Он говорит, все дело в деньгах. Мол, таким образом посылались сообщения.

— Будь я проклят, — проговорил Руддик с нескрываемым восхищением в голосе. — Это очень интересно. — Он замолчал и задумался.

Я устала ждать, пока Руддик прервет свои размышления.

— И что дальше? — Я имела в виду наркотики. Мне хотелось поскорее вырваться из этого клубка лжи.

Он посоветовал ехать домой и хорошенько выспаться. Но я не была уверена, что у меня получится.

Глава 34

Надзиратель появился в дверях камеры и бросил ему тряпичный мешок:

— Собирай свое дерьмо. Мы переезжаем.

Джош воображал, что перевод в другую камеру решит все его проблемы. Это отчаянное желание частично было продиктовано расчетом, на который еще был способен его воспаленный мозг. Рой пытался использовать его и слишком много знал о нем. Когда Джош увидел свои рисунки у Роя, у него началась паника. Но, даже избавившись от Роя, он не мог до конца решить свои проблемы. Ему нужен был союзник. И он рассматривал Фентона как своего рода защитника. Фентон прислал Диану. Он нравился Фентону. Фентон был единственным, кто мог противостоять Рою.

Но теперь при мысли о том, что ему придется покинуть лазарет, у Джоша все сжалось внутри. Поймет ли Фентон, что не он виноват в том, что наркотики обнаружили? Слава Богу, что он не выдал Фентона. Возможно, Фентон будет признателен ему за то, что он свалил всю вину на Роя. Джош сам хотел сообщить ему эту новость. Он наспех засунул в мешок одежду, письма и ботинки, надеясь, что поступает правильно.

Надзиратель повел его в туннель, а не через двор. Джош никогда прежде не был в южном туннеле. Коридор оказался шире, чем он предполагал. Их шаги отдавались гулким эхом. Сначала он удивился, почувствовав себя полностью изолированным от окружающего мира, а затем понял, что в коридоре не было камер. Они находились здесь совсем одни, и надзиратель мог сделать с ним все, что заблагорассудится. Джош шел вперед не оглядываясь, но постоянно чувствовал присутствие надзирателя у себя за спиной.

Ворота открылись, и они вошли в центральный зал. Там не было ни одного заключенного. Несколько офицеров охраны стояли возле «Пузыря». Джош с надзирателем отправились в коридор, ведущий к блоку «Б». Гул нарастал по мере того, как они приближались к входу. Все зэки находились в своих камерах, и в блоке стоял оглушающий шум. Отовсюду слышались музыка, пение, голоса, крики, ругань, стук. Каждый звук разносился эхом в помещении из стали и бетона.

— Тебе это вряд ли понравится, — заметил надзиратель и тихо рассмеялся.

Коридор на третьем ярусе был узким — чуть больше полутора метров в ширину — и помечен посередине наполовину стершейся белой линией. Справа тянулись ряды камер. Слева коридор огораживала решетка. Верхний этаж нависал как утес, готовый в любую минуту обрушиться. Промозглый воздух был пропитан запахами немытого тела, готовящейся еды, плесени. В отличие от лазарета здесь не было дверей. Только решетки. И при желании ты мог заглянуть в любую из камер.

Некоторые заключенные смотрели на него. Кто-то присвистнул ему вслед. Но большинство проигнорировали появление Джоша и продолжали заниматься своими делами: читать книги, писать письма, играть в бумажные шахматы с соседями, чинить ботинки, оправляться. Он искал глазами Фентона, но не увидел его.

Наконец они остановились возле пустой камеры. Когда Джош увидел ее, он окончательно пришел в уныние. Грязный умывальник и туалет. Облупившаяся краска на стенах. Сломанная полка, прислоненная к стене. Тонкий матрас скомкан, как кусок подгоревшего тоста, посередине темное пятно, не то от крови, не то от говна. Джош оглянулся на надзирателя, думая, что это жестокая шутка. Однако надзиратель толкнул его внутрь, а затем подошел к Джошу вплотную. У него было бледное, чисто выбритое лицо, из ноздрей торчали черные волоски, верхняя челюсть выдавалась вперед над нижней маленькой и недоразвитой.

— Ах ты, мелкий засранец. Я столько времени убил, чтобы отвести тебя сюда, а ты не хочешь идти в свой новый дом? — Он захлопнул за Джошем решетку и запер ее на ключ. — И смотри не подавись чьим-нибудь членом.

Когда Джош остался один, ему показалось, что мешок, который он держит в руках, стал раз в сто тяжелее. Он положил его на пол и прислонился к стене, глядя на койку.

Судя по клочьям пыли и мертвым тараканам по углам, в этой камере не убирались уже несколько месяцев. Туалет был наполнен коричнево-желтой жижей, которая не смылась, даже когда он нажал на спуск. Джош решил выяснить причину большого бугра на матрасе и поднял его носком кроссовки. Внизу, мордой к стене, распласталась дохлая крыса. Джош посмотрел на нее, не веря своим глазам, затем медленно опустился на корточки.

Час спустя прозвенел звонок, и засов открылся. Держа руки в карманах, Джош медленно вышел из камеры и встал в линию вместе с остальными. Он не знал, как себя вести, и четко следовал указаниям. Надзиратель скомандовал, и строй пришел в движение. Джош никогда раньше не ел в общей столовой. Зэки выстроились в очередь к окошку выдачи еды. Он не видел Фентона, и его отсутствие вызвало у него панику. Никто не пытался заговорить с ним, но он чувствовал на себе многочисленные взгляды. Джош занял свободное место за столом и тут же пожалел об этом. Напротив него уселся человек с явными признаками умственной отсталости. Рядом сидел мужчина с затравленным взглядом. Столик для отверженных и изгоев. Когда через тридцать пять минут заключенные гуськом вернулись в блок, настал час отдыха. Одни зэки сидели в своих камерах с открытыми дверями. Другие бродили по коридору или находились в обшей комнате в дальнем конце блока. Джош перевернул матрас и посмотрел на мертвую крысу, раздумывая, как с ней поступить. Он нашел кусок картона в мусорном ведре и поддел им ее обмякшее тяжелое тело, боясь, что она перекатится ему на руку или случайно заденет его.

Держа крысу на весу, он вышел из камеры и поспешил к мусорному баку в середине коридора.

— Эй!

Он обернулся на оклик и увидел молодого человека, стоящего около камеры неподалеку.

— Даже не думай класть свою чертову крысу в мою мусорку! Она не из твоей камеры.

Джош отступил, ощущая на себе взгляды окружающих. Он услышал несколько злобных смешков, но понял, что это не шутка. Не говоря ни слова, Джош повернулся и вместе с крысой возвратился в камеру.

— Да смой ты ее в парашу, — послышался чей-то голос.

Ночью Джош закрыл лицо рукой и сказал себе, что ему не страшно. Он знал, что если начнет бояться, то никогда уже не избавится от этого ужаса.

Утром Джош завернул крысу в старую футболку. Спрятал ее под одежду и, держа руки в карманах, вышел в коридор вместе с остальными. Его взгляд был затуманен, желудок сводило от боли, и ему ужасно хотелось принять душ. Он слегка ссутулился, чтобы никто не заметил бугра на животе. Всем своим нутром он чувствовал присутствие крысы, будто она была живая, теплая и способная двигаться. Пока он ел завтрак, крыса находилась у него под свитером на коленях, и он с трудом сдерживал рвоту. Выйдя во двор, Джош бросил крысу на землю и ушел, сглатывая слюну, наполнявшую его рот.

Глава 35

Следующие два дня у меня были выходными, и все это время я думала только о Фентоне и наркотиках, о Джоше и Рое, о комиксе Кроули и о «Социальном клубе Дитмарша». Я пыталась позвонить парочке, которая передала мне наркотики на парковке. Хотела объяснить, не вдаваясь в детали, почему они до сих пор у меня. Но автоответчик сообщил, что такого номера нет.

Хуже того, я никак не могла дозвониться до Руддика. После моего разговора с Мелиндой он перестал отвечать на звонки. При других обстоятельствах я спокойно восприняла бы его отказ общаться со мной. Если мне нравится мужчина, но я довольно вяло отвечаю на его знаки внимания, то вполне закономерно, в скором времени он теряет ко мне интерес. Но то, что было между нами, нельзя сравнивать с отношениями между мужчиной и женщиной. Нас связывали обязательства. Ради его махинаций я готова была пожертвовать своей чертовой карьерой.

Мне надоело звонить Руддику из телефонов-автоматов, и я стала время от времени набирать его номер со своего мобильного, надеясь, что рано или поздно он ответит.

Молчание угнетало меня больше всего. Я сидела на мешке с наркотиками, ждала следующего дежурства и размышляла, что делать.

Я проснулась в пять утра и, к тому моменту, когда в 7.30 подъехала на тюремную парковку, успела позвонить Руддику три раза. Наконец я отправила ему сообщение. Постаралась подавить гнев и побороть манию преследования. Возможно, ответ был простым и глупым — что-нибудь вроде потерянного телефона или севшего аккумулятора. Но почему он не вышел со мной на связь?

Я оставила наркотики в машине и пошла к северным воротам. В тот день мне непременно нужно было пообщаться с Фентоном и лично объяснить, почему я не смогла совершить передачу. Я хотела поскорее вычеркнуть наркотики из моей жизни. Боялась, что совершила ошибку, когда обратилась к Фентону за помощью. Мне было известно о его способности манипулировать людьми. Как только я сделала бы для него эту работу, он заставил бы меня выполнять другую. Возможно, Джули Денди тоже проносила для него наркотики. Ради Фентона Джули сделала бы что угодно.

Заглянув в административный корпус, я проверила доску, где фиксировались перемещения зэков. Я надеялась увидеть цветную точку рядом с фамилией Фентона. Это означало бы, что у него намечается визит к врачу или частная консультация, а значит, он должен покинуть камеру, и мне было бы легче получить к нему доступ. Но я вообще не нашла там фамилии Фентона. Из-за угла вышел смотритель Поллок и как ни в чем не бывало весело поприветствовал меня.

— Какой же здесь дерьмовый кофе, — пожаловался он и потряс кофейником. — Все жду, пока Катлер принесет мне латте, но он куда-то запропастился.

Затем я увидела фамилию Фентона. Табличка с ней была перемещена из блока «Б» в изолятор.

— Я смотрю, вы посадили кое-кого в изолятор. — Я старалась сохранять непринужденный тон. Мне нужно было выяснить, за что туда отправили Фентона, но вместо этого Поллок заговорил о Рое Дакетте.

— А ты разве не знала? — сказал Поллок. — Этот Хромой, мать его, был так недоволен.

— Я думала, он в лазарете. — Я изобразила искреннее удивление.

— Его посадили в изолятор по распоряжению тюремной полиции, — объяснил Поллок. — Говорят, его подозревают в хранении наркотиков, поэтому и решили изолировать. Начальник тюрьмы лично одобрил это решение. Он сказал, что Хромой представляет серьезную угрозу для безопасности нашего учреждения. Я так смеялся. Если Хромой чему и угрожает, то разве что своей дурной голове.

Поллок рассмеялся над своей шуткой за нас двоих.

— А что насчет Билли Фентона? — спросила я.

Мой голос не дрогнул, но щеки слегка покраснели. Вопрос выходил за рамки моих полномочий. У меня не было причин беспокоиться о посаженных в изолятор зэках. Уоллес наверняка велел бы мне заняться своими делами и больше не задавать таких вопросов, но Поллок был не против поболтать со мной.

— Этот сердцеед Фентон тоже теперь прохлаждается. Хромой донес на Фентона, и в прачечной блока «Б» мы нашли целую гору контрабанды, в том самом месте, где он сказал. Правда, я на его месте не стал бы ссориться с Билли. С точки зрения теории Дарвина, это очень неразумный поступок. — Он улыбнулся своей мрачной шутке. — Но у нас есть история и поинтереснее. Или ты не слышала?

Я не любительница сплетен, но все же спросила, что он имеет в виду. Поллок достал городскую газету, ткнул толстым пальцем в рубрику новостей. Еще одна статья Барта Стоуна. Сотрудник тюрьмы (чье имя не было названо), работающий на данный момент в Дитмарше, некоторое время назад подвергался аресту за скачивание детской порнографии.

— Вот черт, — проговорила я, не понимая, почему мне вдруг стало не по себе. — И кто же этот дрочер?

Поллок лишь ухмыльнулся;

— Тебе понравится.

Я ждала, уже прекрасно понимая, что ничего хорошего он мне не скажет.

— Это наш супершпион — Майкл Руддик. Вчера он пропустил дежурство. Я сегодня не видел его. Видимо, не хватило мужества показаться на глаза.

Я прислонилась к столу, словно у меня спазм в желудке.

— Лишнее подтверждение, что сотрудникам силовых ведомств нельзя доверять, — продолжал Поллок.

Затем он сел на любимого конька и принялся говорить о том, как важно поддерживать и прикрывать друг друга. Я терпеливо слушала его, пока не появился Катлер. Он принес латте для смотрителя и получил нагоняй за опоздание.

Я сидела на своем посту в гимнастическом зале и смотрела, как заключенные прыгают по баскетбольной площадке или просто слоняются без дела. Самые молодые, энергичные и активные все время играли, бегали за мячом, хлопали друг друга по спине. Время от времени один из сидящих на лавке амбалов поднимался и подключался к игре, чтобы неуклюже потоптаться на баскетбольной площадке и сбить с ног какого-нибудь тщедушного игрока. За такой поступок на обычных соревнованиях нарушителя тут же отправили бы на скамейку запасных, но в джентльменской лиге Дитмарша все обстояло иначе.

Меня потрясла новость о Руддике, но в тот момент я должна была разобраться со своими проблемами. Прошла неделя с тех пор, как я попросила Фентона дать мне работу, и все кончилось тем, что я не справилась, не смогла завершить сделку, а он угодил в изолятор. Я должна была объясниться с ним и сделать это как можно скорее.

Когда послышался звонок, я встала и заорала: «Обед!» Мячи попадали на пол, затем молодой зэк, на которого я указала, собрал их и положил в корзину. Заключенные выстроились в линию и встали у закрытой решетки, ожидая, когда я их выпущу. Я произнесла по рации магические слова, и дверь открылась. Гимнастический зал опустел. Наступила тишина, нарушаемая лишь звоном атлетических снарядов в качалке позади меня.

Я знала, что Харрисон продолжает тренировку. Этот накачанный идиот игнорировал звонок и оставался до последнего. Надзирателей, ненавидящих зэков до глубины души, такое поведение только разозлило бы. Но человек, который не испытывает неприязни к заключенным, мог пережить целую гамму чувств, колебавшуюся от легкого раздражения до почти что симпатии. Гораздо легче сочувствовать зэкам, имеющим увлечения, которые стремятся самосовершенствоваться. Наличие интересов, не ограниченных сиюминутными потребностями, делало их почти людьми.

При обычных обстоятельствах я бы заставила остальных зэков ждать, пока Харрисон закончит тренировку, и кричала бы из будки, чтобы он присоединялся к остальным. Но в тот день я решила временно забыть о Харрисоне и подождать, пока все уйдут. Я закрыла дверь наблюдательной будки и спустилась в тренажерный зал.

Там было сыро, темно и не стояли камеры наблюдения.

В нос ударил резкий запах старой резины, металла и пота. Харрисон лежал на скамье, поднимая вверх металлическую штангу, прогнувшуюся под весом гигантских дисков.

— Я уже заканчиваю, офицер, — прохрипел он и еще пять раз опустил и поднял тяжелую штату. Дыхание со свистом вырывалось из его груди при каждом поднятии, а в последний раз он даже наморщил от напряжения лоб. Затем поставил штангу на место и отпустил ее. Он сел и стал наклонять голову то в одну, то в другую сторону. Его шею, плечи и грудь покрывали бугры мышц. Круглые, как пушечные ядра, бицепсы вздымались под кожей с раздутыми венами, костяшки пальцев были все в мозолях. Харрисон был слепым на один глаз, и у него не было одного уха. Глаз и ухо он потерял в драке. Я подошла к нему со слепой стороны и прыснула спреем в лицо.

Эффект неожиданности в сочетании с подходящим оружием помогает свалить с ног даже самого здорового мужика. Харрисон упал на четвереньки и пополз. Я нагнулась над ним и стала бить дубинкой по плечам, словно выбивала пыль из ковра, а затем ударила по ребрам так, что он издал хриплый протяжный стон. Схватив рацию, я срывающимся голосом попросила прислать подкрепление и принести перцовый спрей. К тому времени, когда прибыли Джонсон и Теско, я уже сковала Харрисону руки за спиной, брызнула себе на ладони перцовый спрей и растерла его вокруг глаз. Кожа покраснела, и я сразу же ощутила резкую боль, словно кто-то ударил и оцарапал меня. Джонсон и Теско тут же принялись за дело. Теско удерживал Харрисона, прижимая коленом его яйца, а Джонсон проверил мое состояние. Я сказала, что со мной все в порядке.

— Этот громила бросился на меня, когда я велела ему заканчивать.

Харрисон захлебывался слюной, и я с трудом понимала, что он говорит.

— Она подставила меня, — возмутился он.

Теско поднял ногу и нацелился коленом прямо в яйца Харрисону. Но тот успел перекатиться и принял удар в спину. Затем сжался, и его начало рвать.

— Он мой, — сказала я, задыхаясь. — Сама отведу его в изолятор.

— Так ему и надо, — проговорил Теско.

Джонсон и Теско подняли Харрисона на колени и велели вставать. Но Харрисон не подчинился, и Джонсон ударил его дубинкой по почкам. Харрисон согнулся, попытался освободить скованные руки и наконец поднялся на ноги. Ребята любили тренажерный зал. Это было самое замечательное место в тюрьме без камер наблюдения.

Я не стала приковывать Харрисона к себе, а схватила его за большой палец на руке и выкрутила посильнее, понуждая идти вперед. Согнувшись, он побрел вдоль стены, как слепой мул, а затем стал подниматься по лестнице, согнувшись в три погибели и спотыкаясь о ступеньки. Я старалась не слушать его стоны и всхлипы.

Толкая перед собой Харрисона, я вошла в приемную изолятора — восьмиугольную комнату со стеклянной будкой на платформе и двумя дверями. Одна из них вела к камерам изолятора, другая — во внутренний склад улик.

Двое надзирателей посмотрели на меня сверху из своей наблюдательной будки. Я узнали Дроуна, второго видела в первый раз. Надеялась, что мои хорошие отношения с Дроуном помогут побыстрее покончить с регистрацией и проникнуть внутрь.

— Есть свободные парковочные места? — спросила я.

Дроун нагнулся к микрофону:

— Офицер Уильямс, прием. Семнадцатый номер чист и готов к приему постояльца.

Замок на двери щелкнул.

— Правда, насчет чистоты я немного погорячился.

Я толкнула Харрисона вперед, и коридор наполнился такими звуками, словно кто-то включил магнитолу на полную мощность. Отовсюду доносились крики протеста: жалобы на дурное обращение, отсутствие еды, требования отпустить в душ или на прогулку, предоставить адвоката или дать возможность отправить письмо. Я вела Харрисона вперед, отсчитывая камеры и чувствуя себя совершенно не защищенной, хотя все окошки и дверях были закрыты. В каждой двери здесь было проделано три окошка. Одно — на уровне глаз для общения с заключенным, два других — на уровне пояса и пола, чтобы зэк мог просовывать в них свои скованные руки и ноги.

Семнадцатая камера ждала нас, ее дверь была слегка приоткрыта. Я подтолкнула Харрисона концом дубинки, упершись им в его мокрую широкую спину. Внутри находилась узкая металлическая скамья, на которой едва бы уместился такой громила, как Харрисон, а также прикрепленные к стене хромированные раковина и унитаз. Больше ничего. Я представила, какое жалкое существование влачат здесь зэки. Отупляющая изоляция, постоянное ожидание, вытягивающее силы.

За неповиновение и нападение на надзирателя это место должно было стать Харрисону домом на ближайшие шесть или даже десять дней. Он повернулся, ожидая, что психованная стерва в униформе, которая так неожиданно напала на него, продолжит начатое дело. Его щеки и губы покраснели и раздулись, на кожу налипла рвота, повсюду виднелись красные полосы от перцового спрея, на лбу вскочила ярко-фиолетовая шишка.

Я лишь ухудшила свое положение по делу Хэдли. Если его адвокат прознает о сегодняшнем происшествии, против меня будут даны новые свидетельские показания. Впервые за свою карьеру надзирателя мне хотелось извиниться перед заключенным. Я подорвала доверие к себе.

Харрисон ждал, что я зайду в камеру и снова начну избивать его, как в тренажерном зале. Но вместо этою я вышла и закрыла дверь, затем открыла окошко на уровне пояса и велела Харрисону просунуть в него руки. Через минуту я услышала, как его спина стукнулась о дверь, а в окошке появились руки. Я открыла замок на наручниках и освободила его. Едва я сделала шаг в сторону, как проклятия и крики протеста хлынули на меня, словно вода из открытого крана.

Пройдя мимо четырех камер, я остановилась возле двери и прислушалась. В коридоре были установлены камеры видеонаблюдения, и наблюдающие за мной надзиратели наверняка удивились, что я так быстро вышла из камеры Харрисона. Мои волосы не прилипали к мокрому лбу, а моя дубинка не была перепачкана кровью. Но у меня не было времени беспокоиться на этот счет. Я открыла окошко на уровне глаз и увидела Фентона. Он лежал на койке, подняв одно колено, и наблюдал за мной.

— Даже здесь я узнаю твою кошачью походку, — заговорил Фентон.

На мгновение я потеряла дар речи, но затем заставила себя ответить:

— Я не имею никакого отношения к тому, что ты оказался здесь.

Он не кивнул и не моргнул и никак не показал, что поверил мне или что вообще обратил внимание на мои слова.

— За библиотекой следили, я не могла пойти туда.

— Таблетки остались у тебя. Можешь оторваться с ними по полной. А я даже не хочу смотреть на тебя.

— Дай мне еще один шанс, — прошептала я. Как же низко я пала: умоляю заключенного, чтобы он принял у меня наркотики.

— Ты такая милая, — проговорил он. — Мне даже хочется обнять тебя.

Я не шевельнулась и не улыбнулась. Закрыла окошечко и быстро пошла прочь. Чьи-то голоса зашептали мне вслед. Они догадались, что в коридоре женщина. Они жаловались, как тяжело им приходится. Я много раз слышала подобное, но теперь этот полный ненависти хор пугал меня так же сильно, как в первый день моей работы здесь.

— Офицер Уильямс!

Голос прозвучал громче остальных. Он явно старался привлечь к себе внимание. Несмотря на яростную какофонию вокруг, я узнала его и определила, откуда он доносится. Обладатель голоса, кажется, догадался, что я замедлила шаг.

— Думаю, вам нужен хороший совет!

Я подошла к двери и открыла окошечко.

Рой стоял в противоположном конце камеры, широко расставив ноги.

— Говори, я слушаю! — крикнула я и едва расслышала свой голос.

Рой откинул голову и заорал в потолок:

— Заткнитесь вы наконец проклятое м…дачье!

Его команда прозвучала так громко, что я невольно отшатнулась от двери.

Но зэки подчинились. Послышалось лишь несколько выкриков протеста и неудовольствия, после чего вопли стихли подобно звону разбитого стекла. Такого непререкаемого авторитета не имели ни смотритель, ни начальник тюрьмы, ни даже звук выстрела, усиленный через мегафон.

Мне показалось, что Рой заметил мое удивление, но проигнорировал его.

— Разве вы не понимаете? Все они слушают нас! — Он улыбнулся с невероятно довольным видом, словно мы старые друзья, которые случайно встретились на улице. — Найдите помещение, где мы могли бы пообщаться с глазу на глаз, и тогда я просвещу вас.

— И в чем ты собрался меня просвещать?

— Не хочу портить сюрприз.

У меня не было настроения играть в эти дерьмовые игры. Я опустила окошечко и пошла дальше, а злобный хор снова зазвучал мне вслед.

— Вам это понравится! — крикнул мне Рой.

Надзиратели у наблюдательного пункта уже подготовили документы о размещении Харрисона. Они даже не пытались пошутить или улыбнуться. Я умудрилась вызвать подозрение не только у зэков, но и у офицеров охраны.

Сидя на темной парковке в своем «лендровере», я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Мне никак не удавалось расслабиться, суставы словно задеревенели.

Я открыла мобильный и опять набрала номер Руддика. Последние три дня это занятие стало привычкой, как перебирание четок. Когда я услышала его тихий голос, то даже немного удивилась.

Я спросила, где он был все это время. Он велел мне успокоиться.

— Почему ты не отвечал на звонки?

— У меня были посетители.

Потом он сказал, где мы можем встретиться.

Глава 36

Мексиканский ресторанчик располагался под розовым навесом в конце супермаркета. Я приехала туда в назначенное время, несмотря на плохое самочувствие. Во всем теле чувствовалась странная тяжесть, будто я подхватила грипп или простуду. Снова похолодало, и я замерзла, пока шла через парковку к ресторану. Народу внутри оказалось на удивление много. Среди толпы я едва смогла разглядеть официантку.

Руддик сидел за столиком напротив бара. Он заметил, что я плохо выгляжу, словно ему было важно, чтобы я выглядела хорошо. Он пил «Маргариту» с лаймом и со льдом. Но заверил, что она безалкогольная. Я заказала томатный сок, чувствуя потребность в витамине С.

Когда официантка ушла, он подвинулся в угол, расположился поудобнее и потянулся.

— Прости, что не связался с тобой раньше. Они проверяют мою электронную почту и телефонные звонки.

— Кто они?

Руддик промолчал.

— Так это правда насчет порнографии?

— Разумеется, нет, — резко ответил он. — Два года назад я расследовал деятельность порностудии, распространявшей видео в Интернете. Она находилась в одной из тюрем в Теннеси.

Официантка принесла мне сок и корзинку с сырными чипсами. Она спросила, что мы будем есть. Мой желудок еще не был готов принимать пищу, и я отказалась. Руддик заказал какое-то блюдо с курицей.

— Порностудия в тюрьме? — спросила я.

— В информационном центре тюрьмы создали небольшую фирмочку, где работали заключенные. Сначала мы заподозрили воровство с кредитных карт, когда на счетах у зэков стали неожиданно появляться крупные суммы, а затем выяснили, что они использовали Интернет в информационном центре, чтобы распространять видео и фотографии порнографического содержания. Во время расследования я посетил несколько подобных сайтов и пару раз переводил им деньги, чтобы посмотреть, куда приведет меня след. Но так случилось, что меня самого поймали с поличным. Вскоре с меня сняли все обвинения, но слухи распространились среди моих коллег-надзирателей. И вероятно, кто-то из них проболтался. Но откуда бы ни просочилась эта информация, кто-то явно пытается помешать нам. Так происходит, когда подбираешься слишком близко. Такая игра не бывает чистой. Всегда можно раскопать какую-нибудь грязь. Я знал об этом, поэтому не паникую и тебе не советую. Сначала все будет плохо, но затем ситуация улучшится. Поверь мне.

— Не знаю, смогу ли дождаться этого улучшения. У меня в машине мешочек с наркотиками, а Фентон считает, что это я его сдала.

— Ему нужно, чтобы поставка наркотиков продолжалась. Скоро тебе позвонят и попросят передать новую партию. Наркотики приведут нас к чему-то интересному. Но тебе больше не нужно самой выполнять тяжелую работу. Просто будь всегда начеку и занимайся мелкими делами. Меня разоблачили. Теперь мне терять нечего. И я возьму остальное на себя.

Он открыл дипломат и вытащил бумаги. Опять его проклятые бумаги.

— Что ты там говорила по поводу комикса, насчет денег и посланий в рисунках? Меня очень заинтересовала эта идея.

— В смысле?..

— Что, если эти послания служили своего рода валютой? В прежние времена, когда у правительства США еще не было своей валюты, любая банкнота могла сыграть роль денег. Иногда это была всего лишь долговая расписка, но в шахтерских городах подобный процесс был более организованным. Мы называем такие бумаги облигациями. Но главная проблема облигаций, как и любых других ценных бумаг, заключается в том, чтобы защитить их от подделок. Здесь требуется печать подлинности, определенные метки, которые затрудняли бы копирование. Иначе она превратится в бессмысленный клочок бумаги.

— Думаешь, Кроули рисовал облигации?

— Очень возможно, — кивнул Руддик. — В тюрьме ты должен скрывать, что облигация — это своего рода валюта, иначе тебя обвинят в противозаконной деятельности.

Появилась официантка с подносом. Что бы там ни заказал Руддик, но его блюдо шипело и шкворчало на металлической сковородке. Еще она принесла маленькую корзинку с лепешками-тортильями. Глядя, как жадно Руддик поглощает пишу, я подумала, что ему нечасто удается выкроить время для еды.

— Но это все болтовня. Тебе должно понравиться то, что я разузнал о Хаммонде. — Он сложил тортилью, положил на нее курицу с перцем и засунул себе в рот. Прожевав и проглотив пищу, он продолжил: — Я поднял кое-какие свои контакты и выяснил очень интересные вещи. Примерно двадцать лет назад ФБР расследовало деятельность нескольких криминальных группировок в крупных региональных центрах, чьи лидеры продолжали руководить ими, находясь в федеральных тюрьмах или исправительных учреждениях штата. Даже оказавшись за решеткой, главари не сдавали своих позиций. Более того, дела у банды, как правило, начинали идти в гору.

— Что ты имеешь в виду?

— Как только главари оказывались в тюрьме, деятельность группировки становилась более изощренной, а результаты — более эффективными. Они придумывали новые способы ведения отчетности и финансовой документации, создавали вертикаль власти для осуществления контроля и наблюдения. Их дела шли особенно хорошо, когда они привлекали к работе сотрудников тюрем.

— Офицеров охраны?

— Да. А также секретарей, медицинский и обслуживающий персонал. Иногда в этом было замешано даже старшее руководство из администрации начальника тюрьмы. Все, так или иначе, были замешаны в этом. Например, пока Хаммонд находился в абсолютной изоляции, деятельность преступных группировок в Дитмарше, а также в ряде тюрем штата, связанных с Дитмаршем, совершенно не ослабла. Он продолжал управлять ими, как и прежде. Возможно, даже лучше.

— Но он находился в полной изоляции. Маккей говорил, что он начал сходить с ума.

Руддик покачал головой:

— Неправда. Он использовал надзирателей, чтобы те выполняли его работу. В ФБР смогли это выяснить, когда было уже слишком поздно. Они узнали обо всем от офицеров охраны, которые осуществляли надзор за Хаммондом, позже часть из них привлекли к суду за коррупцию. Они выполняли его работу, пока Хаммонд сидел под замком. «Социальный клуб Дитмарша» прогнил насквозь.

— Некоторые из них совершили самоубийство.

— Иначе ФБР удалось бы арестовать гораздо больше народу. После того как надзиратели начали сводить счеты с жизнью, государственные обвинители уже не могли до них добраться. Настроения в обществе также претерпели изменения. Кто-то решил, что причиной самоубийств стало давление со стороны следствия и что на самом деле эти офицеры невиновны. Поэтому в скором времени дело было закрыто.

— А что же случилось с Хаммондом?

— Тактика полной изоляции не оправдала себя, однако это была не такая уж и плохая идея. Поэтому ФБР решило изъять главарей преступных группировок из привычной среды обитания и разместить в разных тюрьмах по всей стране. За ними следили специально подготовленные офицеры охраны и сотрудники администрации. Им запрещали видеться с семьей, ограничивалось общение с адвокатами. Метод имел положительный результат: о тех людях стали забывать. Они словно исчезли.

— По-моему, замечательно. — Меня не смущало, что с отпетыми уголовниками обращались подобным образом.

— Хаммонд вступил в эту программу добровольно. Он стал одним из флагманов этого движения. Вот как ему удалось покинуть Дитмарш.

— И Хаммонд изменился, — подхватила я. — Стал информатором и начал выступать с речами против организованной преступности.

— Некоторые агенты, организовавшие эту программу, предсказывали подобное развитие событий. Как только криминальных лидеров изолировали от их группировок, они начинали чувствовать себя в безопасности и могли изменить стиль жизни. Могли даже согласиться на сотрудничество и предоставлять информацию, чтобы получить некоторые привилегии. Именно про это я и хотел рассказать тебе историю.

— Какую еще историю?

— Мы хотели дискредитировать их, запятнать репутацию криминальных лидеров, которых рассадили по разным тюрьмам. Поэтому распространяли слухи о том, что они стали давать свидетельские показания в обмен на возможность начать новую жизнь в стенах тюрьмы. Говорили, что их сотрудничество хорошо оплачивается.

— Значит, на самом деле ничего этого не происходило?

Руддик покачал головой:

— Ни с кем, кроме Хаммонда.

Он передал мне нечеткую ксерокопию газетной статьи. «Контра Коста таймс» за 8 марта 1995 года. На фотографии человек, судя по всему, заключенный, стоял у микрофона и отвечал на вопросы собравшихся, Его руки были разведены в стороны, будто он размахивал ими и воздухе. Подобную непринужденную манеру держать себя я видела на фотографии Хаммонда из журнала «Таймс», но здесь его глаза не закрывала черная полоска. Я внимательно пригляделась к фотографии, но не смогла узнать его.

— Хаммонд был не таким, как все. Он не хотел исчезнуть, и ему удалось убедить кого-то из руководителей программы, что он добьется большего, если будет публично выступать против организованной преступности. Он общался с недавно осужденными зэками, рассказывал о выборе, который они могли сделать во время заключения. Он читал весьма эффективные и полезные лекции о развитии личности, а также о том, как избежать наркотиков и участия в криминальной деятельности. Этот процесс состоял из четырех этапов. Избавься от своего прошлого. Измени свой образ мысли. Усвой новую манеру поведения. Подари себе лучшее будущее. Многие администраторы тюрем и педагоги, работавшие с заключенными, подхватили эту идею. Она была очень привлекательной: убийца-рецидивист и лидер криминальной группировки рассказывал о личностном росте, об отказе от наркотиков, от криминальной деятельности и поведения, которое могло разрушить твою жизнь. Каждый месяц он записывал кассеты, которые рассылались по тюрьмам всей страны и еще эффективнее могли воздействовать на зэков.

— Брат Майк говорил, что он имел серьезный авторитет. И повлиял на многих заключенных.

Руддик кивнул:

— Разумеется. В то время возникло целое движение против организованной преступности. И Хаммонд стал настоящим вестником этой революционной реформы. О нем написали в журнале «Таймс». — Руддик вытащил ксерокопию, и я снова посмотрела на фотографию, где глаза Хаммонда были закрыты черной полоской. — А потом в записях Хаммонда обнаружили зашифрованные послания.

— Как это зашифрованные?

— Кто-то из криминалистов заметил в записях ключевые фразы и регулярно повторяющиеся слова. Затем удалось выяснить, что незадолго до того, как Хаммонд публично отказался от криминальной жизни, в его группировке произошел переворот и смена власти. Из разрозненных фрагментов, полученных в результате расследования, постепенно удалось собрать целостную картину. Ближайшие сподручные Хаммонда свалили своего босса. Потеряв власть, он решил сначала улучшить условия собственной жизни, а затем приступил к реализации своего смелого замысла. С помощью речей о спасении, примирении и личной ответственности он надеялся восстановить связь со своей старой бандой, а также посылал приказы в новую, только что созданную криминальную организацию. Он набирал новобранцев, отдавал приказы, вел все дела.

— Значит, он организовал новую банду в Калифорнии?

Руддик улыбнулся.

— Нет. Он придумал нечто более изощренное. Он вышел на национальный уровень. Создал дюжины маленьких банд по всей стране. Когда в какой-нибудь тюрьме собиралась группа из трех и более заключенных, якобы обсудить его учение, мы думали, что они на самом деле будут говорить о дурацких выступлениях Хаммонда, посвященных совершенствованию личности. Но в действительности они занимались незаконной предпринимательской деятельностью. Действовали небольшими группами. У них не было воровских понятий или бандитской символики, они не делились по этническому принципу и нам казались слишком мелкими, чтобы обращать на себя внимание. Поэтому они работали прямо у нас под носом как изолированные ячейки. Когда же ФБР все стало известно, оно быстро положило этому конец и заткнуло Хаммонду рот. Начиная с осени 1995 года никто больше не видел его. Теперь ты нигде не услышишь даже его имени. И никто не знает, где он находится.

— Но тебе известно где?

— Шутишь? Речь идет не о стандартной процедуре перевода, где легко отыскать концы. Существуют тюрьмы внутри тюрем, которые, в свою очередь, находятся внутри тюрем. Множество документов, главная цель которых — запутать и сбить с толку.

— Но ты считаешь, Кроули помогал распространять послания Хаммонда? С помощью комикса?

— Не знаю. Но есть человек, которому известно намного больше, чем он хочет в этом признаться.

— Кто же?

Руддик снова положил передо мной ксерокопию газетной статьи:

— Помнишь, та схема из линий и кружков, которую я показывал тебе? Она отражает реальность. Посмотри внимательнее. Ты никого не узнаешь?

Я склонилась над фотографией, рассматривая изображенных на ней людей. Сначала я смотрела на всех подряд, затем стала всматриваться в лицо каждого в отдельности. Я почувствовала боль в груди — в том самом месте, куда бьет предательство, и слабый стон вырвался из моего горла. Он был моложе. И без бороды. В рубашке с закатанными по локоть рукавами. Его рука лежала на плече у Хаммонда. В подписи к фотографии он значился как духовный наставник Хаммонда.

Брат Майк.

Четвертая степень

Глава 37

Джош пытался починить туалет. Засунув руку в чашу унитаза и оттолкнув в сторону говно и куски туалетной бумаги, он вытащил застрявший в трубе носок. Но все равно ничего не получилось. Его рвало до тех пор, пока перед глазами не запрыгали звездочки. Затем унитаз булькнул и чудесным образом прочистился сам собой.

На завтрак им не дали молока, поэтому Джош не стал брать кашу, а предпочел яичницу и картофель. Его до сих пор удивлял цвет яиц, которые здесь подавали, — ядовито-оранжевый желток, окруженный белоснежным белком. Персонал кухни утверждал, что яйца были от кур, выращенных на ферме.

«Интересно, на какой такой ферме?» — подумал Джош, но все равно взял яичницу.

В кофе также не было молока. Джош взял себе кружку бледного чая. Он с тревогой осмотрелся по сторонам, раздумывая, куда бы сесть. Свободным оказался только столик для тех, кто боялся занимать другие места.

Он располагался у двери и на первый взгляд не отличался от остальных, только сидели за ним одни изгои: больные СПИДом и насильники, стукачи и педофилы, бывший тренер, которого все называли «профессором», и бизнесмен с язвами на лице. Разношерстная группа, которая излучала страх.

Джош сел рядом с беззубым пожилым человеком, говорящим с восточноевропейским акцентом. Чавкая, он разминал яйца деснами. Джош опустил взгляд в свою тарелку и стал ковырять в ней ложкой, стараясь избегать взглядов окружающих. Двое мужчин сели по обе стороны от него, но он сделал вид, будто не замечает их. Затем увидел, как большая рука потянулась к его тарелке и схватила целую пригоршню картофельного пюре.

— Вкуснятина. — произнес мужчина, слизывая пюре со своих пальцев.

Джош выпрямился и с трудом подавил желание немедленно отодвинуть тарелку.

— Посмотри на меня, мальчишка.

Джош повиновался. Он тут же узнал говорившего: Льюис Купер, сидевший с ним в одном блоке. Он приходил с порезанной рукой в лазарет. Рыжая козлиная бородка с проседью, крупные желтые зубы. Льюис из тех зэков, кому нравилось быть в центре внимания.

— Ну и дела… Не успел Фентон свалить, как появляешься ты. Не нравится мне это.

Джош почувствовал легкое удовлетворение. Ему понравилось, что Льюису пришлось объясняться перед ним. Он не отвел взгляд.

— Фентон велел мне перевестись сюда. Я так и поступил. Он хотел, чтобы рядом с ним был парень вроде меня.

— Ой, какой скромняшка, — вмешался другой мужчина.

— Чтоб мне пусто было. — Льюис обмакнул палец в яичницу Джоша, после чего поднес его ко рту юноши. Джош стиснул зубы, когда почувствовал, как палец заскользил по его губам и деснам. Он отвернул голову, и Льюис провел пальцем по его щеке. Надзиратель все это видел, но предпочел не заметить.

— Какая у тебя гладкая кожа, — заметил Льюис. Он встал и ушел вместе с приятелем.

Джош вытер лицо и отхлебнул чай, чтобы поскорее избавиться от мерзкого ощущения во рту.

В лазарете Джош был практически не ограничен в перемещениях, даже мог без спроса выходить из камеры. Здесь почти все время он должен был проводить в камере или в узком коридоре. Эти правила распространялись на всех зэков, но когда двери камер открывались, некоторые включенные собирались группами у решеток и общались, принимали душ или проводили время в общей комнате за одним из трех прикрученных к полу столов. Рассевшись на маленьких пластмассовых стульях, они играли в карты, складывали пазлы или читали книги.

Если тебе хотелось пойти в библиотеку, в спортзал или на прогулку во двор, ты должен был выставить специальную табличку у дверей своей камеры, но все просьбы Джоша оставались без внимания.

В блоке имелся душ — специальное помещение размером с две камеры, где находилось шесть душевых кабинок, но Джоша не пускали туда со своим полотенцем. Первый раз, когда он попытался попасть в душ, один из зэков сказал, что все места заняты, хотя он видел, что душ принимали только двое. На следующее утро Джош решил попытать счастья перед завтраком, но надзиратель выгнал его из душа, заявив, что этой комнатой можно пользоваться только после полудня. Больше Джош туда не совался.

Он не мог даже постирать свое белье. Грязные вещи нужно было складывать в маленький мешочек и утром оставлять его у двери камеры, чтобы уборщик мог забрать его и принести на следующий лень. Но когда Джош поступил подобным образом, его белье просто раскидали по коридору. А когда он попытался сам отнести свои вещи в прачечную, уборщик запретил ему подходить к стиральной машине.

Из заключенных с Джошем общался только Скважина. Они знали друг друга по занятиям у брата Майка. Скважина всегда дружелюбно улыбался ему, шепотом спрашивал, как дела, а однажды даже подошел к двери его камеры, чтобы рассказать, что произошло с Фентоном.

— Они ворвались сюда в шлемах и щитах и выволокли Фентона из его камеры, как животное. Он держался спокойно. Напомнил, что они должны оставить все на своих местах. Но эти надзиратели нашли достаточно, чтобы упрятать его в изолятор. Все были в шоке и спрашивали друг у друга, почему это случилось, а потом решили, что либо кто-то кинул на Фентона обиду, либо он просто слишком много знал. А потом появился ты. Кто-то пустил слух, будто ты жил на особых условиях в лазарете, хотя ни разу не кашлянул и не чихнул. Поэтому все решили, что ты — доносчик.

Джош попросил Скважину оставить его в покое. Ему хотелось остаться одному. Если бы не чувство голода, он сутками не вылезал бы из камеры. Но голод придавал мужества. Заставлял выстраиваться в линию вместе с остальными, терпеть грубые окрики и пинки. Однажды кто-то так больно наступил ему на ногу, что он испугался перелома.

Из камер доносился запах еды. Зэкам запрещалось готовить в камерах, но у каждого имелась электрическая плитка. По утрам они готовили себе горячий завтрак и кофе, поздним вечером разогревали еду, стряпали какие-то странные этнические блюда. Джош был уверен, что однажды днем учуял запах блинчиков и бекона, а вечером — жареного мяса с луком. Все это страшно угнетало его.

Вечером, перед тем как гасили свет, он лежал в камере и прислушивался к доносящимся до него звукам: к музыке и крикам, разговорам и шуму телевизора. Звуки сливались в странную какофонию и напоминали одновременно шум машин на дороге, игру оркестра и крики толпы на политическом митинге или футбольном матче. Каждый звук отражался от бетона и усиливался во много раз, превращаясь в нечто невообразимое. А затем наступали абсолютная тишина и покой. Тогда ему оставалось только одно — думать.

Когда на третий день своего пребывания в общем блоке Джош возвращался из столовой, Скважина предупредил, чтобы он готовился.

Джош спросил, к чему именно. Он уже начал думать, что вряд ли ему может стать хуже, чем сейчас.

— Они делают запасы, — пояснил Скважина. — Я видел, как ребята прячут еду в карманах. Заваривают чифирь. С него особо не забалдеешь, зато он помогает сэкономить наркоту. Они перестирали все свое белье. Собрали и разложили его, словно готовятся к сборам. Пишут длинные письма домой. Некоторые даже молятся. В скором времени здесь пронесется настоящее торнадо. Так что надо держать ухо востро. — Они стали подниматься по лестнице.

— Если хочешь, я принесу тебе еду из столовой. А ты лучше сиди в камере. Чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Они вошли в блок и остановились у камеры Джоша. Наступил час отдыха, и двери во все камеры были открыты.

Месяц назад за такое предостережение Джош поблагодарил бы Скважину и со страхом и смущением юркнул в свою камеру. Но не сегодня.

— Знаешь, Скважина, я так больше не могу. Все должно решиться сейчас или никогда.

Джош снова вышел в коридор. Проходя мимо камер, он обратил внимание, что зэки не сводят с него глаз. Чувствовал, как некоторые отходят от ограждения или поднимаются со своих коек, провожая его взглядом. В обшей комнате он обнаружил Джеко, Льюиса и еще двух заключенных. Расположившись за центральным столом, они играли в карты. Он надеялся, что Джеко попытается приободрить его, вспомнит, как хорошо они провели время в канун Нового года. Мужчины оторвались от игры и с удивлением уставились на него. Льюис расплылся в радостной улыбке, и Джош заметил, что слева у него не хватает одного зуба. Джошу не приходилось встречать подобных людей, пока он не оказался в Дитмарше. Теперь он чувствовал исходящий от них запах лука и немытых тел, видел их голые ноги в сандалиях, волосатые спины и пальцы рук с выступающими костяшками, золотые фиксы и серьги в ушах.

— Я пришел сказать, что не имею никакого отношения к изоляции Фентона. — Джош говорил громко, чтобы его могли услышать все присутствующие. — Это недоразумение. И это неправда. — Где-то далеко играла музыка, работали телевизоры, но никто ничего ему не ответил. Все только удивленно улыбнулись, словно у них на глазах разворачивалась самая интересная «мыльная опера» за прошедшую неделю. — Я собираюсь сидеть здесь, и мне не нужны лишние неприятности.

Джош не знал, что еще сказать. Он был безоружен, его грудь тяжело вздымалась, ему было трудно дышать.

Четверо мужчин за столом смотрели на него так, будто его слова потрясти их до глубины души. Затем Джеко улыбнулся и едва заметно кивнул, показывая свое уважение. Он явно восхищался мужеством и решительностью молодого человека.

Не получив больше никаких сигналов, Джош кивнул Джеко в знак признательности, повернулся и пошел прочь. Он доказал им, что честен.

Неожиданно какая-то сила налетела на него, сбила с ног и повалила на пол. В ушах загудело, будто он погрузился на дно океана. По телу разлилась боль, когда удары посыпались ему на голову и спину. Он видел дикие, свирепые глаза нападающих, их кулаки, опускающиеся на него. Его сломанный нос, словно топор, разрубил мозг пополам.

Затем его подняли и потащили в коридор. Ноги болтались, пока он пытался обрести точку опоры, но у него ничего не получилось, а глаза заливала кровь. Он с удивлением обратил внимание, что стены вокруг него стали наклоняться и менять форму.

Джош не помнил, кто и как отвел его в лазарет. Он лежал на носилках и смотрел в кирпичный потолок. Неожиданно вспомнил о Стефани и заплакал.

«Прекрати!» — велел ему кто-то.

Каждое движение давалось с трудом. Джош попытался усесться и сорвать бинт с лица. Он задыхался. Чья-то рука легла ему на грудь и заставила лечь. Джош понял, что его пытаются убить. Станет ли смерть избавлением? Когда же силы окончательно оставили его и все мысли покинули, чей-то голос приказал успокоиться, пообещал, что все будет хорошо. Сладкая настойчивая ложь. Любовь, которую так легко спутать со смертельной ловушкой.

Он дышал слабо, но ровно, как человек, которого только что вытащили из воды. Перед ним возникло лицо офицера Уильямс. Ее присутствие смутило его, а затем он почувствовал, как она заботливо положила руку ему на грудь и осторожно прижала к носилкам своей ладонью. Он стал различать ее слова.

— Челюсть не сломана, но тебе наложили швы на губы и язык. Ты потерял четыре зуба. Тебе сломали нос. Твои ноздри набили ватой. Так что успокойся и дыши ртом. И постарайся дышать медленно.

Джош сделал все, что она велела. Ему хотелось, чтобы голос, звучащий над ним, никогда не стихал. Но вскоре он смолк, и наступила тьма. Когда Джош открыл глаза, то снова увидел ее над собой. Она стояла рядом еще с двумя надзирателями. Он смотрел на них, пока они не догадались, что он может услышать их разговор. После этого они ушли.

Утром Джош уже мог сидеть и вливать себе в рот суп через уголок рта прямо на распухший язык. Во время обеда он встал. Днем уже мог ходить. Джош вышел из больничной палаты и направился в коридор. Он прошел мимо человека без лица, мимо своей камеры и камеры Кроули. Шел дальше, слушая упреки и предостережения, которые звучали в его голове подобно голосам призраков.

Потом он подошел к зеркалу. Невеселая картина. Под глазами синяки. Кожа на лице в ссадинах, словно его выбросили из машины и проволокли по асфальту. Три верхних зуба и один нижний исчезли, и улыбка стала беззубой, как у старика. Язык распух и потерял чувствительность.

Вечером у его кровати появился Рой:

— Меня только что выпустили из изолятора.

Джош посмотрел на него, ожидая услышать упреки в свой адрес и понимая, что не сможет объясниться с ним. Но спокойное лицо Роя придало Джошу уверенности, что все будет хорошо.

— Мне надоело это подвешенное состояние, — сказал Рой. — Я собираюсь вернуться в свой блок. Ты со мной?

Позже Джош даже не был уверен, что ему это не приснилось и он на самом деле видел Роя.

Глава 38

Думаю, в дом брата Майка меня снова привела сердечная тоска. Боль и гнев переполняли мое сердце и напоминали о тех моментах, когда моя любовь была отвергнута. Конечно, я не могла не вспомнить и о неудачном замужестве, но тогда боль была совсем другой. Я хотела выслушать объяснения брата Майка, понять, что правда, а что — ложь. Это было совершенно банальное и опасное предательство, которое напрочь лишало чувства защищенности. Все равно как подозрение, что твой отец на самом деле не любит тебя.

В учебном корпусе мне сказали, что за контакты с Кроули его отстранили от работы. Неприятный сюрприз. Я пыталась дозвониться до брата Майка и долго слушала гудки в трубке. У него даже не включился автоответчик, и я не смогла оставить сообщение. Тогда я воспользовалась единственной остававшейся у меня привилегией, которую предоставляла мне наша якобы дружба, и поехала к нему домой. Я была готова стучаться в дверь, пока он ее не откроет, кричать, пока он не выйдет и не успокоит меня. Я хотела снова стать ребенком и обвинить его в том, что весь мир вокруг меня рухнул.

Но когда я свернула с шоссе на изрытую колдобинами и заметенную снегом фунтовую дорогу, меня посетила еще одна безумная мысль. Мне вдруг показалось, что рытвины на дороге стали глубже и их гораздо больше, чем в прошлый раз. Я тут же вообразила, что кто-то еще посещал брата Майка, и перепугалась: вдруг эти люди причинили ему вред. На смену гневу пришла тревога. Я гнала машину сквозь застывший лес, забыв о собственной безопасности. Ветви трещали под колесами «лендровера», который мчался, как механический носорог. Наконец я выехала на тропинку, ведущую к его дому.

Его машины нигде не было видно. Дом казался покинутым. Я не стала глушить двигатель, чувствуя себя недостаточно уверенной. Выйдя из автомобиля, я пожалела, что не взяла с собой пистолет.

Дощатый настил веранды прогибался у меня под ногами. Я обратила внимание, что деревянные перила немного покосились. С подоконников исчезли горшочки с цветами. Заглянув в окно, я увидела полосатую кошку, которая посмотрела на меня из-за занавески и прыгнула на спинку дивана. В доме было темно, и никто не ответил, когда я постучала. Мне хотелось увидеть, как и из дальней комнаты появится его фигура с накинутым на плечи свитером. Хотелось заглянуть в его удивленное сосредоточенное лицо, услышать его приглашение выпить чаю. Но я позвала брата Майка с таким презрением и с таким раздражением, словно хозяйка дома, пришедшая брать плату за жилье.

Во дворе не было почтового ящика. Я попыталась вспомнить, не попадался ли мне почтовый ящик по дороге. Стала заглядывать в окна дома, а когда попала на задний двор, то увидела брезентовый холмик на том месте, где была печь для обжига.

К горлу подкатил комок. Я сказала себе, что брат Майк, должно быть, где-то здесь, и снова пошла вдоль стены, закрыв глаза. Сама не знала, почему была так в этом уверена. Я подошла к печи. Тепло развеялось, но в воздухе все еще угадывался тонкий аромат старого костра, ощущавшийся под холодным зимним солнцем. Я протянула руку. Гудения пламени, напоминавшего шум реки, больше не было слышно. В поисках двери я стала неуклюже поднимать полог. Наконец у самой земли обнаружила вход, напоминающий проход в заснеженную пещеру или вигвам индейцев. Нагнувшись, я проникла внутрь.

Огонь в печи не горел, но внутри по-прежнему сохранялось тепло и запах пепла и дыма. Сначала я почти ничего не видела и не могла почувствовать пространства, в котором очутилась. Оно казалось мне бесконечным. Постепенно из темноты стали проступать смутные очертания. Я заметила легкие проблески света. Словно призраки, передо мной возникли покосившиеся полки с маленькими фигурками на них. Я дотронулась до обожженной глины и почувствовала тепло. Поверхность не была гладкой, как у фарфора, а слегка грубой, шершавой, изрезанной глубокими линиями. Возможно, эти предметы еще рано убирать, но мне показалось неправильным, что их не забрали, а бросили здесь. Я перемещалась осторожно, опасаясь, что кто-то может внезапно напасть на меня.

Мне было жарко в моей зимней одежде, и я вспотела. В душе все клокотало от чувства предательства. Мне казалось, еще немного, и я просто сварюсь изнутри. Неожиданно силы покинули меня. Я устала от постоянных разочарований и лжи, оттого, что не на кого было положиться. Уоллес предал меня первым, но это ерунда, сущая мелочь по сравнению с остальными. Я идеализировала его, а он сначала ответил мне презрением бюрократа, а потом я узнала о его продажности. В предательстве Маккея было труднее разобраться. Я не могла четко сформулировать, почему меня так задевала разница между тем, что он делал, и тем, что чувствовал. Вероятно, это была обида на человека, от которого я слишком многого ждала. Теперь и брат Майк исчез, и почему-то эта потеря была для меня самой тяжелой.

Мой телефон зазвонил. Мне не хотелось отвечать на звонок в темноте, поэтому я пробралась через низкий туннель и вышла на свет. Звонили из Дитмарша, и я подумала, что, возможно, это брат Майк. Он узнал, что я ищу его, и захотел объясниться.

Но в трубке послышался голос Мелинды Рейзнер.

— Думаю, будет лучше, если ты услышишь это от меня, — мрачно заявила она.

— В чем дело? — В голове возникло с дюжину предположений, одно хуже другого, но я не угадала.

— Оснований для заключения Роя Дакетта в изолятор… — она замолчала, подбирая правильные слова, — не было. Мы ошиблись. Я рада, что не зашла слишком далеко, основываясь на твоих подозрениях.

— Что случилось? — спросила я.

— Я попросила Джошуа Риффа сделать официальное заявление, но он отказался. Хуже того, он заявил, что ничего не говорил тебе, что ты солгала.

Я подумала, что повязана с этим маленьким мерзавцем.

— Вероятно, на него надавили. — Я пыталась собраться с мыслями и хоть как-то оправдать свою ложь. — Ты же видела его в лазарете. Парня избили до полусмерти.

— Разумеется, но делу этим все равно не поможешь. Это я во всем виновата. Не должна была втягивать тебя. Чтобы профессионально справиться с подобным заданием, нужны подготовка и многолетний опыт.

Я больше не могла слушать ее попытки втоптать меня в грязь. На холодном воздухе я спокойно вздохнула и подумала, что Мелинда Рейзнер и Джош Рифф пополнили список людей, которым не стоит доверять.

Глава 39

Джоша отправили в блок «Б-3» в тот же день, когда туда вернулись Фентон и Рой. Джош не знал, как теперь себя вести. Рой и Фентон. Фентон и Рой. Фентон с угрюмым видом сидел в своей камере и не выходил оттуда. Рой ковылял по коридору и активно общался с зэками. Он вел себя шумно. Постоянно отпускал плоские шутки. Одним зэкам льстил, других — унижал. В течение дня он много раз проходил мимо камеры Джоша, но ни разу не заглянул в нее.

Скважина сказал Джошу, что все будет хорошо. Глядя на заботливое и встревоженное лицо Скважины, Джош прислушался к его словам. Но он никому не доверял. Прежде чем выйти из камеры, он на секунду задерживался в дверях и осматривался, проверяя, не идет ли кто в его сторону. В коридоре старался держаться в стороне от зэков, хотя понимал, прекрасно понимал, что его в любой момент могут сбить с ног или столкнуть с лестницы. Как и все, он держал руки в карманах и сжимал в левом кулаке заточенный кусок зубной щетки длиной в два дюйма: в отличие от металла детекторы не реагировали на пластик.

У него появились и другие, ранее не свойственные ему привычки. Джош решил поддерживать в камере спартанскую чистоту и порядок: ни пылинки, ни грязного пятнышка на простыне, ни одной складки на одеяле. Ботинки будут стоять строго в ряд, одежда всегда будет аккуратно сложена, а письма и две книги, которые ему удалось раздобыть, будут лежать ровной стопкой. Он хотел, чтобы по одному беглому взгляду становилось ясно, что происходило в камере во время его отсутствия и не заходил ли в нее кто-нибудь из надзирателей или заключенных. Даже если обстановка покажется безопасной, он все равно сначала заглянет под койку прежде, чем сесть на нее. И не пойдет в душ, а будет мыться и стирать одежду в раковине куском мыла. Он позволит себе расслабиться, лишь когда на дверь его камеры повесят большой замок.

К вечеру следующего дня Рой успел всем намозолить глаза. Заискивал перед авторитетными зэками. Общался со своими приятелями, хлопал их по спине и шел дальше. Он глубокомысленно кивал и громко смеялся. Теперь его смех раздавался все чаще, и это успокаивало Джоша. Фентона по-прежнему не было видно. Настроения не было. Скважина сказал, что еще не все закончилось. Джош понял, что он имеет в виду, когда вечером услышал громкий шум и вышел из камеры посмотреть, что случилось в общей комнате.

Заглядывая через плечи и головы зэков, он увидел Роя. Тот высоко подпрыгивал, словно внутри у него была пружина. Затем Джош увидел, как в воздух взмыл и описал круг предмет, напоминающий палку. Зэки встретили этот жест восторженными возгласами. Джош подавил страх перед толпой и стал протискиваться через скопление людей, пока не оказался в первом ряду образовавшегося круга. У решетки, озираясь, как затравленный зверь, стоял длинноволосый широкоплечий заключенный, Джош видел его прежде, но не общался с ним. Рой прыгал. Джош и не подозревал, что он способен двигаться так легко и энергично, но в тот момент понял: Рой отвязал свой протез и держал его в руке как меч. Отцепив свою деревянную ногу, Рой не только не изуродовал себя, но, напротив, смог теперь совершать огромные прыжки. Его противник сжимал в руках лампочку, которую выставил вперед как оружие. Рой размахнулся протезом и с силой ударил зэка по руке так, что лампочка разлетелась на мелкие осколки. Из нее во все стороны брызнула жидкость, и комната наполнилась запахом скипидара. Рой снова взмахнул своим протезом и, ударив противника в висок, свалил его на пол. Он поставил протез на спину мужчине как флаг и обратился к собравшимся:

— Что же вы все такие злые? Мы же люди и должны поддерживать друг друга. И не важно, кто ваш кореш: я или кое-кто другой. Мы с ним хорошо ладим, и вам пора следовать нашему примеру.

Все смотрели на Роя с бесстрастным выражением лица. Затем некоторые зэки кивнули и принялись убеждать в чем-то остальных. Рой заметил Джоша и нарочито подмигнул ему. Вскоре все разошлись, а Джош остался. Он не знал, о чем говорить, и спросил, почему в лампочке оказалась вода.

— Не вода, а самодельный напалм. — рассмеялся Рой. — Коктейль из бензина и средства для мытья посуды. Включишь свет, и она взрывается, огонь перекидывается тебе на кожу. Я поймал Гейба, когда он пытался прикрутить ее у меня в камере, пользуясь моим отсутствием. Некоторые уе…ки не понимают, что иногда лучше сразу сдаться.

Рой снова пристегнул ногу, и Джош заметил, что на культе есть что-то вроде крюка или клина.

Вечером Скважина подбросил Джошу записку и сообщил, что между Роем и Фентоном состоялась серьезная беседа. Той ночью бумажные самолетики летали между камерами, как мухи.

На следующее утро после завтрака Рой появился в дверях камеры Джоша. Это напомнило ему о прежних временах, но с тех пор многое изменилось. Все лицо Джоша было покрыто синяками, ссадинами, шишками и царапинами. А Рой казался ему теперь скорее королем, чем шутом. Рой внимательно осмотрел камеру Джоша, а затем мрачно кивнул.

— Дерьмовая у тебя конура, — со знанием дела произнес Рой. — Они использовали эту камеру, чтобы прятать тут наркоту и все такое. Тебя круто подставили.

— Все в порядке, — отозвался Джош.

Теперь камера выглядела намного лучше, чем в тот день, когда он попал сюда, но возмущенный взгляд Роя лишил его уверенности.

— Тут нужно навести порядок, — заявил Рой. — Я попрошу одного парня зайти сюда и покрасить стены. И тебе принесут немного картонной мебели. Ты даже не представляешь, что может делать из картона Сайкс.

После обеда Фентон пришел к нему с маленьким телевизором. Джош ожидал, что он начнет избивать его. Но Фентон лишь вежливо кивнул и поставил телевизор на полку — старая модель в черном корпусе. Новые телевизоры больше по размеру, и корпус у них прозрачный, чтобы зэки ничего не могли спрятать внутри.

— Хромой сказал, у тебя нет ночного горшка, — констатировал Фентон. — Один парень съехал и оставил вот это.

Джош не пошевелился и даже бровью не повел. Фентон совершенно не изменился и выглядел как прежде. Только казался более напряженным. Затем их взгляды встретились.

— Не принимай близко к сердцу. — еле слышно вздохнул Фентон. — Я знаю, тебя подставили. И знаю, ты честный парень. Ребят ввели в заблуждение. Но теперь все пришло в норму.

Джош кивнул. Избиение, контрабанда наркотиков, в которую его втянули… Но теперь все будет хорошо. Когда Фентон ушел, он решил включить телевизор. Давно хотел, чтобы появилась возможность смотреть телевизор. Он встал с кровати, подошел к нему, но быстро обернулся, поняв, что Фентон стоит в дверях. Его опять одурачили.

— Совсем забыл про кабель. — сказал Фентон, отдавая Джошу провод.

* * *

Перед ужином к нему заглянул Джеко, пришел не с пустыми руками.

— Тут целая коллекция. — Он вывалил на кровать Джоша разные предметы. Там было одеяло, самодельная плитка для приготовления еды, порножурнал, блок спичек, пол-пакета вяленого мяса, металлическая кружка для кофе, бутылка шампуня и пара носок. — Я на четверть индеец и знаю все о выживании в диких условиях.

Звонок возвестил о начале ужина. Все тюремные «крысы» построились и отправились в столовую. Джош чувствовал себя словно заново рожденным: он испытывал облегчение и был приятно удивлен, как человек, неожиданно нашедший хорошую работу или получивший приятное известие. Но в то же время он был встревожен и постоянно ожидал удара. Скважина, вероятно, поджидал Джоша у входа в его камеру, потому что оказался прямо позади него, когда они пошли.

— Тебе больше не нужно бояться, тебя уже никто не тронет, — радостно прошептал он ему на ухо.

Джош расслабил руку, в которой сжимал лежащий в кармане заточенный кусок зубной щетки, и удивился, насколько очевидным для всех было его состояние.

Глава 40

Я работала с восьми до четырех дня, с усердием и ожесточением выполняя свои обязанности. В душе я уже не чувствовала себя надзирателем, но все еще находилась среди офицеров охраны и выполняла привычные обязанности. Войдя в административный корпус, обратила внимание, что разговоры коллег стали более напряженными. Надо мной не смеялись в открытую, как над Руддиком, но я прекрасно чувствовала общее настроение. Все смотрели на меня с опаской, словно боялись превратиться в камень при взгляде на проходящую мимо горгону Медузу со змеями вместо волос.

Когда в конце дня я вышла на парковке, она еще была освещена солнечными лучами. Казалось, зима постепенно сдает свои права. Я открыла дверцу, села в свой внедорожник, включила мотор и печку на полную мощь и стала слушать радио. Синоптики снова предсказывали непогоду. Я наблюдала, как иней на лобовом стекле превращается в капли воды и эти капли складываются в слова.

Неожиданно меня осенило, и мое сердце бешено забилось в груди. «Какой бы осторожной ты ни была, тебе все равно не удастся сохранять бдительность двадцать четыре часа в сутки. Твоя внимательность рассеется, и тогда враг подкрадется к тебе сзади, и ты услышишь, как он дышит тебе в затылок».

Я машинально набрала номер Руддика, не сводя взгляда с лобового стекла. Мне не хотелось оставаться одной.

Мы встретились на парковке у супермаркета «Хоум-депо» после его закрытия. Руддик припарковался рядом со мной и сел в мою машину.

Я указала на лобовое стекло. Слова и перевернутый знак радиации исчезли. Я стерла их ладонью, на которую предварительно немного поплевала.

Там было написано: «Доставка на дом, вечером во вторник, в 21.00». Думаю, они хотят, чтобы завтра вечером я принесла наркотики в камеру Фентона. Жду звонка.

Холодало. Снежинки кружились в свете фар. Я устала и никак не могла собраться с мыслями. Мне хотелось побыстрее от всего этого избавиться, восстановить спокойствие и не бояться новых неожиданностей.

Руддик согласился с моей интерпретацией послания, но особенно его заинтересовал способ, которым оно было передано.

— Кто-то написал водой слова на лобовом стекле, — сказал он. — И ты не могла прочитать их до тех пор, пока не включила печку. Примитивные невидимые чернила вроде лимонного сока, обычно такими фокусами балуются дети.

— Да, но надпись была сделана изнутри, — отозвалась я. Неужели он не понимал, почему я так встревожена? — Наверняка это был офицер. Кто еще мог забраться в мою машину, стоящую на парковке Дитмарша?

— Возможно, — согласился он. — И боюсь, у меня есть еще неприятные новости для тебя.

— Я уже знаю, что Роя и Фентона вернули в их камеры. — Я не хотела, чтобы меня утешали.

Но Руддик покачал головой:

— Нет. Это касается адвоката Хэдли. Он исчез. А его машину обнаружили в овраге, наполовину заметенную снегом.

У меня перехватило дыхание.

— Думаешь, это имеет отношение ко мне?

— Ты просила Фентона помочь с Хэдли. Возможно, он предпринял меры.

— Боже, — прошептала я. Мне хотелось закрыть дрожащими руками лицо, спрятать его и никогда больше не поднимать глаз.

— Я больше не могу в этом участвовать. — пробормотала я.

Он положил мне руку на плечо и сжал его, выражая сочувствие. В этом жесте было нечто большее, чем просто неуклюжая попытка утешить. Интересно, осознает ли человек, какими неуместными иногда бывают его поступки?

— Ты работаешь завтра утром? — спросил он.

Я кивнула:

— В «Пузыре».

— Я говорил, что тебе больше не придется выполнять серьезные задания. Я сам передам Фентону наркотики. Ему все равно, откуда придет товар, главное, получить его. Затем ты сможешь расслабиться. Тебе больше не придется рисковать.

— Он захочет, чтобы я оказала ему новую услугу, — возразила я.

«А потом еще раз и еще», — добавила про себя.

Руддик рассмеялся.

— Не уверен. Считаешь, он захочет работать с человеком, который не смог первый раз доставить товар в нужное место?

Я хрюкнула — мой мокрый нос выдал меня, а мои глаза наполнились слезами от пережитого стресса.

— Я возьму Фентона на себя. — Руддик проигнорировал мои переживания. — Возможно, так мне удастся с ним познакомиться. В течение следующих недель я расскажу ему все, что мне уже известно, а этого достаточно, чтобы продержать его в тюрьме до конца дней, если только он не согласится работать со мной. После этого он поможет мне подобраться к смотрителям и надзирателям. И тогда мы поймем, кто из них работает честно, а кто — нет. И все это случится благодаря тебе, Кали.

Благодаря мне. Может, мне еще вручат наградные часы.

— Где наркотики? — спросил он.

— У меня дома.

«В тумбочке для белья». — уточнила я мысленно.

— Принеси их завтра. Это будет в последний раз. И передай мне, когда зайдешь в тюрьму.

Я покачала головой, как упрямая пятилетняя девочка:

— Хочу избавиться от них немедленно. Не завтра. Прямо сейчас.

— Хорошо. — кивнул он. — Так мы и сделаем.

Он сел в свою машину, и мы поехали к моему дому. Пока я доставала таблетки, он зашел вслед за мной в мою комнату. Я отдала ему наркотики, и некоторое время мы стояли, глядя друг другу в лицо, не зная, что делать дальше. Я чувствовала себя жалкой и ничтожной, и, мне кажется, он это понимал. Он обнял меня. Я надеялась обрести в нем опору и поддержку. Но когда мы занялись сексом, все получилось слишком грубо и жестко, потому что я дала волю переполняющему меня возбуждению и жестокости.

Глава 41

Во время отдыха Фентон заставил Джоша играть с ним в шахматы. На доске недоставало пяти фигур, их замещали куски бумаги. Джош знал правила и некоторые приемы игры, но понимал, что Фентон собирается надрать ему задницу. Несколько зэков решили посмотреть на игру, и это заставило Джоша поволноваться.

Джош старался обдумывать первые ходы, Фентон небрежно двигал свои фигуры. Он разговаривал с ними, приказывал пешкам выполнять свою работу. Предлагал коням лететь как ветер. Велел ладьям разгромить Джоша в пух и прах.

Через пять минут игры, обливаясь холодным потом, Джош осознал, что Фентон отвратительный игрок. Ходы, которые поначалу казались хитрыми ловушками, на самом деле были грубыми промахами с его стороны. Фентон ругался и бил кулаком об стол всякий раз, когда преимущество оказывалось на стороне Джоша, а остальные зэки в недоумении качали головами. «Вот невезуха. Но ничего, теперь ты с ним точно расправишься», — говорили они. Однако Фентон с каждым ходом лишь усугублял свое положение. Наконец он велел всем проваливать и не отвлекать его от игры. В тот же момент Джош стал быстро проигрывать, глупо принося в жертву свои фигуры, пытаясь не удивляться, когда Фентон упускал очевидные преимущества или, хуже того, начинал подтрунивать над Джошем, замечая его ошибки. Они сыграли три напряженные партии, и все три раза Фентон наголову разгромил Джоша. И всякий раз Джошу приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы обеспечить себе поражение. После третьей игры Фентон откинулся на спинку стула и сказал Джошу, что он хорошо играет, но ему еще нужно многому научиться, чтобы стать мастером.

Затем Фентон предложил выпить, и Джош встал, раздумывая над тем, в какой бар они собираются пойти.

Фентон направился в свою камеру, и Джош последовал за ним. По дороге Фентон кивком приветствовал некоторых зэков и здоровался с ними ударом кулака. Возле прачечной он заметил Джеко и подал ему рукой знак. Джош не понял, но ему показалось, что он означал: «все замечательно». На полу у входа в камеру лежала записка. Заходя, Фентон нагнулся и подобрал ее. Джош заколебался. Заходить в чужую камеру не разрешалось. Но Фентон уже стоял на коленях рядом с раковиной у противоположной от входа стены и сломанной ложкой, которая служила отверткой, откручивал винт на вентиляционной решетке.

Когда последний болт упал на пол, Фентон начал снимать со стены решетку и сказал:

— Помоги-ка мне.

Джош вошел в камеру и сел на корточки рядом с ним. Фентон потянул за решетку, которая оказалась на удивление толстой и широкой, и поднял ее. Джош напряг руки, чтобы удержать решетку за острые края, а Фентон велел поставить ее рядом с кроватью. Затем засунул руку в вентиляционный люк и вытащил большой пластиковый пакет, наполненный оранжевой жидкостью. Сверху из него торчала длинная трубка. Фентон снял с трубки колпачок, и по камере разнесся липкий сладковатый запах апельсинового сока и дрожжей.

— Ну и как там дела? — Рой появился в дверях с железной кружкой в руках.

— Думаю, все готово, — сказал Фентон.

— Двадцать дней — настоящий рекорд, — заметил Рой.

Фентон согласился. Он общался с Роем так, словно они лучшие друзья.

— В последние дни я просто не знал, куда деться от запаха. Эта штука такая едкая, что я пьянею даже во сне.

— Они не нашли пакет, когда обыскивали твою камеру? — вмешался в разговор Джош.

— Думаю, просто забыли посмотреть туда, — ответил Фентон. — Надо сказать им, что они кое-что пропустили.

Рой рассмеялся.

— Проходи, составь нам компанию. — обернулся он к Джеко, который неожиданно появился у него за спиной.

Фентон уселся на койку и нацедил себе в кружку напиток, затем налил Рою. Джош сел на пол и протянул бумажный стаканчик. Фентон наполнил и его. В дверях появился Скважина:

— Мальчики, пригласите на вечеринку?

Рой усмехнулся.

— Смотри, они слетаются на запах пойла как мухи.

Фентон ответил, продолжая разливать напиток:

— Только без обид. Скважина. Мы дадим тебе выпить, но очень осторожно, чтобы ты не заразил тут всех СПИДом.

Скважина встал на колени, развел руки в стороны и проговорил:

— Благослови меня, святой отец, ибо я отсосал. — Он открыл рот, и Фентон плеснул ему туда жидкость из шланга.

Рой рассмеялся и опустился на стул.

— Хочешь, чтобы все было в ажуре, — сказал Рой Джошу, — полей маргаритку[6]. Поверь на слово.

Джеко вернулся:

— Сейчас сюда явится Льюис со своей бренчалкой.

«Льюис», — подумал Джош.

Джеко протиснулся между Джошем и Скважиной и уселся на хромированный толчок. Он протянул Фентону жестяную банку из-под табака. Пойло с бульканьем полилось, как бензин через сифон.

— Запах как из задницы. — заметил Джеко.

— Что за хрень ты несешь? — возмутился Рой.

Появился Льюис. Под мышкой он нес гитару, ободранную, как старый чемодан. Льюис не произвел на Джоша впечатление человека, увлеченного музыкой, и Джош подумал, что тот играет на гитаре так же плохо, как Фентон в шахматы. Позади Льюиса стоял заключенный, которого Джош видел и прежде, но не думал, что он входит в эту компанию.

— Это Джим Счастливые Кости, — сказал Джеко, когда двое мужчин вошли в камеру. — Решил приплыть сюда вместе с Льюисом. А где Тайсон?

— У него посетители. — ответил Счастливые Кости. — Старухе понадобились его деньги.

— У меня сейчас разболится живот, — пожаловался Джеко.

Не верилось, что в камере могло разместиться столько народу. Гул голосов был таким сильным, словно здесь собралось не меньше сотни человек. Когда кружки и банки снова наполнились самогоном, Рой поднял свою кружку, и все замолчали.

— Мы с вами — настоящая свора демонов. Так давайте выпьем перед тем, как разнести это место в щепки.

Мрачно кивая и кряхтя, все чокнулись кружками. У Скважины не было кружки, но он сидел со счастливой улыбкой, радуясь мужскому обществу. Джеко громко и протяжно рыгнул. Фентон обвинил его в отсутствии уважения к окружающим.

— Видишь ли, — сказал Фентон Джошу, — уважение — это основной принцип.

Завязалась дискуссия по поводу принципов. Рой принялся спорить с Фентоном и Льюисом. Фентон сказал, что без принципов человек превращается в тряпку и ничтожество, растрачивает себя по пустякам, становится животным.

— Единственное, что я уважаю на этом свете, — мой длинный пенис, — возразил Рой.

— Верно, — кивнул Джеко. — У Хромого хрен что надо. — Он взял трубку и снова плеснул самогон в рот Скважины.

— После того как мне отрезали ногу, он снова начал расти, — сообщил Рой. — Надеюсь, когда-нибудь дорастет до пола.

— Без принципов, — продолжал Фентон, — ты ничто. Всего лишь нищий.

— Ладно, ладно, — примирительно произнес Рой. — Не будем ссориться. Не стоит критиковать то, в чем не разбираешься.

Но было видно, что слова Фентона задели его. Джош пристально смотрел на Фентона, и тот обратился к юноше:

— Рой этого не понимает. Но принципы — вещь важная, они превращают тюремную «крысу» в человека. Не болтай попусту о своих делах. И никому не рассказывай о том, что делают другие. Делись своей добычей. Изучай свое окружение. Друзья должны быть на первом месте, а семья — на втором. Будь готов принести в жертву все, кроме чести. И не извиняйся, что бы ни вытворяли с тобой всякие ублюдки.

— И ври при первой удобной возможности, — добавил Рой.

В дверях появился надзиратель. Увидев его, Джош чуть не потерял сознание, но остальные даже не обратили на него внимания.

— Вижу, вы проголодались, ребята. — сказал надзиратель.

В камеру вошел зэк с двумя коробками пиццы. Положил их у изножья кровати и вышел.

Джеко нагнулся, открыл коробку и вытащил кусок.

— Холодная, — сказал он.

— Так ночь знаете какая холодная, — ответил надзиратель. — Да и орете вы так, что из коридора слышно. Можете чуть-чуть потише?

— Как скажете, вашу мать! — рявкнул Фентон, и надзиратель ушел под общее улюлюканье.

Льюис начал играть на гитаре. Мелодия оказалась неожиданно приятной. Джош не мог поверить, что Льюис так хорошо владеет инструментом. Каждая нота брала за живое. Фентон жестом пригласил Джоша сесть рядом с ним на кровать. Покачиваясь, Джош кое-как встал, покинул свое насиженное место рядом со Скважиной и уселся около Фентона.

— Хахаль моей матери постоянно колотил меня, — начал он и поведал Джошу слезную историю, иногда зло посмеиваясь над своим рассказом.

Джош сидел, повернувшись к Фентону лицом, время от времени кивал и улыбался в ответ на улыбку Фентона, но алкоголь полностью лишил его ощущения времени и пространства. Льюис, склонив голову над гитарой, перебирал струны и бормотал себе под нос слова какой-то песни. Никто не обращал на него внимания. Джош вдруг усомнился, что он на самом деле находится в тюрьме, в камере Фентона. Он вдруг перестал узнавать это место. И был ли он хоть немного достоин спасения? Ему вдруг показалось, что брат Майк сидит с ними и обнимает его за плечи. Скважина с удивлением посмотрел на него.

— Все в порядке. — Джош ответил на вопрос, который так и не был задан.

— Ладно, мы его получим, и что потом? — спросил Фентон.

Внезапно Джош понял, что Льюис перестал играть на гитаре и теперь все смотрят на Роя.

— Как только комикс окажется у нас. — заявил Рой, — мы выясним, что там сказано. Это будет нашим с тобой секретом, Билли. Вы, ребята, не обижайтесь. Затем некоторое время мы будем сидеть тихо и спокойно, будто ничего не случилось, а все это — одно большое недоразумение. Мы выждем время. Месяц, может, год. А потом возьмем то, что нам причитается, и станем очень богатыми. Мы все.

— Ты правда думаешь, они отдадут нам его? — спросил Джеко.

— Нет, не думаю, — ответил Рой. — Поэтому нам и нужно устроить большой кипеш.

— Давно пора, — согласился Льюис.

Он встал, взял гитару за гриф, размахнулся ею, как бейсбольной битой, и ударил о стену. Все пригнулись, когда в разные стороны полетели щепки. Льюис бил снова и снова, пока гитара не разлетелась на куски.

— Мать твою, — проговорил Джеко. — Ты так внезапно. Я чуть коньки от страха не отбросил.

Льюис ухмыльнулся, на лице выступила испарина.

— Давно хотел это сделать. Долбануть, как крутой рокер.

— У меня во рту щепки, — пожаловался Скважина.

— Ты что, сосал мой протез? — спросил Рой.

— Рой прав, — произнес Фентон. — Нам нужна большая встряска. Другого выхода нет.

— Вот и отлично, — сказал Рой. — Скоро мы вам это обеспечим.

— Когда? — спросил Счастливые Кости, вставая. Вид у него был возбужденный. Похоже, он был готов немедленно броситься в бой.

— Скоро, — отозвался Рой.

Рой старался вести себя спокойно, но Джош видел, что после выходки Льюиса он с трудом сдерживает себя. Рой поднял кружку.

— Так выпьем и будем наслаждаться жизнью, потому что совсем скоро, возможно, завтра, или послезавтра, или послепослезавтра, нам придется попрощаться с жизнью!

Все подняли кружки.

Глава 42

Следующим вечером я села за руль в сильном нервном возбуждении. Погода ухудшилась, дорогу покрывала толстая корка льда, и поездка до Дитмарша казалась почти непосильной задачей. Я настояла, чтобы Руддик тоже поехал туда. Хотела быть рядом, когда он передаст наркотики. Я не могла снова подвести Фентона, даже из-за снежной бури. Ссутулившись, сидела за рулем и всю дорогу, словно молитву святому Христофору[7], повторяла: «Черт, черт, черт». Я выключила радио, чтобы полностью сосредоточиться и ни на что не отвлекаться.

Дорога была ужасной, и я с трудом удерживала машину на узкой колее между снежными заносами. На обочине я заметила пять автомобилей, брошенных своими владельцами. Некоторые почти полностью занесло снегом, другие были оставлены совсем недавно. Мокрый снег прилипал к лобовому стеклу и замерзал, закрывая обзор. С каждым разом «дворникам» было все труднее работать — иногда они залипали, а затем снова продолжали движение, словно кто-то подталкивал их. Когда вдалеке я увидела стены Дитмарша, то одновременно почувствовала страх и облегчение. Скоро все должно закончиться.

Зайдя внутрь, я сбила снег с ботинок. Ноги стали постепенно согреваться. Выложенный плиткой пол весь был покрыт стаявшим снегом, а воздух, как всегда, пропитан сильным запахом аммиака. Брайен Честер посмотрел на меня из-за своего стола. Я ожидала, что он по привычке начнет шутить по поводу того, как мало народу смогло добраться до работы и как не повезло ребятам, которым придется застрять здесь после смены. Но вместо этого Честер сказал, что Уоллес немедленно хочет меня видеть.

«Господи, — подумала я, — опять».

Неужели Уоллес поймал Руддика?

Я сказала себе: «Разворачивайся, садись в машину и уезжай». Но, помедлив секунду, поняла, что чувство долга действует на меня как сила земного притяжения. Я прошла через металлоискатель. Точка невозврата пройдена.

Стучась в дверь смотрителя, я внутренне приготовилась встретиться с человеком, которого пыталась похоронить. Ожидала увидеть мрачное и мстительное выражение лица. Но Уоллес неожиданно улыбнулся. Он сидел за столом и смотрел на меня так, словно с большим нетерпением ждал моего прихода. Напротив него со спокойным и несколько отстраненным видом сидел незнакомый мужчина. Он выглядел как модель с обложки мужского журнала, и по его внешнему виду я поняла, что он гражданский. Незнакомец был одет в брюки цвета хаки, стильный охотничий жилет со множеством карманов, явно не для охоты предназначенный, и хлопковую рубашку с расстегнутым воротом. Некоторые идиоты любят наряжаться подобным образом для визитов в тюрьму. Уоллес предложил мне сесть на третий стул. Теперь мы с этим модником напоминали учеников, которые ждут в гости президента, а Уоллес — наш директор школы.

— Кали, это Барт Стоун, журналист из «Пресс таймс».

Если бы он назвал этого человека Санта-Клаусом, это вызвало бы у меня меньше удивления. Нас посетил сам Барт Стоун.

Я представляла его иначе. Достаточно крепкий, он скорее походил на военного корреспондента, чем на журналиста городской газеты. У него были светлые волосы, загорелая кожа и немного съехавший набок нос, видимо, сломанный когда-то в драке. После всех его статей мне ужасно хотелось сказать ему какую-нибудь колкость, но вместо этого я неожиданно пожала ему руку.

Затем Уоллес стал расписывать меня Стоуну как примерного сотрудника. Он хотел, чтобы Стоун получил обо мне полное представление и понял, что я — образцовый надзиратель современного исправительного учреждения. Я получила образование в колледже, прошла военную подготовку, умна, хорошо разбираюсь в психологии, в особенностях субкультуры заключенных, целеустремленная и дисциплинированная. Но при этом достаточно гибкая, умею найти выход в экстремальной ситуации, сохраняю хорошую физическую форму и не боюсь даже самых матерых уголовников.

Несколько месяцев назад я непременно растаяла бы от подобной лести, но теперь неподвижно сидела на своем стуле и смотрела на них с абсолютно равнодушным видом.

Свою речь Уоллес закончил заявлением о том, что недавно я была удостоена особой чести и пополнила ряды элитного Отряда быстрого реагирования, став третьей женщиной-надзирательницей в тюрьме, которая может участвовать в подавлении мятежа. Он не упомянул, что этому назначению предшествовала моя жалоба о дискриминации, где упоминалась его фамилия.

Стоун заговорил хриплым голосом любителя курения и музыки в стиле кантри и сообщил, что рад познакомиться со мной.

— Признателен за то, что вы согласились показать мне тюрьму.

Показать тюрьму? Я покосилась на Уоллеса.

— Извините, я немного не в теме. — Я изобразила радость и удивление.

— Я уже несколько недель общаюсь с мистером Стоуном. С тех самых пор, как он написал свою первую статью о нас. Я пытался немного просветить его, рассказать правду о нашей работе, о том, с какими трудностями и опасностями нам приходится сталкиваться. Чтобы получить лучшее представление о нашем учреждении, мистер Стоун попросил устроить ему экскурсию по тюрьме. Но он не хочет, что называется, проторенных дорожек. Ему интересно пройти в тюремные блоки. И я не смог найти более подходящего человека, способного провести эту экскурсию, чем вы, офицер Уильямс. Думаю, это прекрасная возможность для мистера Стоуна познакомиться с вами.

Затем Уоллес несколько минут рассказывал Стоуну обо мне, о нас и о том, что мы делаем. У меня возникло чувство, что он использует меня как приманку, чтобы выяснить, как далеко Стоун намеревается зайти в своих репортажах и каковы его планы относительно меня. Возможно, он считает меня совсем уж никчемной и бесхарактерной.

Уоллес попытался объяснить Стоуну мое смущение:

— Я ничего не говорил офицеру Уильямс о вашем визите. Хочу, чтобы она провела свое обычное дежурство без всякой дополнительной подготовки, а вы будете сопровождать ее во время обхода. Так вы лучше сможете понять принцип работы тюрьмы. — Затем Уоллес обратился ко мне: — Мистер Стоун будет следовать за вами во время обходов, будто он — новый надзиратель на своем первом дежурстве. Постарайтесь вести себя как обычно, будто с вами никого нет. Это позволит мистеру Стоуну увидеть, чем мы занимаемся на самом деле, как работаем с зэками и с какими трудностями сталкиваемся постоянно. — Уоллес пожал плечами с мрачным видом. — К сожалению, ночь сегодня не очень спокойная. Хотите — верьте, хотите — нет, но непогода сильно взбудоражила зэков. Но поскольку мистер Стоун все же приехал к нам, мы подготовились к его визиту и начнем сразу после того, как все камеры будут закрыты. То есть через сорок минут. Я не хочу, чтобы вы лично сталкивались с зэками, мистер Стоун, это необходимая мера предосторожности, но, думаю, вы получите максимально объективное представление о жизни в тюрьме, которое доступно большинству гражданских. Должен, однако, предупредить: ваше присутствие в тюремных блоках может спровоцировать враждебность и грубость со стороны заключенных. Офицеру Уильямс предоставлена полная свобода в оценке безопасности той или иной ситуации, и последнее слово всегда остается за ней.

Стоун счел своим долгом высказаться:

— Так всегда и бывает. Стоит появиться репортеру, как жизнь в тюрьме меняется кардинальным образом.

Ну конечно, мир вращается исключительно вокруг тебя, засранец. Все эти шуточки слишком явно направлены в мой адрес. Естественно, я не сдержалась и попросила смотрителя о возможности переговорить с ним с глазу на глаз. На несколько секунд в комнате повисла неловкая пауза, затем Стоун хлопнул себя по коленям и сказал, что ему нужно наведаться в уборную перед тем, как мы отправимся на экскурсию.

Оставшись наедине со смотрителем, я не знала, что сказать. Как говорить с начальником, которого пытаешься уличить в незаконной деятельности? Но я считала, со мной обошлись несправедливо, и это подтолкнуло меня к действиям.

— Мне не нравится эта идея. По графику у меня сегодня дежурство в «Пузыре». Я не должна делать обход.

Мне нужно оказаться в «Пузыре». Я должна находиться там в тот момент, когда Руддик совершит передачу. Я хотела наблюдать за ним с безопасного расстояния и убедиться, что сделка состоялась.

— И вы не можете просить меня сопровождать репортера, который пишет обо мне гнусную ложь.

Уоллес кивнул, словно хотел показать, что полностью согласен со мной, а затем, к моему изумлению, предпринял попытку извиниться:

— Знаю, знаю. Это выходит за рамки твоих обязанностей. Я старался отменить этот визит из-за плохой погоды. Но не смог дозвониться до Стоуна. Если честно, я думаю, он специально не отвечал на мои звонки, потому что очень хотел проникнуть сюда. Его должен был сопровождать Дроун, но он застрял в дороге.

— А как же моя смена в «Пузыре»

— Ты возьмешь на себя дежурство Дроуна. Катлер посидит в «Пузыре», пока не приедет Дроун.

Я рассмеялась.

— Значит, вы и не собирались делать из меня гида? Я была лишь запасным вариантом.

Его лицо снова приняло суровое выражение. Я понимала, что спровоцировала эту реакцию.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Кали. Ты — не запасной вариант. Ты прекрасно справляешься с работой. Если бы в нашем штате было десять Кали Уильямс, я мог бы спать спокойно.

— Почему-то не верю, что вы говорите искренне, — усмехнулась я. — Вы отклонили мою просьбу, и по вашей милости я целый месяц пыталась выбраться из дерьмовой истории с Хэдли, хотя не делала ничего дурного. — Горечь переполняла меня, я не смогла удержаться и выплеснула все наружу.

— Отклоняя твою просьбу, — медленно заговорил Уоллес, — я думал только о твоих интересах. Когда же дал ход делу, я поступил так лишь потому, что у нас не было выхода.

— Не понимаю, объясните. Для меня это очень важно. — Я никогда еще не позволяла себе обращаться к Уоллесу в столь неуважительном тоне.

— Тебя обвинили в избиении заключенного. Я находился в пятнадцати метрах от тебя и ничего не видел, но я понимаю, такое вряд ли могло случиться на самом деле. Я хорошо знаю тебя, полностью доверяю, но это не значит, что я не могу ошибаться. Один мой старый друг работал начальником полицейского участка в Аризоне. Однажды его офицер застрелил вооруженного подозреваемого, который пытался скрыться от полиции. Семья погибшего заявила, что оружие было подброшено. Это казалось абсурдом. Жертвой оказался семнадцатилетний парень, член преступной группировки, который привлекался несколько раз за незаконное ношение оружия и отбыл срок в тюрьме для несовершеннолетних. Поэтому мой друг вступился за того офицера и прикрыл его. Так вот, прошло шесть месяцев, и в ходе расследования полиции штата выяснилось, что оружие действительно было подброшено. Более того, жертва работала на офицера, который возглавлял сеть молодых наркодилеров. Он находил их в тюрьмах для несовершеннолетних, где его брат работал педагогом, и принуждал к сотрудничеству. Доверие общественности к полиции города было подорвано, и на довольно приличный срок. Поэтому я считаю, мы можем вытерпеть некоторые трудности, а иногда и двусмысленность положения, чтобы здесь не случилось ничего подобного. Пусть даже наша колония зэков сильно отличается от общества благопристойных граждан. Я думаю, это входит в обязанности офицера исправительного учреждения. Мы не можем все время покрывать друг друга, нам необходимо научиться принимать и негативные стороны нашей работы.

Я предпочла смолчать. Вспомнила, что когда-то восхищалась высокими моральными принципами Уоллеса и считала, что однажды смогу им соответствовать.

— Я также верю и надеюсь, — продолжал Уоллес, — что мы сможем использовать присутствие Стоуна в наших интересах. Тебе необходимо продвижение по службе, Кали. Хорошие отзывы о тебе в прессе, всего лишь несколько слов восхищения, могут быть высоко оценены администрацией тюрьмы. Ты даже не представляешь, как внимательно там изучают прессу. Пока не знаю, какой из тебя получится лидер. Но все, что я видел в последнее время, натолкнуло меня на мысль, что я сильно недооценивал тебя. Но я также подозреваю, что ты сердишься на меня и все еще не можешь прийти в себя из-за недавних событий. Поэтому я готов предоставить тебе еще один шанс. Но в ответ я хочу спросить: готова ли ты сделать то же самое по отношению ко мне?

Я ничего не ответила. Не могла произнести ни слова.

Уоллес немного смягчился:

— Возможно, я эгоист. В глубине души я устал оттого, что мы не получаем должного признания. Всякий раз, когда в прессе появляются упоминания о надзирателях, они полны лжи. Обычно это происходит либо из-за скандала, либо из-за жестокого обращения с заключенными. И никто не пишет о том, какая тяжелая у нас работа. Возможно, благодаря Стоуну люди узнают о нас более позитивные вещи. Поэтому я и подумал о тебе. Соглашайся, ты все равно ничего не теряешь.

«Могу ли я что-то потерять? Не знаю, что делать: рассмеяться или сразу во всем признаться», — возразила я про себя.

А вслух произнесла:

— Я с удовольствием сделаю все, что вы хотите.

Мы даже обменялись рукопожатием.

Мы сидели в комнате отдыха, пили кофе и пытались как-нибудь убить время, ожидая, пока закроют камеры. Мы были не одни. В комнате находилось еще несколько офицеров охраны, и я с воодушевлением объявила о том, что наш местный репортер пишет статью и поэтому будет сопровождать меня весь вечер, чтобы познакомиться с настоящей жизнью Дитмарша. Я держалась дерзко и раскованно, губительное чувство свободы опьяняло меня. Коллеги, похоже, уловили мое настроение. Они стремились показать нашему наблюдательному гостю, что мы все боевые товарищи, одна команда. Хотели произвести на него впечатление мужественностью и осведомленностью. Если Стоун мечтал написать очередную сенсационную историю, ему нужно было просто включить диктофон и ждать. Феган показал Стоуну, как надевать наручники, как держать дубинку под подбородком у заключенного и где можно промыть глаза после того, как тебе в лицо прыснули химическим раствором. Катлер подробно рассказал, из каких ингредиентов обычно состоит этот раствор. Баумард назвал нас всех «девчонками» за наше желание развлечь заезжего репортера. Похоже, его слова спровоцировали Стоуна задать мне несколько провокационных вопросов в присутствии мужчин. Как заключенные относится к надзирателю-женщине? Что я делаю в первую очередь в случае непредвиденных ситуаций? Почему надзиратели не носят при себе никакого оружия, кроме дубинок? Я отвечала коротко и с нескрываемым сарказмом, и мои коллеги могли в полной мере оценить мою стервозность. Они смотрели на меня с нескрываемой гордостью. Я была таким же крутым надзирателем, как и они.

Затем в комнату вошел Руддик. Он по-прежнему был в темной парке с капюшоном и в тяжелых ботинках, и я никогда еще не видела его таким сосредоточенным. Феган, продолжая играть роль гостеприимного хозяина, искренне предложил ему присоединиться к остальным, вместо того чтобы подпирать косяк. Но остальные не последовали его примеру. Руддик положил куртку и ботинки в свой шкафчик и надел форму, в то время как мы пристально наблюдали за ним. Даже я, которая всего несколько ночей назад лежала с ним в одной постели.

Когда Руддик вышел из комнаты, я сказала Стоуну, что вернусь через минуту, и последовала за ним. Я старалась обставить мой уход как можно естественнее, но понимала, что поступаю неправильно.

На разговор с Руддиком ушло совсем немного времени. Мы говорили быстро, как только могут общаться коллеги. Он пожаловался на погоду и сказал о том, как трудно было добраться сюда. Я сообщила, что мне поручили сопровождать репортера: «Это тот самый засранец, который писал обо мне и Шоне Хэдли». Я осторожно дотронулась до кисти его руки и просунула пальцы в его сложенную ладонь. Он кивнул мне, пожелал удачного дежурства и отправился по своему рабочему маршруту.

Когда я вернулась в комнату отдыха, то поняла по царящему там молчанию и брошенным на меня взглядам, что вызвала всеобщее подозрение своей одновременной с Руддиком отлучкой. От всеобщего воодушевления не осталось и следа. С кислым видом я подошла к Стоуну и заставила покинуть компанию его новых приятелей.

— Пойдемте. Кое-кому из нас некогда пить кофе, нужно заниматься делами. И сейчас вы увидите, какими именно.

Мы вошли в главный зал, и я объяснила, как работают основные подразделения и как осуществляется связь между основными корпусами. Показала, где находятся образовательный центр и блоки. Затем я махнула рукой в сторону туннеля, ведущего в лазарет и изолятор, после чего показала выход во двор. Я положила руку на стену «Пузыря» и похлопала по ней, рассказывая, что он является главным центром управления и опорным пунктом в случае серьезных сбоев в системе безопасности. Потом я замолчала.

— Расскажите мне, как это делается, — произнесла я наконец.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался он.

— Если я скажу магические слова «не для прессы», будет ли это означать, что вы не станете писать, о чем мы сейчас говорим?

Стоун улыбнулся, как хитрый бармен.

— Так скажите эти слова.

— Хорошо. Все, что я вам говорила, — информация не для прессы.

Он пожал плечами:

— Как хотите. Вы устанавливаете правила. Но все, что увижу во время обхода, я буду использовать по своему усмотрению.

— Речь шла только о том, что я говорила сейчас. Пока объясняла вам все. Это не для печати.

— Разумеется, — согласился он, и в его голосе не было ни насмешки, ни тревоги.

— Вы ведь писали о моем так называемом столкновении с Хэдли? Кто рассказал вам об этом?

— Репортер скорее сядет в тюрьму, чем выдаст свой источник информации, не так ли?

— Но вы-то уже в тюрьме. — заметила я.

Он рассмеялся.

— Со мной связался адвокат, передал мне письмо от Хэдли.

— Он состряпал хорошую версию, — кивнула я. — Но вам не приходило в голову проверить факты?

Он стоял, горделиво выпрямив спину, и я видела, сколько в нем было нарциссизма, как он пытается казаться крутым парнем и настоящим профи. Ему наплевать на мои переживания.

— У меня был еще один источник.

Какой-нибудь долбаный надзиратель.

— Вы знаете кого-то здесь? — спросила я. — У вас здесь работает брат, или кузен, или приятель по гольфу?

— Я не играю в гольф.

— Вы написали слабый материал. Вы понятия не имели о том, что здесь произошло, а просто сочинили эффектную историю, основываясь на жалобах лживого зэка.

— Поставьте себя на мое место, — парировал он спокойно. — Тюрьма отгорожена от мира толстыми стенами. И я могу узнать о том, что здесь происходит, только если кто-то расскажет мне об этом.

— Но вы поверили в их версию, ведь так?

— Я никому не верю. Если человек сообщает сведения, которыми не должен делиться, значит, у него есть на то причины. И как правило, они прекрасно знают, что произошло на самом деле. Но если ты раскапываешь дерьмо, то скоро и от тебя начинает вонять, как от сточной канавы.

Я вспомнила Мелинду Рейзнер и то, как она оправдывала необходимость работы с информаторами.

— У меня такое ощущение, что вам абсолютно все равно, что я вам покажу и как буду себя вести. Вы в любом случае напишете то, что сочтете нужным.

Он намекнул, что пора заканчивать со вступительной речью и приступать к обходу, а все разногласия уладим позднее. Я только рассмеялась. Это было даже лучше, чем послать его.

Я отвела его в изолятор, где все зэки послушно сидели в своих камерах. Однако наш приход взбудоражил их. Некоторые даже вскочили и приникли лицом к окошечкам на дверях. Меня это насторожило. Кто-то из них крикнул:

— Спроси меня, если хочешь знать, что здесь на самом деле происходит!

У меня сложилось впечатление, что им было известно, кто такой Стоун. Но как они могли это узнать? Вариантов множество: дыры в стенах, телепатические способности, болтливые надзиратели.

— Ты хочешь знать правду? — крикнул другой голос.

В четырех камерах от нас через окошко выплеснулась какая-то жидкость. Я замерла на месте.

— Что-то мне это не нравится. — Я схватила Стоуна за его толстую, крепкую руку и потащила к выходу. Своим поспешным уходом я показала свой страх перед заключенными. Это противоречило нашим правилам, но я не могла поступить иначе, поскольку несла ответственность за безопасность гражданского лица. Я должна была вывести этого красавчика отсюда в целости и сохранности.

Я взяла рацию и попросила открыть дверь, но мне никто не ответил.

«Проклятие». — подумала я.

Между тем крики и улюлюканье стали громче. Я сосчитала до трех и повторила запрос. Послышался щелчок, я толкнула дверь и вытащила Стоуна. Стальная дверь показалась мне особенно тяжелой, прочной и неподатливой.

— Отличное представление, — заявил Стоун таким тоном, словно это я все организовала. — Вы хоть днем их выпускаете?

— Они могут гулять на огороженных решетками площадках в течение часа, но не больше трех человек сразу. Так что мы не такие уж и жестокие. А хотите, покажу место, где мы рассматриваем их дерьмо?

Я отвела Стоуна в комнату для улик и показала специальные перчатки, которые лежали в специальных стеклянных ведерках для сбора кала заключенных.

— Вы и правда перебираете эту грязь руками? — удивился он.

— Но кто-то же должен этим заниматься, — ответила я. — Если вы хотите, чтобы люди всё поняли, напишите об этом. Я могу в деталях описать, как это делается.

Я думала отвести его в лазарет, показать больных и увечных, живущих как растения, которые никто не поливает, но мне не хотелось уходить далеко от «Пузыря». По возможности я должна была оказаться там, когда Руддик передаст Фентону наркотики, и убедиться, что все в порядке. Поэтому мы по коридору прошли в главный зал.

— Вам ведь интересно узнать, чем я занималась, если бы вас здесь не было?

Это надменное дерьмо кивнуло и позволило мне продолжить.

— Согласно инструкции, при совершении обхода я должна проверять все камеры в блоке. За ночь я делаю обход пять раз и пересчитываю всех по головам. Правда, замечательно? В обшей сложности я прохожу расстояние длиной в милю.

— Наверное, это непросто, — буркнул он.

— Я бы так не сказала. Если только не произойдет непредвиденное.

— А что может случиться?

Настал мой черед пожимать плечами.

— Какой-нибудь зэк повесится. У кого-то возникнет передоз или другие проблемы со здоровьем. Тебе могут плеснуть в лицо какой-нибудь дрянью. Это особенно противно. Глаза щиплет невыносимо. Иногда зэки устраивают потасовки. Поножовщина. Изнасилование Наркотики. Ты можешь потратить полсмены на то, чтобы успокоить тех, кто накурился или нанюхался чего-нибудь. Происшествие в одном блоке может «завести» другой. Трудно даже представить, как быстро здесь распространяются новости. Ребята хорошо усвоили язык жестов и обмениваются записками с помощью бумажных самолетиков, Но если перехватишь такой самолетик, то не сможешь понять, что там написано. И уж подавно тебе не удастся расшифровать значение жестов. Но ты понимаешь: в скором времени что-то должно произойти. Иногда ночи выдаются спокойными, и ты благодаришь за это небо. Но если заступаешь на смену в полной уверенности, что ничего не произойдет, то этой же ночью в тебя обязательно стрельнут из рогатки дротиком, зараженным СПИДом, иди пропустишь самоубийцу, который спал как младенец, когда ты проходила мимо его камеры.

— Похоже, вам, надзирателям, не всегда удается держать ситуацию в своих руках.

— Система зашиты разработана таким образом, что у нас очень мало возможности воздействовать на изначально нестабильную обстановку. Все дело в численном соотношении. У нас недостаточно надзирателей, которые могли бы осуществлять полный контроль за всем, что происходит в тюрьме. Напишите об этом и укажите в качестве достоверного источника мою фамилию. Правительство выделяет слишком мало средств, чтобы мы могли выполнять работу надлежащим образом, а в результате люди оказываются в опасности. Не только надзиратели, но и зэки. — Я уже предвкушала, как прочитаю обо всем в газете.

— Полный контроль… — пробубнил журналист. — Это смахивает на паранойю.

— Зэки постоянно пытаются лишить нас возможности контролировать ситуацию. Стараются ранить нас, обмануть, запугать, подчинить себе, подкупить офицеров охраны и других заключенных. Что это по-вашему: паранойя или единственный правильный ответ в сложившихся обстоятельствах?

— Именно это я и пытаюсь выяснить.

Свет в пустынном главном зале был приглушен.

— Думаете, мы сможем войти туда? — спросил Стоун.

Я молча направилась к «Пузырю». Я не видела, что происходит внутри, но все же встала перед дверью и позвонила, чтобы меня пропустили. Мне было интересно, приехал ли Дроун или Катлер там один?

Зарешеченная дверь не открылась, словно сидящие внутри раздумывали, зачем я вообще пришла сюда.

— И что дальше? — спросил Стоун. Он либо не обратил внимания на неожиданную заминку, либо был слишком взволнован и не замечал подобные мелочи.

Затем дверь щелкнула.

— Мы посидим здесь немного, — ответила я. — Думаете, так просто работать без перерыва?

Я захлопнула за собой тяжелую дверь, вместе со Стоуном поднялась по лестнице из пяти ступеней, и мы оказались на платформе «Пузыря».

Катлер, большой, толстый и веселый, отвернулся от монитора. Дроун с мрачным видом проверял кнопки около мониторов, делая вид, будто очень занят. Вероятно, расстроился из-за того, что снежная буря помешала ему выполнить столь почетную миссию.

— Как вы тут поживаете? — спросила я.

— Хочешь показать нашему приятелю писателю, кто на самом деле управляет тюрьмой? — спросил Катлер.

Стоун, словно по сигналу, начал задавать вопросы, и ребята с удовольствием отвечали ему.

— Здесь находится наш главный командный пункт, — объяснил Катлер. Он любил, когда ему уделяют внимание. — Здесь мы можем получать данные со всех камер видеонаблюдения, установленных у дверей и о коридорах. Точно такая же система имеется в административном корпусе и у главных ворот.

Я подошла к панели управления, чтобы взглянуть на мониторы, делая вид, что мне самой любопытно. На третьем ярусе в блоке «Б» было пусто и темно.

— А почему это место считается главным командным пунктом, если у вас есть еще два точно таких же?

— Такова традиция, — засмеялся Катлер. — Верно, Дроун?

Дроун ничего не ответил и положил руки на панель управления. Он пребывал в мрачном и замкнутом настроении, которое иногда охватывает надзирателя, после чего он часто совершает необдуманные поступки, например, может побить жену. Я смотрела на мониторы. Катлер продолжал вещать.

— Обычно, если происходит что-то из ряда вон выходящее, мы реагируем первыми. И хотя находимся на защищенной территории, у нас тут до хрена оружия.

— И где же оно? — спросил Стоун. — Я ничего такого не вижу.

— Там, внизу. — Катлер указал на люк. Над лестницей висел перевернутый значок радиации. — У нас под ногами настоящий арсенал. И зэки знают, что мы в любой момент можем им воспользоваться. Они чувствуют нашу силу. Понимаете?

— Я в этом не уверен, — возразил Стоун.

— Тогда давайте я вам кое-что покажу.

Я с тревогой оглянулась, не зная, что замышляет Катлер.

Он поднял с пола стоящую у его ног бутылку из-под бытового чистящего средства с насадкой, а затем переключил микрофон на блок «Б». Нагнувшись к микрофону, он громко и с выражением проговорил:

— Спокойной ночи, мальчики. Сладких вам снов.

Затем поднял бутылку и хорошенько потряс ею перед микрофоном так, чтобы ее содержимое громко захлюпало.

Я заметила тень на втором ярусе блока «Б» — темную фигуру надзирателя, который поднимался по лестнице. Услышав резкий звук, он дернулся. Вероятно, голос Катлера гремел как голос с небес, а бульканье — как шум штормовых волн, разбивающихся о скаты. Я подумала, что это наверняка был Руддик. Он шел к камере Фентона.

Катлер рассмеялся и выключил микрофон.

— В этой бутылке ХР, — объяснил он. — ХР означает химический реагент. Мы сами смешиваем его. Пропорции зависят от настроения, а также от индивидуальных предпочтений надзирателя. Зэки шарахаются от этого звука, как кошки. Стоит один раз прыснуть в них этим, и они уже точно не захотят повторения. Эта штука работает лучше старого дедовского способа, когда нам приходилось разряжать перед микрофоном ружье. К тому же это намного изощреннее, не так ли? И не нужно возиться и заполнять бумажки.

Он посмотрел на Дроуна, а затем на меня в поисках поддержки. Но у нас обоих не было настроения отвечать ему.

— Круто, — вместо нас отозвался Стоун. — А вы можете показать, как управляетесь с вашими дубинками? Вы и правда называете их палками-е…лками?

Катлер рассмеялся:

— Но мы никогда не говорим так в присутствии женщин.

Стараясь больше не привлекать к себе внимание, я наблюдала, как Руддик добрался до третьего яруса в блоке «Б» и пошел по коридору вдоль белой линии, стараясь держаться на расстоянии полуметра от камеры. Он миновал камеру Фентона, и я заметила, как что-то мелькнуло, — он бросил пакет через решетку. Я почувствовала огромное облегчение.

Все кончено. Мне хотелось, чтобы Руддик как можно скорее вернулся.

Катлер снова отвернулся от меня и уставился на монитор. Возможно, краем глаза он заметил передвижения Руддика? На его месте большинство офицеров охраны наверняка бы промолчали. Но этот парень не мог обойти вниманием нашего штатного доносчика.

— А кто там делает обход? — спросил он, внимательнее вглядываясь в монитор.

— Не знаю, — ответила я. — Может, дежурный по блоку?

На наблюдательном посту никого не было. Я прекрасно знала об этом. Это противоречило правилам, но часто случалось во время ночных дежурств, когда надзиратель решал немного прогуляться.

— Сегодня там должен дежурить Гарсия, — сказал Катлер. — Но у него заболел живот, и он пошел в туалет в административный корпус. Я не видел, чтобы он возвращался. А ты, Дроун?

— Не-а, — ответил Дроун.

— Это же Руддик. — Катлер не скрывал злорадства.

Руддик добрался до конца коридора, быстро, даже слишком быстро, как мне показалось, спустился по лестнице и остановился у двери.

— Он подает нам сигнал, — сказала я.

— Подождет. — ответил Катлер. — Пусть сначала поговорит с Гарсией.

По рации послышался голос Руддика:

— Откройте дверь в блок «Б».

— Что за дела, вашу мать? — спросил Катлер. — В блоке «Б» по-прежнему неспокойно? — обратился он к Дроуну невинным голосом, а затем проговорил в микрофон: — Нам придется подождать распоряжений на ваш счет, офицер Руддик. Примите наши извинения.

— Господи, Катлер. — Я нагнулась и нажала на кнопку, которая открывала ворота и пропускала его в туннель.

Я знала, что переступила грань дозволенного. Каким бы подонком ни был офицер охраны, ты не можешь вмешиваться в работу тех, кто дежурит в «Пузыре». Это противоречило правилам. Катлер бросился ко мне, но неожиданно взмахнул руками в воздухе и упал со стула, будто кто-то прикоснулся к нему электрошокером.

Я ничего не поняла. Все произошло так неожиданно, точно случилось землетрясение. Я увидела, что Стоун склонился над Катлером и с силой ударил его. Лишь после этого я поняла, что в руке у Стоуна резиновая дубинка.

Я взглянула на Дроуна, ожидая, что он потрясен не меньше моего и готов шарахнуться в сторону. Но в ту же секунду я споткнулась и упала, моя левая рука с силой ударилась о бетонный пол, после чего я стукнулась об него подбородком.

Пару секунд я лежала на полу, потрясенная случившимся, не в силах сразу прийти в себя после падения. Затем кто-то помог мне подняться, грубо схватил за плечо и потянул, как куклу. В следующую секунду я кое-как поднялась на ноги и почувствовала, что резиновая дубинка прижалась к моей шее. Я стала извиваться и дергаться, но дубинка еще крепче надавила мне на горло, придушив все звуки, которые я пыталась произнести. Я перекатилась на пятки, пытаясь рассмотреть, что происходит передо мной. Дроун сидел за пультом управления, Катлер полулежал на полу, прислонившись спиной к приборной доске. На коленях у него валялся перевернутый стул.

— Боже, ты собираешься убить ее? — проговорил Дроун.

Голос позади меня ответил:

— Да, я убью ее, если ты не сделаешь то, что нужно.

Дубинка прижалась ко мне еще сильнее. Затем давление немного ослабло, и я смогла вздохнуть. Кашляя, моргая и судорожно сглатывая слюну, я увидела, как Дроун в тревоге склонился над приборной доской. Он бормотал:

— Ты этого не говорил. Ты не говорил мне ничего подобного.

Стоящий позади меня репортер Барт Стоун посильнее надавил на дубинку и велел Дроуну продолжать. Я посмотрела на Катлера. Его глаза были широко раскрыты, но не моргали. Мужество покинуло меня. Дроун стал по очереди щелкать выключателями. Лебедка заработала, механизм пришел в действие, и все камеры блока открылись. На мониторе я увидела Руддика, бегущего по длинному коридору в главный зал. На других мониторах появились заключенные. Они, как муравьи, выбегали из своих камер и бросались за ним в погоню Мне хотелось, чтобы у него все получилось. Я хотела, чтобы Руддик успел добраться до главного зала. Но когда он добежал до последней двери, она оказалась запертой. С замиранием сердца я наблюдала, как он повернулся к ним лицом. Взяв в руки дубинку, стал размахивать ею, отбиваться, пока тугой клубок из тел не поглотил его.

У меня подкосились ноги. Стоун, продолжая прижимать дубинку к моему подбородку, позволил мне опуститься на стул и заставил откинуться так сильно, что мои ноги развернулись, как у лягушки. Когда же я попыталась немного ослабить давление дубинки, он прижал ее еще сильнее, и мне пришлось опустить руки.

— Дроун, что ты делаешь? — Я судорожно хватала ртом воздух.

Он мне никогда не нравился. Я презирала этого подхалима, но была так потрясена, что не удержалась и задала этот вопрос. Мои слова будто освободили его от заклятия. Дроун встал, с ужасом глянул на меня и… бросился бежать. Стоун посмотрел на меня с не меньшим удивлением, чем я на него, но даже не двинулся с места, как будто конец его дубинки прилип к моему горлу. Дроун выскочил через дверь и бросился в зал. Стоун толкнул меня дубинкой с такой силой, что едва не сломал мне шею. Он крикнул Дроуну, чтобы тот остановился, но Дроун продолжал бежать, пока не добрался до двери и не исчез в административном корпусе.

Самые худшие мои кошмары стали реальностью. Меня бросили одну, наедине с этим монстром, с чудовищем в костюме защитного цвета, которое стояло у пульта управления.

— Ладно, без него разберемся. — Передышка закончилась, он снова положил дубинку мне под подбородок и поднял голову. — Ты сделаешь это, б…!

«Что я должна сделать?»

Мы поплелись к пульту управления, как страшный четырехлапый зверь.

— Открывай все камеры!

Я отказалась подчиниться и даже не пошевелилась, но почувствовала, что он убрал одну руку с дубинки, продолжая крепко держать ее второй, его пальцы проникли мне под жилет и под рубашку, раздвинув ее, как тонкие занавески. Его горячее дыхание обжигало мне шею. Значит, теперь он решил изнасиловать меня. Забрался мне под лифчик и сжал мою грудь. Я закрыла глаза, ожидая, что теперь он попытается расстегнуть ремень и стащить штаны. Но внезапно он схватил меня за сосок большим и указательным пальцами и стал выкручивать его так, что резкая боль пронзила меня. Затем он ударил меня лицом о приборную доску и прошипел на ухо, чтобы я открывала все камеры. Я не могла пошевелиться, и он отшвырнул меня. Наконец-то освободившись от его хватки, я упала на пол, так и не оправившись от потрясения.

В ярости он ударил кулаком по пульту управления, не зная, что делать. Хотел открыть проход в центральный зал. Но эти переключатели находились не на доске, а на специальной панели под главным монитором. Я попыталась уползти и последовать тем же путем, что и Дроун, — выбраться из «Пузыря» в зал, но он снова пришел в ярость:

— Открывай, тварь!

Он подошел ко мне и ударил по лицу. Моя голова откинулась назад. Удар был несильным, но полностью застал меня врасплох. Я скорчилась, лежа на спине и закрывая лицо руками. Его ярость достигла апогея. Он наступил мне ногой на пах: сначала осторожно, словно проверял прочность льда на озере, а затем надавил со всей силы так, что у меня перехватило дыхание.

— Ты что, уснула?

Когда он ослабил давление, боль обрушилась на меня с прежней силой, и я свернулась клубком, зажимая руки между ног. Он снова ударил меня, на этот раз ногой по заду. Боль в копчике разлилась по позвоночнику, отдаваясь во всех нервных окончаниях.

— Открывай! — рявкнул он.

Я больше не сопротивлялась и, запинаясь, объяснила, где найти выключатели. Я слышала, как он начал быстро переключать их, затем лебедка на железных воротах заскрипела.

Мгновение спустя он вернулся и перешагнул через меня, демонстрируя полное равнодушие. На смену надменности пришла жуткая самонадеянность. Мне больше не хотелось злить его или напоминать о том, что я еще жива и могу оказать сопротивление. Случившееся по-прежнему не укладывалось у меня и голове. Он хорошо знал это место. Знал, что делать, двигался быстро, но при этом экономно расходовал силы. Без сомнения, его поведение — часть хорошо спланированного заговора. Он не репортер. И это была не экскурсия по тюрьме. Мне пришлось иметь дело с заранее подготовленным вторжением. Забыв о чувстве самосохранения, я схватила валяющуюся на полу бутылку из-под очистительного средства, перекатилась на бок и прицелилась в него.

Я заметила, что он улыбнулся, глядя на «глупую сучку с пластмассовой бутылкой». Возможно, не верил, что я могу причинить ему вред. Со всей силы я нажала на пульверизатор.

Маленькая канистра с перцовым спреем вряд ли спасет, если ты имеешь дело с несколькими нападающими или собираешься распрыскать его в помещении и положить под дверь мокрые тряпки, чтобы полностью отравить воздух. Но если у тебя в руках целая бутылка с химическим раствором и ты действуешь быстро и целенаправленно, это совсем другое дело. Тонкая струя ударила Стоуну прямо в лицо.

Я никогда прежде не использовала химический реагент в таком ограниченном пространстве. Даже воздух вокруг стал жгучим, а Стоуну наверняка было совсем лихо. Думаю, он чувствовал себя так, словно попал в адское пламя, которое пожирало его глаза, прожигало горло.

Моим первым желанием было броситься бежать, подальше от ядовитых испарений. Однако на тренировках я научилась, что нужно прижаться к земле и задержать дыхание. Стоун упал на пол, хватая ртом воздух. Я поползла к двери, кашляя и желая как можно скорее выбраться из «Пузыря». Я встала на одно колено и приготовилась бежать, но вдруг заметила мчащихся ко мне зэков.

Один из заключенных — босой и в одних штанах — подбежал к внешней стороне двери «Пузыря», в то время как я подошла к внутренней. Мы уставились друг на друга. Он смотрел на меня, как перепуганный подросток, который пробрался в заброшенный дом и на кухне неожиданно столкнулся с полицейским. Вид, наверное, у меня был ужасный: красноглазая, вся в соплях, словно выбравшийся из могилы зомби, потому что зэк развернулся и бросился прочь. Я схватила приоткрытую дверь, захлопнула ее и закрыла замок. Затем спряталась под столом, стоящим у окна.

Снаружи на меня обрушилась лавина звуков. Сначала я слышала лишь грохот, напоминающий шум фейерверков, смешанный с криком толпы, или гром бомб, разрывающихся в отдаленной части города. Крики вырвавшихся на свободу людей эхом разносились под стеклянным куполом. Затем я услышала, как первый камень или кирпич угодил в проволочное ограждение и пуленепробиваемое стекло «Пузыря».

Кто-то забарабанил в дверь. Шум был почти оглушающим, крики слышались почти что у меня над ухом. В воздухе по-прежнему пахло реагентом, но благодаря хорошей вентиляции он был уже не таким едким. Я хотела спрятаться под стол, как маленькая девочка, и сидеть там, но тут увидела, что Стоун встал на колени и пополз. Невероятно, как он умудрился выжить и не задохнуться. Я устремилась к нему, схватила дубинку и со всей силы ударила по спине. Я била его снова и снова, страх придал мне нечеловеческую силу. Затем, чтобы окончательно обезопасить себя, я завела его безжизненно повисшие руки за спину и сковала их наручниками, после чего заковала ему ноги и снова спряталась под столом.

Я взяла телефонную трубку с приборной доски и попыталась выйти ни связь. Мне никто не ответил. Я подождала с минуту и повторила попытку. Когда же в трубке наконец зазвучал голос, я почувствовала себя неловко, как человек, который внезапно врывается в комнату, полную людей, или оказывается на встрече или вечеринке, куда его не приглашали. Голос потребовал, чтобы я сообщила о моем состоянии и местонахождении.

Я назвала свое имя. Сообщила, в каком плачевном положении нахожусь:

— Я в «Пузыре». Я ранена и совсем одна.

Молчание. Пауза. Затем послышался другой голос, который я также не опознала:

— Что случилось? Где ваш напарник?

Я с трудом ответила:

— Кажется, он мертв. — Я посмотрела на обмякшее тело Катлера, на огромную красную шишку на его голове, напоминающую хохолок экзотической птицы. — Элвин Катлер мертв. На нас напали. Нас подставили. — Я не могла подобрать нужные слова.

Послышался еще один голос. В его вопросах слышался укор, и я не могла понять почему.

— Что случилось с Катлером? — спросили меня.

— Ударили его же дубинкой. Это сделал репортер. Стоун. Думаю, я убила его.

Я понимала, что мои слова казались полной бессмыслицей, но отсутствие ответа на другом конце провода привело меня в еще большее смятение.

— Это сделал Дроун! Дроун открыл те чертовы ворота!

И снова никакого ответа.

— Постарайтесь держать ситуацию под контролем.

Команда прозвучала неразборчиво, и я не была уверена, что правильно расслышала ее. Рация отключилась.

Я оставила попытки выйти на связь. Посмотрела через стекло в зал, осторожно взглянула через платформу на панель управления. Там царила полнейшая анархия. Весь беспредел отражался на мониторах. Люди выбегали из камер в коридор, спускались по решеткам, сгибали и выкручивали прутья, отрывали их, били ими о стены и ворота. Всех захлестнула волна насилия.

Это невозможно остановить. Настоящий конец света. Я в оцепенении следила за происходящим, осознавая свою полную беспомощность. Джинн вырвался из бутылки, и я не могла загнать его обратно. Кнопки, закрывающие ворота, больше не работали. Ни одна из дверей не открывалась. Зэки заблокировали их, обеспечив себе свободу передвижения. Война была выиграна без сражения, без единого выстрела. Надзирателей потеснили. Возможно, некоторых из них заперли в блоках, в лазарете или в изоляторе. Я осталась в «Пузыре» совсем одна. Зэки накрывали тряпками или разбивали камеры наблюдения, установленные в блоках и о туннелях. Я сжала в руках дубинку и зажмурилась.

Глава 43

Когда все выбежали из своих камер, Джош остался на месте. Все двери были открыты. Скважина заглянул в его камеру, упершись руками в стены дверного проема. Он заявил, что зэки захватили власть над блоком.

— Что скажешь? — спросил он, поглаживая себя по боку, и Джош обратил внимание, что Скважина сделал из своей тюремной одежды некое подобие вечернего платья. Оно перехватывало его смуглую голую грудь, обтягивало бедра и спускалось до лодыжек. Скважина махнул Джошу рукой и удалился вихляющей походкой.

Джош остался один.

Он думал, что хорошо знает, какой шум могут поднять зэки, но, оказалось, явно недооценил глубину восторга от внезапного обретения свободы и силу вопля, полного радости и неистовства, который способны издавать вырвавшиеся из заточения люди.

Внизу слышался рев множества голосов, орущих и улюлюкающих, топот ног, грохот разбиваемых стальных унитазов и раковин, которые выдирали из своих мест, корежили и бросали вниз с высоты пятнадцати метров, лязг решеток, вырываемых из камня и бетона, где они сидели прочно, как окаменелые останки динозавров.

Джош осмотрел свою камеру и прикинул, сможет ли оторвать от стены койку и забаррикадировать ею вход. Правда, он не был уверен, воспримут ли остальные его поступок как знак протеста. Вдруг посчитают провокацией. Когда пробегающие мимо мужчины стали останавливаться и с подозрением смотреть на него, он поднялся с корточек и вышел из камеры.

В конце своего яруса он заметил Роя. Тот кричал что-то зэкам наверх и вниз, раздавая команды. Казалось совершенно не важным, слышат они его и готовы ли подчиниться. Рой вел себя как дирижер оркестра: в одном месте пытался успокоить бесчинства, в другом — наоборот, поощрял приступы ярости. Казалось, всеобщая истерия заряжает его особой энергией. Он заметил Джоша издали и махнул ему рукой:

— Джоши, иди сюда! Ты мне нужен!

Джош не мог проигнорировать обращенную к нему команду и пошел по коридору, продираясь через толпу бегущих ему навстречу зэков, перешагивая через куски цемента и покореженные железные прутья, стараясь держаться подальше от дыр в ограждении, где решетки свисали, как фрагменты разрушенного подвесного моста.

Рой похлопал Джоша по плечу своей тяжелой рукой и притянул к себе.

— Теперь, Джош, ты знаешь, на что способен человек, когда открывается крышка. Возможно, ты больше не увидишь такого за всю свою жизнь.

Вместе они стали наблюдать за происходящим. Неожиданно через решетки под потолком на их ярусы хлынула стена воды. Джош поборол головокружение. Он чувствовал себя так, словно стоял на нижней палубе корабля, которая приняла на себя удар огромной волны и была затоплена. Сначала зэки закричали от неожиданности, затем послышались восторженные вопли. Джош предположил, что туалеты и раковины были закупорены, вода постепенно накапливалась, а затем вырвалась наружу подобно гигантскому водопаду. Через несколько минут наводнение закончилось, и кто-то крикнул, что воду отключили.

— Прекрасно, — улыбнулся Рой. — Теперь у нас нет воды. А что мы будем пить завтра, послезавтра? Они готовы сжечь свою одежду, чтобы полюбоваться на костер, а потом будут дрожать от холода.

Вскоре пропал и телевизионный сигнал. Все маленькие телевизоры в камерах внезапно погасли, и работающие на батарейках магнитолы полностью захватили звуковое пространство: глухой ритм рэпа и тяжелого рока прорывался сквозь крики, вопли, грохот и шум ударов.

Джош оказался посреди этого безумия, но не участвовал в нем. Он старался держаться рядом с Роем, и мало кто обращал на него внимание. Зэки с воодушевлением выполняли отведенную им роль. Это напоминало игру, фантазию, которая вдруг окрасилась кровью и стала похожа на чудовищную галлюцинацию. Казалось, Рой единственный, кто более или менее контролировал эмоции. Даже о самых страшных вещах он говорил насмешливо, и это одновременно вызывало и внушало улыбку и ужас.

— Давай произведем смотр войск, — заявил Рой.

Они покинули свой наблюдательный пункт и стали обходить ярусы.

Куда бы они ни направились, Рой всегда оказывался в центре внимания. Он задавал вопросы, выслушивал слова поддержки и лесть в свой адрес. Он, словно Наполеон, принимал решения, причем многие казались Джошу спонтанными и противоречивыми, подбадривал одних зэков или, напротив, насмехался и издевался над теми, кто совершал глупые или самоубийственные поступки. Он приказал строить баррикады, пересчитать заложников и обеспечить им безопасность. Велел охранять тюремные блоки, чтобы защитить беспомощных от волков и убийц. Налаживать связи. Построить ловушки. Найти еду. И хорошенько развлечься. На нескольких ярусах люди пробили дыры в стенах камер и создали извилистый туннель, по которому можно было пройти из одного конца яруса в другой. Обломки бетона сложили вдоль решеток у входа, придав блоку сходство со стройплощадкой. Вокруг царила разруха, словно здесь только что случилось сильное землетрясение.

Несколько зэков взяли на себя роль заместителей Роя и общественных лидеров. Они просили разрешения создать специальные группы: одна из них занималась бы поисками еды, другая отвечала бы за радиосвязь, третья — следила бы за куполом. Эти многочисленные комитеты превращали происходящее в фарс, в странную игру в демократию. Рой благословлял их, будто только и ждал, когда эти добродетельные «рыцари» приступят к выполнению своих обязанностей. Зэки подходили к Рою и рассказывали о запасах наркотиков, которые им удалось собрать, о копьях и мачете, которые они изготовили, о фонариках, радиоприемниках, банках с кофе, блокнотах и мотках веревки, которые они припасли. Их усердие поражало. Рой активно поддерживал их старания, а как только они расходились, презрительно бормотал себе под нос:

— Утром вы все будете в цепях, идиоты. Прыгайте, кричите и делайте все, что заблагорассудится. Не отказывайте себе ни в чем.

Затем Рой распорядился, чтобы всех заложников разместили в камерах в конце четвертого яруса, хотя некоторые возмутились, что благодаря этому пленники смогут спастись во время штурма.

Перепуганных насмерть насильников и педофилов затолкали в две крайние камеры, которые стали похожи на грузовики, забитые нелегальными эмигрантами. Восьмерых надзирателей разместили в следующих трех камерах: их форма была порвана, а руки скованы наручниками. Двери стерегли несколько крупных зэков. Рой дал им ясные и четкие указания сберечь этих людей в целости и сохранности, какой бы бранью они ни осыпали захватчиков. Зэки, находящиеся во власти любопытства и одержимые бессмысленной жестокостью, подходили к решеткам, дразнили, насмехались, а порой даже пытались протиснуться внутрь, но их отталкивали. Рой подбадривал всех: и нападающих, и обороняющихся, однако заверил пленных, что постарается сохранить им жизнь. Джош обратил внимание, что, несмотря на усталость и страх, надзиратели держались вызывающе. Один из заключенных прошептал что-то на ухо Рою. Тот глубокомысленно кивнул и выкрикнул новую команду — снять с заложников униформу и переодеть их в зеленую одежду зэков. Более того, в камеры с надзирателями решено было поместить бомбы — бутылки из-под содовой, наполненные самодельным напалмом. Когда начнется штурм, снайперам придется десять раз подумать, прежде чем взорвать коллег.

— Сделай флаг, — приказал Рой Джошу. — Чтобы мы могли вокруг него собраться.

Джош и Скважина достали белую простыню, нашли немного черной краски, нарисовали на ней череп, затем скотчем примотали простыню к палке от швабры. Когда Джош принес флаг к прутьям галереи, Рой велел ему поднять флаг повыше и помахать им. Зэкам это понравилось, они ответили громким улюлюканьем и приветственными возгласами, а Рой резко крикнул через громкоговоритель, украденный в наблюдательном пункте:

— Никогда еще не видел, чтобы надзиратели так быстро обратились в бегство. Вы — отличные солдаты, хоть ни одна армия и не принимала вас в свои ряды!

Он разразился смехом, остальные поддержали. Затем Рой опустил громкоговоритель и обратился к Джошу своим обычным тихим голосом:

— Видишь, как они напуганы?

— Мне кажется, это не так. — За последние несколько часов Джош видел столько безумия, что зэки совсем не производили на него впечатления перепуганных людей.

— Это же очевидно, — усмехнулся Рой. — В любом мятеже всегда найдется человек пять-шесть, которые обладают волей, остальные следуют за ними, как табун взбесившихся лошадей.

Джош заметил, что к ним идет Джеко. Ему стало интересно, куда подевались Фентон, Купер Льюис и остальные и чем они занимаются. Вид у Джеко был серьезный и сосредоточенный, как у менеджера, который должен выполнить всю намеченную на день работу.

— У нас посетитель, — заявил Джеко.

— Уже? — спросил Рой. — Начальник тюрьмы, да?

— Нет, смотритель Уоллес, — ответил Джеко.

Рой пожал плечами:

— Меня это не удивляет. Но и не радует. Ладно, пусть уж этот брюзга зайдет!

Одинокий надзиратель шел по коридору в сопровождении двух зэков. Все замолчали, глядя на смотрителя сверху, поражаясь его спокойствию и тому, как он вообще осмелился здесь появиться, а затем снова начали кричать. Зэки выражали свое презрение, хотели порвать его на куски.

— Взмахни флагом, Джош! — приказал Рой. — Маши им изо всех сил. Нам нужна передышка.

Стоя на третьем ярусе, Рой стал кричать через громкоговоритель, пока заключенные наконец не успокоились.

Смотритель Уоллес выглядел таким одиноким, что Джош почувствовал угрызения совести, глядя на него. Каким мужеством нужно обладать, чтобы войти в блок, где всем заправляют вырвавшиеся на свободу зэки? Он проявил столько упорства, чтобы поддержать статус смотрителя, хотя власть в королевстве давно переменилась. Тюрьма была вотчиной смотрителя, и его присутствие здесь говорило о том, что пусть мир и перевернулся вверх тормашками, он все равно пришел сюда, чтобы восстановить справедливость.

Зэки толпились у ограждения ярусов, как зрители в римском Колизее. Стоя рядом с Джошем, Рой снова поднял громкоговоритель и обратился к смотрителю с речью, озвучивая требования заключенных:

— Мы подняли это восстание, чтобы добиться справедливости и потребовать лучших условий жизни.

Зэки поддержали заявление восторженными воплями.

— Это случилось из-за систематического дурного обращения с нашими братьями.

Он сделал широкий жест рукой, и Джош увидел, что многие зэки кивнули.

— Пока в этом заведении процветают жестокость, унижения, месть, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Мы хотим, чтобы все преступления, совершенные надзирателями, подверглись самому тщательному расследованию…

Поднялся невыносимый шум. Джош съежился, опасаясь, что крыша и стены обрушатся на них.

— …пора перестать делать из зэков доносчиков. Мы требуем лучших условий жизни и хотим проводить больше свободного времени вне камер. Мы требуем создания комитета по правам заключенных, который расследовал бы случаи коррупции и превышения должностных полномочий со стороны надзирателей и сотрудников тюрьмы. И никаких компромиссов! Мы хотели, чтобы нас оградили от беззакония, поэтому и подняли праведный бунт. И те, чьи волосы сейчас покрыты цементной пылью и кто сжимает в руках искореженные трубы, не смогут отрицать благородства наших намерений. Я же, в свою очередь, — обратился он к Уоллесу, — даю вам торжественное обещание: никто из заложников не пострадает, пока я буду голосом мятежников!

Энтузиазм в рядах восставших стал постепенно иссякать. Послышались недовольные выкрики и удары. Джош слышал, как кто-то пытался внести дополнения в список требований, озвученный Роем, пытался поставить под вопрос его авторитет.

— А теперь, — сказал Рой, который по-прежнему сжимал в руках громкоговоритель, однако его голос звучал намного тише, — я спущусь к вам и передам список требований… — Он замолчал, опустил громкоговоритель и посмотрел на Джоша. — Может, стоило обращаться к нему с самого верхнего яруса? К черту, — махнул рукой Рой. — Пошли вниз и покончим с этим.

Джош прислонил флаг к ограждению и вместе с Роем стал спускаться по лестнице. При мысли о встрече со смотрителем лицом к лицу его сердце бешено забилось от страха.

Спустившись, Рой кивком поблагодарил зэков, которые провожали смотрителя, и жестом велел Уоллесу следовать за ним в туннель.

— Если не возражаете, смотритель, пройдите сюда, к нам, в тенек.

Уоллес подошел поближе. Он взглянул на Джоша и презрительно поджал тубы.

— Прошу вас, смотритель. — Рой передал ему сложенный лист бумаги. — Я всегда уважал вас за то, что вы честно выполняли свою работу. Жаль, что большинство других надзирателей в этой говенной дыре не следовали вашему примеру, иначе ничего бы не произошло.

Уоллес промолчал. Презрительно усмехаясь, он ждал, пока его выпустят. Его поведение заставило Роя сменить тактику и заговорить быстро, не продумывая речь.

— Вы же знаете ребят, — доверительным тоном произнес Рой. — Кровь бурлит, одному Богу известно, что они могут натворить. Мне трудно сдерживать их, и я был бы признателен вам за небольшую помощь. Например, если вы исполните самые разумные наши требования: предоставите еду, подключите телевидение и тому подобное, — я смогу еще больше завоевать их доверие. В противном случае здесь есть еще с десяток парней, которые мечтают занять мое место, и вам вряд ли удастся договориться с ними так же легко, как со мной. Начните с кофе и сандвичей для ребят, это вполне подойдет. Мы уже потихоньку умираем с голоду, а я не хочу, чтобы в их рядах начался каннибализм.

Он рассмеялся над своей шуткой, но Уоллес даже не улыбнулся.

— А теперь послушай мои условия, Рой. Вы немедленно все прекратите. Заключенные вернутся в свои камеры и будут сидеть там, пока мы не закроем главный зал и блоки. Затем мы разберемся в случившемся, выясним, кто спровоцировал мятеж, будем судить их и накажем всякого, кто причастен к беспорядкам. И никаких обсуждений.

Рой почесал грудь и глянул через плечо Уоллеса в туннель позади него, словно ждал опаздывающий поезд. Потом снова посмотрел на смотрителя с разочарованием во взгляде и ухмыльнулся.

— Боюсь, такой ответ расстроит мальчиков. Поверьте, смотритель, вам вряд ли захотелось бы оказаться на моем месте. Власть старого Роя слабеет с каждой минутой. Игра принимает не самый приятный оборот. Представляете, что произойдет, если я пойду к ним и передам всю эту чушь, которую вы мне только что сказали? Как бы там ни было, но начнется настоящая бойня. — Он постучал деревянной ногой по полу. — Впрочем, если не хотите, чтобы заложников казнили до наступления утра, вам придется оказать мне одну пустяковую услугу.

Джош ничего не слышал о казни заложников, но Рой говорил так убедительно, что он не посмел усомниться в его планах.

— Нам нужен комикс, который Кроули рисовал на занятиях у брата Майка.

Уоллес моргнул. Джош видел, как он удивился.

— Комикс? О чем ты?

— Мы знаем, что он у вас. Брат Майк отдал его вам.

— Неправда. Я не знаю, что ты имеешь в виду.

Рой рассмеялся.

— Значит, он по-прежнему у брата Майка. А он еще упрекал меня, мол, я все время вру. Вот мерзавец. Тогда слушайте наши условия. Скажите брату Майку, что нам нужен комикс. И проследите, чтобы он привез его лично и без сопровождающих.

Темные глаза смотрителя расширились от удивления.

— Ты в своем ли уме? Я не могу просить гражданское лицо приехать сюда.

— Шеф, мы с вами оба знаем: брат Майк с радостью согласится обменять себя на парочку уставших, голодных и напуганных надзирателей. Если привезет комикс, мы освободим одного или двух заложников. И скажите спасибо, что я не попросил у вас самолет до Кубы. Выполните мою просьбу, а я позабочусь о зэках и заложниках. Иначе я просто не стал бы с вами возиться. Здесь полно ребят, которые с радостью перерезали бы вам глотку.

— Хорошо, Рой. Я использую всю оставшуюся у меня власть, чтобы помочь тебе. — Он посмотрел на Джоша: — Отпусти его со мной. Мы уйдем, и после этого ты вернешься в блок. Я принесу тебе твой чертов комикс. Но завтра утром я увижу тебя за решеткой.

— Простите, смотритель, но я хочу, чтобы наш друг оставался здесь и прикрывал мне спину. Обещаю, что не стану подвергать его жизнь опасности. Вы же знаете, как я его люблю. И когда будете выставлять ваших снайперов, подумайте о таких, как Джош. О том, что вам придется убивать людей, которые этого не заслужили.

Смотритель достал из кармана мобильный телефон и протянул его Рою:

— Ты можешь позвонить, когда тебе понадобится поговорить со мной. Здесь только один номер. Нажимай на кнопку «отправить».

Рой убрал телефон в карман.

— Значит, я не смогу заказать пиццу?

Рой положил руку на плечо Джоша и развернул его. Джош чувствовал, как смотритель глядит им вслед. Если бы Джош захотел, то, возможно, смог бы вырваться и с криком со всех ног броситься в туннель. Но ему проще было вернуться в ад, чем дать волю страху.

Глава 44

Мне не хватало свежего воздуха и клонило в сон. Хотелось пить и нужно было в туалет.

Катлер погиб, да и я сама едва жива. Он лежит, прислонившись к стене. Его лицо вытянулось после того, как мышечный тонус ослаб, волосы слиплись от запекшейся крови, голова была опущена, глаза помутнели.

Стоун не умер. Он перекатился на бок и лежал, согнувшись пополам, как мешок с песком. Его лицо, словно обожженное солнцем, распухло и покрылось коркой застывшей слизи. Я удивлялась, как этот урод вообще мог дышать, но время от времени он издавал хлюпающие звуки, будто пытался откашлять мокроту.

Шум снаружи начал стихать. Зэки не решались войти в главный зал и останавливались у выходов. Некоторые перебегали из одного туннеля в другой, пригнувшись к земле и двигаясь зигзагами, словно боялись снайперского выстрела. В зале было темно, а я выключила свет и в «Пузыре». Надо мною скользили прожекторы, выхватывая из темноты фрагменты стен и мебели. Время от времени я выглядывала в окно и осматривала центральный зал. Всякий раз надеялась, что увижу его пустым и представляла, как со всех ног побегу к одной из дверей, за которой наконец окажусь в безопасности.

Рация молчала. Неужели зэкам удалось отключить радиосигнал? Мне казалось это бессмыслицей. Хотела, чтобы хоть кто-нибудь поговорил со мной. Я хотела услышать голос, который в деталях рассказал бы мне обо всем, что произошло, и сообщил, как они собираются отвоевать центральный зал и закрыть блоки. Я подумала, что, возможно, они переключили каналы. Допускал ли это регламент? Я никак не могла сосредоточиться.

Сидя на корточках под пультом управления, я неожиданно вспомнила, как однажды ночью в Ираке мы попали под ракетный обстрел. Я жила тогда на военной базе. Те из нас, кто предвидел нечто подобное, схватились за винтовки. Остальные ждали, пока огонь утихнет. В бодрящем ночном воздухе пахло порохом. Некоторые из наших ребят расстреляли всю обойму, маленькие искры кружились в темноте. Затем мы двинулись, наши броски и остановки были четко скоординированы. Это напоминало нам тренировку, слишком уж все казалось искусственным и наигранным. Но когда мы узнали, что атака была подавлена и оказалась лишь небольшой вылазкой иракцев, а не массированным, тайно подготовленным наступлением, которого мы все так боялись, нами овладела бурная радость.

Мы делились впечатлениями. Смеялись. Это чувство быстро улетучилось в рутине повседневной жизни, но я никогда не забуду восторга, который испытала той ночью.

На этот раз все обстояло иначе. Я была одинока и напугана. Синяки только ухудшали положение. При каждом вздохе я чувствовала себя так, словно мне в легкие вонзали нож. Мое лицо все исцарапано. Всякий раз, когда случайно дотрагивалась до лица или вытирала ладонью лоб, я невольно жмурилась: глаза щипало от попавшего в них химического раствора. Никогда еще я не испытывала такого непреодолимого желания принять душ и долго стоять под струями холодной воды.

Стоун обратился ко мне. Его глаза превратились в красные щелочки, а распухшие губы едва шевелились:

— Когда они придут сюда, — пробормотал он, — будет весело. Тебе понравится. — Он замолчал, и его глаза закрылись.

Когда они придут сюда. Стоун прав. Их приход — вопрос времени. Рано или поздно зэки решатся ворваться в зал. Я не знала, смогут ли они проникнуть в «Пузырь», но если им это удастся, зэки получат доступ к хранилищу оружия, к винтовкам «ремингтон» и к световым гранатам. Я не хотела, чтобы они заполучили оружие. Тогда мятеж может принять невообразимые масштабы. Начнется осада. Зэки даже могли бы захватить Город. Но что я могу сделать?

Я соображала очень медленно. Мои реакции были заторможены. Наверное, это произошло из-за пережитого стресса и травм, полученных от побоев Стоуна, однако я не хотела в этом сознаваться. Мне понадобился целый час, чтобы собраться с мыслями. У меня никак не получалось сформулировать подходящую идею, но затем я поняла, что делать. Стоун лежал без сознания. Я поползла от пульта управления к нему, боясь, что он схватит меня, несмотря на то что руки скованы за спиной. Я открыла люк и шагнула в темноту.

Свет внизу я включать не стала, опасаясь, что его будет видно из комнаты наверху. Подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Смогу ли я спрягаться здесь и хорошенько вооружиться? Я подумала, что мой поступок все равно не помешает зэкам заполучить оружие. Когда они спустятся вниз, я смогу убить троих, в лучшем случае пятерых, прежде чем остальные доберутся до меня, но в результате они все равно добьются своего.

Оружие хранилось в специальных шкафах. Я набрала код на электронном замке и открыла их все, прислушиваясь к шуму наверху. Убедившись, что все тихо, я позволила себе немного расслабиться, сняла штаны и пописала прямо на пол. После этого занялась делом.

В шкафах хранилось шесть магазинных винтовок «ремингтон» и двенадцать коробок с патронами, ящик с шестью светошумовыми гранатами, а также четыре фонарика, два полных комплекта одежды на случай мятежа и один щит. Я повесила себе на пояс тяжелый фонарик и две гранаты, вытащила один «ремингтон» и зарядила его двумя картриджами, еще четыре засунула себе в карманы. Затем сложила в мешок оставшиеся коробки с патронами и перекинула его через плечо.

Вход в Город был заклеен желтой лентой, но дверь внизу лестницы no-прежнему была не заперта. Я спустилась вниз, освещая себе путь фонариком, который висел у меня на поясе, и толкнула дверь ногой. Холодный влажный воздух ударил в лицо. Я глубоко вздохнула и невольно вспомнила Кроули. Сказала себе, что призраков не существует, и все же этот запах вызывал у меня рвоту. Оказавшись внутри, я прислонила «ремингтон» к стене и затащила мешок с патронами в одну из похожих на склеп камер. На полу в углу находился маленький открытый канализационный люк. Дрожащими пальцами я столкнула в отверстие одну коробку с патронами. Затем открыла другую коробку и высыпала все патроны. Наконец я избавилась от всех патронов, за исключением тех, что были у меня и кармане, и тех, которыми была заряжена моя винтовка. В конце концов, людей убивают не ружья, а пули.

Поднявшись по лестнице из Города, я снова оказалась в арсенале и вздохнула с облегчением. Я направилась к светошумовым гранатам, но вдруг услышала шум в «Пузыре» наверху и поняла, что люк захлопнулся. Я оставила его открытым, когда спускалась вниз, а теперь почувствовала себя как маленький зверек, который прячется в пещере, куда только что вернулся большой хищник.

Неужели зэки уже прямо надо мной? Я попыталась задержать дыхание и прислушалась, надеясь услышать разговор, шарканье ног или еще что-то, выдающее присутствие людей. Но до меня донеслись только глухой стук и удары, которые совершенно не помогли прояснить ситуацию. Сжимая в руках заряженный «ремингтон», я стала медленно подниматься по ступенькам, пока не добралась до люка. Приоткрыв его, осмотрелась, но не заметила ничего необычного. Откинула люк, поднялась еще на две ступеньки и увидела Стоуна, который сидел на стуле, согнувшись над приборной доской.

Его руки все еще были скованы. С целеустремленностью насекомого он наугад дергал за переключатели. Чтобы добраться до него, мне достаточно было сделать два шага. Я выбила из-под него стул, оттолкнув его к люку. Стоун упал на пол прежде, чем стул долетел до люка.

Оказавшись в «Пузыре», я огляделась и попыталась определить, что изменилось за время моего отсутствия. Затем я увидела, как брат Майк идет через главный зал в бронежилете и шлеме. В руках он держал папку из манильской бумаги, шел неуверенно, оглядываясь, как турист на площади незнакомого города. Думаю, брат Майк удивлялся, как люди могли устроить подобный погром без помощи механизмов. Я ждала, что он посмотрит в мою сторону, махнет мне рукой или просто бросит на меня спасительный взгляд.

Затем появились двое зэков. Они шли быстрым шагом, а из одежды на них были только набедренные повязки. Брат Майк не сдвинулся с места до тех пор, пока они не подошли к нему. В награду за терпение его грубо схватили, вырвали из рук папку, затем надели ему на голову мешок, связали куском тряпки руки за спиной и толкнули вперед. Он споткнулся. Один из мужчин потащил его за собой, и брат Майк, прихрамывая, поплелся за ними. Они исчезли в туннеле, ведущем к блоку «Б».

Я наблюдала, как они утаскивают брата Майка в ад, но мое собственное плачевное положение угнетало меня намного больше.

Глава 45

Джош поражался невозмутимости Роя. Но как только появился Фентон, эти двое стати вести себя как старые сварливые супруги, которым наплевать, что кто-то может услышать их ругань. Фентон налетел на Роя, стал упрекать за то, что он сделал, кричал на него на глазах у заключенных, обвиняя в том, что он не смог добиться быстрого исполнения требований, бранился, что он все испортил и они теперь оказались в заднице. Рой стал на ходу сочинять ложь понаглее. Сказал Фентону и всем, кто мог услышать, что достиг соглашения по некоторым ключевым моментам, что начальник тюрьмы освобожден от своих обязанностей, а об их требованиях сообщили самому президенту. Он сказал, что к тюрьме на машинах и вертолетах подтягиваются журналисты и что Си-эн-эн, «Фокс» и «Интертеймент тунайт» и Геральдо Ривьера сражаются за право сделать репортаж первыми.

— Сколько же в тебе дерьма, Хромой. — процедил сквозь зубы Фентон. — Все кончится тем, что нас перебьют, и мы так ничего и не добьемся. Мы не можем достать оружие. У нас нет комикса. Все твои планы полетели к черту.

— Разве я виноват, что недоумок, которого ты выбрал для этого дела, заперся в «Пузыре»? — усмехнулся Рой, а потом завелся и начал высмеивать Фентона, называя его подозрительным, неуверенным, трусливым бездельником, который только критикует, но не смог предложить ни одною стоящего плана действий.

Джош понимал, что Рой зашел слишком далеко. Но Фентон сдержал гнев и ушел. Глубокой ночью Рой развел небольшой костер около опустевшей полуразрушенной камеры, словно они были на пикнике, и рассказал историю о том, как в детстве они с дедушкой ездили на рыбалку. Джош уснул на брошенном на полу матрасе.

Проснувшись, он вдруг понял, что ситуация изменилась. Костер почти погас, от него остались тлеющие головешки. Джош лежал головой в камере, а ногами — в коридоре. Он скорее почувствовал, чем услышал, возню неподалеку. Встал и пошел, а затем бросился бежать в конец яруса, где Фентон устроил нечто вроде штаба в просторном помещении, состоящем из трех совмещенных камер. На середине пути он столкнулся со Скважиной. Его густо подведенные глаза уставились на него, они блестели от слез. Сколько прошло часов? Он сглотнул слюну и спросил у Скважины, что случилось.

— Тебе нужно пойти туда. — объяснил он. — Все хотят тебя видеть.

— Куда? — Джош уже проснулся, но его мозг все еще пребывал в дреме и не желал пробуждаться.

— Брат Майк принес комикс. Но у Роя неприятности. Фентон так зол, что не соображает, что делает. Возможно, тебе удастся договориться с ним.

Он повел Джоша за собой, держа за руку. Джим Счастливые Кости и еще двое заключенных сидели в коридоре у большого костра. Они встали и преградили им дорогу.

Скважина сжался, но Джош сказал, что его позвали Фентон и Рой. Вдалеке послышался голос Роя, он приказывал пропустить Джоша.

У входа в камеру Фентона их встретил Джеко. За ним Джош увидел брата Майка, который сидел, прислонившись спиной к стене, одна штанина брюк закатана, на подбородке размазана кровь.

В камере было полно народу. Среди присутствующих он заметил Фентона, Джеко и Купера Льюиса. Рой сидел рядом с братом Майком, и что-то в его позе смутило Джоша. Он сидел слишком близко к священнику. Это же скамья подсудимых.

— Джоши, — Рой пребывал в отличном настроении, что не вязалось с ситуацией, — ты как раз вовремя, торжество начнется с минуты на минуту. Молодец, что пришел.

Купер Льюис затолкнул Джоша внутрь. Льюис выглядел странно и пугающе. Лицо покрыто сажей, в волосах пыль, взгляд затуманенный и бессмысленный, словно он под дозой. Кривое металлическое лезвие с примотанной к нему скотчем рукояткой торчало из-за пояса брюк, как восточная сабля.

— Все в порядке? — Джош посмотрел на Фентона в поисках подтверждения, но тот не обратил на него внимания.

Рой не унимался:

— Брат Майк был так любезен, что принес комикс Кроули, Джош, как мы и просили. Но Билли не проявил даже капли признательности. К тебе он тоже не испытывает благодарности. Наверное, он считает, что мог и сам заполучить комикс. Просто попросив об этом. Возможно, мы зря подняли восстание. Просто, может, нам стоило вести себя чуточку вежливее.

— Меня бесит каждое твое слово, Рой, — проговорил Фентон. — И я тебе еще все припомню. А сейчас скажи, где он?

«Кто он? Что он?» — размышлял, недоумевая, Джош.

Рой открыл конверт и вытащил комикс Кроули.

«Только не это, только не опять», — подумал Джош.

Он все время возвращался к тому, от чего пытался убежать. И все же, затаив дыхание, смотрел, как Рой раскрыл комикс. Рисунки Кроули, которые Джош помогал заканчивать, находились на своих прежних местах. Ему вдруг показалось, что в последний раз он видел их много лет назад.

— Перед нами, — начал Рой, демонстрируя всем комикс, — мемуары Эрла Хаммонда.

— Что еще за мемуары? — спросил Купер Льюис. — Знать ничего не хочу об этом сукином сыне.

— Купер, ты — круглый идиот. Книга, которая тебя так возмутила, вовсе не говорит о втором пришествии Эрла Хаммонда. Здесь содержится информация о деньгах, заработанных Хаммондом за то время, что он управлял этой тюрьмой. С помощью комикса мы выясним, где они спрятаны и как их можно заполучить.

— Рой, о чем ты? — подал голос брат Майк.

Этот старик терпеть не мог глупость.

Рой стал листать страницы, внимательно рассматривая каждую. Джош посчитал, что запомнил каждый рисунок. Но теперь они казались ему другими, более сложными и детализированными. Городская стена закручивалась спиралью, словно бутон розы, и постепенно превращалась в стены домов, комнаты, улицы. Рой остановился на середине комикса, где было изображено сражение посреди многолюдного города. Все солдаты были в масках: одни — с птичьими клювами, другие — с лягушачьими глазами. По мощеным людным улицам шли черные лошади с собачьими головами и хвостами ящериц, попавшие под их копыта мужчины и женщины умоляли о милосердии. Дома были охвачены пожаром. Казалось, весь мир утонул в ненависти, убийствах, похоти, насилии и болезнях.

— Хаммонд старался зафиксировать все, брат Майк, — сказал Рой. — Каждую сделку, каждое получение денег. Понимаете, он считал, что должен вести себя так, словно управляет настоящим бизнесом. Вел учет прибыли. Стоимости товаров и затрат. Все записывал, выплачивал дивиденды акционерам, но большую часть оставлял для себя. Он придумал гениальный план, как зашифровать свои записи. У него был человек, вроде Кроули или Джоша, который рисовал для него картинки. Эти картинки символизировали деятельность его организации и показывали, сколько она заработала. Он делал это таким образом, что никто, кроме непосредственных участников предприятия, не смог бы расшифровать их.

— Так прочитай их, Хромой, — буркнул Фентон. — Займись делом.

— Их нужно не читать, а расшифровывать. Лошадь — это не лошадь, Билли. Это поставщик героина. Расчлененная женщина символизирует зэка, который продает свое тело за деньги. Каждая страница соответствует кварталу. Каждый шаг, кирпич, окно, меч, копье, отрубленная голова — это услуги и товары, которые были куплены или обменены, а также информация о том, что было сделано и сколько денег удалось заработать. Это сводная таблица всей деятельности Хаммонда.

— Ты спятил, — прошептал брат Майк. — Откуда Кроули мог узнать все эти подробности? Его там не было.

— Мы нашли кое-какие бумаги, брат Майк. Я взломал ваш глупый код на сейфе, а Кроули получил доступ ко всему, что у вас осталось от Хаммонда: к старым рисункам и расчетам. Затем все записи были сведены в один комикс.

Брат Майк дал волю гневу. Джош едва узнавал его.

— Я рассказал Джону о жизни Хаммонда, а не о его криминальной деятельности. Это история смелого человека, который попытался изменить окружающих его людей к лучшему. А ты превратил эту надежду в насилие. Ты — злой человек. Ты все испортил. Всю свою жизнь ты только и делал, что лгал.

Рой обиделся:

— И почему все считают меня вруном только потому, что я не люблю говорить правду? Вы так наивны, что это даже смешно. Думаете, Кроули нужен был духовный наставник вроде вас? Или Хаммонду?

— Где деньги, Рой? — спросил Фентон. — Я не шучу. Ты скажешь мне, где они, и тогда, возможно, тебе удастся дожить до утра.

— Терпение, Билли. Этот плут Кроули все выяснил и описал вот здесь, на последней странице, он не показывал мне ее из вредности. Так, сейчас посмотрим.

Рой перевернул комикс и открыл его. Все столпились вокруг него, пытаясь рассмотреть, что там изображено.

На последней странице Джош увидел изображение Нищего. Он находился в комнате наверху башни. Нищий сидел обнаженным в позе Будды, наконец-то явив миру свою безобразную лысую голову. На черепе у него была татуировка в виде странной паутины, которая беспорядочно опутывала его, как трещины на стекле. Больше всего Джошу понравилось, как хорошо на рисунке передан эффект открытого пространства. Крыша у башни была сломана, и через нее виднелись небо и птицы, солнце и заснеженные вершины гор, — все это словно намекало на то, что душу человека нельзя заточить в тюрьму. Джошу казалось, что эта мирная картина, заканчивающая историю, до краев наполненную насилием, и служащая метафорой побега, банальна, как рисунки на старых фургонах. Но когда Кроули рассказывал, что он хочет, этот образ показался Джошу наиболее точным и уместным. Рисунок отражал и мечты самого Джоша, заточенного в Дитмарше и желающего хотя бы мысленно совершить путешествие в другие миры.

— Помнишь это, Джош? — спросил Рой.

— Помню.

На этой странице он помнил каждую линию и помнил, как Кроули, в виде исключения, предоставил ему полную свободу выразить себя через рисунок. Он был рожден его воображением.

— И что мы ищем? — спросил Джеко.

— Номер банковского счета. — отозвался Рой. — Деньги лежат в банке. Так сказал Кроули. Нам нужно выяснить номер счета и код доступа к нему, и они наши. Кроули рассказал об этом на последней странице. Но я не могу расшифровать образы. Мы не пользовались таким шифром.

— Не думаю, что он пытался сообщить номер банковского счета. Рой, — тихо проговорил Джош и тут же пожалел о своих словах.

Не успел Джош опомниться, как Купер Льюис протиснулся мимо него, вытащил мачете и прижал его к шее Роя, откинув его голову назад.

— Остановите его! — воскликнул брат Майк.

— Потише, Купер, — сказал Рой так, словно во рту у него каша. — К чему такая спешка?

— Еще не время, — проговорил Фентон.

Рука Купера замерла, костяшки пальцев побелели.

— Где номер банковского счета, Рой, мать твою?! — Фентон все больше злился.

— Точно не на моей шее, — ответил Рой. — Если дадите немного времени на раздумье, я попытаюсь расшифровать этот долбаный рисунок.

Минуты тянулись бесконечно долго. Рой обращался к Фентону все тем же менторским тоном, но Джошу показалось, что он побледнел. Отчаяние поедало здоровый цвет его лица подобно медленно действующему яду. Фентон кивнул, и Купер Льюис опустил мачете, а у Джоша вдруг возникло желание броситься в туннель, по которому ушел смотритель Уоллес. Ему не хотелось оставаться здесь, с этими людьми. Но мог ли он бросить брата Майка?

— Джош, там еще были слова, — обернулся к нему Рой. — Кроули ничего не говорил тебе о них?

Джош замер от удивления, потому что он не помнил ни одного слова. Он неуклюже нагнулся. Мысль о побеге была такой сильной, что все его тело готово было ринуться в другую сторону. Затем он перестал думать о себе и попытался сосредоточиться. Внизу страницы маленькими буквами было написано две строки, словно начало или конец стихотворения.

— Что там сказано? — спросил Фентон.

Джеко прочитал:

— «Шалтай-Болтая зарыли под землей. Шалтай-Болтай нашел конец там свой». Вот и все. Но при чем здесь, черт возьми, Шалтай-Болтай?

— Заткнись и дай мне подумать, — оборвал его Рой.

Прошло около двадцати секунд, но Рой так ничего и не ответил. Напряжение возрастало, и от волнения у Джоша перехватило дыхание.

— Кроули все время пел песенку про Шалтай-Болтая, — сказал Джош, не в силах больше выносить тишину. — Когда я первый раз встретил его, он пел: «Шалтай-Болтай сидел на стене. Шалтай-Болтай свалился во сне. И вся королевская конница, и вся королевская рать не может Шалгай-Болтая собрать».

— И о чем эта песня? — спросил Джеко.

— Думаю, он пел про себя. Он ведь сломал руку и никак не мог ее восстановить.

— Он падал несколько раз. — заметил Купер. — Это точно.

— Шалтай-Болтай — это Хаммонд. — сказал Рой. — Сосчитайте количество букв в слове «Шалтай», потом добавьте еще одну букву, и получится семь букв, как и в фамилии Хаммонд. «Болтай» означает «пустое место».[8] В свое время мы использовали подобные шифровки.

Джош не мог понять, говорит Рой правду или сочиняет на ходу.

— И что значит это послание? — спросил Джеко. — Хаммонд мертв?

— Чем нам это поможет? — спросил Фентон.

— Оно говорит нам о том, что мы должны искать в другом месте, — ответил Рой. — Номер банковского счета должен быть на другой странице.

Он начал листать комикс.

— Может, внутри нарисована могила, — предположил Джеко, затем вырвал комикс из рук Роя и стал листать быстрее, но так ничего и не нашел.

Купер Льюис рассмеялся:

— Можете искать сколько угодно. Разве вы не видите, что Хромой просто играет с нами? — Легким движением руки он снова вытащил из-за пояса мачете.

Джош вздохнул. Он знал, что должен вмешаться. Он хотел рассказать им о пещерах и туннелях под Дитмаршем и о демонах, живущих там. Поделиться историями, которые открыл ему Кроули о Нищем. Ему казалось, если он сможет рассказать достаточно длинную и убедительную историю, то продержится до того момента, как взойдет солнце, которое превратит всех этих троллей в камень. Но такой истории он не знал.

— Когда Кроули заперли в старом изоляторе, он написал на двери слово «копай». Думаю, там и находится могила Хаммонда.

Все, включая брата Майка, уставились на него.

— Чушь, — возразил Купер Льюис.

— Откуда ты узнал об этом? — спросил Фентон.

— Один из надзирателей сказал. Это правда. Он написал слово «копай» перед тем, как умереть. Наверное, это было послание для нас. Мы должны спуститься вниз и посмотреть, что там.

Они клюнули. Известие о том, что Кроули написал перед смертью слово «копай», удивило и заинтриговало их. Эту информацию стоило проверить. Джош почувствовал, что они еще колеблются и не до конца поверили ему, их следовало как-то подтолкнуть. Но он больше не мог найти нужных слов.

— Хаммонд провел там много времени, — сказал Рой. — Он сам вырыл себе могилу. И наверняка нацарапал номер где-нибудь там, на стене. Вот что пытался сказать нам Кроули на этой странице. Мы должны спуститься вниз, искать и копать. Я уверен, поэтому надзиратели и поместили его туда. Кроули не сказал им номер Хаммонда. Кроули не сдавался, поэтому они оставили его гнить там.

Казалось, у ситуации по-прежнему было два варианта развязки. Наконец Джеко подтолкнул всех склониться к версии Роя и призвал перейти к активным действиям.

— А как мы попадем туда? — спросил Джеко. — Мы не сможем пробраться в изолятор. У нас даже нет оружия.

— Попасть туда не проблема, — подал голос Фентон. — Но сначала я хочу разобраться с одной помехой. — С этими словами он поднял с пола брата Майка.

Глава 46

У меня затекла нога. От жажды слюна во рту стала вязкой, а голова отяжелела. Я продолжала клевать носом и пощипывала себя за щеки, чтобы не заснуть окончательно. Я понимала, что проиграла эту битву. Как еще можно объяснить мою рассеянность и потрясение в тот момент, когда все произошло? Сверху донесся стук. Я посмотрела наверх, на потолок «Пузыря».

— Ну вот, — пробормотал Стоун. — Наконец.

Я встала на колени, сжимая в руках «ремингтон, готовясь сдержать отдачу винтовки, когда она выстрелит. Выглянув в окно, я заметила трех зэков, стоящих у входа в «Пузырь». Они держали в руках обломки бетона и били ими о пуленепробиваемое стекло. Потом стали швырять обломки трубы, которые с глухим звоном бились о решетку. Их действия были совершенно бессмысленными и бесполезными и напоминали скорее вызов, нежели желание на самом деле что-то предпринять. Однако этот звук лишь усилил мой страх и сделал меня совсем беспомощной.

— Им не прорваться сюда, Стоун, — возразила я скорее себе, чем ему. — Зря надеешься. Они сюда не придут.

И все же я покрепче сжала «ремингтон» и пожалела о том, что оставила себе так мало патронов.

Один из зэков махнул мне рукой и закричал. За всеобщим шумом я не расслышала его слов. Он велел остальным остановиться и снова крикнул, на этот раз в рацию надзирателя.

Я выпрямилась, чтобы получше рассмотреть его, в «Пузыре» я чувствовала себя защищенной. Я ничего не поняла. Зэк не мог выйти со мной на радиосвязь, просто прокричав что-то в трубку. Вероятно, надзиратель, у которого он отобрал рацию, предварительно уничтожил радиопередающее устройство. Мы должны были поступать так в экстренных случаях. Этому посвящен четвертый или пятый пункт правил поведения во время мятежа, он шел сразу после информации о том, что делать, если тебя взяли в заложники.

Я услышала потрескивание на пульте управления и взяла рацию со стола. Стоящий снаружи зэк махнул рукой, будто я наконец-то поняла его, и умчался прочь.

— Я же говорил, — пробормотал Стоун, — они придут, мать твою.

Я представила, как целюсь и стреляю в Стоуна, словно в оленя, сбитого машиной и валяющегося на дороге.

Рация снова защелкала и затрещала. На этот раз я услышала голоса.

— Офицер Уильямс, кажется, я слышу ваши кошачьи шаги?

Я поняла, кто это, но не ответила, чтобы не выдать нашего знакомства.

— А теперь, офицер Уильямс, послушайте меня внимательно. Нам нужно попасть в «Пузырь». Мы будем здесь через пять минут, поэтому сложите оружие, откройте дверь и отойдите в сторону. Если вы сделаете все, как я сказал, даю слово, мы не причиним вам вреда.

— Почему я должна это сделать? — спросила я.

— Вы сделаете это, — сказал он. — И сейчас я покажу вам почему.

Он замолчал. Я ждала. Неужели Фентон попытается уговорить меня на сотрудничество с ними? Или он сам в не меньшей опасности, чем я? Затем я снова услышала голос. Он звучал прерывисто, как сбивчивые переговоры авиадиспетчера с пилотом.

— Взгляни на монитор.

Я инстинктивно была готова противодействовать любому приказу, но глаза сами посмотрели на приборную доску. Один из экранов ожил. Я подумала, что они сняли одеяло, а затем почувствовала, как у меня перехватило горло, словно холодная рука сжала его.

На полу на коленях стоял заложник: руки заведены за спину, на глазах — повязка. Сначала я подумала, что это зэк, потому что на нем была одежда заключенного, но затем узнала черты его лица, прямую осанку, покатые плечи. Руддик.

Рядом с ним стояли трое заключенных. На головах у них были мешки с прорезями для глаз.

Наконец один из зэков снял повязку с лица Руддика.

— Что вы делаете? — спросила я.

Человек в маске поднес рацию ко рту Руддика. Он запнулся, словно вспоминая.

— Последние восемнадцать месяцев, — начал Руддик, — я выполнял обязанности федерального агента, работая под прикрытием офицера исправительного учреждения.

Я, не отрываясь, слушала его признания, чувствуя себя так, словно меня здорово надули.

— Я создал обширную сеть информаторов. Я ловил заключенных на торговле наркотиками. Я отследил крупный платеж, поступивший на счет смотрителя. Я доказал, что начальник тюрьмы и его помощники имеют свою долю с деятельности компаний, которые осуществляют поставку продуктов в тюрьму и занимаются техническим обслуживанием. Впоследствии полиция должна была расследовать законность этих сделок. Я выяснил… контрабанда в тюрьме… ее источником… настоящими преступниками были сотрудники тюрьмы.

Когда он запнулся или позабыл свою речь, кто-то с силой ударил его в спину, и Руддик поморщился от боли. На сердце у меня похолодело, когда его тело нагнулось вперед, а затем снова выпрямилось.

— Я ловил зэков незаконными методами. Я основывался на ложных уликах. Я создал целое досье фальшивой информации о якобы криминальной деятельности заключенных, которые на самом деле были невиновны. Поэтому я несу прямую ответственность за то, что случилось сегодня.

В поведении Руддика произошли перемены. Впервые в жизни я видела, что его лицо перекошено от страха, а голос срывается. Последнюю фразу он произнес неразборчиво.

— Я… — Он снова и снова пытался закончить свое признание.

— В чем дело? — крикнул Стоун.

— Хватит уже, — сказал голос в рации.

Одна из фигур в капюшоне встала позади Руддика и крепко схватила его за плечи. Второй схватил его за волосы и оттянул ему голову назад. Руддик начал извиваться и вырываться. Я увидела металлический меч в руке третьего зэка, он поднес его к горлу Руддика.

— О Господи, нет. — Я крикнула в микрофон: — Не делайте этого!

Все мое тело напряглось. Я молилась о том, чтобы они остановились, чтобы все вернулось на прежнее место. Когда длинное изогнутое лезвие коснулось шеи Руддика, он выгнулся еще сильнее и попытался отклониться в сторону, но стоящий позади человек выпрямил его, упершись коленом в спину, а третий мужчина схватил его за волосы и оттянул назад голову, обнажая горло.

Я смотрела. Не в силах отвести глаза. Это было все, что я могла для него сделать. Я хотела, чтобы он понял: я смотрю на него, он не остался один на один с этими животными. Стоун закричал, что я буду следующей. Он визжал, как посаженная на цепь гиена, как бешеный зверь с пеной на морде. Когда меч стал двигаться, я поморщилась, но лезвие лишь легко скользнуло по его шее. Я с облегчением вздохнула, подумав, что они решили пощадить Руддика. Они лишь пугали, все было понарошку. Затем случилось нечто ужасное. Они стали перерезать ему горло. Его кожа расползлась, как улыбка маньяка, и тонкая серая струя брызнула из раны, напоминая фонтанчик, который выпускает дельфин, выныривая из воды. Вид крови еще больше разъярил человека в капюшоне. Он начал энергично перепиливать горло Руддику, чье тело дергалось и извивалось, пытаясь обрести точку опоры. Рана была уже такой большой, что тело не могло выдерживать веса головы, и она отклонилась назад. Затем внезапно тело рухнуло вниз, как срубленное дерево, а голова Руддика осталась в руке заключенного.

— Если не впустишь нас, — сказал голос в рации, тяжело дыша, — мы сделаем это снова.

Один из людей в капюшоне наступил на спину Руддику так, что кровь потоком хлынула из раны.

Меня вывернуло наизнанку. Я вся дрожала, не в силах оторвать взгляд от распростертого на земле тела Руддика. Теперь его оставили одного, положив голову на спину, словно он был каким-то ужасным конструктором.

Мне не к кому было обратиться за советом: ни к Богу, ни к Руддику, ни к брату Майку. Лишь одно существо могло ответить на мои вопросы, и я стала ходить вокруг него и кричать. С каждым кругом я подходила все ближе. Наконец я нагнулась и заорала прямо ему в лицо:

— Почему они так поступают?

Легкие Стоуна были полны мокроты. Он рассмеялся, хлюпая и брызгая слюной.

Я ударила прикладом «ремингтона» по его колену.

— Кто ты такой? — спросила я. — Кто вы, мать вашу, такие?

— Пошла ты, — прошипел он, хрюкая от боли.

Тогда я ударила его по другой коленной чашечке, словно это был камень, который я хотела расколоть.

Он завыл и застонал. Стал корчиться, попробовал схватиться руками за колени и перекатился на живот, пытаясь освободить их, но они были надежно скованы. Я нашла бутылку с химическим реагентом и потрясла ею.

— Почему это случилось?

— Я не знаю! — заорал он.

Я брызнула жидкость себе на руку, растерла ее между ладонями и потянулась к его лицу. Он стал извиваться и дергаться. Я поднесла руку к его рту и носу.

— Деньги. — проговорил он. — Деньги Хаммонда.

Жидкость вытекала у меня между пальцами маленькими ядовитыми каплями. Деньги Хаммонда?

— О чем ты? — крикнула я. — Расскажи мне все.

— Ты сдохнешь, — отозвался он.

Я поднесла пальцы к его глазам и стала втирать в них химикат.

Снаружи послышался стук, и я встала, тяжело дыша. Я совсем забыла, что они должны прийти, как будто со времени моего разговора с ними прошли целые сутки. В этот момент я была не человеком, а животным, дикой тварью из леса, которая не понимает ни слов, ни жестов.

Снаружи стояло с дюжину человек. Четверо в капюшонах. Они требовали, чтобы их впустили, и ждали моей реакции.

Когда я не двинулась с места и не ответила, один из зэков вытолкнул вперед человека в капюшоне и заставил его опуститься на колени. Капюшон сняли, и я увидела брата Майка. Его волосы были спутаны, но он держался с большим достоинством. Лезвие блеснуло в воздухе и прижалось к его горлу.

На мгновение мне захотелось поднять «ремингтон» и выстрелить, уложить нескольких из них наповал. Но вместо этого я прислонила винтовку к стене и отодвинула железный засов, чтобы впустить их. Они распахнули дверь, едва не сбив меня с ног, и ворвались внутрь.

Глава 47

Мешок вонял отвратительно, и Джош с трудом мог дышать. Он не видел ничего, кроме тьмы. Не представляя, куда его ведут, он взбирался по ступеням. Кто-то толкнул его вперед. Джош ожидал, что приземлится на лестницу, но упал на пол. Мгновение спустя с его головы сорвали мешок, и он смог осмотреться. Джеко отошел в сторону и стащил мешок с головы Роя. По словам Фентона, это был всего лишь хитрый ход, способ зрительно увеличить число заложников и предотвратить жестокую атаку. У стены, опустив голову на грудь, полулежал надзиратель, его череп треснул сбоку, как расколовшийся фрукт. На полу сидел человек в одежде гражданского. Его руки были скованы за спиной, а лицо превратилось в бесформенную массу, напоминающую оплавившуюся свечу. Офицер Уильямс лежала на полу, опираясь на локоть и подняв одно колено. Она дико озиралась по сторонам, и ее глаза были полны ненависти. Купер Льюис, готовый в любой момент открыть огонь, целился в нее из винтовки, заставляя лежать на месте.

— Да что вы возитесь? — проговорил лежащий на полу мужчина. — Освободите меня!

— Что с тобой стряслось, Бойд? — спросил Фентон. — И где оружие, которое ты должен был раздобыть?

— Спросите у этой суки, пока я не придушил ее.

Фентон улыбнулся.

— Это ты сука. — Он вытащил мачете из-за пояса Купера Льюиса, подошел к человеку и провел лезвием по его горлу, И снова Джош пожалел о том, что не успел вовремя зажмуриться. Человек упал навзничь, розовая пена потекла у него изо рта, а на горле появились зияющая рана. Затем он задергался и заколотил ногами, стал яростно пожимать плечами. Кровь брызнула из раны фонтаном, а затем растеклась ручьем. Прошла долгая мучительная минута. Все смотрели, пока этот танец смерти прервется с последней судорогой.

Лицо офицера Уильямс было покрыто розовой влагой. Она с отвращением кривила рот.

Фентон бросил мачете на пол.

— Давайте займемся делом, — сказал он, поднимая с пола офицера Уильямс за шиворот, как ребенка или непослушную собачонку.

— Это внизу, Фентон. — Рой кивком указал на дальний угол комнаты.

Джеко открыл большой металлический люк в полу. Фентон толкнул офицера Уильямс вперед, а когда они подошли к люку, сбросил ее головой вниз, и она исчезла в темном колодце.

— Что вы делаете? — закричал брат Майк.

В ответ Купер Льюис нацелил дуло винтовки в челюсть старика, опрокинул брата Майка навзничь и прижал его голову к полу.

Фентон спустился вслед за ней. Рой оглянулся, а затем последовал за ними, прихрамывая на свою деревянную ногу. Джеко ждал, глядя то на Купера Льюиса, то на брата Майка.

Джош тяжело дышал. Все случилось так быстро, что он не успел опомниться. Он неправильно расценил поступок Фентона. Он думал, что Фентон убил Бойда, чтобы защитить ее. Но Джош не ожидал, что Фентон отнесется к ней с таким пренебрежением и сбросит с лестницы. Для Фентона она была всего лишь мешком с мусором, безжизненным манекеном.

— Помоги мне спустить его вниз, — велел Джеко, кивнув на брата Майка.

Он бросил на Джоша многозначительный взгляд. Джош хорошо понял его. «Делай, что тебе говорят. Не медли. Не доставляй нам еще больше неприятностей». Джош был слишком напуган и повиновался. Он схватил брата Майка под мышки, прижал его спину к своей груди и приподнял, в то время как Джеко взял его за ноги. Брат Майк был в сознании, но его голова безжизненно упала набок, а глаза остекленели. Они подошли к лестнице, и Джош спиной стал спускаться вниз, боясь поскользнуться и упасть. Неожиданно Джеко перестал помогать ему. Джош покачнулся, когда неожиданно вся тяжесть тела упала ему на руки, но устоял. Затем покрепче прижал к себе брата Майка и осторожно спустился вниз, волоча его ноги по лестнице. Тяжело и прерывисто дыша, Джош подтащил брата Майка к стене и оставил там.

Обернувшись, он посмотрел на офицера Уильямс, желая проверить, в каком она была состоянии. Она лежала на полу лицом к стене, скрючившись, одна нога согнута, другая — вытянута, ступня слегка вывернута. Она сплюнула кровь, стекающую из уголка ее рта.

Фентон и Рой скрылись на лестнице, ведущей в изолятор. Они не сказали, что остальные должны следовать за ними, и не дали никаких указаний. Джош осмотрел помещение. Темный сводчатый потолок, распахнутый шкаф, в котором в ряд, словно хоккейные клюшки, стоят винтовки. Джеко подошел к шкафу и по очереди стал проверять затвор каждой винтовки, после чего с грохотом бросал ее на пол. Затем он согнулся и стал проверять пустые ящики для патронов, с нетерпением что-то разыскивая. Пробормотал что-то насчет пуль, а Льюис крикнул, чтобы он непременно нашел их, после чего стал орать на офицера Уильямс. Льюис назвал ее долбаной сукой и прижал дуло винтовки к ее виску. Она подняла руки вверх, как арестованная, но ее пальцы были сжаты в кулаки. Джош подошел к Льюису, схватился за винтовку и велел остановиться. Он услышал, как Джеко закричал, и Льюис обернулся. Винтовка зарычала и выстрелила. Какая-то сила, подобно мощному порыву ветра, сбила Джоша.

Его сердце бешено стучало. Он сказал себе, что не случилось ничего ужасного, по крайней мере он может дышать. Стоя на одном колене, упершись руками в пол, он посмотрел вниз и увидел разорванную штанину и окровавленную кожу у себя на голени, а затем попытался подняться. Но когда перенес вес на раненую ногу, то упал, будто его ударили. Нога онемела и в то же самое время горела, словно в огне. Лежа на спине и глядя в потолок, он немного успокоился. Дотронулся рукой до голени, а когда отнял ее, что-то прилипло к его ладони, что-то мокрое и тяжелое, как кусок сырой печенки.

Джеко положил руку на грудь Джоша и велел ему лежать неподвижно. В поле зрения появился Льюис. В руках у него по-прежнему была винтовка. Он спросил, все ли с ним в порядке, а затем стал кричать на Джеко, который застал его врасплох.

Внезапно, неизвестно откуда, над ним появился Рой. Его лицо было перекошено гримасой отвращения. Джошу показалось, что он в ярости. Что Рой злится на него.

— Что здесь происходит, идиоты? — Рой не сводил взгляда с Джоша.

— Он стрелял в него, — сказал брат Майк.

— Заткнись! — крикнул Льюис и нацелил винтовку в брата Майка.

— Заберите у него ружье. — сказал Джош, но не был уверен, что произнес эти слова вслух.

— Как ты, парнишка? — спросил Рой.

Джош был настолько потрясен тем, что с ним сделали, что каждый его нерв, казалось, кричал от возмущения. Но как ни странно, он чувствовал себя вполне прилично. С ним все будет хорошо.

— Все в порядке, — сказал он. — У меня все чертовски замечательно.

Джеко рассмеялся, а Рой уставился на Льюиса:

— Ну, ты даешь. Фентону нравится этот мальчишка, а ты взял и прострелил ему ногу. Думаешь, то, что произошло с Бойдом, случайность?

— Я знаю, что это не случайность, мать твою, — ответил Льюис.

— Отлично, а то я уже начал сомневаться в твоем интеллекте. Замечательно. Я работаю с целой командой долбаных гениев. Может, вы хотя бы перевяжете Джошу ногу, чтобы он не истек кровью? — Рой подождал, пока Джеко займется делом, затем вновь с отвращением покачал головой, глядя на Льюиса, и опять спустился вниз по лестнице.

— Со мной все хорошо, — пробормотал Джош.

— Лежи неподвижно, мы должны крепко перебинтовать тебя, — буркнул Джеко.

Джош не чувствовал своей голени и коленки, как будто туда вкололи наркоз. Он приподнялся на локтях и посмотрел, как Джеко туго бинтует его обрывками одежды.

— Кажется, получилось, — сказал Джеко.

— Кровь все равно идет, — подала голос офицер Уильямс. — Бинтуй сильнее.

Джош оглянулся. Он не ожидал услышать ее и обрадовался, увидев, что к ней стали возвращаться силы. Она села. Ее лицо было расцарапано, но взгляд оставался ясным. Глядя на нее, он успокоился.

— Заткни свою гребаную пасть! — крикнул Льюис.

Она открыла и закрыла рот. Затем посмотрела на пол и промолчала, даже не взглянув на Джоша.

В воздухе повисла тишина. Ее нарушало лишь шарканье ног Льюиса, нарезающего круги по комнате.

Минуты текли медленно. Льюис остановился, повернулся лицом к стене и уперся в нее лбом, как наказанный школьник. Прошло довольно много времени. По крайней мере Джош успел вздохнуть не меньше двадцати раз. Затем Льюис пробормотал: «Сука» — и снова стал ходить.

Джош чувствовал, как в нем закипает давно забытая ненависть. Вспомнил, как Льюис водил пальцем ему по губам и деснам. Сможет ли он когда-нибудь избавиться от этого воспоминания? Внутри у него что-то сжалось, и он тяжело вздохнул. Воздух вырвался из его глотки, как свисток чайника. Он посмотрел на свою ногу и стал отползать от этого источника своих страданий.

— Парню нет еще и двадцати, Купер. — сказал Джеко. — А ты с ним так обошелся.

— Б…дь, б…дь, б…дь, — повторил несколько раз Купер и заходил по комнате еще быстрее.

— Тебе нужно успокоиться, Купер. — произнес брат Майк.

Льюис остановился, снова повернулся к нему и закричал:

— Мне так жаль, мать твою! Я, мать твою, не хотел этого делать!

Он снова начал ходить. Офицер Уильямс следила за ним взглядом. Даже когда он подходил к ней совсем близко, она не отводила взгляд и лишь поморщилась, когда он снова назвал ее сукой, а потом опять стал описывать круги по комнате.

Джошу хотелось спасти ее от этого животного. Но когда он снова напрягся, пульсирующая боль пронзила ногу и отдалась в груди. Он чувствовал себя так, словно лежал рядом с камином и засунул ногу в огонь.

Когда боль утихла, он успокоился и попытался все обдумать. Он снова окажется в лазарете. Возможно, в своей прежней камере. В камере номер три. Кроули находился в двенадцатой камере. Затем он вспомнил, что Кроули умер. Где-то под ними Рой и Фентон обыскивали изолятор, где Кроули провел свои последние дни. Музыка ветра. Он посмотрел на офицера Уильямс. На мягкое очертание ее подбородка и носа. Твой друг стал музыкой ветра. Он вспомнил, как они сидели с ней в машине, и он чувствовал себя таким свободным, и какой бесполезной была та свобода. Вспомнил о последней команде Кроули, о его призыве копать.

— Сейчас она тебе поможет. — Льюис остановился так внезапно, что все поневоле уставились на него. — Да, она займется тобой.

— Не надо все усложнять, — возразил брат Майк.

Льюис опустил руку и, будто погружая в воду, схватил офицера Уильямс за волосы, откинул ее голову и заставил судорожно вздохнуть.

— Скажешь еще слово, только одно слово, и я нажму на спусковой крючок.

Он пристально смотрел на брата Майка, пока пожилой человек не подчинился и не замолчал, а затем он обратил свое внимание на нее.

— Сделай Джошу приятное, — сказал он ей. — Ему только двадцать, не так ли, Джеко? Ты помнишь, каково это? — Он засмеялся, затем снова стал серьезным. Нагнулся и прошептал ей прямо в ухо, так что она отпрянула в сторону от его дыхания.

— Сделай это, — сказал он.

— Делай сам, — ответила она.

Он схватил ее за волосы и толкнул к Джошу.

— Живо! — рявкнул Льюис.

Она не пошевелилась, словно надеялась, что он отступит.

— Если ты этого не сделаешь, я нажму на спусковой крючок. Пять, четыре… — Он прижал дуло винтовки к ее затылку.

Что-то в ней переменилось. Суровое выражение лица исчезло, она заплакала и на четвереньках поползла к Джошу. Льюис подтолкнул ее ногой в зад, заставляя ползти быстрее.

Никто не сказал ни слова. Все молча наблюдали, боясь за собственную жизнь и в то же время испытывая омерзение. Они ничего не могли сделать перед лицом безумия.

Когда она подползла к лежащему Джошу, потрясенная и смущенная, Льюис произнес: «Три», и она снова зашевелилась, стала дрожащими руками расстегивать его штаны и стаскивать с бедер.

— Видите? — улыбнулся Льюис. — Вы знаете, что ему только двадцать. Смотрите, у него уже стоит. Еще чуть-чуть, и он кончит. Сделай это! Два, один…

Джош не мог бороться с эрекцией. Он хотел сказать ей об этом. Он не в силах был остановиться. Внезапно Джош подумал о Стефани, о своих рисунках, на которых она изображена, о том вечере, когда он приехал в ее дом с пистолетом отца и потребовал, чтобы они снова начали встречаться, чтобы она опять целовала его и занималась с ним любовью. Это было его наказанием: он заново переживал тот момент, и у него случилась эрекция, несмотря на стыд, раненую ногу и на то, что все, включая брата Майка, смотрят на него. К голове офицера Уильямс была приставлена винтовка, она плакала, прикасаясь к нему.

Неожиданно неловкие движения прекратились, она опустила руки.

— Я не могу, — прошептала она.

Джош закрыл глаза. Он не хотел видеть, как ее жизнь закончится в брызгах крови и мозгов.

— Что вы здесь, черт побери, делаете? — Рой стоял на верху лестницы и спокойно смотрел на Льюиса.

Никто не набрался мужества ответить.

— Ах ты, ублюдок! — воскликнул Рой. — Что, когда ты был маленьким, кто-то трахал твою мамочку и заставлял тебя, сопливого мальчишку, смотреть на это?

Льюис направил оружие на Роя.

— Она ему подрочит. Она ему отсосет. Или я заставлю ее поцеловать ружье!

— Ну конечно. — Рой стоял и ждал, словно бросая вызов Льюису.

— Рой, вы нашли чего-нибудь? — спросил Джеко. — Мы можем уйти отсюда?

Джош хотел, чтобы он ответил «да», но Рой лишь покачал головой.

— Там действительно сказано, что нужно копать. И думаю, мы должны копать глубже. Фентон зол как черт, я никогда еще не видел его таким.

Джош знал, что нужно делать. Чувствуя злость и смущение, он попытался натянуть штаны и неожиданно заговорил, тем самым привлекая к себе всеобщее внимание.

— Я знаю, где он. Рой, — обернулся к нему Джош, — убери от нас Льюиса. Скажи Фентону, чтобы он отпустил ее, и я скажу вам, где Хаммонд.

Джош не знал, поняли они то, что он пытался им сказать, или нет. Рой молча уставился на него.

— Ты знаешь, где Хаммонд? — спросил Рой. В его тоне не было ни насмешки, ни недоверия.

— Он здесь, — отозвался Джош. — В Дитмарше. Я только что понял, что нам пытался сказать Кроули. Но вы не найдете его, пока я не подскажу.

— И где же он? — снова спросил Рой.

— Скажу, если отпустите ее.

Рой откинул голову и рассмеялся.

— В Дитмарше!

Он крикнул Фентону, чтобы тот поднимался.

— Они убьют его, — вздохнул брат Майк. — Он же беспомощен.

— А что вы хотите от меня? — спросил Джош.

Брат Майк не ответил.

Глава 46

У Фентона был такой вид, словно он добывал уголь: его руки и лицо были черными, а глаза выпученными. Джош отказался говорить им то, что они хотели узнать, пока меня не отпустят, и Фентон пообещал запереть меня внизу и предоставить там относительную свободу. Джош согласился, и меня сбросили в темноту.

Было больно. Я лежала у подножия темной лестницы и не видела ничего, кроме полоски света наверху в том месте, где скорее всего находилась дверь. Меня окружала кромешная тьма, и я не была уверена, что все еще в сознании. Попыталась сдвинуться с места и поморщилась от боли. Плакат по набору призывников гласил, что боль — это слабость, которая покидает твое тело, но я знала, что боль, подобно силе тяжести, привязывает тебя к настоящему. Мне нужно было убраться из коридора, где меня могли увидеть, поэтому я заползла в первую же узкую камеру и села, прислонившись к стене.

Через минуту, хотя, возможно, прошло уже минут десять, дверь открылась. Я не знала, что это: мое спасение или мой конец. Свет сверкнул, словно вспышки молнии, и тут же погас. Я услышали тяжелый звук удара, стон и крик. Поняла, что вниз сбросили кого-то еще.

— Брат Майк? — крикнула я, прислушиваясь.

Мне никто не ответил. Затем послышалось царапанье, будто кто-то полз по полу. Мне стоило выйти и посмотреть, кто это, но я даже не сдвинулась с места — страх и обида за поражение сковали меня и подавили всякое желание помогать кому-либо.

— Это я, — послышался голос, и какое-то существо заползло в камеру.

Джош, мой спаситель, прислонился к стене. Я слышала, как он стонет и тяжело дышит.

— Они ушли, — сообщил он. — И у них нет причин возвращаться.

Я кивнула и закрыла глаза.

Не знаю, сколько времени прошло: несколько часов или несколько секунд. Я очнулась в такой же точно темноте и задалась вопросом, находится ли Джош со мной рядом или мне приснилось, что он оказался здесь. Ногой я коснулась его ноги и услышала, как он вскрикнул и закашлялся. Я только хотела убедиться, что он все еще рядом.

Силы потихоньку возвращались ко мне. Я почувствовала, как вновь обретаю утерянное было мужество. Просто удивительно, насколько стойким может быть человек. Душевные силы возвращаются к тебе, как прилив, даже если ты думаешь, что навсегда потеряла их. А вместе с ними пришел гнев. Презрение. И возможно, одиночество — великая сила, которая заставляет нас тянуться друг к другу.

— Ты сказал им, что Хаммонд здесь? — спросила я. — И почему они поверили?

— Потому что это правда, — ответил Джош. — Он был здесь все это время. Кроули знал об этом. Именно это он и пытался нам сказать.

Я плохо соображала. Тьма давила на меня, и я с трудом могла сосредоточиться.

— Хаммонд — это Рой? — спросила я, уцепившись за фразу «все это время».

Он закашлялся. В груди у него что-то захлюпало, но звук так и не вырвался из горла.

— Нет, — ответил он. — Все это зашифровано в слове «копай». «Dig»[9].

Я ждала.

— Буква «g» означает шестерку. «Di» — Дитмарш. Шестая камера лазарета Дитмарша. — пояснил Джош. — Я сидел в комнате номер три. Кроули — во второй. Хаммонд находился в шестой камере. Я понял это.

Я попыталась подумать и понять. Шестая камера? Мысленно отсчитала двери и остановилась на той, за которой находился человек без пальцев и без лица. Он сидел на краю своей койки и тихо ждал своего конца.

— Это и есть Хаммонд?

Руддик говорил о том, что внутри тюрьмы может существовать еще одна тюрьма. Меня потрясла мысль о том, что Хаммонда вернули в Дитмарш. Возможно, он пытался застрелиться. Или кто-то стрелял в него. А когда он стал беспомощным и безобидным, они не могли придумать, куда поместить бедолагу, поэтому отправили обратно. Уничтожили всю информацию о нем и оставили его здесь влачить свое немое и одинокое существование.

— Я не знал, что это Хаммонд. Не догадывался до самого последнего момента. Но Кроули проводил с ним много времени. И Рой понял, что я прав, как только я ему все рассказал.

Нас окружала тьма. Мы превратились в два бестелесных голоса. С таким же успехом мы могли бы разговаривать по телефону.

— А что с братом Майком? — спросила я. — Что они с ним сделают?

Я услышала, что Джош пошевелился, затем его голос зазвучал тише, словно он опустился на пол.

— Они забрали его с собой, — прошептал он. — Я просил их не делать этого. Я должен был получше продумать нашу сделку.

— Почему они сбросили тебя сюда?

Он не ответил, и мне снова пришлось привыкать к тишине.

— Мне холодно, — пожаловался Джош. Его голос звучал откуда-то издалека.

Как я жалею теперь, что тут же не ответила ему, не постаралась немного приободрить моего спасителя, лечь рядом с ним, обнять и согреть. Как бы я хотела сказать, что немедленно поддалась этому естественному порыву, проявив немного человечности. Но это не так. Я даже не пошевелилась, и Джош долго лежал в одиночестве.

Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Когда Джош вдруг затих, я подождала, пока он снова начнет дышать, и заплакала. Заставила себя оторваться от стены и склониться над ним. Я увидела, что он лежит на земле, на спине, и вытянулась рядом с ним на мокром камне. Сначала положила руку ему на грудь, затем провела ладонью по его лбу и лицу, коснулась предплечья. Мой рот был рядом с его ухом. Когда он вздрогнул, я опустила руку и сжала его ладонь.

— Я чувствую, что он рядом со мной, — произнес Джош.

Меня удивили его слова. О ком он говорит? О Кроули или о своем отце? Но это был явно кто-то, находящийся по другую сторону бытия. Я почувствовала, что он хочет объясниться. Возможно, это была исповедь, или в тот момент его посетили призраки. Мысли, надежды, сожаления… Он столько всего собирался высказать мне, но не смог — сознание стало покидать его. Поэтому вместо того, чтобы выслушивать, я сказала Джошу, что у него все будет хорошо.

Что чувствует человек в момент смерти? Остается ли один на один с бесконечными мыслями и воспоминаниями и ожиданием загробной жизни, или ощущает присутствие тех, кто рядом? Достаточно ли осознавать это? Или человек испытывает непреодолимое желание поквитаться с теми, кто причинил ему боль? Неужели вечный покой — это свобода, возможность избавиться от боли, которую приносит любовь, и способность понять безграничность ее силы?

Я услышала шаги и голос, зовущий меня. Мое тело напряглось. Я со страхом подумала, кто бы это мог быть.

— Кали… — позвал меня кто-то. — Кали, ты здесь?

Шаги приближались. Смотритель Уоллес звал меня по имени. Мои глаза привыкли к темноте. Когда дверь открылась, я увидела в проеме его силуэт. Он был один, в руках винтовка. Винтовка ударилась о камень. Он склонился надо мной, обхватил мою спину, и я почувствовала, что поднимаюсь.

— Обними меня за шею.

Я обхватила руками его шею. Мы поднялись по лестнице, и я съежилась от яркого света.

— Джош, — вспомнила я. — Мы должны принести Джоша.

— Все в порядке, — вздохнул Уоллес. — Мы скоро спустимся за ним.

Прошло несколько секунд, прежде чем мое зрение восстановилось. Я увидела лежащего на полу Стоуна, на груди у него валялась скомканная розовая тряпка. Потом заметила сидящего у стены Катлера.

Утро выдалось солнечным и особенно ярким. Затопленный водой из пожарных шлангов, Дитмарш превратился в ледяной замок. Застывшая прозрачная лава покрывала пол. Толстые сосульки свешивались с решеток и перекладин, словно оплывший свечной воск. И все это сверкало и переливалось в лучах восходящего солнца. Никогда в жизни не видела такого блеска.

Навстречу нам шли солдаты. Они двигались медленно, группами, держа винтовки наготове и осторожно ступая по льду.

Глава 48

Вот она, проселочная дорога, и знакомый поворот на узкую, изрытую колеями тропинку. Снег почти стаял, но деревья и кусты по-прежнему были голыми. Я попыталась представить буйство весенних красок и спутанные зеленые ветви, закрывающие путь. Мечтала увидеть, как дом брата Майка превращается в подобие сказочного жилища, где хочется поселиться навечно.

Когда я въехала во двор, там стояла удивительная тишина. Я вышла из «лендровера» и поднялась по ступенькам на крыльцо. Тишина раздражала, и я с нетерпением постучала в дверь. Ответа не последовало. Я повернула ручку и толкнула дверь. Когда она распахнулась, я позвала брата Майка и услышала слабый голос, ответивший мне из глубины дома.

Я рассчитывала попить чаю, возможно, с печеньем, которое превосходно готовит брат Майк, но, похоже, он был не в состоянии принимать гостей. Когда я позвонила и сообщила, что хочу проведать его, он сказал, что «неважно себя чувствует». Теперь я убедилась, что дело плохо. В душной комнате стоял кисловатый запах. Брат Майк, бледный и осунувшийся, явно был нездоров. Похоже, он очень мало ест. Я поздоровалась и села напротив него.

— Как поживаете? — спросил он наконец.

— Мне уже лучше, — ответила я.

Пускай пока это ложь, но я уже знала, что в скором времени все действительно наладится. В конце концов, мне станет лучше, возможно, я смогу окончательно оправиться. Меня по-прежнему мучили стыд и горечь, гнев и страх, но они уже не причиняли нестерпимую боль. Я больше не просыпалась каждую ночь и не глядела до утра в потолок с пытающимся вырваться из груди сердцем. Это прекратилось в тот момент, когда я поняла, что Джош всегда будет со мной. Теперь, когда он умер, я чувствовала, что он стал мне особенно близок. Это ощущение вызывало тревогу. Мне было горько и нелегко осознавать, что теперь навсегда связана с ним, но я ничего не могла с этим поделать.

— Я рад, — произнес брат Майк. — А я вот все никак не оправлюсь.

Я хотела задать ему столько вопросов, но не знала, с чего начать. Возможно, поиск ответов причинит ему еще больше боли? Что бы ни мучило его, я знала: это имеет отношение к вере. Моя собственная вера была хрупкой и ненадежной. На нее легко было повлиять. Я уже попыталась обрести ее, чтобы осознать смысл вещей, в которые не верила всего несколько месяцев назад. Но он пережил куда более серьезное и тяжелое потрясение, чем я. Основы, на которых стояла его вселенная, были разрушены, и теперь ему трудно заново приспособиться к жизни.

— Я давно хотел сделать одно дело, — сказал он, — однако все откладывал. Но раз уж вы здесь, я подумал, вы могли бы мне помочь.

Он говорил это так, словно речь шла о засорившейся раковине, которую нужно прочистить, или о завещании, которому требовалась подпись свидетеля.

— Конечно, — кивнула я.

Мне показалось, что он немного взбодрился. Брат Майк поднялся с большим трудом, словно страдал от серьезного недуга, и вышел на кухню. Я последовала за ним. На веранде он нашел большой молоток и велел мне взять его.

Мы надели ботинки и пошли через двор к печи для обжига.

— Мне трудно сгибаться, — сказал он. — Вот я и думаю… Может, вы зайдете внутрь и принесете оттуда мои гончарные изделия. Боюсь, это будет грязная работа.

— Конечно, — согласилась я.

Я откинула брезент, закрывающий вход. Внутри по-прежнему было темно и уже не так тепло.

— У нас есть в доме фонарик? — спросила я. — Я могу споткнуться и разбить что-нибудь.

— Не переживайте. — ответил он.

Я не стала спорить. Просто согнулась и прошла внутрь.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Я и не подозревала, что снова почувствую тревогу, когда окажусь в темном замкнутом пространстве. По спине у меня побежали мурашки. Сердце забилось быстрее. Я увидела стоящие на полках чашки, вазы и кувшины. Они были холодными на ощупь. Я взяла по вазе в каждую руку и направилась назад в туннель, понимая, что понадобится немало времени, чтобы вытащить все эти ценные изделия.

Выбравшись наружу, я осторожно передала брату Майку большую вазу. Она казалась мне прекрасной. Я не особо интересовалась подобными предметами, но обожженная огнем неровная глина будила во мне теплые чувства.

Брат Майк взял вазу у меня из рук и отшвырнул в сторону. Она с тяжелым стуком упала на твердую землю.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Они испорчены, — ответил он. — Я должен был вытащить их в крайнем случае через два дня после обжига. А прошло уже шесть недель. Влажность уничтожила их.

Он размахнулся молотком и одним ударом разбил вазу.

— Но она такая красивая. — Я не отдала ему вторую вазу. Возможно, она слегка деформировалась, но все равно выглядела на удивление изысканно. — Разве вы не говорили, что результат обжига невозможно предсказать, что это часть процесса?

— Кали, — терпеливо продолжил он, — в моей коллекции есть образцы со всего мира. Я знаю, что делаю. — Он взял у меня вазу и бросил ее. — К тому же это прекрасная терапия.

Я не согласилась, но, несмотря на внутреннее сопротивление, все равно пошла внутрь и принесла еще вазы. С каждым заходом я приносила пару изысканных изделий, а он бросал их и разбивал молотком. Я отказалась от деликатного обращения и просто выкатывала их из туннеля. Мне стало невмоготу. Я больше не смогла выносить духоту и попросила устроить перерыв. Чувствовала себя как шахтер, отработавший смену.

На улице я поняла, что вспотела от напряжения и оставшегося от печи тепла, и вытерла ладонью лоб. Брат Майк рассмеялся.

— В чем дело? — смутившись, спросила я.

— Видели бы вы себя сейчас, — покрытую сажей и потом. Теперь ваш внешний вил полностью соответствует значению вашего имени. Кали — разрушительница миров.

— Я ждала подходящего момента, чтобы показать свою сущность.

Мне было приятно видеть его улыбку.

В конце дня мы снова сидели у него дома и пили чай, который мне так хотелось снова попробовать.

— Я очень переживал, когда вас сбросили вниз, — признался он.

Я не хотела больше думать о Дитмарше и о том, что там случилось, и сердилась за то, что он поднял эту тему. Мне просто хотелось забыть о тех событиях.

— Значит, там, в лазарете. — спросила я, — это был Хаммонд?

Сначала он ничего не ответил. Я знала, что Фентон и Рой отвели брата Майка в шестую камеру и что Фентон убил человека, который там сидел. Но официально его личность так и не была установлена. Имя Хаммонда ни разу не упоминалось во время суда, а на мои слова никто не обратил внимания.

— Я не знаю, — произнес наконец брат Майк. — Джон Кроули убедил меня, что это Хаммонд. Мне жаль, что я лгал вам, но я не мог сказать правду. Боялся, что с Хаммондом может случиться что-то ужасное, если кто-нибудь узнает о его местонахождении. Однажды я был в лазарете, но не узнал его. Ужасно, как поступил с ним Фентон. Зарезал как скотину.

Я хотела спросить, нашли ли они на теле какие-то подтверждения тому, что это был он: возможно, татуировку или номер банковского счета, который они искали, но у меня не хватило мужества выяснять детали.

— Думаю, Рою нужен был комикс, — сказала я. — Если его когда-нибудь поймают, я хотела бы расспросить его об этом.

Рой сбежал через окно процедурного кабинета в городской больнице, где размещались тяжело раненные заключенные. Я до сих пор поражалась абсурдности ситуации, когда представляла, как одноногий человек спускается по водосточной трубе с четвертого этажа, ловит такси и уезжает.

Но брат Майк, казалось, не слышал меня.

— Наверное, тяжелее всего я переживаю предательство Джона. — сказал он. — Горько сознавать, что комикс был вовсе не художественным повествованием о жизни Хаммонда. Оказывается, в рисунки были зашифрованы символы и послания. И мне тяжело думать о том, что он использовал меня, изучал мои документы, чтобы выяснить все детали, а совсем не для того, что я предполагал. Я был глупцом, доверяя ему.

— Вы же не знаете, о чем думал Кроули и для чего он все это делал. — перебила я. — Возможно, его мотивы были не так уж и очевидны. Отчасти они были связаны с деньгами. Но вместе с тем он хотел рассказать о Хаммонде. Возможно, Кроули не был настолько свободен в своих чувствах и поступках, как ему хотелось. Не исключено, что Рой принуждал его. Или обманом втянул в это дело. Теперь это кажется самым простым объяснением случившегося. Но возможно, Кроули был намного сложнее, чем всем казалось. Я совсем не уверена, что один человек может до конца понять другого.

Я по-прежнему не могла избавиться от грустных мыслей о Руддике, об Уоллесе, обо всех остальных и о том, какую цену им пришлось заплатить. Сначала расследование тюремного бунта проводилось очень активно. Возникали предположения о нарушениях в финансовой отчетности тюрьмы, всплывала информация о коррупции среди надзирателей, ходили слухи о секретной группе, названной «Социальным клубом Дитмарша», и была дана жесткая директива обыскать все самым тщательным образом и собрать любую относящуюся к делу, даже самую неприятную, информацию. Но после самоубийства Дроуна и отставки Уоллеса настроения изменились, а интенсивность расследования стала постепенно ослабевать. После этого все внимание сосредоточили на заключенных, ответственных за восстание, на бывшем зэке, который выдавал себя за местного журналиста, чтобы получить доступ в Дитмарш, и на Руддике — человеке, чье сотрудничество с какими-либо федеральными агентствами так и не было подтверждено. Его прежние наниматели — администрации тюрем в Кентукки и в Теннеси — признались, что он уходил от них еще до того, как они успевали подготовить документы о его увольнении. Еще одна тайна, которая причиняла мне дополнительную душевную боль.

— Я должен рассказать вам кое-что, Кали. — Брат Майк прервал мои мрачные размышления. — Это касается смотрителя Уоллеса и Джоша.

Я ждала. Мне не хотелось говорить о Джоше. Лишнее напоминание о связи, от которой я уже никогда не смогу избавиться.

— Примерно восемнадцать месяцев назад со мной связался адвокат, который делал пожертвования в фонд восстановительного правосудия. Его интересовало, кто из сотрудников Дитмарша готов помочь заключенному по имени Джош Рифф, которого должны были разместить в тюрьме.

Все это казалось мне таким далеким… Я слушала и удивлялась, как восемнадцать месяцев назад некто без моего ведома круто изменил мою жизнь.

— Когда я узнал, что заключенный — совсем молодой человек, которого осудили на столь долгий срок, я познакомил адвоката со смотрителем Уоллесом и больше не интересовался этим делом. На прошлой неделе Уоллес позвонил мне и во всем признался. Он сказал, что согласился предоставить Джошу особые условия содержания в обмен на деньги.

Я насторожилась.

— Им стало известно, что у дочери смотрителя возникли проблемы: у нее была судимость, трое детей и никаких средств к существованию. Они сказали, что построят дом для нее, если смотритель будет опекать Джошуа. — Брат Майк пристально посмотрел мне в глаза. — Смотритель сказал мне, что он впервые испытал соблазн взять деньги. Он был уверен, что никто не пострадает, а его дочь и трое внуков обретут достойную жизнь. Он чувствовал себя виноватым перед дочерью. Единственный раз в жизни смотритель поступился своей честностью, и он считал, что должен сделать это ради дочери, которую не смог воспитать должным образом. К тому же у его среднего внука начались неприятности, и Уоллес полагал, что ему необходимо сменить обстановку.

— Поэтому он поместил Джоша подальше от общего блока, — пробормотала я.

— Думал, что сможет держать все под контролем. Но у него не получилось. Когда стало известно, что отец Джоша умирает от рака, смотритель понял, что совершил ужасную ошибку. И не потому, что боялся разоблачения, а потому, что воспользовался своим служебным положением. Он попросил рассказать вам о том, что случилось на самом деле и почему это произошло.

Мне было трудно слушать его. Больше не хотелось знать подробности того, как смотритель Уоллес компрометировал себя, хотя я прекрасно понимала, ради чего он так поступил. Возможно, позже, когда вновь обрету твердую почву под ногами, я буду рада услышать о том, что причиной всему была не жажда денег. Но в тот момент, пока я сидела рядом с братом Майком, я снова испытала сердечную боль. Ее причиной были чувства Джоша к своему отцу и его переживания за разделяющее их расстояние.

— Он сделал это ради любви, — сказала я.

Брат Майк кивнул. Не думаю, что он понял меня. Я имела в виду, что отец Джоша любил сына. Он знал, что скоро умрет, и поэтому подкупил смотрителя. Хотел, чтобы тот присмотрел за Джошем во время долгой дороги, которая ждала его. Изо всех тайн, которые мучили меня, эту я точно смогла разгадать. Он сделал это ради любви.

— Смотритель сожалеет, что впутал вас в эту историю и все закончилось так плачевно, — вздохнул брат Майк. — Он хочет, чтобы вы знали — вы достойны лучшего.

Настала моя очередь пристально посмотреть на него.

— Передайте ему, у меня все будет хорошо.

Все это время я думала о любви — сложной, несправедливой, иногда даже извращенной. Вспомнила о слабой, прохладной любви, которую испытывала к отцу. О полной чувства вины любви Уоллеса к своей дочери. И о том, как странно, без слов, отец Джоша выказывал любовь к сыну. Существует ли еще какая-нибудь сила во Вселенной, столь же могущественная, как любовь? Отсутствие любви. Боль, которую причиняет любовь. Незащищенность любви. Неумелые попытки загладить свою вину за любовь, выраженную неподобающим образом. Где-то глубоко в подсознании я понимала, что любовь является источником всей боли и всех страданий этого мира. Меня приводила в трепет тайна человеческого сострадания и неспособность любви сделать расстояние между нами хоть чуточку короче.

Брат Майк кивнул, будто я произнесла свои мысли вслух, и мы молча продолжили пить чай.

Кит Холлиэн

СУМКА С МИЛЛИОНАМИ

(роман)

Ни один человек никогда не сделает свой выбор в пользу зла, хотя бы потому, что зло есть зло… Это возможно только тогда, когда мы ошибочно принимаем это самое зло за благодетель, счастье и добро.

Мери Воллстоункрафт

Американская мечта в обычной сумке…

Братья Хэнк и Джекоб и их приятель Лу находят 4 миллиона долларов в разбившемся самолёте в заснеженных лесах Миннесоты. Они догадываются, что у этих денег есть хозяин. Однако всё же решают воспользоваться необычным подарком судьбы и оставляют деньги себе, мечтая начать новую жизнь.

Самый трудный шаг сделан. Но друзья еще не осознают, чем рискуют…

Глава 1

Мои родители погибли в автокатастрофе ровно через год после моей свадьбы. В тот воскресный вечер они попытались въехать через съезд с автомагистрали и на полном ходу врезались в фургон, перевозивший скотину. Лобовое столкновение. Отец умер на месте, но мать оказалась жива. Ее немедленно доставили в частную клинику в Дельфии. Мама протянула всего лишь сутки. У нее был сломан позвоночник и шея, кроме того, она получила травмы внутренних органов…

Водитель фургона отделался парой синяков. Сам фургон загорелся, в результате чего погибли все животные. Этот человек предъявил нашей семье иск и потребовал выплаты компенсации за моральный и материальный ущерб. Суд он выиграл, но денег все равно не получил. После отца осталось много долгов, и, чтобы покрыть хоть часть из них, мы продали родительскую ферму еще до объявления решения суда по этому делу.

Моя жена Сара заявила, что этот несчастный случай — попытка самоубийства. Она считала, что у моего отца не осталось сил бороться за восстановление фермы, да и долгов накопилось уже столько, что выплатить их полностью было практически невозможно. Конечно, я поначалу спорил с ней, доказывая, что отец не мог опустить руки и сдаться, но, признаться, ее версия выглядела наиболее правдоподобной. Кроме того, сейчас, вспоминая эти печальные события и все, что предшествовало им, мне кажется, что отец даже готовился к тому, что произошло. За неделю до случившегося он приехал ко мне на своем пикапе, машина была набита мебелью. Нам с Сарой она была не нужна, но попытки убедить в этом отца оказались тщетными, так что мне ничего не оставалось, как помочь ему разгрузить машину и занести вещи в дом. После этого отец поехал к моему брату Джекобу и отдал ему пикап.

Кроме того, он объявил нам о своей воле, или, как правильнее будет сказать, последнем желании. Отец хотел, чтобы мы с Джекобом поклялись, что после его смерти будем навещать его могилу по крайней мере раз в год, в день его рождения. После того как мы произнесли эту клятву, отец показал нам свое завещание. Это был какой-то нелепый документ, в котором было перечислено все имущество отца. В завещании было указано все — ферма, дом с перечислением всех комнат и тем, что в них находилось… Кажется, отец записал в завещание абсолютно все, не обращая внимания на ценность предмета. Здесь был даже бритвенный станок и веник, завещанные Джекобу, а сломанный миксер, пара рабочих ботинок и пресс-папье были предназначены мне. Чтобы покрыть долги, нам пришлось продать все эти вещи. Конечно, денег, вырученных с этих продаж, не хватило. Единственным выходом оставалось продать ферму и дом… дом, где мы с братом провели детство. Покупатель нашелся довольно быстро. Дом и землю купил наш сосед. Присоединив наш участок к своему, ферма соседа разрослась как амеба. Родительский дом он сразу же снес, а на его месте распахал поле и засеял его соей.

Мы с братом никогда не были особенно близки, даже в детстве. А с возрастом пропасть непонимания и отчуждения только разрасталась между нами. К тому времени, когда произошли все эти печальные события, единственным, что связывало нас с Джекобом, были наши родители. А их внезапная смерть вообще, казалось, оборвала последнюю тонкую нить, соединявшую нас с братом.

Джекоб старше меня на три года. После окончания школы он начал жить отдельно в небольшой квартире на верхнем этаже дома в Ашенвилле, городке, где мы выросли. Летом Джекоб работал в строительной бригаде, а зимой жил на пособие для безработных.

А вот я решил учиться дальше, хотя никто из моей семьи не имел специального образования. Я окончил университет в Толедо и получил степень бакалавра по специальности «менеджмент». Потом я женился на Саре, моей одногруппнице, и мы переехали в Дельфию, что в тридцати милях на восток от Ашенвилла, недалеко от Толедо. Здесь мы купили небольшой загородный дом, выкрашенный в зеленый цвет. В доме три спальни, ставни, гараж на две машины, кабельное телевидение… По вечерам нам приносят газету и оставляют ее у двери. Я работал в Ашенвилле заместителем управляющего и главным бухгалтером одного продуктового магазина.

Несмотря на то, что мы с Джекобом мало общались, между нами никогда не было ни злобы, ни вражды. Нам просто было не комфортно в обществе друг друга, было трудно находить общие темы для разговоров, мы плохо понимали друг друга. Поэтому мы решили, что единственный правильный способ избежать лишних конфликтов и взаимного раздражения — сократить время общения. Однажды, когда я после работы решил зайти к родителям, я еще издалека увидел у двери дома Джекоба, и тот, заметив меня, поспешно скрылся, избежав встречи со мной. В такие моменты я, как правило, чувствовал вовсе не боль или обиду, а настоящее облегчение… Признаться, мне действительно не хотелось встречаться с братом.

Так что, пожалуй, после того, что случилось с нашими родителями, нас с Джекобом связывало обещание, которое мы дали отцу незадолго до его смерти. Мы сдержали свое слово. Год за годом мы оба приезжали на кладбище и молча стояли у могилы родителей, до тех пор, пока один из нас не решался сказать, что мы выполнили свой долг и можно возвращаться к своей привычной рутине. День рождения отца, пожалуй, был для нас самым тяжелым днем в году. И мы с Джекобом оба с удовольствием прервали бы эту мрачную традицию, если бы не странное, необъяснимое предчувствие, что, если мы нарушим данное покойному отцу слово, мы будем сурово наказаны.

Наш отец родился 31 декабря… в последний день года. Постепенно посещение кладбища в этот день стало для нас традицией, такой же, как и любая другая, только, конечно, несколько тяжелее и печальнее. Со временем даже Новый год стал для меня унылым праздником.

С годами мы с братом стали терпимее относиться друг другу, однако встречались лишь 31 декабря. Иногда мы говорили о родителях, вспоминали детство, давали пустые обещания чаще видеться и, как всегда, с чувством выполненного долга расставались до следующего года.

Так прошло семь лет.

На восьмой год, 31 декабря 1987 года, Джекоб заехал за мной домой в половине четвертого, хотя мы договаривались в три. Джекоб был не один — с ним были его друг Луи и собака. Перед тем, как заехать за мной, они ездили на рыбалку. Зимняя рыбалка — главное увлечение Луи и Джекоба. Так что в тот день мы должны были сначала отвезти Луи домой, на другой конец Ашенвилла, и только потом уже ехать на кладбище.

Мне никогда не нравился Луи, я ему, скорее всего, тоже. Он часто называл меня мистер Бухгалтер. Луи произносил эту фразу таким тоном, будто быть бухгалтером по меньшей мере стыдно. Признаться, иногда он пугал меня, только я так и не могу понять почему. Было в Луи что-то отталкивающее. Конечно, вряд ли это было связано с его внешностью, хотя и внешность его не вызывала у меня каких-либо положительных эмоций. Луи был невысоким мужчиной сорока пяти лет, уже начинающим лысеть и набирать лишний вес. Его светлые волосы становились все реже и тоньше, а пробор на голове — все толще и заметнее. Еще одна отличительная черта его лица — кривые зубы, которые делали Луи похожим на одного из героев приключенческих книг и триллеров, которые так любят подростки, например, на старого боксера, убийцу или разбойника.

Когда я вышел из дома, Луи, сидевший на заднем сиденье, вылез из машины, чтобы поздороваться со мной.

— Привет, Хэнк! — сказал он, улыбнувшись. Джекоб был за рулем, в знак приветствия брат обернулся и тоже улыбнулся мне. Его большая собака непонятной породы — что-то между немецкой овчаркой и лабрадором — находилась сзади, в специальном отсеке багажника. Несмотря на то, что это был кобель, Джекоб почему-то назвал пса Мери Бет, в честь девушки, с которой он встречался еще в школе и которая была его первой и единственной любовью. Так что собаку Луи называл «она», совершенно не обращая внимания, на то, что на самом деле это был «он».

Я сел в машину на переднее сиденье, рядом с братом, и мы поехали.

Мой дом находился на небольшой ферме Форт Оттова. Прежние хозяева погибли еще в начале революции. Вокруг простиралось довольно ровное поле, но вот дорога была слишком извилистой для столь благоприятных условий.

Жители нашего района сооружали у своих домов небольшие холмики, которые напоминали могилы, и засаживали их кустарником. Практически все дома на нашей улице были совсем крохотными постройками. По словам риелторов, дома эти, как правило, снимают или покупают молодые семьи, не имеющие стабильного достатка, либо старики, у которых уже нет денег на более достойное жилье. Что до молодежи, то, как только у них появлялась возможность прилично заработать, они сразу же перебирались на соседнюю улицу, где располагались дома получше. А вот что касается второй категории людей, проживающих в домах, подобных нашему, для них перспективы были далеко не самыми оптимистичными. Денег у них со временем становилось все меньше и меньше, здоровье неизбежно ухудшалось, и практически всех стариков их дети отправляли в дома для престарелых.

Мы с Сарой принадлежали к первой категории жителей нашего района. Пока мы располагали средствами только на такое жилье, но мы уже открыли счет в Ашенвиллском банке и начали откладывать деньги на лучший дом. Когда-нибудь мы обязательно переедем из этой дыры, сделаем шаг в большой мир, в мир новых возможностей и перспектив. Что ж, по крайней мере, мы надеялись на это, это была наша цель, и таков был наш план.

Через пару минут мы уже выехали за пределы Дельфии и повернули на запад. Здесь дорога была такой же извилистой, как и в черте города. По обеим сторонам дороги стояли аккуратные двухэтажные домики с обустроенными участками, узкими подъездными дорожками и специальными столиками для пикников.

Сухой от мороза снег змейками расстилался над самой землей, кое-где по обочинам дороги собираясь в небольшие сугробы. Чем дальше мы ехали, тем большие расстояния разделяли дома, теперь уже между соседями была не просто лужайка, а целое поле.

По дороге совсем не было деревьев, домов с каждым километром становилось все меньше, да и машины на встречной полосе встречались все реже. Кругом царила унылая серо-белая пустота.

Признаться, дорога была не самой приятной. Машине Джекоба было уже одиннадцать лет, и пожалуй, в ней не имелось ни одной детали, которая не выдавала бы ее возраста. Когда-то фургон был ярко-красного цвета, любимый цвет моего брата, а сейчас краска потускнела и кое-где стерлась, кроме того, по бокам машина покрылась ржавчиной, да и царапин на ней было не мало. Амортизатор работал уже на последнем издыхании, печка и вовсе не включалась, а если и включалась, то на полную мощность, и уже через пару минут салон напоминал сауну. Радио окончательно сломалось. Одно из окон заменяла пластмассовая пластина, а на полу красовалась довольно большая дыра, через которую ужасно дуло. Эта струя ледяного воздуха на этот раз дула прямо на меня, а точнее, на мою правую ногу. Словом, это путешествие не было комфортным.

Джекоб и Луи разговаривали о погоде, они выражали недовольство понижением температуры и предположили, что скоро пойдет сильный снег. Я слушал их пустую болтовню молча.

Наедине с Джекобом я всегда чувствовал себя как-то неловко, а когда с нами был еще и Луи, то это ощущение усугублялись еще и тем, что я явно лишний в этой компании. У них имелся свой, особенный способ общения, порой они выражались так, что я даже не понимал сути разговора. У этой парочки был свой зашифрованный язык, свой юмор. Например, Луи мог сказать «ананас», делая особое ударение на последнем слоге, или Джекоб вдруг посреди беседы мог замычать, как корова, и оба моментально начинали безудержно смеяться. Честно говоря, мне все время казалось, что они подсмеиваются надо мной и именно я являюсь предметом их постоянных насмешек.

Вскоре мы проехали мимо замерзшего пруда. Здесь веселилась шумная детвора, одетая в яркие разноцветные куртки, некоторые катались на коньках.

Вдалеке, на самом горизонте, показались темные силуэты амбаров. Меня всегда удивляло то, что все эти фермы, мимо которых мы сейчас проезжали, находились всего в нескольких километрах от моего дома.

Мы двигались на юг по окружной автостраде, которая вела вокруг Ашенвилла, до перекрестка с Берн-роуд, проехали пару километров и свернули налево, на Андерс Парк-роуд. Через несколько минут оказались на низком цементном мосту, переброшенном через залив Андерс. Медленно падающий снег налипал на перила, реи и ограждения моста и превращал его из обычного серого невзрачного сооружения в нечто сказочное, волшебное и рождественское.

Прямо за заливом начинался природный заповедник Андерс — довольно густой лес, а точнее парк, протянувшийся вдоль дороги примерно мили на три. В центре парка находился пруд, в котором даже водилась рыба. Пруд был окружен небольшим ухоженным лугом. Этот парк — излюбленное место отдыха жителей окрестностей, и не только. Летом сюда съезжаются любители природы даже из Толедо, устраивают пикники, играют в веселые активные игры, бросают летающие тарелки и пускают воздушных змеев.

Изначально территория заповедника была частной собственностью некоего Бернарда С. Андерса, автомобильного магната из Детройта. Эту землю он приобрел в 1920-х годах и построил на ней огромный летний особняк, остатки фундамента которого еще сохранились. После смерти Андерса, что случилось во время кризиса в стране, имение перешло по наследству его жене. Она переехала в него через год после кончины супруга и прожила в поместье сорок лет; после ее смерти дом постепенно пришел в упадок, и теперь от него остались одни развалины. У нее и Бернарда не было детей, поэтому женщина решила завещать имение местным властям при условии, что оно будет охраняться и на его месте будет создан природный заповедник, названный в честь ее покойного супруга. Несмотря на то, что это место не подходило для парка, ведь в ближайшей округе было всего несколько ферм и всю территорию в основном окружали поля, местные власти решили принять предложение вдовы, посчитав, что это будет выгодно для бюджета округа. Итак, дом разрушили, вокруг пруда смонтировали специальные столики для пикников, в парке проложили пешеходные дорожки, таким образом появился новый природный заповедник, который назвали в честь покойного хозяина поместья — Андерс.

После моста мы проехали еще около мили. Совершенно неожиданно прямо перед машиной дорогу перебежала лиса.

Все произошло очень быстро. Я только успел заметить яркое рыжее пятно слева от нас на поле, быстро приближавшееся к дороге. Это была крупная ярко-рыжая лиса, которая в зубах держала мертвого цыпленка. Джекоб резко нажал на тормоз, фургон начало заносить. Потом раздался громкий хлопок, что могло свидетельствовать о том, что разбились передние фары, и фургон остановился, заехав в огромный сугроб. Мы почувствовали довольно сильный толчок и едва удержались на местах, а вот собаку Джекоба по инерции выбросило через окно, в котором вместо стекла была пластмассовая пластина. Бедняга беспомощно перебирала лапами, пытаясь остановиться, и не понимая, что происходит. Пролетая через салон, пес когтями задел меня за шею. Оказавшись на свободе и почувствовав запах дикого зверя, Мери Бет бросился за лисой в лес.

— Черт, — произнес Джекоб, немного придя в себя. — Черт возьми!

Луи усмехнулся и открыл дверь. Мы выбрались из машины и вышли на дорогу. Некоторое время мы молча смотрели на фургон, оценивая последствия происшедшего. Разбитые фары были, пожалуй, единственным ущербом от аварии.

После пары минут молчания Джекоб позвал пса:

— Мери Бет! — крикнул он и громко свистнул.

Увидев нас вместе, никто не догадался бы, что мы братья. Джекоб больше пошел в отца, а я — в мать, словом, мы были очень разными, и найти сходство между нами было крайне сложно. У меня темно-каштановые волосы, карие глаза, я среднего роста и телосложения. Джекоб — светловолосый, выше меня на пару дюймов, у него голубые глаза. Кроме того, он еще и довольно полный мужчина, я бы даже сказал, не столько полный, сколько большой от природы. Иногда брат напоминает мне некоторую карикатуру на ожирение. У него крупные руки и ноги, большие зубы, он носит очки с толстыми линзами, и еще у него очень бледная кожа.

Через пару секунд мы услышали лай, который, казалось, постепенно удалялся.

— Мери Бет! — крикнул Джекоб.

Лес здесь был особенно густой. Клены, дубы, каштаны стояли очень плотно друг к другу, кроме того, был виден еще и небольшой подлесок. Я увидел следы лисицы, они петляли, огибая деревья и кусты, и вели куда-то вглубь чащи. Следы собаки, которые шли параллельно следам лисы, были немного крупнее, отпечатывались на снегу четче и напоминали по форме следы от хоккейной шайбы. На фоне абсолютно гладкого и ровного снега, следы животных были очень хорошо видны.

Мы прислушались к лаю — он становился все тише и тише, пес убегал все дальше.

По другую сторону дороги было поле, покрытое ровным слоем блестящего снега. Следы рыжей воровки вели именно оттуда. Тропа была абсолютно прямой, как будто лиса бежала по определенной дороге, которая была скрыта от наших глаз глубоким слоем снега.

Вдалеке, немного восточнее от нас, на самом горизонте, я разглядел ферму Дуайта Педерсона — ровная полоса деревьев, темно-красный амбар, пара силосных ям, двухэтажный дом, казавшийся темно-серым на фоне белоснежного, ослепительного снега, хотя я знал, что дом — светло-голубого цвета.

— Лиса стащила цыпленка у Педерсона, — сказал я.

— Ага, стащила, — кивнул Луи, — и прямо средь бела дня.

Джекоб еще раз посвистел Мери Бет. Через некоторое время нам показалось, что лай перестал удаляться. Мы прислушались.

Холодало. С поля дул холодный, морозный ветер. Единственное, чего я сейчас хотел, — это забраться обратно в фургон.

— Позови его еще раз, — предложил я.

Джекоб не обратил на мои слова никакого внимания.

— Может, он загнал ее, — обратился он к Луи.

Луи стоял, положив руки в карманы куртки. Она была белой, в стиле милитари, цвет был предназначен для маскировки в снежную погоду.

— Похоже на то, — ответил он.

— Надо сходить за ним, — заметил Джекоб.

Луи кивнул, вынул из кармана шерстяную шапку и натянул ее на свою порозовевшую от мороза лысину.

— Позови еще раз, — сказал я.

Джекоб снова проигнорировал мое предложение, поэтому я решил крикнуть сам:

— Мери Бет!

От мороза мой голос стал тонким и тихим.

— Нет, сам он не вернется, — объявил Луи.

Джекоб вернулся к фургону и открыл дверь у места водителя.

— Ты можешь не ходить, Хэнк, — заметил он. — Если хочешь, подожди нас здесь.

У меня с собой не было шапки, да и обут я был явно не для того, чтобы лазить по сугробам. Только вот я знал, что и Джекоб и Луи ждут от меня одного ответа — они уверены, что я останусь ждать их в машине, как какой-то немощный старичок. Я был уверен, что, как только они отойдут на достаточное расстояние, они тут же начнут смеяться надо мной, а такого удовольствия я просто не мог им доставить, поэтому я ответил:

— Нет, я пойду с вами.

Джекоб залез в машину и начал что-то искать на заднем сиденье. Он достал охотничье ружье и маленькую коробочку с патронами. Взяв из нее один патрон, брат зарядил ружье и положил коробку обратно на заднее сиденье.

— Не стоит, — сказал Джекоб, — ты замерзнешь.

— Зачем тебе ружье? — спросил я.

Луи стоял сбоку от меня, но я заметил, что он как-то странно усмехается.

Джекоб только пожал плечами, поднял воротник куртки и молча повесил ружье на плечо.

Он был одет в ярко-красную парку. Цвет как всегда полностью соответствовал его вкусу и характеру.

— Это территория заповедника, — заметил я, — здесь нельзя охотиться.

Джекоб улыбнулся и ответил:

— Это будет маленькой компенсацией — лисий хвост за разбитые фары.

Сказав это, он взглянул на Луи и добавил:

— Я возьму только один патрон, вот и посмотрим, кому повезет больше. Разве, по-твоему, это не справедливо?

— Это превосходная затея, — добавил Луи, протянув первый слог, так что вместо «превосходная», у него получилось «пр-р-р-евосходная».

Они с Джекобом тут же рассмеялись. Успокоившись, Джекоб подошел к обочине и неуклюже шагнул в сугроб. Постояв несколько секунд на месте и восстановив равновесие, он медленно пошел вперед и вскоре скрылся за деревьями. Луи, все еще усмехаясь, последовал за ним. Я остался на дороге один.

Я сомневался и не знал, что выбрать — поддаться чувству гордости или желанию остаться в относительном тепле и комфорте. В конце концов я подумал о смехе Луи, и моя гордость победила. С некоторым отвращением я шагнул в снег и пошел как можно быстрее, чтобы догнать Луи и Джекоба, которые ушли уже довольно далеко.

В лесу снега было по голень. Под гладкой блестящей поверхностью скрывались сломанные ветки, стволы упавших деревьев, камни, ямы, пни, — все это делало и без того не самую приятную прогулку намного тяжелее, чем даже я предполагал. Первым шел Луи. Он двигался довольно ловко, быстро виляя между деревьями, будто пытался скрыться от какой-то невидимой погони. Я шел за ним след в след. Джекоб довольно сильно отстал. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он очень устал — лицо у него покраснело так, что было чуть светлее цвета куртки, и шел он очень медленно, с трудом переставляя ноги.

Несмотря на то, что мы прошли уже довольно много, собачий лай не приближался.

Мы двигались вперед еще минут пятнадцать. Потом неожиданно лес расступился, и мы вышли на небольшую поляну. По форме поляна оказалась овальной, а посередине нее была большая яма, как будто миллионы лет назад на это место упал огромный метеорит. Повсюду валялись сломанные деревья, в основном это были яблони — остатки от фруктового сада Бернарда Андерса.

Я и Луи остановились у края поляны, чтобы подождать Джекоба. Мы стояли молча, пытаясь перевести дух. Джекоб что-то крикнул нам, потом рассмеялся, но, признаться, ни я, ни Луи не поняли, что он хотел сказать нам. Я внимательно осматривал следы пса, Которые вели куда-то вглубь фруктового сада.

— Его здесь нет, — произнес я.

Луи прислушался к лаю. Он по-прежнему, казалось, был где-то очень далеко.

— Да, ты прав, — согласился он, — собака не здесь.

Я посмотрел вокруг — единственным движущимся объектом, который оказался в поле моего зрения, был Джекоб, он старательно, но по-прежнему очень медленно, пробирался по сугробам. Идти до нас ему еще оставалось ярдов пятьдесят. Куртка у Джекоба была расстегнута, должно быть, ему стало жарко. Даже с такого расстояния я слышал его тяжелое дыхание. Винтовку он использовал как посох, и прежде чем сделать очередной шаг, брат опускал ее в снег, опирался, а затем с трудом переставлял ноги. За собой Джекоб оставлял глубокие следы, которые частенько даже сливались в одну траншею, как будто он не шел, а прокапывал себе путь.

Пока Джекоб добрался до нас, он весь взмок. Бедняга сильно покраснел и запыхался. Некоторое время мы с Луи молча стояли рядом и смотрели на Джекоба, который пытался прийти в себя и отдышаться.

— Господи, — с трудом выговорил Джекоб, — надо было взять что-нибудь попить.

Джекоб снял запотевшие очки и начал вытирать их о куртку, а сам тем временем смотрел на снег с таким видом, как будто надеялся увидеть там бутылку с водой.

Луи, как волшебник, взмахнул рукой, поднес ее к правому карману своей куртки, достал банку пива, открыл ее, немного отхлебнул и протянул пиво другу.

— Всегда будь готов, — сказал он, улыбаясь.

Джекоб сделал один большой глоток, перевел дыхание, глотнул еще раз и отдал банку Луи. Луи запрокинул голову и тоже сделал один большой глоток, после передал пиво мне. Это был «Будвайзер», я почувствовал его сладковатый запах.

Я покачал головой, что не хочу пива. Я так замерз, что от одной мысли о холодном пиве по спине пробежали мурашки, и, признаться, я никак не мог унять дрожь в ногах.

— Выпей, — сказал Луи, — давай. Не повредит.

— Нет, Луи, я не хочу пить.

— Уверен? — настаивал он. — По-моему, ты весь вспотел.

Я хотел снова отказаться, но нас вдруг перебил Джекоб:

— Это самолет? — спросил он.

Мы с Луи одновременно посмотрели на небо. Мы не слышали гула мотора, да и в облаках ничего не было видно. Только спустя пару секунд мы увидели, что Джекоб показывает не на небо, а на поляну. И действительно, среди деревьев лежал небольшой одномоторный аэроплан, практически полностью засыпанный снегом.

Я и Луи дошли до самолета первыми.

Самолет лежал на пузе, как маленькая игрушка, которую какая-то гигантская рука сняла с неба и аккуратно положила сюда, под ветви деревьев.

Бросалось в глаза несколько явных повреждений. Самой заметной из них был сломанный пропеллер, который одной лопастью даже повредил крыло. Но странно, вокруг не было ни поломанных деревьев, ни глубоких ям или других следов падения.

Ни я, ни Луи не решались подойти к самолету ближе. Он был на удивление маленьким, не больше, чем фургон Джекоба. С трудом верилось в то, что эта машина может поднять в воздух хотя бы одного человека.

Джекоб медленно приближался к нам. На поляне снег был еще глубже, чем в лесу, и издалека могло показаться, что Джекоб не идет, а ползет на коленях.

Где-то далеко продолжал лаять Мери Бет.

— Господи, — сказал Луи, — посмотрите на всех этих птиц.

Сначала я не увидел их — черные как смоль птицы неподвижно сидели на деревьях — но как только я заметил одну, сразу же разглядел и всех остальных. Сотни ворон сидело на темных ветвях деревьев. Птицы были повсюду.

Луи слепил снежок и бросил его в одну из птиц. Три вороны взлетели, облетели вокруг самолета и медленно приземлились на соседнее дерево. Одна из них каркнула, и этот звук эхом разнесся по поляне.

— Черт возьми, мне здесь не нравится, как-то жутковато, — произнес Луи, дрожа от холода.

Джекоб подошел к нам. Он тяжело дышал и был явно раздражен. Куртка у него все еще была расстегнута, и из нее торчала рубашка. Пару секунд он стоял молча, переводя дыхание.

— Внутри этой штуки есть кто-нибудь? — наконец спросил он.

Никто на этот вопрос не ответил. Я даже не подумал об этом, но, конечно, кто-то же должен находиться в самолете… пилот… хотя он, скорее всего, погиб. При этой мысли я с тревогой посмотрел на самолет. Луи бросил еще один снежок в ворон.

— Вы еще не посмотрели? — прозвучал голос Джекоба.

Джекоб передал ружье Луи и подошел к аэроплану совсем близко. Его дверь находилась сбоку, как раз за поврежденным крылом. Джекоб взялся за ручку и дернул ее. Послышался громкий скрип металла, и дверь приоткрылась дюймов на пять. Джекоб снова со всей силой потянул за ручку, дверь поддалась, мы выиграли еще дюйм. Еще одно усилие — и еще дюйма полтора. Потом Джекоб взялся за край двери обеими руками и потянул так сильно, что качнулся весь самолет. От этого движения с аэроплана соскользнул снег, который покрывал его блестящую серебристую поверхность. А вот дверь больше не открылась.

При виде такой уверенности и агрессивности Джекоба я подошел к самолету ближе. Через лобовое стекло я попытался посмотреть, что там внутри. Однако эта попытка успехом не увенчалась. Дело в том, что все стекло было покрыто паутиной трещин и плотным слоем льда, так что рассмотреть что-либо сквозь него было просто невозможно.

Джекоб продолжал дергать дверь. Через некоторое время он, наконец, остановился, чтобы перевести участившееся от напряжения дыхание.

Луи все еще стоял поодаль. С ружьем Джекоба он напоминал часового.

— Его, наверное, зажало, — предположил он.

Джекоб на пару секунд просунул голову в щель, на которую ему удалось открыть дверь.

— Ну что там? — поинтересовался Луи.

Джекоб покачал головой:

— Слишком темно. Надо туда залезть.

Сказав это, он снял очки и рукой протер лицо.

— Хэнк самый маленький. Ему будет проще всего залезть внутрь, — быстро пробормотал Луи, потом подмигнул Джекобу и усмехнулся, взглянув на меня.

— Хочешь сказать, что я меньше тебя?

Он похлопал себя по животу:

— Просто ты худее.

В поисках поддержки я посмотрел на брата, но на лице Джекоба красовалась широкая улыбка, судя по которой я мог сделать вывод, что он вполне согласен с предложением Луи и вряд ли встанет на мою сторону.

— Ну, так что ты думаешь, Джекоб? — спросил Луи.

Джекоб было засмеялся, но быстро взял себя в руки и серьезно сказал:

— Я думаю, что ты, Луи, точно не подходишь для этого дела. Твой живот тебе явно помешает.

И они оба повернулись и уставились на меня.

— Да что такое? Почему я?

Луи, как всегда, начал хихикать.

Пара ворон взлетела с веток. Было такое впечатление, что птицы внимательно наблюдали за нами и ждали, чем же закончится разговор.

— Почему бы нам просто не найти собаку, — сказал я, — потом вернуться в город и рассказать там, например, в полиции, про нашу находку. Зачем надо обязательно лезть в этот самолет?

— Ты что, испугался, Хэнк? — заметил Луи и переложил ружье из одной руки в другую.

Я понимал, что вот-вот сдамся и соглашусь только для того, чтобы доказать, что я вовсе не испугался. Внутренний голос говорил мне, что сейчас я веду себя как подросток, решившийся на глупый, абсурдный поступок только ради того, чтобы доказать свою силу и смелость. Стоя у приоткрытой двери самолета, я слушал голос, который продолжал логично и рационально разбирать сложившуюся ситуацию. С одной стороны, я, конечно же, понимал, что это глупо и небезопасно, а с другой — ничего не мог поделать со своей гордостью и нежеланием показаться перед братом и Луи трусом и дать им повод для очередных насмешек.

Джекоб отошел от двери, чтобы пропустить меня. Сначала я просунул в щель голову и подождал пару секунд, пока глаза привыкали к темноте. Изнутри самолет показался еще меньше, чем снаружи. Воздух здесь был теплый и влажный, как в теплице. Признаться, мне стало немного жутко в этом полумраке. Тоненький луч света пробивался сквозь дырку в фюзеляже и растворялся в темноте, оставляя лишь тусклый отблеск на противоположной стене салона. Вся хвостовая часть аэроплана была погружена в абсолютную темноту. Несмотря на это, мне показалось, что в машине никого нет. Голый металлический пол сужался к хвосту. Напротив двери лежал большой мешок. Жаль, что я не мог дотянуться до него. Если бы он лежал чуть ближе, я бы взял его и тут же вылез наружу.

В носовой части аэроплана я разглядел два кресла, которые казались серыми из-за тусклого света, пробивающегося сквозь засыпанное снегом лобовое стекло. Одно из них было явно пустым, а вот в другом я увидел тело человека, голова которого лежала на панели управления.

Я резко выдернул голову из двери и сказал:

— Я его видел.

Джекоб и Луи уставились на меня.

— Он мертв? — спросил Джекоб.

Я пожал плечами:

— Снега не было со вторника, так что, скорее всего, он лежит здесь по крайней мере два дня, — добавил я.

— А ты разве не собираешься проверить? — поинтересовался Луи.

— Давайте найдем собаку, — ответил я, начиная уже заметно нервничать. Вот чего я точно теперь не хотел делать, так это лезть в этот самолет. Мне казалось, что со стороны Луи и Джекоба было крайне глупо заставлять меня делать это.

— Я думаю, что мы должны проверить, — заметил Луи, усмехаясь.

— Да хватит тебе, Луи. Не говори ерунды. Не может быть, чтобы пилот был жив.

— Два дня — это не так уж и долго, — ответил Джекоб. — Я слышал, что бывают случаи, когда люди выживают и при худших обстоятельствах и при больших сроках нахождения без сознания.

— Тем более сейчас холодно, — добавил Луи. — Это все равно, что еда в холодильнике. На морозе все сохраняется дольше.

Я подождал, пока Луи заговорщицки подмигнет Джекобу, но он почему-то не стал этого делать.

— Просто пойди и проверь, — сказал Джекоб, — что, это так сложно?

Понимая, что я в ловушке и мне ничего не остается, как подчиниться, я нахмурился и снова просунул голову в дверь самолета, но тут же вылез.

— Ты можешь хотя бы соскрести лед с лобового стекла? — попросил я Джекоба.

Брат глубоко, по-театральному, вздохнул, показывая, что это скорее работа Луи, и медленно пошел к передней части самолета.

Я начал протискиваться в дверь. Повернувшись боком, я сначала просунул в щель голову, потом плечи, но когда дело дошло до груди, щель вдруг сузилась и сжала меня будто в тиски. Я попытался вылезти обратно, но попытка не удалась, я только зацепился курткой и рубашкой и своим неловким движением задрал их до самых подмышек. Так что моя спина мгновенно оказалась открытой на морозе.

Я слышал, как Джекоб счищал снег с лобового стекла, и решил подождать, пока в салоне самолета станет светлее, однако этого, как ни странно, не произошло. Счистив верхний слой снега, Джекоб начал бить по льду. Эти глухие удары разносились по кабине, напоминая тяжелые удары сердца.

С силой выдохнув, я попытался протиснуться вперед. Теперь хватка двери сместилась с груди на область живота. Я хотел было повторить попытку, думая, что еще одно усилие — и я наконец пролезу в эту щель, осмотрю пилота и как можно скорее выберусь обратно, как вдруг я увидел нечто странное. Мне показалось, что пилот начал двигаться. Его голова, которая раньше неподвижно лежала на панели управления, вдруг начала медленно качаться вперед-назад.

— Эй, дружище, ты в порядке? — шепотом спросил я. Несмотря на то, что я говорил очень тихо, по салону пробежало эхо.

Джекоб продолжал бить по стеклу. Бум, бум, бум.

— Эй, — еще раз, немного громче, позвал я и слегка постучал по железной стенке.

Я услышал, что Луи подошел ко мне.

— Что там? — спросил он.

Джекоб все стучал… бум, бум, бум.

Теперь пилот лежал неподвижно. Хотя я уже ни в чем не был уверен.

Я попытался пролезть дальше. Джекоб перестал расчищать окно.

— Скажи ему, что лед не соскребается, — крикнул он Луи.

— Он застрял, — ответил Луи. — Иди посмотри.

В следующий момент я почувствовал, как он обхватил меня чуть выше талии и пощекотал. Тогда я попытался оттолкнуть его ногой. От этого резкого движения у меня даже соскользнул ботинок. А дверь по-прежнему так же крепко держала меня в своих железных объятиях. Снаружи незамедлительно послышался смех.

— Давай теперь ты, — сказал Луи Джекобу.

Теперь я дергался из стороны в сторону, я даже не думал о том, что хочу сделать — протиснуться в самолет или вылезти наружу, — я просто желал высвободиться из этих силков. Я отчаянно пытался оттолкнуться ногами, но у меня получалось только беспомощное барахтанье.

Весом своего тела я даже раскачал самолет. Вдруг совершенно неожиданно я заметил какое-то движение прямо перед собой.

Сначала я даже не понял, что это. Мне показалось, что голова пилота качнулась в сторону, потом прямо над ним послышался звук, похожий на удар. Рядом с пилотом явно происходило какое-то движение. Только спустя пару секунд, присмотревшись, я понял, что это была птица, крупная ворона, такая же, как и те, что сидели на яблонях.

Она села на сиденье пилота и начала осматриваться. Я осторожно, стараясь не шуметь и не пугать птицу, попытался вылезти наружу. Однако, несмотря на мои старания, ворона снова взлетела, ударилась о лобовое стекло и, отскочив от него, полетела прямо на меня. При виде летящей на меня птицы я так испугался, что даже не мог пошевелиться. Только когда она подлетела совсем близко и до удара оставались доли секунд, я, насколько мог, вжал голову в плечи.

Ворона ударила меня клювом прямо в лоб. Удар был таким сильным, что я даже вскрикнул и начал отчаянно дергаться. На этот раз мои попытки высвободиться увенчались успехом, и я оказался на полу в салоне самолета. От резкого движения я упал. Приземлился я как раз на тот самый большой мешок, который лежал недалеко от двери. Признаться, некоторое время я даже не пытался подняться.

Птица тем временем вернулась в переднюю часть самолета, снова ударилась о лобовое стекло, потом подлетела к уже открытой двери, но вместо того, чтобы вылететь наружу, она почему-то повернула направо и метнулась к небольшой дырке в фюзеляже. Буквально секунду она задержалась у этой дырки, потом каким-то непонятным способом протиснулась, будто просочилась в нее, и скрылась из вида.

В следующий момент я услышал смех Луи.

— Черт! Чертова птица! Джек, ты видел?

Сначала я даже не понял, что произошло. Я осторожно потрогал лоб. Было больно. По следам крови на перчатке я понял, что рана немного кровоточит. Чуть успокоившись и придя в себя, я поднялся с мешка, который, как мне показалось, был до отказа набит чем-то плотным.

Сквозь открытую дверь теперь пробивалась полоска света, она падала мне на ноги.

Джекоб осторожно заглянул в самолет, своим телом полностью загородив свет.

— Ты птицу видел? — спросил он. Я чувствовал, что Джекоб улыбался, несмотря на то, что вокруг было темно, и я не мог видеть выражения его лица.

— Она ударила меня.

— Ударила тебя? — Джекоб сказал это с таким выражением, будто не поверил. Затем он еще пару секунд постоял, осматривая салон, и скрылся снаружи.

— Его птица ударила, — сказал он Луи. В ответ на это Луи рассмеялся.

Джекоб снова заглянул в дверь и опять загородил свет.

— Ты в порядке?

Я не ответил. Я злился на них обоих, думая, что ничего не произошло бы, если бы они не заставили меня лезть в этот самолет.

Самолет был таким маленьким, что по нему даже нельзя было передвигаться в полный рост. Поэтому я, немного нагнувшись, пошел к кабине пилота.

Я слышал, как Луи тихо произнес:

— Как ты думаешь, птицы переносят бешенство?

Джекоб ничего не ответил.

Пилот оказался худым мужчиной, был одет в джинсы и фланелевую рубашку. На вид он был совсем молодой, наверное, ему было около двадцати. Я подошел к парню сзади, положил руку ему на плечо и шепотом спросил:

— Ты жив?

Руки бедняги безвольно свисали вниз, кончиками пальцев, которые были немного загнуты внутрь, как будто он пытался сжать их в кулак, он почти касался пола. Его руки опухли и казались неестественно большими, как будто на них были надеты огромные резиновые перчатки. Рукава на рубашке пилота были подвернуты, так что я даже разглядел волосы на его руках, которые на фоне неестественно бледной кожи казались очень темными.

Я потянул его за плечи, приподнял с панели управления и откинул на кресло. Увидев его лицо, я вздрогнул, по инерции распрямился и сильно ударился головой о железный потолок.

Зрелище действительно оказалось не из приятных — глаза пилота были выклеваны. Голова его склонилась в мою сторону, так что пустые черные глазницы смотрели прямо на меня. Плоти вокруг его глаз почти не осталось, даже была видна скуловая кость, белая, как будто даже немного прозрачная, совсем как пластмассовая. Несколько кровавых сосулек свисало из его носа до самого подбородка.

Я сделал шаг назад, еле сдерживая приступ тошноты. Только вот в следующий момент я почувствовал, что какая-то необъяснимая сила толкает меня вперед. Это было что-то вроде любопытства, наверное, только в несколько раз сильнее — я почувствовал непреодолимое желание снять перчатки и дотронуться до лица пилота. Я не мог понять, что происходит, не мог объективно объяснить этот порыв, однако я пытался сопротивляться этому желанию изо всех сил. Сделав над собой усилие, я шагнул назад. Потом еще один шаг, и еще. К тому времени, как я сделал четвертый шаг, наваждение отпустило и мое дикое желание исчезло. Теперь на его место пришло чувство отвращения. Все время, пока я двигался по направлению к двери, пилот провожал меня своим ужасным, пустым взглядом. С некоторого расстояния выражение этого жуткого лица было невыразимо печальным и жалким. На секунду он показался мне похожим на енота.

— Какого черта ты делаешь? — спросил Джекоб. Он вновь заглянул в дверь.

Я ему не ответил. В висках бешено стучало. Я ничего не понимал, не мог поверить, что все это происходит со мной. Вдруг неожиданно я споткнулся о довольно большой мешок. Я осторожно взял его и потащил к двери. Мешок был ужасно тяжелым, как будто был набит землей. От этой тяжести ко мне вернулся приступ тошноты.

— Что случилось? — поинтересовался Джекоб. Вместо ответа я шикнул на него, подтаскивая мешок к двери. Джекоб убрал голову и отошел, уступая мне дорогу.

Подойдя к двери, я навалился на нее плечом и приоткрыл еще дюйма на три. Джекоб и Луи с интересом наблюдали за мной. Судя по выражению их лиц, они были заинтересованы, но явно чего-то опасались. После полутьмы самолета мне показалось, что на улице стало светлее и как-то ярче, чем было раньше. Я протиснул мешок в дверь и скинул его на снег.

— Хэнк, ты весь в крови, — сказал Джекоб. Он поднял руку, коснулся своего лба, показывая мне, где кровь, и повернулся к Луи, — Это птица его так клюнула. — добавил он.

Луи внимательно посмотрел на мой лоб. Я действительно чувствовал, как по лбу сочится подмерзшая струйка крови, которая уже доползла до брови.

— Она выклевала ему глаза, — сообщил я.

Джекоб и Луи молча уставились на меня.

— Птица. Она сидела на коленях у пилота… и выклевала его глаза.

Лицо Джекоба исказилось брезгливой гримасой. Луи смотрел на меня довольно скептически.

— Даже череп видно, — заметил я. — Я видел кость.

Я наклонился, взял в руку немного снега и приложил его ко лбу.

Поднялся ветер. Яблони раскачивались на ветру, скрипя ветвями, словно крыльями. Теперь, чтобы удерживать равновесие, птицам приходилось держаться когтями крепче.

Тем временем стало темнеть. Вместе с заходом солнца похолодало.

Я убрал снег от ушибленного места, он стал светло-коричневым от крови. Сняв перчатку, я осторожно прикоснулся ко лбу. От снега он был совсем холодный и почему-то мягкий. Кажется, у меня начинала вскакивать шишка, под кожей появился как будто небольшой овальный шарик. Джекоб это заметил.

— У тебя небольшая шишка, — сказал он.

Луи склонился над мешком. Он был туго перевязан веревкой, и, чтобы развязать ее, Луи пришлось снять перчатки. Мы с Джекобом наблюдали за ним. Через некоторое время Луи удалось ослабить узел и развязать мешок.

Как только он заглянул внутрь, выражение его лица изменилось. Он был явно шокирован тем, что увидел. Глаза Луи резко расширились, и он внимательно смотрел на мешок, будто хотел получше рассмотреть, что там лежит и не верил своим глазам. Но вскоре это выражение сменилось восхищением, изумлением и радостью. Луи даже покраснел и улыбнулся, показав свои кривые зубы. Увидев его реакцию, я подумал, что не хочу смотреть на то, что лежит в мешке.

— Черт возьми, — медленно произнес Луи, запустил руку в мешок и осторожно пощупал содержимое, как будто оно было живым и могло укусить его.

— Что? — спросил Джекоб и медленно, с трудом преодолевая сугробы, подошел к Луи.

С довольно смешанным чувством я вспомнил о весе мешка и подумал, что в нем могло бы быть тело человека или его отдельные части.

— Это деньги, — сказал Луи, улыбаясь. — Смотри.

И Луи раскрыл мешок шире. Джекоб, заглянув в него, от удивления непроизвольно открыл рот. Я тоже заглянул внутрь мешка. Действительно, он был набит деньгами. Каждая пачка была аккуратно обвернута тонкими бумажными полосками.

— Купюры по сто долларов, — добавил Луи. Он достал одну пачку и поднес ее к лицу, словно хотел проверить ее на нюх.

— Не трогай, — сказал я. — Останутся твои отпечатки пальцев.

Луи недовольно взглянул на меня, положил пачку на место и надел перчатку.

— Как думаешь, сколько здесь? — спросил Джекоб.

Они оба смотрели на меня, надеясь на мои знания в области бухгалтерии.

— В каждой пачке по десять тысяч, — ответил я и посмотрел на мешок, пытаясь прикинуть, сколько пачек в нем может поместиться. — Думаю, здесь около трех миллионов долларов, — сказал я, практически наобум. Потом, немного подумав, я пришел к мысли, что этого просто не может быть. По крайней мере, я не мог поверить в это.

Луи достал другую пачку, на этот раз он был в перчатках.

— Не трогай, Луи, — повторил я, начиная злиться на этого болвана.

— Я же в перчатках.

— Полицейские будут снимать отпечатки с купюр, а ты можешь смазать те, что уже есть на них.

Луи нахмурился, но послушался меня и положил деньги обратно в мешок.

— Они настоящие? — поинтересовался Джекоб.

— Конечно, настоящие, — ответил Луи. — Что за глупый вопрос.

Джекоб не отреагировал на последнюю фразу друга.

— Как ты думаешь, это грязные деньги? Может, за наркотики? — спросил он меня.

Я пожал плечами.

— Они из банка, — сказал я и показал на мешок. — В банках деньги обычно упаковывают именно так. По сто купюр в каждой пачке.

В этот момент на другом конце поляны появился Мери Бет. Пес, перепрыгивая через сугробы, бежал к самолету. Он был явно не в самом лучшем настроении, как будто мы помешали его погоне за лисой.

Мы молча наблюдали за приближающимся псом, и никто не проронил ни слова по поводу довольно неожиданного возвращения собаки. Одна из ворон каркнула, как будто предупредила о чем-то. Этот резкий и звенящий на морозе звук на пару секунд как будто повис в воздухе.

— Этот парень, должно быть, ограбил банк, — произнес я.

Джекоб покачал головой и сказал:

— Три миллиона долларов!

Тем временем Мери Бет подбежал к самолету и остановился, виляя хвостом. Вид у пса был усталым и грустным. Джекоб присел на корточки и рассеянно похлопал питомца по голове.

— Ты, наверное, собираешься вернуть эти деньги, — спросил Луи.

Я удивленно посмотрел на него. До этого момента мне даже в голову не приходило, что у Луи могут быть совершенно другие мысли.

— А ты что, хочешь оставить их себе? — поинтересовался я.

Луи в поисках поддержки посмотрел на Джекоба, а потом снова перевел взгляд на меня.

— Почему бы нам не сделать так — каждый возьмет себе по пачке, то есть по десять тысяч долларов, а остальное вернем.

— Вообще-то это воровство.

Луи недовольно фыркнул:

— Воровство? У кого? Мы у него украдем? — сказав это, Луи махнул рукой в сторону самолета. — Да ему уже все равно.

— Здесь очень много денег, — возразил я. — Кто-то должен знать об этой пропаже, такого нельзя не заметить, и я уверен, что эти люди ищут свои деньги. Это я вам гарантирую.

— Хочешь сказать, ты меня сдашь, если я возьму немного денег? — спросил Луи, достал одну пачку из мешка и протянул ее мне.

— А мне и не придется этого делать. Тот, кто ищет эти деньги, прекрасно знает, сколько их в этом мешке. Если ты возьмешь часть денег, а потом начнешь расплачиваться в городе купюрами по сто долларов, уж поверь мне, этим людям не понадобится много времени, чтобы понять, что произошло.

Луи махнул рукой и улыбнулся Джекобу.

— Я лучше рискну.

Джекоб улыбнулся ему в ответ.

— Луи, не делайте глупостей, — сказал я уставшим и раздраженным голосом.

Луи, улыбаясь, положил пачку денег себе в куртку, потом достал вторую и протянул ее Джекобу. Джекоб взял деньги, но, казалось, был в некотором замешательстве и не понимал, что теперь с ними делать. Он все еще сидел на корточках, держа в одной руке ружье, а в другой — деньги, и молча смотрел на меня. Мери Бет катался в снегу у его ног.

— Я не думаю, что ты сдашь меня, — сказал Луи. — И я уверен, что ты не сдашь своего брата.

— Как только у меня в руках окажется телефон, твоя уверенность сразу исчезнет.

— И ты сдашь меня? — спросил он.

— Да запросто, вот так, — ответил я и попытался щелкнуть пальцами, но из-за перчаток щелчка не получилось.

— Но почему? Это же никому не повредит.

Джекоб по-прежнему стоял в недоумении, молча держа в руках пачку с деньгами.

— Положи их на место, Джекоб, — произнес я, но брат даже не пошевелился.

— Да что ты понимаешь? — тихо заметил Луи. — У тебя есть работа в продуктовом магазине, а у нас с Джекобом нет. Конечно, тебе эти деньги не так нужны, как нам. А нам они крайне необходимы.

Голос Луи странным образом изменился — он стал таким жалобным, что, признаться, слушая его, я почувствовал, что я обладаю какой-то силой. А вернее то, что от моего слова сейчас что-то зависело. Да, пожалуй, впервые за все время наших отношений у меня было право решающего голоса, я решал, что будет с деньгами.

Подумав об этом, я улыбнулся Луи:

— Если вы возьмете деньги, у меня тоже возникнут проблемы. И если вас поймают, то я буду соучастником.

Джекоб встал на пару секунд и, встряхнув ногами, снова присел на корточки.

— А почему бы нам не забрать все? — поинтересовался он, переводя взгляд то на меня, то на Луи.

— Все? — переспросил я. Эта идея показалась мне настолько нелепой, что я даже рассмеялся. Только вот от смеха рана на лбу сразу же напомнила о себе резкой болью. Я осторожно потрогал пальцем шишку. До сих пор рана немного кровоточила.

— Просто возьмем весь мешок, и все, — сказал Джекоб. — Оставим труп в самолете, ему ведь уже все равно ничем не помочь, и сделаем вид, что нас здесь не было.

Луи явно понравилась эта идея, и он кивнул, соглашаясь с предложением Джекоба.

— И разделим на троих, — добавил он.

— Нас поймают, как только мы начнем тратить эти деньги, — возразил я. — Да вы только представьте, что мы втроем в одно и то же время вдруг начинаем везде расплачиваться купюрами по сто долларов.

Джекоб покачал головой:

— Мы можем выждать время, потом уехать из этого города и начать новую жизнь.

— Только представь, — сказал Луи, — каждому по миллиону.

— Да вы не сможете покинуть город с такими деньгами, — возражал я. — Это глупо. Вас поймают.

— Хэнк, неужели ты не понимаешь? — уже повышая голос, спросил Джекоб. — Про эти деньги никто, кроме нас, не знает. Для всех их просто не существует — их нет.

— Джекоб, это три миллиона долларов. Такая сумма не может пропасть незаметно. Не может быть, чтобы их не искали.

— Если бы кто-нибудь искал их, мы бы уже узнали об этом из новостей, об этом бы везде говорили и писали в газетах.

— Это деньги, вырученные за наркотики или еще что-нибудь в этом роде, — сказал Луи. — Вряд ли эта тема открыта для обсуждения. Да и вряд ли правительство знает об этих деньгах.

— Ты не… — начал я, но Луи не дал мне договорить.

— Господи, Хэнк. Перед тобой лежат деньги. Они у тебя в руках. Это же мечта любого человека, и ты хочешь просто пройти мимо, упустить такую удачу.

— Луи, на мечту нужно честно заработать. Мечту нельзя украсть.

— Значит, это лучше, чем просто мечта.

— Зачем возвращать деньги? Ведь никто не пострадает, если мы возьмем их. Никто даже не узнает об этом.

— Это воровство, Джекоб. Разве тебе этого аргумента недостаточно?

— Это не воровство, — уверенно ответил Джекоб. — Эти деньги все равно что потерянные сокровища, как сундук с золотом, поднятый со дна моря.

Конечно, я понимал, что в том, что говорит Джекоб, есть доля правды, тем не менее у меня было ощущение, что мы что-то упустили, что-то не учли. Мери Бет капризно гавкнул, привлекая к себе внимание. Джекоб, не отводя от меня взгляда, начал гладить пса. Вороны, сгорбившись от мороза и прижав головы к тельцам, как маленькие грифы, тихо сидели на окружавших нас деревьях. Постепенно становилось все темнее и темнее.

— Ну, давай же, Хэнк, — продолжал Луи. — Решайся скорее, только смотри не упусти свой шанс.

Я молчал. Я сомневался и склонялся то к одному варианту, то к другому. Насколько сильно я был рад своей неожиданной власти над Луи и Джекобом в этот момент, настолько же сильно я не хотел делать то, что потом заставит меня пожалеть, что я не послушал их. Наконец, надо признаться, не до конца осознав свой выбор, даже не отдавая себе отчет в собственных действиях и мыслях, я начал придумывать, как можно незаметно унести деньги. Теперь все происходящее казалось мне каким-то чудом, как будто эти деньги были подарком небес. После недолгих размышлений мне пришла в голову идея, а вернее совершенно простой план, как забрать деньги так, чтобы никто не поймал нас.

Я бы мог спрятать их до тех пор, пока не найдут самолет. И если при обнаружении самолета здесь не будет денег, то никто и не догадается, что они вообще существовали. И только после этого я мог бы отдать равные части Луи и Джекобу, и на этом наши пути наконец разошлись бы. Но с другой стороны, если кто-нибудь знает о том, что эти деньги существуют, и если кто-то ищет их… тогда… тогда я сожгу их. И тогда только мешок и обертки от пачек будут единственными уликами, указывающими на меня. А пока я не отдам Джекобу и Луи их доли, деньги будут находиться у меня. И вообще все будет только под моим контролем. При возникновении малейшей опасности я смогу уничтожить все следы преступления.

Теперь, по прошествии времени, я оглядываюсь назад, и все это кажется мне абсолютным сумасшествием. Я даже представить не могу зачем — а главное почему — я выбрал этот путь. Пожалуй, решение пришло ко мне всего за несколько мгновений, и план был готов уже секунд через двадцать. Да, с одной стороны, в тот момент я абсолютно контролировал себя, я понимал, что беру на себя ответственность за деньги, за Луи, Джекоба, за себя самого, и одновременно с этим я даже не чувствовал важности и значимости моего решения. Я даже не мог представить, как я, всего за несколько быстротечных секунд, изменю наши жизни. Тогда мой план казался мне абсолютно совершенным. Я думал, что если бы я сразу сдал деньги в полицию, мы бы навсегда их лишились и даже не узнали, правильно это было бы или нет. А вот благодаря моему плану у нас было время, за которое мы бы получили дополнительную информацию. Кроме того, если решение взять деньги было бы ошибочным, я всегда мог это исправить. Так что получалось, что решение принято, но при возникновении непредвиденных обстоятельств все можно будет исправить.

— Хорошо, — наконец сказал я, — положите деньги обратно.

Ни Луи, ни Джекоб не пошевелились.

— Мы возьмем их? — тихо спросил Луи.

— Я их заберу.

— Ты? — переспросил Джекоб. — В смысле? Как это ты?

— Мы поступим так: деньги будут храниться у меня шесть месяцев. Если за это время не объявится их владелец или тот, кто знает о пропаже, мы их разделим.

Некоторое время Джекоб и Луи молча смотрели на меня, пытаясь понять мое предложение.

— А почему деньги будут у тебя? — спросил Луи.

— Так будет безопаснее. У меня семья, работа… так что вряд ли кто-то может заподозрить такого человека, как я.

— А почему бы нам не разделить деньги прямо сейчас? И каждый по отдельности будет хранить свою долю.

Я покачал головой.

— Мы либо сделаем так, как я говорю, либо оставляем деньги. Выбирайте.

— Ты нам не доверяешь? — спросил Джекоб.

— Нет, — спокойно ответил я. — Скорее нет, чем да.

Джекоб кивнул, но ничего говорить не стал.

— За полгода самолет обнаружат, — сказал Луи. — Наступит весна, и кто-нибудь точно его найдет.

— Тогда мы и узнаем, в курсе ли кто-нибудь, что в самолете были деньги.

— А если да? Если кто-то знает о деньгах? — поинтересовался Джекоб.

— Тогда я сожгу их. Мы оставим и разделим деньги только при условии абсолютной уверенности в том, что нас никто не заподозрит. А при возникновении какой-либо опасности я избавлюсь от денег, и никто не сможет нас ни в чем обвинить.

— Сожжешь? — возмущенно переспросил Луи.

— Да, сожгу. От первой до последней купюры.

Теперь все молча смотрели на мешок с деньгами.

— Мы никому ничего не скажем, — сказал я после некоторой паузы. И, посмотрев на Луи, добавил. — Даже Нэнси.

Нэнси — это женщина, с которой жил Луи. Она работала в салоне красоты в Сильвании.

— Но рано или поздно она должна узнать. Она же спросит, откуда у меня деньги.

— Ты сможешь ей рассказать только после того, как мы убедимся, что никто эти деньги не ищет и мы в полной безопасности. Не раньше.

— Тогда и Сара тоже ничего не должна знать, — заметил Луи.

Я кивнул в знак того, что это и так понятно и этого можно было не говорить.

— А пока мы будем жить, как раньше. Я всего-навсего прошу вас потерпеть шесть месяцев. За это время деньги никуда не денутся. Вы можете быть уверены, что они будут в полной безопасности.

Луи и Джекоб молчали, обдумывая мой план.

— Ну так что, согласны? — спросил я и сначала посмотрел на Луи, потом на Джекоба.

Луи хмурился, он явно злился и был недоволен. На мой вопрос он ничего не ответил. Джекоб пожал плечами, потом, посомневавшись еще пару секунд, кивнул и положил пачку денег, которая была у него в руках, обратно в мешок.

— Луи? — обратился я.

Луи не шевелился. Мы с Джекобом смотрели на него в ожидании ответа. Наконец он, с таким выражением лица, как будто решение стоило ему огромной боли, достал деньги из куртки, посмотрел на них несколько секунд и медленно положил в мешок.

— Прежде чем ты заберешь деньги, мы их пересчитаем, — сказал он, чуть не рыча от злости.

Я улыбнулся, а точнее, усмехнулся ему в ответ. Его недоверие показалось мне смешным и нелепым.

— Хорошо, — произнес я. — Может, это и хорошая идея.

Глава 2

Почти совсем стемнело, и мы решили, что пора возвращаться к фургону и уже там пересчитать деньги. Пока мы шли к дороге, Луи и Джекоб начали говорить о том, куда и как они потратят свое новое состояние. Джекоб хотел купить снегоход, телевизор с широким экраном, большую лодку, которую он решил назвать «Потерянные сокровища». Луи сказал, что вложит половину денег в фондовую биржу, а остальное потратит на покупку дома на берегу океана во Флориде, где у него будет своя пристань и пляж. Я молча слушал их рассуждения, и мне все время хотелось их предупредить о том, что пока не стоит строить какие-либо планы, потому что еще неизвестно, останутся ли эти деньги у нас или нет. Только вот почему-то я так и не сказал им этого.

Мешок несли мы с Луи. С этим грузом мы шли не так быстро, и теперь Джекоб вполне успевал за нами. Всю дорогу Джекоб не закрывал рта. Он был явно взволнован, и его переполняли эмоции. Этого нельзя было не заметить. Джекоба окружала аура радостного возбуждения.

После заката стало заметно холодать. Снег покрылся коркой льда, которая теперь хрустела у нас под ногами. Ветки деревьев совершенно неожиданно выскакивали на нас из темноты. Так что, чтобы избегать ударов, нам приходилось постоянно наклоняться и уворачиваться. Наверное, со стороны наши движения напоминали движения боксеров на ринге.

Дорога до машины заняла у нас примерно минут тридцать.

Как только мы дошли, Джекоб положил ружье на место, за переднее сиденье, и начал искать электрический фонарик. А мы с Луи выложили деньги на задний откидной борт фургона. Мы были настолько шокированы количеством денег, которые достали из мешка, что даже не заметили машины шерифа, пока та не подъехала практически вплотную к нам. Возможно, если бы мы увидели ее чуть раньше, если бы мы заметили габаритные фонари машины, когда та была еще на горизонте, если бы мы увидели эти два желтых, медленно приближающихся к нам огонька заранее, я бы поступил по-другому. У меня было бы время понять, что происходит, оценить ситуацию и принять обдуманное решение. И когда машина шерифа подъехала бы к нам, я бы принял то самое правильное решение и рассказал шерифу Дженкинсу о самолете, показал ему деньги и объяснил, что мы как раз собирались позвонить в полицию и сообщить ему обо всем. Тогда бы я поступил абсолютно правильно, я бы отдал деньги, и мы бы не впутались в эту темную историю, и все бы закончилось так, как должно было закончиться.

Однако все произошло совсем не так: когда мы заметили фургон шерифа, он был уже всего в двухстах ярдах от нас. Сначала мы даже не увидели, а услышали шум двигателя, скрип шин на замерзшей дороге. Мы с Луи одновременно подняли головы. Буквально через мгновение Джекоб тоже высунулся из машины.

— Черт, — сказал он.

Не думая, действуя абсолютно инстинктивно, как животное, которое при появлении опасности зарывает еду в землю, я резко поднял борт. Деньги попадали в открытый багажник фургона. Потом я подобрал мешок, который мы с Луи бросили рядом, вытащив все содержимое, и, насколько это было возможно, прикрыл им деньги.

— Иди к Джекобу. Говорить буду я, — шепнул я Луи.

Луи быстро сел к Джекобу и наклонил голову, делая вид, что и не заметил машины шерифа, которая уже поравнялась с нами и остановилась на противоположной стороне дороги. Шериф приоткрыл окно, и я пошел к нему, чтобы поздороваться.

Официально Карл Дженкинс, конечно, не был шерифом, но все называли его именно так. Шериф, как правило, ответствен за целый округ, а Карл работал только в городе. Уже примерно лет сорок он был единственным полицейским в Ашенвилле. Так что люди называли его шерифом, чтобы показать свое уважение.

— Хэнк Митчелл! — сказал он, широко улыбаясь, когда я подошел к машине. Он улыбался так, будто был очень рад меня видеть. А я и знал-то его не очень хорошо. Я даже и знакомым-то его не мог назвать, мы просто здоровались при встрече, вот и все. Но почему-то у меня всегда было ощущение, что Карл всегда рад нашей встрече. Наверное, он просто умел вести себя так, что все, даже абсолютно незнакомые ему люди, чувствовали то же, что и я. Он обладал удивительной способностью показать свое расположение, какую-то отеческую теплоту и искреннюю радость при встрече. Это обезоруживало даже самого негативно и враждебно настроенного собеседника.

Карл был невысоким человеком, даже ниже меня. У него было круглое лицо, широкий, блестящий лоб, маленький рот, тонкие губы. С первого взгляда можно было сказать, что это основательный и аккуратный во всем человек и в некоторой степени элегантный. Военная форма цвета хаки всегда была безупречно отглажена, ногти ровно подстрижены, густые седые волосы опрятно расчесаны и уложены. От него всегда приятно пахло свежестью, тальком и кремом для полировки ботинок.

Я остановился в нескольких футах от машины шерифа.

— Проблемы с двигателем? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил я, — с собакой.

Как ни странно я чувствовал себя абсолютно спокойно. Мысль о деньгах была какой-то далекой и незначительной. Я был уверен, что Карл не пойдет осматривать машину, что он вообще даже не выйдет из своего фургона, так что у меня не было причин волноваться.

Я рассказал шерифу про лисицу.

— Он загнал лису? — спросил Карл.

— Наверное, но мы прошли не больше сотни метров, и пес вернулся.

Карл смотрел на меня через приоткрытое окно. Признаться, вид у него был слегка обеспокоенный.

— А что у тебя с головой? — добавил он.

Я поднял руку, дотронулся до шишки и махнул в сторону леса:

— Наткнулся на ветку, — сказал я первое, что пришло в голову.

Карл еще пару секунд смотрел на меня, а потом перевел взгляд на Луи и Джекоба, которые, заметив, что он смотрит на них, кивнули в знак приветствия. Они сидели в машине так близко друг к другу, что чуть не соприкасались лицами. Со стороны они производили впечатление настоящих заговорщиков. Луи говорил, активно жестикулируя, а Джекоб кивал, видимо, соглашаясь со словами друга. Мери Бет сидел на коленях у Джекоба и смотрел в окно на меня и шерифа.

— Они пьяны? — спокойно спросил Карл.

— Еще нет, — ответил я, — мы с Джекобом сегодня еще должны съездить на кладбище.

— На кладбище?

Я кивнул и пояснил:

— На могилу наших родителей. Мы всегда ездим к ним в этот день.

— В канун Нового года? — сказал шериф, улыбнувшись. Похоже, эта идея ему понравилась.

— Я взял выходной, — добавил я.

Карл на секунду отвернулся и нажал кнопку на панели управления. Должно быть, он включил печку. Из машины сразу потянуло приятным теплом.

— Джекоб все еще не работает? — спросил шериф.

— Он ищет работу, — соврал я и тут же смутился, что происходило каждый раз, когда разговор заходил на тему работы Джекоба, а вернее, ее отсутствия.

— Луи работает?

— Нет. Кажется, нет.

Карл печально покачал головой, глядя на Джекоба и Луи.

— Позор, да? Два взрослых здоровых мужчины, оба вполне могут работать. Это страна… — Он вдруг замолчал, не закончив мысль, как будто забыл, что хотел сказать.

— Что ж, — начал я, прерывая неловкую паузу, — наверное, нам стоит…

— Луи же был тренером по бейсболу, — перебил Карл. — Он работал в лагере для мальчиков в Мичигане. Он превосходно играл. Ты знал об этом?

— Нет, — ответил я. — Никогда раньше об этом не слышал.

— Да, теперь по нему и не скажешь. Но было время…

Вдруг машина Джекоба издала громкий скрип. Карл замолчал, и мы оба смотрели на брата, который медленно вылез из машины и подошел к нам.

— Привет, Джекоб, — сказал Карл. — А я уж начал думать, что ты меня избегаешь.

Джекоб застенчиво улыбнулся. Он всегда так улыбался, когда встречался с кем-нибудь имеющим отношение к власти в любом ее проявлении. Я запомнил эту его улыбку еще с детства. У него было точно такое же выражение лица, когда в школе к нему обращался учитель.

— Я просто замерз, — ответил он. — Я только и мечтал о том, как бы поскорее забраться в машину и погреться.

— Хэнк сказал, что в канун Нового года вы ездите навещать могилы родителей.

Джекоб взглянул на меня, потом снова перевел взгляд на Карла и кивнул.

— Это хорошо, — заметил Карл, — очень хорошо. Я надеюсь, мои дети будут делать так же, когда меня не станет.

— Отец заставил нас, — признался Джекоб, — это было его последнее желание.

Шериф, казалось, не услышал этих слов.

— Я помню вашего отца, — начал он, но потом вдруг остановился и задумался, как будто у него появились сомнения в том, что он сейчас вспомнил именно нашего отца, а не какого-нибудь другого покойного жителя Ашенвилла. После нескольких секунд молчания он покачал головой и сказал: — Он был очень хорошим человеком, исключительно хорошим.

Ни я, ни Джекоб не знали, что ответить на эти слова. Повисла пауза. Прервал ее Джекоб, задав крайне неожиданный для меня вопрос:

— Ты рассказал о самолете? — спросил он.

Я был, мягко сказать, шокирован. А Джекоб стоял, улыбаясь так широко, что на его щеках появились ямочки. Он посмотрел на меня, и, признаться, я боялся, что он вот-вот подмигнет мне.

— Что? О чем это он? — поинтересовался Карл, переводя взгляд с меня на Джекоба и обратно.

— Во вторник мы с Хэнком проезжали по этой дороге, и нам показалось, что мы слышали, как здесь падал самолет.

— Самолет?

Джекоб кивнул:

— Был довольно сильный снегопад, и мы ничего не видели, но по крайней мере нам показалось, что звук, который мы слышали, очень походил на шум самолета, у которого какие-то проблемы с двигателем.

Карл с удивлением смотрел на Джекоба и ждал продолжения рассказа. Я попытался придумать, что можно сказать в такой ситуации, но в голову абсолютно ничего не приходило. Так что я стоял молча и больше всего в тот момент хотел, чтобы Джекоб заткнулся.

— Вам не поступало никаких сообщений о пропавших самолетах? — спросил он.

— Нет, — ответил Карл. Он произнес это одно-единственное слово так медленно, как будто думал, пока говорил. Похоже, Карл действительно принял слова Джекоба всерьез. — Я ничего не знал об этом, — добавил шериф и обратился ко мне: — Вы слышали только гул мотора? Удара не было?

Я сделал над собой усилие и кивнул.

— Тогда, может быть, это был не самолет, а что-нибудь другое, например, мотоцикл, снегоход, электропила, — предположил Карл и показал на поле. — Может быть, Дуайт Педерсон ремонтировал что-нибудь.

Мы все посмотрели в сторону фермы Педерсона. В доме на первом этаже горел свет, но ни амбара, ни других построек из-за темноты видно не было.

— Если узнаете что-нибудь, — сказал Джекоб все с той же дурацкой улыбкой на лице, — позвоните нам. Мы вам сможем показать, где слышали тот странный шум.

— Я уверен, что если бы случилось что-либо похожее на крушение самолета, мне бы уже доложили, — произнес Карл. — Такие вещи происходят не каждый день, самолет не может упасть, чтобы никто не заметил ни его, ни пропажи людей, находившихся на борту.

Я подумал, что надо найти любой предлог, чтобы побыстрее закончить этот разговор, прежде чем Джекоб скажет еще что-нибудь лишнее. Первое, что пришло мне в голову, было посмотреть на часы и сказать:

— Карл, извините, но нам пора ехать домой, уже шестой час.

Шериф кивнул.

— Да, конечно. А я вот еще не скоро попаду домой. Канун Нового года… сами понимаете, много работы… надо следить за тем, чтобы на дорогах не было пьяных. Что ж, поверю на слово, что вы к таким не относитесь, — добавил Карл, глядя на Джекоба.

Улыбка сразу же исчезла с лица Джекоба.

— Нет, — ответил он, — конечно, мы не пьяны, можете не беспокоиться.

Несколько секунд Карл смотрел на него, видимо, ожидая, что Джекоб скажет что-нибудь еще, а потом обратился ко мне:

— Как дела у Сары? Когда у вас прибавление?

— В конце января, — ответил я. Моя жена была уже на восьмом месяце беременности. Мы ждали нашего первенца.

— Передай ей от меня наилучшие пожелания в Новом году, — сказал Карл и начал закрывать окно. — И передай Луи, чтобы в следующий раз он не стеснялся. Я не кусаюсь, — добавил шериф.

Пока мы садились в машину, фургон Карла отъехал от нас довольно далеко. Он поехал на запад, в противоположную сторону от Ашенвилла.

— Джекоб, заводи, — сказал я. — Поедем обратно в город.

Джекоб завел машину. Развернуться на узкой дороге оказалось не так-то просто, и Джекобу потребовалось некоторое время, чтобы справиться с маневром.

— Езжай помедленнее, — попросил я. Я боялся, что, если мы будем ехать слишком быстро, порывы ветра могут выдуть деньги из открытой части машины, в которую я их сбросил, когда к нам подъехал шериф.

Некоторое время все молчали. Только когда мы уже проезжали мост через речку Андерс, я спросил:

— Чья это была идея спросить его о самолете?

Я наклонился вперед так, чтобы видеть обоих — и Луи, и Джекоба. Луи расположился посередине сиденья. На коленях у него сидел пес, которого он, обхватив руками, прижимал к себе.

На мой вопрос никто не ответил.

— Твоя идея, Луи? — не сдавался я. Честно говоря, я собирался говорить как можно спокойнее и тише, чтобы показать, насколько серьезен вопрос и насколько опасна была ошибка, которую они совершили, но мой голос подвел меня, и выдал всю мою злобу и негодование.

Луи пожал плечами и тихо произнес:

— Это общая идея.

— Зачем?

— Так мы выяснили, ищет кто-нибудь самолет или нет, — объяснил Джекоб. Мне показалось, что выражение, с которым Джекоб произнес эти слова, было немного надменным, как будто он хотел показать, что перехитрил меня и поступил очень умно. — И не только это. Теперь, если кто-нибудь и начнет искать самолет или заявит о его пропаже, Карл сразу же позвонит нам. Так что мы будем в курсе всех событий.

— Ты решил украсть три миллиона долларов, и первое, что тебе пришло в голову, это поговорить об этом с шерифом и расспросить его обо всем. Тебе не кажется это немного глупым поступком?

— Мы выяснили то, что никто не ищет самолет, — повторил Джекоб. — Если бы мы не спросили у шерифа, мы бы никогда этого не узнали.

— Это было глупо, Джекоб. Если полицейские сейчас найдут самолет, если они выяснят, что с борта пропали деньги, шериф сразу же поймет, кто это сделал.

— Откуда? Мы ведь даже не намекали на то, что деньги у нас.

— Так, пообещайте, что вы больше никогда не сделаете ничего подобного.

Джекоб улыбнулся:

— Разве ты не заметил, как он испугался. Он вообще, по-моему, не самый смелый человек на земле. Наши вопросы как будто поменяли нас с ним местами. Разве нет? Мы были главными, мы спрашивали, а он отвечал.

— Это был риск, — возразил я. — Это было глупо.

— Но это сработало. Мы выяснили…

— Джекоб, это тебе не игрушки, — перебил я брата. — Мы совершили преступление. За то, что мы сделали сегодня вечером, мы можем попасть в тюрьму.

— Да перестань, Хэнк, — вмешался Луи. — Никто нас за это в тюрьму не отправит. И мы вовсе не преступники. Любой бы, оказавшийся на нашем месте, поступил бы точно так же.

— Хочешь сказать, мы не совершили ничего противозаконного?

— Я хочу сказать, что нас за это не посадят. Даже если мы попадем под подозрение и нас осудят, максимум, что нам может грозить, — это условное наказание.

— Тем более что мы еще не потратили эти деньги, — заметил Джекоб. — Я думаю…

— Мне все равно, что ты думаешь, — сказал я, повышая голос уже почти до крика. — Если я еще хоть раз почувствую, что вы идете на необоснованный риск, я немедленно сожгу деньги. Поняли? — спросил я и посмотрел сначала на Джекоба, потом на Луи.

Они молчали.

— Я не собираюсь садиться в тюрьму из-за того, что вам, двум идиотам, может взбрести в голову что-нибудь проверить.

Джекоб и Луи, по-прежнему молча, смотрели на меня. Видимо, они были шокированы моим поведением и словами.

Мери Бет жалобно взвизгнул.

Я отвернулся и посмотрел в окно. Мы ехали по Берн-роуд на юг. Дорога шла через поля.

Я глубоко вздохнул и постарался успокоиться.

— Я просто хочу, чтобы впредь вы были осторожнее, — добавил я.

— Мы будем осторожны, Хэнк, — быстро произнес Джекоб. — Конечно, мы будем осторожны.

Луи промолчал. Но даже сидя спиной к нему, я чувствовал, что он улыбается Джекобу.

— Останови машину, — сказал я. — Здесь мы можем пересчитать деньги.

Джекоб подъехал к обочине, остановился, и мы вышли из машины. Мы были примерно в трех милях к западу от города. По обе стороны от дороги тянулись заснеженные поля. Не было видно ни домов, ни огней, только бескрайние белые просторы. И если бы с любой из сторон к нам по направлению двигалась машина, мы бы заметили ее минимум за милю.

Луи и Джекоб считали деньги. Я стоял рядом и светил им фонариком. Мери Бет мирно спал на заднем сиденье.

Ребята разложили пачки по стопкам, в каждой стопке по десять пачек. Денег было так много, что мне временами казалось, что пересчитать их просто невозможно.

Я старался следить за Луи и Джекобом, и за обстановкой на дороге, чтобы не повторилось ситуации, подобной уже случившейся.

Вечер был очень тихим. Ветер посвистывал в полях, медленно падал снег, было сухо и морозно. Единственным, что нарушало это спокойствие и умиротворение, было суетливое движение у машины — Джекоб и Луи считали деньги, складывая купюры в стопки.

Результатом их труда оказались сорок восемь стопок, аккуратно разложенные на откидном борту фургона. Всего 4,8 миллиона долларов.

Некоторое время мы молча стояли у машины, смотрели на деньги и пытались осознать, какая сумма оказалась у нас в руках. Луи еще раз пересчитал стопки, дотрагиваясь до каждой, чтобы не сбиться и ничего не перепутать.

— И по скольку достанется каждому, когда разделим деньги? — шепотом спросил Джекоб.

Я подумал и ответил:

— Почти по полтора миллиона.

Мы снова молча стали смотреть на деньги. Это был настоящий шок.

— Давайте уберем их, — наконец сказал я, дрожа от холода, и протянул Джекобу мешок. Тот медленно начал складывать деньги. После того как Джекоб уложил все деньги в мешок, я положил его в салон машины.

Луи жил на юго-западе Ашенвилла. То есть мой дом находился как раз на противоположной стороне города. Сначала мы поехали к нему.

Становилось все холоднее. Стекла стали покрываться с наружной стороны тонким слоем льда. Через разбитое окно, то самое, которое было прикрыто пластмассовой пластиной, довольно сильно дул холодный ветер. Мери Бет по-прежнему спал, мирно посапывая. Мешок с деньгами лежал на полу. Чтобы он не опрокинулся, я придерживал его ногами и рукой.

К тому времени, как мы подъехали к дому Луи, было без пятнадцати шесть.

Машина Нэнси стояла во дворе. В доме горел свет. Это был большой фермерский дом, один из самых древних, сохранившихся в этом районе. Луи и Нэнси снимали его у Сонни Меджора. Во владении его деда когда-то были все окрестные поля, на которых он выращивал пшеницу и капусту. До кризиса он был местным джентри, а после него его хозяйство, к сожалению, пошло по наклонной. Отец Сонни за несколько лет продал почти всю землю, за исключением двух небольших полос вдоль дороги. На одной из них стоял дом, а на другой небольшой вагончик-автоприцеп. Сам Сонни жил один в этом вагончике, из окон которого был прекрасно виден дом, где прошло его детство. Сонни называл себя плотником, но жил он в основном на деньги, которые получал от Луи и Нэнси за дом.

Джекоб остановил машину у дома. Двигатель выключать он не стал. Луи открыл дверь, вышел из машины, но, как бы не решаясь захлопнуть за собой дверь, остановился, посмотрел на меня и, улыбнувшись, спросил:

— Может, возьмем сейчас по пачке? Отпразднуем нашу удачу.

Мешок я по-прежнему держал на полу, крепко зажав между ногами. Мери Бет, который уже успел выскочить на улицу, запрыгнул в машину через окно. От пса приятно пахло свежестью и прохладой. Он уселся на заднее сиденье и наклонился к Джекобу. Брат погладил пса.

— Забудь про деньги, Луи, — сказал я.

Луи шмыгнул носом:

— В смысле?

— В твоей жизни ничего не изменится в ближайшие шесть месяцев, — спокойно ответил я.

Джекоб похлопал Мери Бет по спине.

Вокруг дома Луи росли большие, высокие деревья, ветви которых терялись где-то высоко, в темной дали бескрайнего вечернего неба.

В вагончике Сонни света не было. Должно быть, его не было дома.

— Я всего-навсего прошу… — начал было Луи, но я перебил его и резко покачал головой.

— Луи, ты, наверное, меня не расслышал. Я же сказал — даже не проси.

Я потянулся вперед и захлопнул перед ним дверь. Пару секунд Луи смотрел на меня через окно, потом бросил взгляд на Джекоба, развернулся и медленно пошел к дому.

От дома Луи до моего мы доехали примерно минут за сорок. Большую часть дороги мы с братом ехали молча, каждый был занят своими мыслями. Я вспоминал разговор с Карлом. Я солгал ему. И это получилось как-то легко, как-то само по себе. Признаться, меня это очень удивило. Раньше я не умел обманывать. Вернее, у меня никогда не получалось сохранять в этот момент спокойствие и уверенность, я всегда сбивался, смущался, и в итоге все, конечно, сразу же замечали, что я говорил что-то не то. А сейчас, вспоминая разговор с Карлом, я даже не мог найти ни одного момента, когда бы я выглядел неуверенно, в моей истории не было ни одной неправдоподобной детали, которая могла бы вызвать подозрение. Да, Джекоб перегнул палку, когда спросил шерифа о самолете, но теперь я понимал, что его слова не были настолько компрометирующими, насколько они показались мне сначала. Возможно, это даже действительно в некоторой степени поможет нам.

О деньгах я не думал. Я все еще не мог позволить себе думать о них как о своей собственности. Это была слишком крупная сумма денег, чтобы я мог представить, что она может принадлежать одному человеку. Эти деньги казались мне каким-то абстрактным понятием, абсолютно не применимым к реальной жизни. А вот что я точно чувствовал, так это то, что совершал что-то противозаконное. Да, это было не самое приятное ощущение, что меня в любой момент могут поймать и разоблачить. Но что самое странное, это чувство появлялось даже в большей степени при мысли о том, что я соврал Карлу, а не из-за того, что я совершил кражу.

Джекоб достал из бардачка конфеты и жевал их всю дорогу. Собака сидела на заднем сиденье и напряженно наблюдала за тем, как он ел.

Тем временем мы выехали на Хайвей 17, и до окраины Дельфии оставалось уже не так много. У дороги стали появляться деревья, расстояния между домами становились все больше и больше, а машин — все меньше и меньше. Я был почти дома.

Вдруг совершенно неожиданно мне в голову пришла одна мысль. От этой мысли меня охватила паника… Мне показалось, что нас поймали, что весь наш план рухнул… И это было из-за Луи.

— Луи ведь не расскажет Нэнси, да? — спросил я Джекоба.

— А ты разве расскажешь Саре?

— Мы же договорились, что нет. Я пообещал.

Джекоб пожал плечами, откусил кусочек от шоколадной конфеты и сказал:

— Ну вот и Луи пообещал не говорить Нэнси.

Я нахмурился. Признаться, в тот момент мне стало страшно. Я поймал себя на мысли, что собирался все рассказать Саре, как только вернусь домой, — я не мог скрыть этого от нее, я даже представить себе такого не мог. Значит, так же может подумать и Луи. Значит, он расскажет Нэнси… и кто-нибудь из них обязательно все испортит.

Я потянулся вперед и повернул на себя зеркало, чтобы посмотреть, что у меня со лбом. Джекоб включил свет. На ощупь шишка была твердой и гладкой, как галька. Сама шишка была блестящей и светлой, а вот кожа вокруг потемнела и стала пурпурно-фиолетовой. Вокруг раны запеклась кровь. Я послюнявил кончик перчатки и попытался ее оттереть.

— Как думаешь, откуда она узнала, что он внутри? — поинтересовался Джекоб.

— Птица?

Он кивнул в ответ.

— Эти птицы как грифы… стервятники, они чувствуют, просто знают.

— Грифы видят свою жертву. Они наблюдают, как она погибает. Они понимают, что перед ними — мертвое животное, если видят, что оно лежит не шевелясь. А эти птицы не могли видеть труп в самолете.

— Может, они почувствовали запах?

— Он заморожен. Запаха нет.

— Джекоб, они просто знали, — ответил я.

Он снова кивнул.

— Да, верно. Ты прав, — сказал он, откусил еще один кусочек от шоколадки, а остальное отдал Мери Бет. Собака проглотила лакомство, даже не прожевав его.

Когда мы подъехали к моему дому, прежде чем выйти из машины, я посидел еще пару секунд. Я смотрел на дом. В комнатах горел свет, он подсвечивал деревья во дворе, все ветки были покрыты льдом. Окна гостиной были зашторены. Из трубы шел дым.

— Вы с Луи собираетесь куда-нибудь сегодня? — спросил я. — Праздновать Новый год?

В фургоне было холодно. Изо рта даже шел пар, когда мы говорили.

— Наверное.

— И Нэнси с вами?

— Если захочет.

— Будете пить?

— Послушай, Хэнк. Не надо так переживать по поводу Луи. Ты вполне можешь доверять ему. Он не меньше, а может, и больше тебя заинтересован в том, чтобы все прошло хорошо и план сработал. Он не будет болтать где попало о том, что произошло сегодня.

— Я не говорю, что не доверяю ему. Я говорю, что, когда он напьется, он не будет себя контролировать.

— Хэнк…

— Нет, послушай ты меня, — сказал я и подождал, пока Джекоб повернется и посмотрит на меня. — Я прошу тебя присмотреть за ним и взять на себя ответственность за Луи.

— В смысле — взять ответственность?

— Я имею в виду то, что, если он сделает какую-нибудь глупость, виноват будешь ты. И спрашивать я буду с тебя.

Джекоб отвернулся от меня и посмотрел на улицу. В окнах моих соседей горел свет. Люди готовили праздничный ужин, принимали душ, одевались, суетились, словом, завершали последние приготовления к празднованию Нового года.

— А кто возьмет ответственность за меня? — спросил Джекоб.

— Я. Я беру ответственность за нас обоих, — ответил я, улыбнувшись. — Буду следить за своим братиком.

Все это получилось какой-то шуткой, но, как известно, в каждой шутке есть доля правды… и мы оба понимали, что все абсолютно серьезно.

С самого детства отец говорил нам о том, что мы должны заботиться друг о друге, о том, что мы не должны зависеть ни от кого, кроме как друг от друга. «Семья, — бывало, говорил отец, — вот что связывает людей. Вас связывает одна кровь». Однако мы с Джекобом никогда не обращали на эти слова никакого внимания. С самого детства мы не чувствовали этой особой связи, мы всегда были абсолютно разными. В школе Джекоба постоянно дразнили из-за его веса, и он часто ввязывался в драки. Я понимал, что должен был бы защищать его, но никогда не знал, как это сделать. Я был слабеньким, худым мальчиком, выглядел намного младше своих лет и совсем не умел драться. Так что, вместо того чтобы бросаться в драку и защищать брата, я стоял в стороне и наблюдал вместе с другими детьми за тем, как моего брата избивал какой-нибудь очередной мучитель. Это и стало для нас своеобразным шаблоном, моделью поведения на всю оставшуюся жизнь — когда Джекоб попадал в беду, я, по привычке чувствуя себя неспособным помочь ему, просто наблюдал за происходящим.

Я слегка хлопнул Джеба по плечу. Да, я чувствовал, что это абсолютно глупый и бесполезный жест, но мне почему-то очень захотелось выразить тот дух товарищества и близости, который вдруг появился у меня.

— Я позабочусь о тебе, — сказал я, — а ты обо мне.

Джекоб ничего не ответил. Он молча смотрел, как я открыл дверь, вытащил мешок и, перекинув его через плечо, медленно пошел к дому. Проводив меня взглядом, Джекоб завел машину и уехал.

Я тихо отрыл дверь и зашел в коридор. Мешок я положил в шкаф, в дальний угол. Свою куртку я повесил прямо над ним и немного прикрыл мешок полой.

В коридоре у нас было две двери-купе. Одна, справа, вела в столовую, вторая, слева, — в гостиную. Сейчас обе они были закрыты. Дверь в столовую вообще оставляли открытой крайне редко, пожалуй, это бывало, только когда у нас собиралась большая компания. Мы с женой всегда ели на кухне. А вот дверь в гостиную, напротив, практически всегда была открыта, за исключением времени, когда мы топили камин.

В противоположном от входной двери конце коридор разветвлялся — налево была лестница, а направо — узкий коридор. Лестница вела на второй этаж, а коридор — на кухню. Везде было темно.

Я открыл дверь в гостиную. Сара сидела на кресле у камина и читала. Она была высокой, худой женщиной с темно-русыми волосами до плеч и большими карими глазами. Я сразу заметил, что Сара немного подкрасила губы. Волосы она собрала и заколола на затылке. Подкрашенные губы и собранные волосы делали ее моложе, будто уязвимее и нежнее. Одета она была в белый махровый халат, на котором слева на груди голубыми нитками были вышиты ее инициалы. Халат скрывал ее полноту, связанную с беременностью. Когда она была так одета, казалось, что просто у нее на коленях лежит подушка. На столе рядом с креслом стояла миска с недоеденной овсяной кашей.

Она заметила, что я смотрю на тарелку, и сказала:

— Я проголодалась и не знала, когда ты вернешься.

Я подошел к Саре, чтобы поцеловать ее в лоб, но, как только я наклонился, она вдруг вскрикнула: «О!» — схватила меня за руку, положила ее себе на живот и улыбнулась.

— Чувствуешь? — спросила она.

Я кивнул. Ребенок толкался. На ощупь мне это напомнило биение сердца — два сильных и четких толчка, потом один помягче. Если честно, я ненавидел, когда Сара заставляла меня класть руку ей на живот. Мысль о том, что внутри нее живет какое-то существо и, как паразит, питается от нее и вообще живет за счет нее, у меня вызывало какое-то смешанное, скорее малоприятное чувство беспокойства. Я отдернул руку и сделал над собой усилие, чтобы улыбнуться.

— Хочешь поужинать? Я могу приготовить нам омлет.

Я покачал головой:

— Нет, я не голоден.

Я сел на кресло по другую сторону от камина и попытался придумать, как лучше рассказать Саре о деньгах. Вдруг мне в голову пришла мысль о том, что жене вообще может не понравиться эта идея, и вполне возможно, что она не одобрит мой план. И Сара может попытаться настоять на том, чтобы я вернул деньги. Это заставило меня засомневаться — а стоит ли рассказывать Саре о происшедшем. Впервые я поймал себя на мысли, что я действительно хочу получить эти деньги и совсем не хочу их терять. А ведь до этого момента я постоянно угрожал Джекобу и Луи, призывая их избавиться от денег, и именно это помогло мне создать иллюзию того, что я самое незаинтересованное лицо в этом деле. И на основании этого я забрал деньги и сказал, что сохраню их, если только не возникнут какие-либо непредвиденные обстоятельства, которые могут помешать осуществлению плана. Теперь, столкнувшись с тем, что может сложиться ситуация, когда на меня будет оказано давление, я понял, насколько условны были рамки тех самых «непредвиденных обстоятельств», которые могли бы угрожать осуществлению плана. Теперь я ясно понимал, что хочу получить эти деньги и сделаю все, чтобы сохранить их.

Сара по-прежнему держала руку на животе, а на лице ее застыла мечтательная улыбка.

— Ну, как все прошло? — спросила она.

— Все хорошо, — ответил я, все еще пребывая в своих мыслях.

— Вы все это время были на кладбище?

Я не ответил. В комнате царил полумрак. Единственными источниками света были камин и небольшая лампа, которая стояла на столе. На полке над камином стояли небольшие прадедушкины часы, а на полу, прямо у камина, лежал ковер в виде медвежьей шкуры. Это были два свадебных подарка родителей. Шкура была, конечно, не настоящей, это была хорошая подделка с черными бусинками-глазами и белыми пластмассовыми зубами. На противоположной от камина стене висело большое зеркало в деревянной раме. В этом зеркале я видел себя, Сару и камин.

Сара наклонилась ко мне и спросила:

— Что у тебя со лбом?

Я дотронулся до шишки:

— Я ударился.

— Ударился? Обо что?

— Сара, я тебе сейчас кое-что расскажу. Просто мне пришла в голову одна идея, чисто гипотетически, и мне интересно узнать твое мнение, хорошо?

Она положила книгу на стол, взяла миску с кашей и сказала:

— Хорошо.

— Это лишь вопрос нравственности и морали.

Сара положила в рот ложечку каши, потом вытерла рот ладонью, на которой остались следы помады.

— Давай представим, что, например, ты гуляла где-нибудь и совершенно неожиданно нашла бы мешок денег.

— А сколько денег?

Я помолчал пару секунд, делая вид, что придумываю, и ответил:

— Четыре миллиона долларов.

Сара кивнула.

— Ты бы взяла мешок или сдала бы его полиции?

— Это чьи-то деньги?

— Конечно.

— То есть если бы я взяла их — это было бы воровство?

Я пожал плечами. Разговор начал развиваться не так, как мне хотелось бы.

Создалось впечатление, что Саре мой вопрос не показался таким уж сложным, и она, практически не думая, ответила:

— Я бы сдала деньги в полицию.

— Сдала?

— Конечно. А зачем мне четыре миллиона долларов? Что бы я с ними делала? И вообще, ты представляешь, что я принесу домой такие деньги? — сказала Сара, рассмеялась и зачерпнула очередную ложку каши.

— Но ты только представь, что можно сделать с четырьмя миллионами долларов! Можно же всю жизнь начать заново!

— Но это воровство, Хэнк. Все это закончится тем, что тебя поймают.

— А как бы ты поступила, если бы была уверена, что тебя не поймают?

— Как можно быть в этом уверенным?

— Ну, например, если бы ты знала, что никто эти деньги не ищет.

— Но как я тогда объяснила бы всем изменения в своей жизни? Как бы я объяснила появление у меня дорогой одежды, украшений, путешествия на Карибы? Как бы я объяснила появление этих денег? Рано или поздно люди начали бы задавать вопросы.

— А ты бы переехала. И жила бы там, где тебя никто не знает.

Сара покачала головой.

— Я бы все время боялась, что меня найдут. Я бы не смогла спокойно спать по ночам, — заметила Сара и посмотрела на ногти. Они были накрашены ярко-красным лаком. У Джекоба куртка была как раз этого цвета. — Нет, я бы вернула деньги, — добавила она, подумав.

Я ничего не ответил.

— А ты бы взял их? — поинтересовалась Сара.

Я пожал плечами, наклонился и начал развязывать ботинки.

— Мне кажется, что, как бы там ни было, с деньгами прибавилась бы куча проблем и волнений.

— Давай предположим, что опасности быть пойманным нет, — настаивал я на своем. — Нет ни единого шанса, что подобное может произойти.

Сара нахмурилась:

— А чьи это деньги?

— В смысле? Твои.

— Нет, у кого бы я их украла?

— У торговца наркотиками. Или банковского грабителя.

— О, Хэнк, — медленно произнесла Сара, — ты хочешь, чтобы я ответила, что взяла бы эти деньги.

— Но разве такое нельзя предположить?

— Я уверена в том, что при некоторых обстоятельствах, я бы подумала дважды, прежде чем вернуть их.

Я не знал, что на это ответить. Да, я надеялся услышать от Сары совсем другое.

— А почему ты спрашиваешь? — взглянув на меня поинтересовалась она.

Вдруг я понял, что совершил ошибку. Ведь раньше я тоже ни за что не взял бы деньги. Подумав об этом, я встал и вышел в коридор.

— Ты куда? — позвала Сара.

Я только махнул рукой:

— Подожди.

Я подошел к шкафу, достал мешок и потащил его за собой в гостиную.

Сара вновь открыла свою книгу, но как только она увидела меня с мешком, она сразу же закрыла ее.

— Что это… — начала было она.

Я не дал жене договорить, подтащил мешок поближе, развязал веревку и вывалил деньги к ее ногам. Получилась довольно внушительная гора купюр.

Сара молча уставилась на деньги, она была шокирована. Пару секунд она сидела не шевелясь, потом медленно положила книгу на стол, открыла рот, но так ничего и не сказала.

Я стоял рядом с ней, держа в руках пустой мешок.

— Они настоящие, — заметил я.

Жена не отреагировала на мои слова и продолжала молча смотреть на деньги. У нее было такое выражение лица, как будто ее только что кто-то ударил и ей очень больно.

— Все в порядке, — добавил я и наклонился, будто хотел начать собирать деньги обратно в мешок, но вместо этого я просто положил на эту гору руку. На ощупь деньги были холодными, но мягкими. Некоторое купюры показались мне поношенными, и я подумал, что эти деньги прошли через миллионы рук, прежде чем попасть ко мне… они побывали в бумажниках, кошельках и сейфах. А теперь они лежали здесь, в моей гостиной.

— Ты взял их в магазине? — наконец спросила Сара.

— Нет, я нашел их.

— Но они кому-то принадлежат. Наверное, их ищут.

Я покачал головой:

— Никто их не ищет.

— Здесь четыре миллиона долларов?

— Точно.

— Ты нашел их с Джекобом?

Я кивнул, и Сара нахмурилась.

— Где? — поинтересовалась она.

Я рассказал жене все с самого начала: о лисе и Мери Бет, о нашей прогулке по парку и о том, как мы нашли самолет. Когда я рассказывал о птице, Сара взглянула на мой лоб и на ее лице снова появилась гримаса боли. Жена слушала, не перебивая, ничего не спрашивая и не делая никаких замечаний.

Когда я закончил рассказ, некоторое время мы сидели молча. Я взял одну пачку и протянул ее Саре. Я знал, что она хочет потрогать деньги, посмотреть на них вблизи, но сама бы она не решилась взять их в руки.

— Ты хочешь оставить их, да? — спросила она.

Я пожал плечами:

— Наверное. То есть я хочу сказать, что не вижу причин, по которым я не должен этого делать.

На это Сара ничего не ответила. Она просто положила руку на живот и молча посмотрела вниз. У нее было какое-то растерянное выражение лица. Ребенок толкался.

— Если мы оставим их, — сказал я, — нам больше никогда не придется заботиться о деньгах, о том, как заработать на жизнь.

— Мы и сейчас не думаем об этом, Хэнк. У нас всего достаточно. Нам не нужны эти деньги.

Думая о словах жены, я смотрел на огонь. Постепенно пламя становилось все слабее. Я неохотно встал и подложил в камин полено.

Сара была права. Нам не приходилось жаловаться на нашу жизнь. Возможно, Джекоб и Луи могли быть чем-то недовольны, но только не мы. Если бы, например, до этого дня дожили бы наши родители, тогда эти деньги на самом деле нам бы не помешали, ведь нужно было бы содержать большую семью. А так… мы особенно не нуждались в деньгах. И наша жизнь отнюдь не напоминала борьбу за существование.

Мы с Сарой принадлежали к среднему классу, и если и волновались за свое будущее, то эти мысли уж никак не были связаны с вопросом о том, как прокормить себя, как заплатить по счетам или как дать хорошее образование нашим детям. Эти вопросы были скорее связаны с тем, как накопить на более просторный дом, на машину получше и тому подобное. То есть у нас не было острой необходимости в деньгах, мы вполне могли бы подождать до лучших времен, до момента, когда разбогатеем каким-то другим способом. В любом случае на все надо заработать собственным трудом, надо побороться за свое счастье, а не получить его случайно, каким-то довольно сомнительным способом.

Я работал бухгалтером в продуктовом магазине в родном городе, в городе, где я провел все свое детство и всегда мечтал уехать куда-нибудь подальше. Да, конечно, я осуществил далеко не все свои юношеские планы, но в какой-то момент я убедил себя, что вполне доволен всем и что меня абсолютно все устраивает. Только теперь я понял, что это не так. Нашу с Сарой жизнь ограничивало слишком много рамок, которые диктовали нам, как мы должны жить и что делать, но эта груда денег, лежавшая перед нами, могла разрушить все эти границы, могла дать нам абсолютную свободу и осуществить все мечты. Эти деньги давали нам шанс воплотить в жизнь то, чего бы мы никогда не смогли сделать без них.

Я попытался найти подходящие слова, чтобы объяснить все это Саре.

— На своей работе мне никогда столько не заработать, — сказал я, ковыряя в камине кочергой. — Да, когда Том Батлер выйдет на пенсию или умрет, я стану менеджером. Но он не намного старше меня, так что вряд ли это произойдет, а если и произойдет, мне самому будет уже очень много лет.

Несколько раз я думал об этом. Признаться, такая перспектива меня абсолютно не радовала… Раньше я никогда не говорил об этом с Сарой… И теперь мне самому было как-то странно и печально слушать самого себя. У меня было впечатление, что говорю не я, а кто-то другой рассказывает о сером и тоскливом будущем, которое меня ждет.

Сара кивнула. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Она была абсолютно спокойна. Я был слегка шокирован тем, что жена совершенно не удивилась моим словам. Да, она уже давно знала о перспективах, которые ждали меня в магазине, знала о них так же, как и я… знала, но никогда не говорила.

Я подождал, пока Сара скажет что-нибудь, я надеялся, что она возразит мне, но она молчала.

— Подумай о том, что мы сможем дать ребенку, — шепотом сказал я, — безопасность, обеспеченность.

Я взглянул на жену. Она смотрела на деньги.

— Это потерянные деньги, Сара. Никто ничего о них не знает. И если мы захотим, они могут стать нашими.

— Но это воровство. За это могут посадить.

— Никто не пострадает от того, что мы оставим деньги себе. Так какое же это преступление?

Сара покачала головой:

— Это преступление, потому что это противозаконно. И то, что никто не пострадает от этого, тут ни при чем. За это тебя все равно могут посадить. А я не собираюсь одна воспитывать ребенка, потому что однажды мой муж совершил большую глупость и оказался за решеткой. Я не хочу такого развития событий.

— Но эти деньги пойдут нам на благо, у нас есть много причин, по которым стоит оставить их, — уверял я жену. — Они принесут нам добро.

Я уже начал путаться в своих словах и доводах. В голове осталась единственная ясная и четкая мысль — я хотел оставить деньги и желал, чтобы Сара захотела того же.

Она раздражительно вздохнула. А когда Сара заговорила, тон ее голоса явно повысился. Она начинала сердиться.

— Я сейчас не думаю о моральной стороне вопроса, Хэнк. Я думаю о том, что тебя могут поймать и осудить. Вот что важно, все остальное — просто слова. Если тебя поймают, тебя осудят и отправят за решетку. Я была бы не против того, чтобы оставить деньги, если бы это было не опасно. Но это не так, и поэтому я против.

Услышав эти слова, я замер. Я понял, что мои опасения по поводу того, что Сара будет против моего плана из-за моральной стороны дела, не оправдались. А если бы это было так, переубедить ее было бы намного сложнее. Теперь все было гораздо проще. Сара хотела оставить деньги, но боялась, что нас могут поймать и осудить за этот поступок. Так-так… Я вспомнил весь наш разговор с самого начала. Да, сейчас в Саре проявилось одно качество, которое я просто обожал в ней, — ее прагматизм. Итак, для нее решение о том, чтобы оставить деньги, могло быть основано на двух условиях. Первым было то, что никто от этого решения не пострадает. Что ж, в этом мне удалось ее убедить. А второе — то, что мы не попадем в беду из-за этих денег. Все остальное для нее было пустыми словами, никак не относящимися к реальности, абсолютно не связанными с материальным миром.

Тогда я рассказал жене о своем плане.

— Единственная улика, которую нам могут предъявить, — это сами деньги, — говорил я. — Так что пока мы можем просто спрятать их и посмотреть, как будут развиваться события. Если появится кто-нибудь, кто будет искать деньги, мы сразу же избавимся от них, например, сожжем. И все, нас никто ни в чем не сможет обвинить.

Сара внимательно слушала меня, крепко сжав губы. Наблюдая за ней, я чувствовал, что мои слова производят должное впечатление.

— Так что никакого риска для нас нет, — продолжал я, — все под контролем.

— Хэнк, доля риска всегда остается.

— Представь, что ее нет. Тогда как бы ты поступила?

Она не ответила.

— Ну? Ты бы оставила деньги? — настаивал я.

— Вы уже оставили много улик против себя.

— Улик?

— Например, ваши следы на снегу. Они же ведут от дороги прямо к самолету и обратно.

— Я думаю, завтра пойдет снег, — сказал я, довольный своей идеей, — к вечеру от наших следов ничего не останется.

Сара сделала какой-то странный жест — то ли пожала плечами, то ли кивнула. Значит, она уже серьезно сомневалась. Это хорошо.

— Ты дотрагивался до пилота, — сказала она, немного подумав.

Я нахмурился, вспомнив, как Джекоб спросил у Карла о самолете. Этот его поступок снова показался мне крайне глупым и непредусмотрительным.

— Если по каким-то причинам вы попадете под подозрение, — продолжала Сара, — полицейским будет несложно выяснить, что вы были там. Им будет достаточно найти на месте один волосок или ниточку от твоей куртки. Вот и все. А я думаю, судя по тому, как, по твоим словам, ты забирался в самолет, эти улики точно там остались.

Я взмахнул руками.

— Но почему кто-то должен меня подозревать? — воскликнул я.

Сара ответила быстро, хотя она могла бы и не говорить этого, я сам понимал, о чем она.

— Из-за Джекоба и Луи.

— С Джекобом все в порядке, — сказал я, хотя сам уже сомневался в этом. — Он будет делать то, что я ему скажу.

— А Луи?

— До тех пор, пока деньги у нас, мы можем контролировать Луи. Мы всегда можем припугнуть его тем, что сожжем деньги.

— А после того, как разделим их?

— Вот тогда он будет представлять определенную опасность. Но что делать, нам придется с этим жить.

Сара нахмурилась, на ее лбу появилось несколько морщинок.

— Но это не такая уж большая цена за то, что мы в итоге получим, — произнес я.

Сара продолжала молчать.

— Мы можем сжечь деньги в любой момент, Сара. Абсолютно в любой. Мне кажется, глупо сдаваться и бросать все сейчас, когда все идет хорошо, и пока нет никаких препятствий.

Жена молчала, но я видел, что она принимала решение. Я положил кочергу и склонился над деньгами. Сара на меня не смотрела.

— Ты должен съездить к самолету и вернуть часть денег, — наконец, сказала она.

— Вернуть? — переспросил я, не понимая, что она имеет в виду.

— Часть. Завтра рано утром съезди туда. А снегопад потом заметет твои следы.

— Так мы оставляем себе деньги? — спросил я, чувствуя, что по телу побежали мурашки.

Сара кивнула.

— Мы вернем пятьсот тысяч в самолет, а остальное оставим себе. Так что, если самолет найдут и там будут деньги, никому и в голову не придет, что там уже кто-то был.

— Но пятьсот тысяч это очень много.

— У нас останется намного больше.

— Это же полмиллиона долларов.

Сара кивнула.

— Остальное разделим поровну, — добавила она.

— А может, достаточно двухсот тысяч?

— Нет, не достаточно. Должно быть пятьсот. Понимаешь, никто бы не прошел мимо такой суммы денег, так что подозрений о том, что части не хватает, не будет.

— Я не думаю… — начал я, но Сара не дала договорить.

— Пятьсот тысяч, Хэнк. Либо мы делаем так, как я говорю, либо вообще возвращаем все.

Я взглянул на жену. Признаться, я был удивлен столь уверенному тону, с которым она говорила.

— По-моему, не стоит жадничать, ведь от этого зависит наша безопасность, — заметила Сара.

Я подумал немного и сказал:

— Хорошо. Пятьсот тысяч.

Я сразу же отсчитал пятьсот тысяч, как будто боялся, что Сара может передумать, и положил их к ногам жены, как жертву на алтарь. Остальные деньги я начал складывать в мешок. Сара наблюдала за мной молча. Заполнив мешок, я завязал его и улыбнулся жене.

— Теперь ты довольна? — спросил я.

В ответ Сара махнула рукой и громко произнесла:

— Теперь нас точно не поймают, а это очень важно.

Я кивнул, наклонился к ней и взял ее за руку.

— Конечно, не поймают, милая.

Вдруг Сара снова нахмурилась:

— Ты обещаешь, что сожжешь все деньги, если что-то пойдет не так?

— Конечно, — ответил я и показал на камин, — сожгу прямо здесь. И в твоем присутствии.

Я спрятал деньги под нашей кроватью, затолкав мешок к самой стене и заставив его пустыми коробками и чемоданами, которые хранились там же.

В ту ночь мы допоздна смотрели новогодние телешоу. Сара подпевала артистам. У нее был высокий голос, немного резкий, но все равно очень милый и приятный. Мы пили безалкогольный газированный сидр, чтобы не навредить ребенку. В полночь мы чокнулись бокалами и пожелали друг другу всего самого лучшего в наступающем году.

Перед тем как заснуть, мы занялись любовью, медленно и аккуратно. Сара была сверху. Ее живот лежал на моем, ее груди ритмично двигались над моим лицом в такт нашим телам. Я нежно взял их в руки и начал ласкать соски кончиками пальцев, пока Сара не начала тихонько стонать. Прислушиваясь к ней, я подумал о ребенке… он был в Саре и ждал своего рождения… от этой мысли по моему телу пробежали мурашки… снова появилось то самое странное волнительное ощущение.

После секса Сара отдыхала, лежа на спине рядом со мной и держа мою руку у себя на животе.

Мы лежали под одеялом. В комнате было холодно. Оконные рамы с наружной стороны покрылись льдом.

Я слушал дыхание Сары, пытаясь угадать, спит она или нет. Она дышала медленно и глубоко, так что можно было подумать, что жена действительно спит. Но вместе с тем в ее теле чувствовалась какая-то напряженность, как будто она ждала, что вот-вот должно что-то произойти. Я осторожно погладил ее живот. Сара не отреагировала.

Я сам уже начинал засыпать. В полудреме я думал о мешке денег под нашей кроватью и о мертвом пилоте в темном самолете, вокруг которого был только снег, лед и сад, кишащий воронами…

Вдруг Сара повернулась ко мне и что-то прошептала.

— Что? — переспросил я и сделал над собой усилие, чтобы проснуться.

— Надо сжечь их, да? — спросила Сара.

Я приподнялся на локте и посмотрел на жену. В темноте я разглядел ее глаза, устремленные на меня.

— Такое нельзя скрыть. Это не может остаться безнаказанным, — добавила она.

Я нежно погладил Сару по волосам. Она была очень бледная, и мне показалось, что у нее жар.

— Успокойся, милая. Все будет хорошо. У нас все получится, — сказал я. — Я знаю, что надо делать.

Сара покачала головой:

— Нет. Мы же просто обычные люди, Хэнк. Нам никогда особенно не везло, мы не сильные, не смелые.

— Мы сильные, — ответил я и поднес руку к ее губам в знак того, чтобы Сара больше ничего не говорила. Потом я склонился и, вдыхая нежный аромат ее волос, тихо прошептал ей на ухо:

— Не волнуйся, нас не поймают.

Я не знаю, был ли я сам уверен тогда в том, что говорил. Конечно, страх был. Но это и естественно в такой ситуации. Да, нас еще ждали трудности. Все было не так просто, как я нарисовал в своем воображении. Был еще Джекоб, Луи, Карл, самолет, сотни других деталей, от которых исходила опасность и из-за которых мы могли попасть под подозрение. Да и, честно говоря, я просто должен был бояться только потому, что совершал преступление. Я никогда не делал ничего подобного… и, естественно, мне стало страшно. Я боялся даже не наказания, не чего-то конкретного, мне просто было страшно. Но отчетливо я это понял только сейчас, когда уже прошло время… тогда я не осознавал ничего… Тогда я считал себя счастливчиком, да, я был счастлив. И это перебивало все остальные ощущения и чувства… Наступил светлый праздник — Новый год. Мне было всего тридцать… у меня была любимая жена… скоро должен был родиться мой первенец. Я думал, что я в безопасности. Думал, что со мной ничего не может случиться… Мы с женой лежали рядом, закутавшись в теплое одеяло. Мы только что занимались любовью. Под кроватью у нас лежал мешок с миллионами долларов. Все было хорошо, даже отлично. А сейчас, оборачиваясь назад, я могу с уверенностью сказать, что тот момент был апогеем моей жизни, особой точкой отсчета… точкой, к которой стремилась вся моя прошлая жизнь и от которой начиналась будущая.

В тот момент ничто не могло бы меня заставить подумать, что мы еще понесем наказание за то, что совершили. Тогда наше преступление казалось мне незначительным, а наша удача — огромной.

Сара довольно долго молчала.

— Пообещай мне, — наконец тихо сказала она, взяв мою голову и положив ее себе на живот.

Я поцеловал живот, приблизился к лицу Сары и прошептал ей на ухо:

— Я обещаю тебе, что нас не поймают.

И мы заснули…

Глава 3

Я проснулся около восьми утра. Сара уже встала. Я слышал, как шумит вода в ванной, Сара принимала душ. Некоторое время я лежал под теплым одеялом и слушал шум воды. Было так уютно, что не хотелось вставать.

В доме моих родителей всегда, когда включали воду, начинали громко шуметь трубы. Когда я был ребенком, Джекоб как-то сказал мне, что это стонут и пытаются выбраться призраки, замурованные в стены. И я поверил брату. Однажды мои родители пришли домой довольно поздно. Они были пьяны и начали танцевать на кухне. Мне тогда было шесть или семь лет. Я проснулся от шума и побежал на кухню. Я застал их как раз в тот момент, когда они, обнявшись, наклонились в своем веселом танце и отец случайно, не рассчитав расстояния до стены, пробил в ней небольшую дырку. Это оказалось сделать не так сложно, так как стена, а вернее перегородка, была очень тонкой, из картона. Я, испугавшись, бросился в свою комнату и принес комок газеты, чтобы скорее заткнуть дырку и не дать призракам пробраться на свободу. Увидев меня, худого, испуганного, сонного ребенка в пижаме, судорожно засовывающего бумагу в дырку, родители рассмеялись. Они долго не могли остановиться, ведь зрелище это было действительно уморительное. Тогда впервые мне стало стыдно. Но теперь, спустя много лет, вспоминая то утро, я уже не злился на родителей за то, что они посмеялись надо мной. Теперь я чувствовал ностальгию по тем дням, еще в полудреме я понял, что очень скучаю по родителям, что мне искренне не хватает их. И я погрузился в легкий полусон… почему-то мне стало казаться, что в тот момент в доме были не мы с Сарой, а мои родители… мама, молодая, беременная была в душе, а папа ждал ее, лежа под одеялом на кровати в комнате, где царил полумрак зимнего утра, и слушал шум воды в трубах.

Я всегда старался вспоминать родителей молодыми. Как правило, вспоминал счастливые моменты начала их совместной жизни. Это даже были больше не воспоминания, а фантазии. Дело в том, что я родился незадолго до того, как хозяйство пошло на спад и все начало рушиться. Так что мои настоящие воспоминания были не такими уж и безоблачными и приятными. Когда я достиг сознательного возраста, родители уже начали довольно часто выпивать, и хозяйство таяло на глазах.

Когда я видел отца живым последний раз, он тоже был пьян. Однажды утром он позвонил мне в магазин. Он был как будто смущен и чем-то обеспокоен. Отец попросил меня заехать к нему, когда будет свободное время, и посмотреть его счета. Я, конечно, согласился, хотя сам, признаться, чувствовал некоторую неловкость. Однако одновременно с этим просьба отца в некоторой степени льстила мне. Дело в том, что он никогда раньше не просил моей помощи.

Вечером того же дня я прямо с работы поехал на ферму. У отца был небольшой кабинет, вход в который проходил через кухню. Так вот, следующие минут пятьдесят я провел, изучая финансовое состояние хозяйства. Отец хранил все чеки и счета в большой кожаной папке, в ней была куча разных бумаг, подсчетов и записей всех расходов. Практически все бумаги отец заполнял чернилами, а не карандашом, поэтому, если он делал ошибку, что, кстати, случалось довольно часто, ему приходилось все зачеркивать, из-за этого в бумагах творился ужасный беспорядок. Так что единственное, что я ясно понял после изучения этих документов, было то, что мои родители скоро окончательно потеряют ферму.

Я знал, что у родителей проблемы, но я даже представить не мог, что все зашло настолько далеко. Они были должны всем — компании, поставляющей электричество, воду и телефонную связь, страховой компании, доктору и правительству. Хорошо еще, что у них не было домашнего скота, потому что тогда они были бы должны платить еще и налог. Кроме этого, родители должны были заплатить за ремонт комбайна, еще у них был долг за топливо, зерно и удобрения. Лишь бегло просмотрев чеки, я понял, что родители никогда не смогут заплатить за все это… Но, к сожалению, было и еще одно, не менее серьезное обстоятельство. Мне на глаза попался чек, из которого следовало, что отец взял огромную ссуду в банке под залог дома и земли. Он взял слишком крупную сумму, не смог правильно распорядиться ею и потерял эти деньги. Срок платежа истекал через пару недель…

Прежде чем сказать об этом отцу, я внимательно изучил все бумаги, записал на отдельном листе все долги, расходы и доходы. Все это время отец сидел позади меня и наблюдал за моими вычислениями. Родители уже поужинали, и теперь отец пил виски. Дверь кабинета была открыта, я слышал, как мама мыла посуду на кухне. Когда я наконец положил карандаш и повернулся к отцу, он улыбнулся мне. Отец был крупным, грузным мужчиной с большим животом. Он уже начинал лысеть. Глаза у него были светло-голубые и на полном лице казались совсем маленькими.

— Ну что? — спросил он.

— Они лишат вас права выкупа заложенного имущества, — сказал я. — Сомневаюсь, что они дадут вам времени хотя бы даже до конца года.

Я был уверен, что отец ждал от меня такого ответа, он должен был знать, что все идет именно к такому финалу. Хотя, наверное, в глубине души он все равно надеялся, что я смогу найти какую-нибудь лазейку, что-нибудь такое, чего он, человек необразованный и несведущий, не знал и не мог использовать.

Выслушав меня, отец встал, подошел к двери, закрыл ее, снова сел на стул и поинтересовался:

— Что можно сделать?

Я развел руки в стороны:

— Думаю, мы уже ничего не можем сделать. Слишком поздно.

Отец нахмурился:

— Ты говорил, что можешь все просчитать. И даже высчитав все, ты не можешь помочь?

— Отец, у вас с мамой слишком много долгов. Шансов выплатить все — нет. А если не выплатить, банк заберет дом и землю.

— Они не заберут мою ферму.

— Ты был в банке? Разве они не…

— Банки, — фыркнул отец, — ты что, думаешь, что я отдам свою ферму какому-то банку?

И в этот момент я понял, что отец пьян. Нет, не сильно, конечно, но достаточно для того, чтобы он почувствовал приятную теплоту в венах, достаточно для того, чтобы притупить все чувства и затормозить реакцию на все происходящее.

— Выбора нет, — добавил я.

Отец отмахнулся.

— У меня куча вариантов, — сказал он, встал со стула и поставил на него свой стакан. — Ты видишь только эти чертовы цифры, а это ничто, это ничего не значит…

— Отец, — перебил я, — ты должен будешь…

Он покачал головой:

— Я ничего не должен.

Я замолчал.

— Я пошел спать, — сказал он. — Я еще не в кровати только потому, что думал, что ты сможешь что-нибудь придумать.

Я вместе с ним вышел из кабинета, пытаясь придумать, что сказать, ведь еще оставались вопросы, которые было необходимо обсудить как можно скорее. Например, вопрос о поиске нового жилья. Однако, признаться, я даже не предполагал, как начать этот разговор. Это был мой отец, но я не мог помочь ему… а только дать совет.

Мама уже перемыла всю посуду и теперь чистила кухонный стол. Я подумал, что она, должно быть, с волнением ждала окончания нашего разговора. Когда мы вышли из кабинета, мама уронила губку и пошла к нам навстречу. Отец прошел мимо нее, не сказав ни слова, и направился к лестнице, которая вела на второй этаж. Я было пошел за ним, но мама остановила меня.

— Нет, Хэнк, — шепотом произнесла она. — Все в порядке. Ему просто надо поспать.

Мама взяла меня под локоть и повела к двери. Она была хрупкой, но сильной женщиной, и если она хотела, чтобы кто-нибудь сделал что-либо, она умела недвусмысленно показать это. В тот день она явно дала мне понять, что мне пора домой.

Перед тем как я ушел, мы постояли пару минут на пороге. На улице моросил то ли дождь, то ли мелкий мокрый снег. Было довольно холодно. Мама включила фонарь на крыльце.

— Ты знаешь? — спросил я.

Мама кивнула в ответ.

— Вы говорили о том, что теперь делать?

— Мы уже все решили, — тихо ответила она.

Ее спокойный тон и протест отца заставили мое сердце сжаться. Мне показалось, что они даже не понимают масштабности проблем, с которыми им пришлось столкнуться.

— Мам, дела плохи, — сказал я, — нам придется…

— Все будет хорошо, Хэнк. Все обойдется.

— Мы с Сарой можем дать вам пару тысяч, можем взять ссуду на свое имя. Я поговорю с кем-нибудь в банке, и мы обязательно что-нибудь придумаем.

Мама покачала головой.

— Мы с отцом не хотим, чтобы вы приносили какие-нибудь жертвы. Не волнуйся, все будет хорошо, — добавила она, улыбнулась и подставила мне свою щеку.

Я поцеловал ее, она открыла дверь. Я понял, что мама больше не хочет говорить о произошедшем и помощи моей не примет. Она прогоняла меня…

— Будь осторожен. Скользко, — сказала она напоследок.

Дождь барабанил по машине. Я сел за руль. Фонарь на крыльце погас, как только я захлопнул дверцу.

На следующее утро я с работы позвонил отцу. Я предложил ему приехать в город, чтобы мы вместе сходили в банк и поговорили с менеджером. Отец отказался. Он поблагодарил меня за беспокойство, добавил, что, если ему понадобится моя помощь, он сам ко мне обратится. Отец заверил, что у него все под контролем и положил трубку.

Это был наш последний разговор. Через два дня родители погибли.

Сара выключила воду, и, как будто чтобы заполнить внезапную тишину, в голове прозвучал тихий голос: ты забыл съездить на кладбище.

Было первое января… это означало, что мы с Джекобом впервые за многие годы не навестили могилы родителей в канун Нового года. Теперь все мои мысли были заняты вопросом о том, насколько важен был этот пропуск. Я думал о том, что мысли о родителях, память о них важнее самого посещения кладбища. Признаться, я не мог найти ни одной причины, по которой наше присутствие на кладбище обязательно в определенный день. Разве этот ритуал мог что-то изменить? Кому от этого было лучше? И, в конце концов, задержка в один день вряд ли так важна. Мы с Джекобом могли бы съездить на кладбище вечером, всего лишь на двадцать четыре часа позже, чем обещали. Я был уверен, что, учитывая сложившиеся обстоятельства, отец простил бы нам опоздание.

Однако буквально секунду спустя я вдруг осознал, насколько был важен ритуал посещения могил родителей. Насколько было важно то, что раз в год мы с братом выделяли один и тот же день специально для того, чтобы почтить память отца и матери. Этой традиции был уже не один год. И все это время нам удавалось оградить этот день от всех посторонних дел… Так было до вчерашнего дня.

Итак, я начал думать о том, как можно искупить нарушение традиции. Пожалуй, единственное, что пришло мне сейчас в голову — так это увеличить количество посещений кладбища в следующем году. Когда Сара вышла из ванной, я думал о том, что надо будет ездить к родителям каждый месяц.

Кроме желтого банного полотенца на голове, на Саре ничего не было. У нее так набухла грудь, что смотрелась даже как-то нелепо и смешно на ее миниатюрной фигуре. На фоне бледного тела ярко выделялись темно-вишневые соски.

Она придерживала рукой полотенце, чтобы то не упало. Все ее тело казалось каким-то неуклюжим и неповоротливым. Однако, несмотря на это, в ней все еще оставалась грация, грация женщины, носящей восьмимесячного ребенка.

Сара медленно, вперевалку, подошла к окну и раздвинула шторы. Комнату наполнил серый свет. На улице было облачно и, должно быть, холодно. На деревьях не было ни листочка, все вокруг погрузилось в зимнюю серость и мрачность.

Я закрыл глаза. Сара взглянула на кровать и, наверное, подумала, что я еще сплю. Она сняла с головы полотенце, наклонилась и начала вытирать волосы. Я украдкой наблюдал за женой. Очертания ее тела были особенно четкими на фоне тусклого утреннего света, падающего на нее из окна.

— Мы забыли съездить на кладбище, — сказал я.

Сара удивленно посмотрела на меня. Она все еще стояла, наклонившись вперед и опустив голову. Потом она еще пару раз быстро провела полотенцем по волосам, выпрямилась и обернула полотенце вокруг себя.

— Можете съездить сегодня вечером, — предложила она, — после того, как ты вернешь деньги в самолет.

Сара подошла ко мне и прилегла на край кровати, опираясь на локти. Я присел, чтобы лучше видеть ее. Жена посмотрела на меня и приложила руку к губам.

— Боже мой, — воскликнула она, — ты весь в крови.

Я дотронулся до лба. Шишки, как ни странно, почти уже не было. Но вместо нее я почувствовал корку запекшейся крови, которая покрыла практически весь лоб.

— Видимо, ночью шла кровь, — заметил я.

— Больно?

Потрогав рану, я покачал головой:

— Почти не чувствуется.

Сара кивнула, но ничего больше не сказала.

— Представь, если бы она клюнула меня в глаз.

Сара пододвинулась ближе и осмотрела рану. На ее лице было какое-то странное, рассеянное выражение. Наверное, она думала о чем-то, явно не связанном с моей раной.

— Ты должен сказать Джекобу, что собираешься вернуться к самолету. Может, ему стоит поехать с тобой.

— Зачем?

— Так будет лучше. А то не хватало еще, чтобы он или Луи случайно проезжали по той дороге и заметили твою машину в парке. Они могут подумать, что ты что-то задумал и хочешь их обмануть.

— Они не увидят. Я съезжу туда и успею вернуться прежде, чем кто-нибудь из них проснется.

— Хэнк, это простая предосторожность. Мы должны предугадывать возможные события заранее и предотвращать нежелательные.

Я подумал над словами жены и кивнул. Сара внимательно на меня смотрела, как будто ждала, что я начну спорить. Когда она поняла, что я не собираюсь этого делать, она нежно погладила меня под одеялом.

— Мы не скажем ему, что вернули часть денег, — произнесла она. — Ты спрячешь их в куртку и один сходишь к самолету.

— Хочешь сказать, что он может потом съездить туда и украсть эти деньги?

— Почему нет? Джекоб обычный человек… он вполне может поддаться такому соблазну. Или он может рассказать об этом Луи. А тот точно украдет деньги, — заметила Сара и взбила руками волосы, которые, мокрыми, казались темнее, чем были на самом деле. — Мы можем быть спокойны, только если ни Луи, ни Джекоб не будут знать об этом. А мы должны быть уверены, что деньги останутся в самолете, потому что только при таком условии будем в безопасности.

Сара сжала мою руку:

— Хорошо?

— Хорошо, — ответил я.

Она улыбнулась, повернулась и поцеловала меня в нос. Я почувствовал запах ее шампуня, кажется, он был цитрусовым.

В ответ я поцеловал Сару в губы.

Я встал и направился в душ. Сара надела темно-зеленое платье для беременных и пошла готовить завтрак.

Я включил воду и, пока она нагревалась, подошел к зеркалу, чтобы посмотреть, что у меня там со лбом. В центре раны красовалась небольшая дырка, размером с угревой рубец. Вокруг ранки запеклась кровь. Я смотрел на себя в зеркало до тех пор, пока оно не начало запотевать. Тогда я снял пижаму. Странно, но я почувствовал какую-то тяжесть в теле…

Прежде чем залезть в душ, я заметил, что в ванной не было ни одного полотенца. Когда я открыл дверь, я увидел Сару. Она стояла спиной ко мне. Перед ней на полу лежал пустой мешок, а деньги были разложены на ковре.

Услышав, что я вошел в комнату, она оглянулась на меня и, как будто виновато, улыбнулась. Когда я увидел эту улыбку, у меня мелькнула подозрительная мысль. Я понимал, что это глупость, так как не ожидал увидеть жену в спальне, раскладывающую деньги, я думал, что она внизу на кухне. Мне сразу же стало стыдно, и появилось ощущение, что я незаслуженно обвинил и заподозрил в чем-то Сару.

— Мне нужно полотенце, — сказал я.

Я, абсолютно голый, стоял на пороге комнаты. Честно говоря, я чувствовал себя неловко, так как вообще не любил ходить по дому раздетым, даже когда оставался один, не говоря уж о присутствии жены. Я стеснялся своего тела, без одежды я чувствовал себя некомфортно и как будто незащищенно. А Сара, как ни странно, наоборот, любила ходить голышом, особенно летом.

— О, Хэнк, — ответила она, — прости. Я забыла принести тебе полотенце.

Однако, сказав это, она с места не встала. В обеих руках она продолжала держать по пачке денег.

Я уже было шагнул в коридор, но остановился и спросил:

— А что ты делаешь?

Она кивнула в сторону мешка:

— Я хотела убедиться, что они лежат не по порядку.

— По порядку?

— Если эти деньги украли из банка, то купюры должны быть новыми. Кроме того, там обычно их складывают по порядку, по номерам серий. Если бы это было так, мы бы не смогли тратить эти деньги.

— Ну и что? Как они лежат?

Сара покачала головой:

— Деньги старые.

Я посмотрел на деньги, они были разложены на полу и аккуратно разделены на стопки, в каждой стопке по пять пачек.

— Тебе помочь сложить деньги обратно?

— Нет, — ответила Сара, — я считаю их.

— Считаешь?

Она кивнула.

— Но мы уже пересчитали их. Джекоб, Луи и я пересчитали деньги вчера вечером.

Сара пожала плечами:

— Я сама хочу это сделать.

Когда я вышел из душа, Сара уже была внизу. Я слышал, как она чем-то занималась на кухне. Я подошел к кровати, наклонился, отодвинул один пустой чемодан. Мешок лежал на месте, точно так же, как я его оставил прошлой ночью.

Я пододвинул чемодан на место, оделся и пошел завтракать.

После того как мы поели, я позвонил Джекобу и сказал ему, что надо снова съездить к самолету.

— К самолету? — переспросил Джекоб. Судя по голосу, он только что проснулся и его явно мучило похмелье.

— Нам надо вернуться и проверить, не оставили ли мы там какие-нибудь улики, — пояснил я.

Я звонил из кухни. Сара сидела рядом, вязала свитер малышу и слушала наш разговор. Деньги, которые я отсчитал прошлой ночью, лежали на столе перед женой.

— А что мы могли там оставить? — поинтересовался Джекоб.

Я представил его в этот момент. Сонный, небритый, он, наверное, лежал на кровати, в своей небольшой квартире. Скорее всего, он еще был одет, точнее, он вообще вряд ли раздевался этой ночью. В комнате, должно быть, было темно и пахло пивом.

— Мы вели себя неаккуратно, — ответил я. — Надо вернуться и проверить, все ли в порядке.

— Думаешь, мы могли все-таки что-то оставить?

— Например, Луи бросил там банку из-под пива.

Джекоб явно устал и говорил тихо и медленно:

— Банку из-под пива…

— Да, кроме того, я трогал покойника. Надо положить пилота так, как он лежал до нашего прихода.

Джекоб вздохнул.

— И я мог измазать кровью пол в самолете.

— Кровь?

— Да, из раны на лбу. Сам знаешь, по образцу крови вычислить человека проще, чем по отпечаткам пальцев.

— Господи, Хэнк, никто и не заметит пары капель крови.

— Нельзя рисковать.

— Я не собираюсь идти всю…

— Мы вернемся, — перебил я брата, повышая голос. — Я не буду рисковать деньгами из-за твоей лени.

Эти слова я сказал еще более сердито и раздраженно, чем собирался. И это немедленно произвело соответствующее впечатление на обоих моих слушателей. Сара удивленно посмотрела на меня. Джекоб замолчал.

Я улыбнулся Саре, чтобы успокоить ее и показать, что все в порядке. Она продолжила вязать.

— Я заеду за тобой, — сказал я Джекобу, уже немного спокойнее. — А после мы съездим на кладбище.

Джекоб зевнул, потом этот звук перешел в стон, который, в свою очередь, через пару секунд обратился в слова:

— Хорошо…

— Через час, — уточнил я.

— Позвонить Луи?

Я засомневался и посмотрел на жену, которая уже почти закончила вязать желтый маленький свитерок. Честно говоря, у меня не было никакого желания провести утро в компании с Луи.

— Не стоит, — ответил я. — Ему можно не ездить.

— Но можно я ему сообщу, что мы поедем?

— Конечно, — ответил я. — Это же общее дело. Самое худшее сейчас — это начать скрывать что-то друг от друга. У нас не должно быть секретов.

Мы с Сарой никак не могли придумать, как спрятать на мне деньги так, чтобы Джекоб их не заметил. Было пятьдесят пачек, это все равно что пытаться спрятать на мне пятьдесят небольших книг. Мы набили деньгами карманы, засунули несколько пачек в рукава, в носки, за пояс. Конечно, со стороны было заметно, что я явно пополнел в определенных местах. И даже несмотря на это, у нас осталась еще пара пачек, для которых мы никак не могли найти более менее подходящего места.

— Что-то я сомневаюсь, что это сработает, — наконец сказал я.

Мы все еще находились на кухне. Я был в куртке, мне становилось жарко. Одежда, набитая деньгами, казалась особенно тяжелой. Двигаться было крайне неудобно, я чувствовал себя каким-то роботом.

Чтобы не оставлять отпечатков на деньгах, мы с Сарой были в перчатках.

Сара стояла в нескольких шагах и внимательно смотрела на меня. По выражению ее лица было ясно, что ей совсем не нравилось то, что она видела.

— Может, тебе просто взять мешок.

— Мешок? — переспросил я. — Я не могу нести деньги в мешке. Что я скажу Джекобу?

Я расстегнул куртку. Три пачки сразу же выпали из наших незатейливых тайников. Сара наклонилась и подняла деньги.

— Может быть, тогда просто вернем немного меньше, чем пятьсот тысяч? — предложил я.

Жена проигнорировала мои слова.

— Я знаю, что надо делать, — заметила она и быстро пошла в комнату.

Я остался ждать ее на кухне. Наверное, я напоминал набитое чучело. У меня даже руки не сгибались.

Сара вернулась через пару секунд, держа в руках небольшой рюкзак.

— Это для переноски детей, — объяснила она и протянула мне рюкзак. Это был нейлоновый рюкзачок фиолетового цвета с рисунком динозавра. Саре он очень нравился.

— Я выбрала его по каталогу, — добавила она.

Я снял куртку, надел рюкзак и ослабил лямки так, чтобы он оказался на животе. Сара сложила деньги в полиэтиленовый пакет для мусора, чтобы было в чем оставить их в самолете, и положила его в рюкзак. Я надел куртку и застегнул ее. Конечно, живот у меня явно увеличился, но дутая куртка довольно сносно это скрывала.

— Выглядишь немного потолстевшим, — улыбнулась Сара, тыкая меня в живот, — но Джекоб вряд ли скажет что-нибудь по этому поводу.

— Потолстевшим… я выгляжу как беременная женщина, — сказал я. — Как ты.

Ашенвилл — маленький и далеко не самый симпатичный городок. В нем всего две улицы. Одна — Главная, а вторая называлась Тайлер. Эти улицы пересекались примерно под прямым углом и разделяли город на четыре небольших округа. В каждом округе было свое муниципальное учреждение — ратуша, продуктовый магазин «Рекли», храм Святого Иуды и Ашенвиллский банк. Весь остальной город — это однообразные одно- или двухэтажные постройки, налепленные по обеим сторонам улиц: полицейский участок, пожарная служба, небольшая бакалейная лавка, газовая служба, аптека, закусочная, магазин скобяных товаров, прачечная, две таверны, магазин для охотников, пиццерия.

Все дома были обветшалого серого цвета, который всегда нагонял тоску и грустные мысли. Краска, которой когда-то были покрашены дома, давно облупилась. Между оконными рамами жители, как правило, набивали газет. Наличники на большинстве домов покривились, ставни скрипели от сильного ветра, в некоторых крышах зияли черные дыры, кое-где залатанные шифером. Словом, атмосфера и обстановка в городе была крайне пессимистичной.

Доход этого бедного городишки держался на фермерском хозяйстве. Свой расцвет он пережил лет шестьдесят назад, до наступления кризиса. С 1930 года город начал потихоньку увядать. Численность населения уменьшалась с каждым годом, фермы разорялись, земли пустовали. Постепенно жизнь здесь начинала замирать.

Я подъехал к магазину скобяных товаров, над которым снимал квартиру Джекоб, примерно в половине десятого. Весь город еще спал. По дороге мне встретились лишь пара пешеходов.

На улице сверкали разноцветные огоньки, все было украшено игрушечными Санта-Клаусами, снеговиками, северными оленями и другими рождественскими украшениями.

Джекоб ждал меня на улице вместе с Мери Бет. Увидев его, я вздохнул с облегчением — мне не пришлось подниматься к нему. Я очень не любил бывать у брата. Его жилище каждым своим сантиметром напоминало о материальной несостоятельности своего хозяина, а мне было крайне неприятно осознавать это. Джекоб жил в нищете: плохое освещение, поломанная мебель… объедки на столе. От мысли, что брат живет в этой квартире, ест и спит там, я чувствовал нечто среднее между жалостью и презрением. Должен сказать, это одно из самых неприятных чувств, которое я испытывал в своей жизни.

Пару раз я пытался помочь брату. Но, к сожалению, мои попытки ни к чему хорошему не привели. Последний раз это было семь лет назад, как раз после несчастного случая с родителями. Я предложил ему временную работу шофера службы доставки продуктового магазина.

Когда мы были детьми, нам часто привозили продукты на дом. Тогда водителем такой машины был какой-то странный, медлительный крупный мужчина с монголоидными чертами лица. Он с трудом объяснялся по-английски; постоянно жестикулировал и кивал головой. И никто никогда не понимал, что он пытался сказать. Все это было так давно, я уже и забыл про этого чудака, но только не Джекоб. Он почему-то прекрасно это помнил, и когда я предложил ему эту работу, брат ужасно разозлился и накричал на меня, сказал, чтобы я убирался из его дома и больше никогда не приходил. В то мгновение мне даже показалось, что он хотел ударить меня, но сдержался.

— Я просто хотел помочь тебе, — сказал я.

— Помочь? — презрительно усмехнулся Джекоб. — Знаешь, как ты можешь помочь мне? Оставь меня в покое, Хэнк. Отстань от меня.

Вот так заканчивались практически все мои попытки помочь брату.

Джекоб посадил собаку на заднее сиденье, а сам сел рядом со мной. Он тяжело дышал через открытый рот, как будто только что пробежался по лестнице. В руках он держал пластмассовый стаканчик с кофе. Усевшись поудобнее, Джекоб достал из кармана завернутый в жирную бумажную салфетку сэндвич, щедро приправленный кетчупом, и сразу же начал его есть.

Мы выехали на дорогу. Я наблюдал за братом, пытаясь оценить его состояние. На Джекобе была его красная куртка, яркий цвет которой сильно подчеркивал бледность его лица. Он явно не брился и не расчесывался, очки его были заляпаны грязью.

— Ночью вы праздновали с Луи? — спросил я.

Все это время я чувствовал тяжесть рюкзака на животе. Куртка, которая прикрывала его, даже касалась руля. Мне казалось, что это было слишком заметно. Я еле-еле сдерживался, чтобы часто не смотреть на свой живот.

Джекоб кивнул и ничего не сказал, потому что его рот был набит едой.

— Хорошо повеселились?

Он снова кивнул и вытер рот рукавом.

— Где были?

Джекоб прожевал и глотнул кофе. Я заметил, что от кофе даже не шел пар, значит, он был уже холодным. От этой мысли мне снова стало не по себе.

— В развлекательном центре в Метаморе, — ответил Джекоб.

— Ты, Луи и Нэнси?

Он кивнул, и мы замолчали. Мери Бет вытянул морду вперед и положил ее на плечо Джекобу. Мы уже выехали за черту города и направлялись на запад. Вдалеке показалась крыша старого амбара Дуайта Педерсона.

Утро было тихим и серым, температура едва ли была ниже нуля. Если пошел бы снег, как обещали синоптики, стало бы влажно и слякотно.

Я хотел было заговорить, но передумал. Джекоб доел свой сэндвич, скатал салфетку в шарик и положил ее на бардачок. Я брезгливо взглянул на нее.

Было кое-что, о чем я хотел спросить брата, но боялся, что он может неправильно меня понять. Наконец, я собрался с мыслями и спросил:

— Как думаешь, Луи рассказал Нэнси?

Джекоб пожал плечами и спокойно ответил:

— Да оставь ты его в покое.

Я посмотрел на брата, надеясь понять что-нибудь по выражению его лица, но Джекоб смотрел в окно.

Я выехал на обочину и остановил машину. Пес соскочил с сиденья.

— Он сказал ей, да?

В этот момент мы оказались где-то около того места, где вчера считали деньги. Поблизости не было никаких домов, на дороге не было ни одной машины, вокруг было пустынно.

Джекоб посмотрел на меня. Он выглядел очень уставшим.

— Хватит тебе, Хэнк. Давай уже поедем и разделаемся со всем поскорее.

Я завел машину и отъехал немного от дороги. От резкого движения Мери Бет отбросило назад. Он, взвизгнув, упал на сиденье.

Ни я, ни Джекоб не обратили на собаку никакого внимания.

— Рано или поздно ему все равно придется рассказать, ведь так? — спросил Джекоб. — Как, по-твоему, он будет пользоваться своей долей денег, не объясняя ничего Нэнси?

— Ты хочешь сказать, что она уже все знает? — поинтересовался я и глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки, потому что почувствовал, что в моем голосе проскальзывают нотки паники.

— А ты что, ничего не говорил Саре?

— Конечно, нет.

Джекоб внимательно посмотрел на меня, как будто ждал, что я передумаю и изменю ответ.

— Так он сказал ей или нет? — снова спросил я.

Джекоб продолжал смотреть на меня. Мне показалось, что он задумался о чем-то.

— Я ничего не знаю, — наконец ответил он и отвернулся к окну.

Я ждал. Я был уверен в том, что Луи все уже рассказал Нэнси.

Точно так же, как и я рассказал все Саре. И Джекоб знал это. Я думал о том, насколько важным и серьезным может быть то, что Джекоб солгал мне, я солгал ему в ответ, при том, что мы оба знали правду и прекрасно понимали, что происходит. На секунду эта ситуация показалась мне смешной, и я улыбнулся.

Джекоб махнул рукой в сторону дороги.

— Поехали, — сказал он. — Пора заканчивать с этим.

Мы ехали той же дорогой, что и вчера вечером — сначала переехали мост через Андерс-Крик, потом проехали мимо фермы Дуайта Педерсона. У дома Педерсона сидела собака, колли. Она залаяла на машину, когда мы проезжали мимо. Мери Бет залаял ей в ответ, да так громко, что мы с Джекобом даже вздрогнули от неожиданности. Потом пес завилял хвостом и посмотрел в окно на оставшуюся позади собаку.

Когда мы доехали до места, я поставил машину рядом с сугробом, в который вчера влетел Джекоб.

Честно говоря, я был шокирован, увидев следы, которые мы оставили после себя прошлой ночью. Целая тропа вела прямо от дороги в лес. Любой, даже просто проезжающий мимо человек абсолютно точно заметил бы ее. А слева от дороги тонкая тропа лисьих следов вела к ферме Педерсона.

— Ты здесь оставишь машину? — поинтересовался Джекоб. — Прямо на таком видном месте?

Я быстро обдумал слова брата. Да, он, конечно, прав. Но у меня тоже не было других вариантов.

— А ты знаешь, где здесь можно спрятать машину? — спросил я.

— Мы могли бы доехать до входа в парк и оставить ее снаружи.

Я покачал головой. Об этом варианте я уже подумал и понял, что он не подходит. Я тут же вспомнил все причины, по которым я отклонил этот вариант:

— Во-первых, ворота закрыты, — сказал я. — Кроме того, мы можем заблудиться, если попытаемся найти самолет без вчерашних следов.

Джекоб взглянул в сторону моста:

— Мне все равно кажется, что оставлять здесь машину опасно.

— Но вчера-то оставляли.

— Вчера мы не знали, что там, в лесу.

— Джекоб, не волнуйся, все нормально. Мы быстро. Одна нога здесь, другая там.

— Может, ее все же стоит отогнать?

Я заметил, что Джекоб начал потеть, его лицо уже покрылось испариной. Только тогда я понял, что он вовсе не переживает за то, что кто-то может увидеть машину. Он просто не хотел идти к самолету, потому что, видимо, помнил, что эта прогулка — не из легких, а сил у Джекоба явно не было.

— Ты слишком много выпил прошлой ночью, — заметил я, — да?

Джекоб проигнорировал мой вопрос. Он вытер лицо рукавом куртки. На рукаве осталось темное пятно.

— Вчера была моя машина, — сказал он, — сегодня — твоя. Это может привлечь внимание.

Я отстегнул ремень, собираясь выйти из машины, и сразу же почувствовал вес рюкзака на животе. Вспомнив о деньгах, я вдруг подумал, что если Джекоб не пойдет, будет даже лучше. Я посмотрел на брата. Щека у него была измазана кетчупом.

— Вот что мы сделаем, — произнес я. — Ты останешься здесь. А я пойду к самолету, проверю все там, уберу улики и вернусь как можно скорее. Если, пока меня не будет, кто-нибудь поедет мимо, сделай вид, что ты чинишь машину.

— А если остановятся помочь?

— Поговоришь.

— О чем? О чем, черт возьми, мне разговаривать здесь с незнакомыми людьми? — спросил Джекоб тонким голосом. Правда, я не понял, с чем было связано изменение его голоса — то ли с усталостью, то ли он так хотел выразить свое недовольство.

— Ну скажешь, что у тебя все в порядке, что ты все уже починил.

— А если заметят следы? — не унимался Джекоб и махнул рукой в сторону леса.

— Я возьму собаку с собой. Если кто-нибудь спросит, скажешь, что Мери Бет убежал и мы с Луи пошли его искать.

— Нет, если кто-нибудь приедет, у нас будут большие проблемы. Когда найдут самолет, они обязательно вспомнят о нас.

— Когда найдут самолет, если его вообще найдут, уже будет весна. Все уже сто раз про нас забудут.

— А если снова приедет шериф?

Я нахмурился. Честно говоря, я вообще пытался не думать о Карле.

— Он не приедет, — ответил я, пытаясь сохранять спокойствие и самообладание. — Ему пришлось работать допоздна прошлой ночью, так что я гарантирую, что сейчас он еще спит.

— А если нет?

— Если он приедет, скажешь, что мы что-нибудь здесь потеряли прошлой ночью. Скажи, что я уронил свою шляпу и мы вернулись за ней.

— Вчера ты упрекал меня за то, что я рискую. А сейчас мне кажется, что ты рискуешь гораздо больше.

— Это оправданный и необходимый риск, Джекоб. Это совсем другое.

— Я не понимаю, зачем, в чем такая острая необходимость этого риска?

Я пожал плечами и постарался ответить как можно спокойнее:

— Ну, если хочешь, мы можем сжечь деньги прямо сегодня. И мне не придется никуда ходить.

— Нет, я не хочу жечь деньги, я хочу их оставить.

— Значит, я пойду. У тебя есть выбор — можешь остаться здесь и сторожить машину, а можешь пойти со мной.

Джекоб довольно долго молчал, пытаясь найти какой-нибудь третий вариант. Но это ему не удалось:

— Я остаюсь.

Я надел шерстяную шапку, которая была подобрана под темно-синий цвет куртки, и перчатки. Потом я взял ключи от машины и положил их в карман.

Мери Бет бежал впереди. Временами пес убегал далеко, так, что я не видел его, потом возвращался, весь в снегу, и крутился вокруг меня, высунув язык. Сделав пару кругов, он снова убегал. Я шел за ним. Свежий холодный воздух придавал мне сил, идти было довольно легко и даже приятно.

До того самого яблочного сада я дошел примерно минут за пятнадцать. Я остановился на пару секунд и осмотрелся. Самолет по-прежнему лежал в середине воронки. Вокруг него остались наши следы.

Поднялся ветер. Ветви деревьев зашумели от его порывов. Потянуло влажностью, мне показалось, что погода меняется. Я посмотрел на небо. Оно было затянуто тяжелыми снеговыми облаками. Судя по ним, в ближайшие часы точно должен был пойти снег.

Вороны по-прежнему сидели на деревьях. Сначала я даже не заметил их, но как только я подошел чуть ближе к самолету, я увидел, что они повсюду. Птицы перелетали с ветки на ветку, с дерева на дерево и каркали, как будто ругались друг с другом или спорили о чем-то.

Я шел к самолету, придерживая рюкзак рукой. Собака бежала рядом.

Дверь самолета была открыта. Она висела на петлях так же, как я оставил ее вчера. На снегу я заметил небольшую круглую ямку — это след от мешка, который я выбросил из самолета.

Мери Бет бегал вокруг самолета и принюхивался.

Я подошел к двери, заглянул внутрь, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и только потом залез в салон. Я торопился. Меня мучили мысли о том, что Джекоб сидел в моей машине и что произойдет, если он сделает что-то не так. Вдруг я почувствовал то же самое неестественное тепло, тот самый запах… и сразу же вспомнил о птице.

Я посмотрел на пилота. Он по-прежнему сидел на том же месте и в той же позе, в которой я оставил его вчера. Он сидел, откинувшись на кресло, его пустые глазницы смотрели наверх, руки безвольно висели. На лице у него было то же самое печальное и скорбное выражение. Кости вокруг глаз стали видны еще отчетливее, видимо, птицы еще клевали беднягу после того, как мы ушли. На лице пилота застыла струйка запекшейся крови. Между губами торчал опухший и темный язык.

Я ударил рукой по фюзеляжу самолета и крикнул:

— Эй! Убирайтесь отсюда!

Мой голос эхом разнесся по салону самолета. Я прислушался. Мери Бет подбежал к двери и начал обнюхивать ее. Пес тихонько заскулил, но заглянуть в самолет не решился.

— Эй! — снова крикнул я и топнул ногой.

Я подождал немного. Ничего не произошло. Убедившись, что я — единственное живое существо в самолете, я наклонился и стал внимательно осматривать пол, чтобы удостовериться, что на нем не остались капельки моей крови. Ничего не найдя, я пошел к пилоту.

Я шел медленно, думая, куда лучше положить деньги. Сначала я хотел просто положить их на кресло второго пилота, но когда подошел ближе, понял, что это не самая лучшая идея. Ведь если бы деньги лежали на этом кресле, то при столкновении самолета с землей, они обязательно упали бы. Значит, надо было положить их в ноги к пилоту, а еще лучше затолкать их подальше, ближе к носу самолета, чтобы нашедшие подумали, что деньги были там спрятаны.

Расстегнув куртку, я достал деньги из рюкзака. Полиэтиленовый пакет, в котором лежали деньги, я сначала протер перчатками, чтобы на нем не осталось никаких отпечатков пальцев. И только после этого наклонился, положил сверток на пол и начал проталкивать его вперед, за сиденье.

От всей этой работы я вспотел. На спине появились холодные капельки пота. Это было не самое приятное ощущение.

После того как я, наконец, затолкал деньги так далеко, насколько это было возможно, я поднялся, взял пилота за плечи, наклонил его вперед. Голова бедняги бесчувственно ударилась о панель управления. От удара кровавая сосулька откололась, упала на пол и разбилась на мелкие кусочки.

Я глубоко вздохнул, сделал шаг назад и распрямился, насколько это мне позволила высота металлического потолка. Пару секунд я стоял и прокручивал в голове то, что сделал, что мог не заметить или не учесть. Итак, я проверил, нет ли моей крови на полу, вернул деньги, положил тело пилота так, как оно лежало с самого начала. Все, кажется, ничего не забыл.

Я застегнул куртку, развернулся, сделал один шаг к выходу и замер на месте. Две птицы сидели на полу в салоне, прямо напротив двери, и внимательно смотрели на меня. Как ни странно, мне вдруг показалось, что я заметил их раньше, просто не обратил внимания. Еще тогда, когда я поворачивал тело пилота, две маленькие тени скользнули в полумраке самолета. Честно говоря, мне стало жутко…

Они сидели неподвижно и смотрели прямо на меня.

Я махнул на них рукой и крикнул:

— Пошли прочь!

Одна ворона сделала пару шагов к двери, вторая — не тронулась с места.

Очень медленно я шагнул вперед. Первая птица быстро поскакала к двери. На самом пороге она остановилась и посмотрела на меня. Она сидела так, что на ее перья падал свет, от которого они светились и отливали каким-то металлическим оттенком. Вторая ворона замахала крыльями и начала крутить головой из стороны в сторону, как будто хотела напугать меня. Потом она начала каркать. Эхо повторило ее крик. Как только все стихло, птица сложила крылья и шагнула в мою сторону.

— Пошла отсюда! — закричал я.

Первая ворона, та, которая сидела ближе к двери, каркнула и вылетела наружу. Вторая осталась на месте и смотрела на меня.

Я шагнул вперед, громко топнув ногой.

Птица отскочила назад и снова распахнула крылья.

Я подождал пару секунд.

— Все, я ухожу, — сказал я, как идиот, сам себе и медленно пошел к двери.

Птица отошла вглубь салона. Крылья она все еще держала расправленными. Я продвигался к двери медленно, согнувшись из-за низкого потолка, и громко шаркая ногами.

Когда я дошел до двери и, чтобы не спускать глаз с вороны, вылез наружу спиной вперед. Птица подняла крылья еще выше и повернула голову, наблюдая за мной.

— Я ухожу, — снова сказал я и прыгнул в снег.

Как и вчера, после самолета мне показалось, что на улице все стало будто светлее и ярче.

Навалившись плечом на дверь, я попытался закрыть ее. Издав громкий, неприятный скрип, дверь поддалась.

Мери Бет куда-то убежал. Его следы вели в сторону дороги. Я пару раз громко позвал пса. Мери Бет не вернулся. Я подумал, что он, наверное, уже в машине с Джекобом.

Как только я сделал пару шагов в сторону дороги, я неожиданно для себя заметил, что в саду что-то изменилось, что-то явно было не так. И только подойдя к краю поляны, я понял, в чем дело. Это был снегоход. Он с глухим гулом приближался ко мне со стороны дороги.

Я остановился и прислушался, пытаясь понять, что происходит. Ветер уже стих, потеплело, и, когда я посмотрел на небо, я обнаружил, что уже начало проясняться, кое-где уже даже виднелось голубое небо, так что я сделал неутешительный вывод, что обещанного снегопада, скорее всего, не будет.

Постепенно шум снегохода становился все громче и громче. Вороны на деревьях начали каркать.

Я бросил последний взгляд на самолет и побежал.

На бегу я старался прислушиваться к шуму снегохода, но, признаться, у меня это плохо получалось. Все, что я слышал, — это собственное дыхание, шуршание куртки и скрип снега под ногами; эти звуки, естественно, заглушали шум мотора снегохода. Снег был скользким, налипал на ботинки, которые заметно потяжелели. В итоге устал я довольно быстро. Так что, когда я был примерно в половине пути от дороги, я замедлил бег и пару минут просто шел. И как только я приостановился, тут же услышал шум снегохода. У меня появилось ощущение, что сейчас он совсем рядом, где-то справа, за соседними деревьями.

Я шел, внимательно прислушиваясь к окружающим звукам. Залаял Мери Бет. Пройдя примерно ярдов тридцать, я глубоко вздохнул и снова побежал.

Сначала я увидел машину, свой темно-зеленый фургон, припаркованный у обочины дороги. В первые секунды машина показалась мне тенью среди деревьев, и только когда я приблизился на достаточное расстояние, фургон принял привычные четкие очертания. Потом я увидел брата, стоявшего у машины, как огромный красный сигнальный знак. Рядом с ним стоял мужчина, он казался ниже Джекоба. Присмотревшись, я понял, что этот человек не стоял, а сидел на снегоходе. Мотор снегохода был включен, и вокруг Джекоба и незнакомца образовалось серое облако выхлопного газа.

Человек на снегоходе был невысоким и худым. Приглядевшись повнимательнее, я увидел, что это пожилой мужчина, который был одет в оранжевую охотничью куртку.

Практически сразу я узнал в этом человеке Дуайта Педерсона. На плече у него было ружье.

Как только я узнал, кто это, я приостановился и снова сменил бег на спокойный шаг. До дороги мне еще оставалось ярдов тридцать, но я подумал, что если Джекоб и наговорил чего лишнего и наломал дров в разговоре со стариком, то мое появление из леса, да еще и всего взмыленного и бегущего, только усугубит эффект. Так что я решил, что надо отдышаться и подойти к ним спокойно, как будто я просто прогуливался. Кроме того, в ситуации, когда обстановка неясна, лучше наблюдать и реагировать, чем предпринимать какие-то собственные действия. Я положил руки в карманы и медленно пошел к дороге, стараясь казаться спокойным и естественным.

Первым меня заметил Педерсон. Некоторое время он внимательно смотрел на меня, как будто не сразу узнал. Потом он поднял руку в знак приветствия. Я, улыбаясь, махнул ему в ответ.

Джекоб говорил что-то, причем очень быстро. Я не слышал, что он говорил, но по его виду понял, что он спорил со стариком. Джекоб жестикулировал и качал головой. Когда он увидел, что Педерсон помахал мне рукой, он посмотрел в сторону леса, и в его глазах промелькнула настоящая паника. Однако же говорить он не перестал. Мне показалось, что Педерсон не слушал брата. Дуайт нажал на газ, сказал Джекобу какую-то короткую фразу и показал на следы у их ног.

Дальше все произошло очень быстро.

Джекоб шагнул к старику и, размахнувшись, ударил его по голове. Педерсон медленно сполз со снегохода и упал на обочину дороги. Тело его казалось безжизненным. Одна нога зацепилась и осталась лежать на сиденье снегохода, ружье соскользнуло с его плеча. От этого удара Джекоб сам потерял равновесие, покачнулся и упал прямо на голову старику.

Мери Бет залаял.

Джекоб сделал усилие и постарался подняться. Его перчатки скользили по льду, ему не на что было опереться, и он никак не мог встать на ноги. Когда брат падал, у него упали очки. И, все еще лежа, он шарил рукой по снегу, пока не нашел их. Поднявшись, наконец, на колени, Джекоб остановился, чтобы передохнуть. Потом с невероятным усилием он все же поднялся на ноги.

Мотор снегохода был все еще заведен, он все так же шумел и гудел. Пес, виляя хвостом, подбежал к Джекобу.

Джекоб стоял не шевелясь. Потом он медленно поднес руку к лицу, посмотрел на нее и снова приложил ее к щеке.

Теперь уже замер я. С ужасом я смотрел на то, что только что произошло на моих глазах. Я постарался взять себя в руки и сделал один шаг к дороге.

Джекоб наклонился и ударил старика. Брат ударил его два раза, причем бил он со всей силы, сначала в грудь, потом по голове. После этого он распрямился, поднес руки к лицу и посмотрел на меня.

Мери Бет снова залаял.

— Господи, Джекоб, — тихо, будто сам себе, сказал я и побежал к брату.

Джекоб стоял, закрывая лицо руками, и ждал, когда я подбегу к нему.

Мотор снегохода уже начал хрипеть, и как только я добежал до дороги, первое, что я сделал, это заглушил его.

Джекоб плакал. Я никогда не видел его слез, даже в детстве. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это происходит на самом деле. Брат не всхлипывал, не рыдал, в этих слезах не было надрыва или боли… по его лицу просто текли слезы, его дыхание немного участилось, и он начал тихонько дрожать. Из носа у него шла кровь. Должно быть, он слишком сильно ударился, когда упал на Педерсона. Джекоб пытался остановить кровь, зажимая нос двумя пальцами.

Я взглянул на старика. Он лежал на боку, его левая нога все еще оставалась на сиденье снегохода. Педерсон был одет в джинсы и черные резиновые сапоги, его куртка задралась до талии, и был виден темно-коричневый пояс, который старик носил поверх термобелья. Когда Джекоб бил его, с головы старика упала шляпа и обнажила сальные седые волосы. Рыжий шерстяной шарф закрывал почти все его лицо. Я увидел, куда ударил его Джекоб — чуть выше левого уха. На этом месте осталась красная ссадина, и кожа вокруг ранки уже начала синеть.

Мери Бет подошел к Джекобу, понюхал его ботинки и побежал на дорогу.

Я склонился над телом Педерсона. Сняв перчатку, я поднес руку к его рту. Старик, кажется, не дышал. Тогда я надел перчатку и встал.

— Он мертв, Джекоб, — сказал я, — ты убил его.

— Он хотел выследить лису, — немного заикаясь, ответил Джекоб. — Она украла у него цыплят.

Я протер лицо рукой. Я совершенно не знал, что теперь делать.

— Господи, Джекоб. Да как ты мог?

— Он бы пошел прямо к самолету. Он бы нашел его.

— Теперь все кончено, — добавил я, чувствуя, как от злости у меня начинало перехватывать дыхание. — Ты все испортил.

Мы оба смотрели на Педерсона.

— За это тебя точно посадят.

Джекоб посмотрел на меня глазами, полными паники. Очки у него были мокрыми от снега.

— Мне пришлось это сделать, — сказал он, всхлипывая. — Иначе нас бы поймали.

На фоне крупного бледного лица его маленькие глаза блестели сейчас особенно ярко. На щеках Джекоба все еще были слезы. Он явно был напуган и потерян. При виде брата в таком состоянии моя злость мгновенно сменилась жалостью. Я вдруг подумал о том, что могу спасти его, моего родного брата Джекоба, я могу вытащить его из этой беды. Кроме того, это будет спасение и для меня самого.

Я оглянулся на дорогу. Поблизости никого не было.

— Какие-нибудь машины проезжали, пока ты тут стоял? — спросил я.

Джекоб, кажется, даже не понял вопроса. Он опустил руку, которой зажимал нос, потом вытер слезы. Немного крови запеклось над его верхней губой, и издалека могло показаться, что он как будто наклеил усы. Признаться, вид у Джекоба был немного смешной.

— Машины? — переспросил он.

Я показал рукой на дорогу:

— Кто-нибудь проезжал? Пока я был в лесу?

Джекоб уставился на дорогу. Подумав пару секунд, он покачал головой и ответил:

— Нет, никто.

Сказав это, Джекоб снова зажал нос рукой.

Я посмотрел в сторону фермы Педерсона. Его дом был довольно далеко и выглядел совсем крошечным. Мне показалось, что я разглядел дымок, поднимавшийся из трубы дома. Следы снегохода, разделившие поле на две практически одинаковые половины, шли параллельно лисьей тропе.

— И что мы теперь будем делать? — спросил Джекоб.

Он все еще плакал. Стесняясь своих слез, Джекоб отвернулся, делая вид, что следит за Мери Бет, который сидел на середине дороги.

— Мы сымитируем несчастный случай, — ответил я. — Мы отвезем его куда-нибудь подальше отсюда и устроим все так, чтобы было похоже на то, что старик просто не справился с управлением снегоходом и разбился.

Джекоб испуганно взглянул на меня.

— Все будет нормально, — добавил я. — С этим мы справимся.

Как ни странно, видя панику брата, я совершенно успокоился. Я чувствовал себя абсолютно уверенным. Все было под моим контролем.

— А если полицейские пойдут по следу снегохода… он ведь приведет их сюда. А здесь наши следы… и они приведут их к самолету.

— Нет, скоро пойдет снег, — сказал я и показал на небо, которое, к сожалению, все продолжало проясняться. Я сделал вид, что так и должно быть, и снова заговорил, — с минуты на минуту начнется снегопад, и снег покроет наши следы.

Джекоб нахмурился, как будто хотел возразить мне, но сказать ничего не решился. Он отпустил нос, и я увидел, что его перчатка вся в крови.

— Ты его своей кровью не измазал? — поинтересовался я.

— Кровью?

Я склонился над Педерсоном и внимательно осмотрел его одежду. На куртке я нашел одно темное пятно. Тогда я взял снег и попытался его оттереть. Кровь смывалась очень плохо.

— Так не пойдет, Хэнк, — сказал Джекоб, посмотрев на меня. — Нас поймают.

Я, продолжая тереть пятно, сказал:

— Это ничего, его вряд ли заметят.

Джекоб посмотрел на свои перчатки, измазанные кровью:

— Ты говорил, что это хуже отпечатков пальцев.

— Джекоб, — твердо и уверенно ответил я, — успокойся.

Я встал и взял его за руку.

— Успокойся, хорошо? — повторил я. — У нас все получится, только без паники.

— Я убил его, Хэнк.

— Да, это так, — сказал я, — но что сделано, то сделано. Что теперь об этом говорить. Сейчас надо действовать и скрывать улики, чтобы нас не поймали.

Джекоб закрыл глаза и снова приложил руки к лицу.

Я понял, что лучше, если его здесь не будет. Тогда я достал ключи от машины и сказал:

— Возьми Мери Бет, и езжайте к мосту. Встретимся там.

Брат открыл глаза и переспросил:

— На мосту?

Я кивнул:

— Я отвезу Педерсона туда на снегоходе. Мы столкнем его с моста. Это будет выглядеть как несчастный случай.

— Это не сработает.

— Сработает. Мы сделаем все, чтобы это сработало.

— Зачем ему, например, было ехать к мосту?

— Джекоб, я делаю все это ради тебя, понимаешь? Ты должен доверять мне. Все будет хорошо, — сказал я и протянул ему ключи. Пару секунд Джекоб смотрел на них и только потом взял.

— Я поеду через парк, чтобы нас не было видно с дороги. Ты приедешь к мосту раньше меня, но лучше будет, чтобы ты не останавливался там, а поездил кругами где-нибудь поблизости. Предпочтительнее, чтобы тебя там не видели.

Джекоб ничего не ответил.

— Хорошо? — спросил я.

Брат глубоко вздохнул. Ключи от машины были у него в руке.

— Я не уверен, что это нам поможет.

— Поможет, все будет хорошо.

Джекоб покачал головой:

— Есть еще куча всего, о чем надо подумать и учесть. Должно быть, мы многого не заметили и оставили улики.

— Например?

— Мы могли что-то упустить и не заметить.

Признаться, меня уже начало раздражать поведение брата. Время шло, и надо было действовать как можно скорее, не теряя ни секунды. В любой момент на горизонте могла появиться машина, и тогда все пропало. Я взял Джекоба под локоть и повел к фургону. Я подумал о том, что если Джекоб сейчас смог бы взять себя в руки, завести машину и уехать, все было бы в порядке. Мы вышли на дорогу. Пес сразу же подбежал к нам.

— Мы ничего не упустили, — заметил я и попытался улыбнуться, чтобы успокоить брата и придать ему уверенности, затем подтолкнул его к машине.

— Просто доверься мне, Джекоб, — добавил я напоследок.

Прошло, наверное, секунд десять с момента, когда Джекоб все же завел машину и уехал. Я начал усаживать Педерсона на снегоход. И тут произошло нечто абсолютно непредвиденное — старик вдруг застонал. Он был жив. Я в ужасе уставился на него. От такого поворота событий у меня даже закружилась голова и перед глазами все поплыло.

Старик пошевелил ногой, она соскочила со снегохода и ударилась о землю. Я посмотрел на дорогу. Джекоба уже не было видно.

Педерсон что-то пробормотал, снова застонал и пошевелил рукой.

Я стоял, склонившись над ним, и судорожно пытался придумать, что же теперь делать. Вдруг я понял, что у меня сейчас есть только два пути. Во-первых, я мог усадить Педерсона на снегоход, отвезти его домой и позвонить Карлу. Тогда мне пришлось бы все ему рассказать и вернуть деньги. Если бы я выбрал этот путь, моя совесть осталась бы абсолютно чиста, а так как Педерсон остался жив, то у меня был реальный шанс избежать заключения под стражу. Но вот Джекоб вряд ли мог на это рассчитывать. За избиение старика ему точно дали бы срок. Узнав правду, Карл сразу же послал бы полицейских за братом и его бы судили за нападение, драку или даже попытку убийства. И тогда Джекоб отправился бы за решетку, и возможно надолго. При таком развитии событий денег, естественно, мы лишались.

Имелся, конечно, и второй вариант. Он был уже подготовлен и даже наполовину осуществлен. В моих руках было спасти Джекоба и сохранить деньги. Наверное, поэтому я и выбрал его: этот план казался мне вполне осуществимым. Я был практически уверен, что меня не вычислят и не поймают. По этой же причине день назад я оставил у себя деньги. Я считал, что все под моим контролем, что я все могу исправить, и все будет так, как я задумал.

Педерсон продолжал стонать. Мне показалось, что он пытался приподнять руку.

— Я… — пробормотал он и замолчал.

Я сел рядом с ним. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь помочь старику.

Половина его лица была замотана шарфом. Глаза его были закрыты.

Когда я увидел, как Джекоб бил его, я почему-то сразу решил, что брат убил старика. Все это почему-то показалось мне вполне естественным. В моих мыслях, в моем сознании Педерсон был мертв. И, склонившись над стариком, я думал именно об этом. Да, для меня он был уже мертв. Он уже мертв, — говорил я сам себе, — он мертв.

Сначала я хотел ударить его еще раз, так же, как Джекоб, например, по шее. Я подумал о шее, решив, что это самая уязвимая часть человеческого тела. Но, посмотрев на шею старика, я увидел ярко-оранжевый шарф и передумал бить его.

Я посмотрел на дорогу, чтобы убедиться, что поблизости нет машин, потом наклонился, взял в руки шарф, которым была обмотана шея и пол-лица, и зажал им нос Педерсона.

Теперь, вспоминая все это, я думаю о том, что мне должно было тогда хоть что-то помешать. Я же должен был почувствовать страх, осознать, что совершаю ошибку, ведь убийство самый страшный из грехов. Но, как ни странно, это чувство у меня тогда не возникло. Я, кажется, вообще ничего не ощущал. Хотя, может, это было и естественно… странно было бы ожидать от человека подобных мыслей, когда он стоит перед выбором, который необходимо сделать за пару секунд и от которого зависит очень многое, а как мне казалось тогда — все. Как правило, осознание важности и масштабности таких решений и их последствий приходит намного позже. А в момент выбора об этом совсем не вспоминаешь. Так что я не думал ни о грехе, ни о последствиях, ни о страхе. Я просто держал шарф Педерсона в руках, размышляя о том, как бы не надавить слишком сильно и не оставить синяков на лице старика, и о том, как бы не обнаружили этого при осмотре и вскрытии трупа.

Я не чувствовал зла. Я просто был взволнован, может, немного испуган, и все.

Я держал шарф прижатым к лицу Дуайта довольно долго. Пару раз прижимал его сильнее, будто Педерсон пытался сопротивляться. Все это время глаза старика были закрыты. Он не издал никакого звука, не было ни предсмертных конвульсий, ни последнего стона.

Небо прояснилось, даже показалось солнце. Стало теплее. По полю бежала тень маленького облака. Наблюдая за ней, я начал считать. Считал я очень медленно, делая паузу между числами. Когда я досчитал до двухсот, я отпустил шарф, снял перчатку и осторожно пощупал пульс старика.

Пульса не было.

Я ехал по парку на восток, параллельно дороге, так, чтобы меня не было видно. Примерно через минуту я уже был у пруда. Пруд замерз. Столики для пикников, присыпанные снегом, сиротливо стояли вокруг него.

За прудом парк становился гуще. Теперь приходилось внимательнее и осторожнее выбирать дорогу, объезжая все кусты и деревья. Ветки часто задевали и цепляли меня за куртку, как будто пытались меня задержать.

Тело Педерсона я усадил на сиденье перед собой, чтобы придерживать его руками. Так что мы ехали, как пилоты в небольшом самолете.

Я старался думать только о своем плане и изо все сил пытался не вспоминать о том, что произошло за это утро, потому что чувствовал, что это приведет только к страху, тревоге и замешательству. А мне надо было действовать четко и уверенно. Так что я сосредоточился только на этом.

Я знал, что мост расчищен и посыпан солью. По краям должны лежать глубокие сугробы. И если Педерсон решил бы проехать по мосту, то, чтобы не сломать и не повредить снегоход, ему пришлось бы ехать как раз по этим сугробам, которые шириной как раз подходили для снегохода, а высотой были совсем немного ниже перил моста.

Конечно, люди удивятся, что старик Педерсон делал на этом мосту и зачем ему понадобилось переезжать его, но эти вопросы точно не наведут на нас никакого подозрения. Это так и останется загадкой, вопросом, на который никто никогда не найдет ответа… конечно, если только самолет не найдут раньше, чем пойдет снег. Тогда по следам можно будет восстановить истинную картину происшедшего.

Я посмотрел на небо. К моему разочарованию, оно становилось все чище и яснее. Солнце пробивалось сквозь ветви деревьев. Воздух был холодный и бодрящий. На небе остались только белые, легкие облачка, которые не предвещали никакого снега.

Чем ближе я подъезжал к краю парка и мосту, тем тяжелее мне было концентрироваться на моем плане. Мне постоянно мешали мысли о чем-то другом. Я начинал все больше обращать внимание на тело Педерсона, которое я прижимал к снегоходу собственной грудью. Его голова лежала прямо у моей щеки. Даже через шляпу я чувствовал запах его волос. Тело его было плотным и твердым, совсем не таким, как я предполагал. Мне даже показалось, будто старик жив.

И как только я подумал об этом, о том, что Педерсон мертв, что я убил его, что я лишил его жизни собственными руками, мое сердце сжалось в комок, мне стало тяжело дышать. Я вдруг понял, что переступил черту, совершил нечто ужасное, отвратительное и жестокое, то, чего никогда от себя не ожидал, то, на что был просто неспособен. Я отнял у человека жизнь.

Эта мысль привела меня в недоумение, сбила с толку, запутала. Я начал вспоминать все, что произошло, думать о том, что еще может произойти, я пытался думать рационально, обвинять себя и тут же отрицать вину. И только благодаря всей силе воли, которую мне удалось собрать в кулак, я сумел сохранить самообладание. С невероятным усилием я заставил себя успокоиться и сконцентрироваться только на мысли о том, что будет происходить в ближайшие пятнадцать минут.

Я ехал к восточному краю парка, придерживая руками тело Педерсона, объезжая деревья и кусты. Одна половина моего сознания думала о мосте, Джекобе и шерифе, а вторая пыталась бороться со странным, ужасным и жутким чувством — мыслью о том, что теперь я в ловушке, что теперь всю жизнь мне придется расплачиваться за то, что я совершил… пытаясь спасти Джекоба, я погубил нас обоих.

Самый южный угол парка приходился как раз на начало моста.

Прежде чем выехать на открытое пространство, я остановился, чтобы осмотреться и убедиться, что поблизости никого нет. Здесь речка была шириной примерно пятнадцать ярдов. Ее покрывал довольно толстый слой льда, который, в свою очередь, был покрыт тонким слоем снега. Джекоб еще не приехал.

Я выехал на дорогу, осмотрелся: посмотрел сначала на восток, потом на запад. Машин не было. Где-то вдалеке в деревьях я рассмотрел небольшой дом. Потом оказалось, что он был намного ближе, чем я тогда подумал. Я довольно отчетливо разглядел окна и собаку Педерсона — колли, которая сидела на верхней ступеньке крыльца. И если бы там кто-нибудь стоял, то меня бы точно заметили.

Осмотревшись, я осторожно въехал на мост, остановился и слез со снегохода. Отсюда, с середины моста, до льда было примерно футов десять. Перил было почти не видно, их замело снегом.

Я положил руку Педерсона на руль, поставил его ноги на подножки и поустойчивее усадил его. Ружье я повесил ему на плечо, шляпу поглубже натянул на голову, замотал шарфом шею и половину лица.

Когда все было готово, я прибавил газа и еще раз огляделся вокруг. На дороге не было никакого движения, все было тихо. Колли по-прежнему сидела на крыльце дома Педерсона. Конечно, нельзя было точно сказать, смотрел ли кто из окон дома, но, как мне показалось, там никого не было. В окнах только отражалось голубое небо и ветки деревьев, окружавших дом. Я направил лыжи снегохода к обрыву и слегка подтолкнул его. Снегоход замер, балансируя на перилах.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить, не забыл ли чего. Мне показалось, что я все учел и просчитал.

Вдруг вдалеке гавкнула колли.

Тогда я открыл глаза, спрыгнул с сугроба на дорогу и плечом толкнул снегоход. Столкнуть его оказалось очень легко. Одно маленькое движение… и снегохода на мосту уже нет. Когда он упал на лед, послышался громкий треск и грохот… потом я услышал, как заглох мотор.

Я забрался на сугроб, чтобы посмотреть, что там внизу.

Снегоход упал прямо на Педерсона и придавил его. Лед вокруг покрылся трещинами, но не раскололся. Сквозь трещины просачивалась вода.

Шляпа снова слетела с головы Педерсона. Его голова и седые волосы почти уже полностью скрылись под ледяной водой. Лицо старика было плотно замотано шарфом. Одну его руку прижал снегоход, а вторая безвольно откинулась в сторону. Все это создавало впечатление, как будто старик умер, пытаясь высвободиться.

Джекоб приехал через пару минут. Он остановил машину, и я забрался в салон. Когда мы отъехали от моста, я обернулся и увидел тело старика… ярко-рыжее пятно на белом льду.

Мы уже второй раз за день проезжали мимо дома Педерсона. Колли снова на нас залаяла, но Мери Бет, который лежал на заднем сиденье, свернувшись калачиком, почему-то не отреагировал. Когда мы проезжали мимо, я обратил внимание на то, что из трубы действительно идет дым. Значит, жена старика дома… наверное, она сидела в гостиной у камина и ждала возвращения мужа. От этой мысли мое сердце снова сжалось в комок.

Когда мы проехали место, где следы лисы пересекали дорогу, я услышал, как Джекоб вздрогнул и прошептал:

— Господи…

Я посмотрел в окно. Все вокруг было истоптано. Тут были следы лисы, собаки, Джекоба, Луи, ну и, конечно, мои. На обочине остались следы от шин моего фургона и лыж снегохода. Да, этих следов невозможно было не заметить… Кроме этого, довольно явно была видна и тропа, ведущая в лес. Она напоминала огромную стрелку, которая показывала, где лежит самолет.

Увидев все это, Джекоб снова заплакал. По его щекам потекли слезы, а губы задрожали.

— Все будет хорошо, — сказал я, стараясь говорить как можно более спокойно и уверенно. — Скоро пойдет снег. А как только начнется снегопад, следы исчезнут.

Джекоб ничего не ответил. Он начал вздрагивать от глухих рыданий.

— Прекрати, — снова заговорил я. — Так дело не пойдет.

Джекоб вытер мокрые от слез щеки. Пес потянулся с заднего сиденья к хозяину и попытался лизнуть его в лицо, как будто хотел успокоить и утешить Джекоба, но брат оттолкнул Мери Бет.

— Все в порядке, — добавил я. — Как только пойдет снег, все будет в порядке.

Джекоб глубоко вздохнул и кивнул в знак согласия.

— Джекоб, ты не должен так реагировать. Мы должны сохранять спокойствие, иначе нас действительно могут заподозрить в чем-то. Надо постараться вести себя так же, как и раньше.

Брат снова кивнул. От слез глаза у него покраснели и припухли.

— Все под контролем.

— Я просто устал, Хэнк, — произнес он почти шепотом. Было видно, что Джекобу тяжело говорить. Он посмотрел в окно.

Кровь из носа у него почти остановилась, но Джекоб так и не стер ее с лица… над его верхней губой все еще были те же смешные усы, которые делали его похожим на растолстевшего Чарли Чаплина.

— Просто я не выспался… и устал.

Проехав через парк, мы выехали на его северной стороне и повернули на Тафт-роуд. На этой стороне парка все было точно так же, как и на той, откуда мы только что приехали, — те же деревья, клены, каштаны, несколько сосен и березы. На некоторых соснах до сих пор лежал снег, должно быть, он остался еще со вторника. Повсюду летали птицы, создавая постоянное еле заметное движение и суету. Других признаков дикой жизни не было — ни зайцев, ни оленей, ни енотов, ни опоссумов, ни лис. И мысли о том, что где-то здесь, совсем неподалеку, лежит самолет, а в нем мертвый пилот и мешок с деньгами, а в реке — Педерсон, которого я задушил собственными руками, казались абсолютно абсурдными.

Я бы никогда не подумал, что мы с Джекобом способны на насилие. Да, мой брат частенько дрался в школе, но причиной этому были только насмешки со стороны неприятелей, ему просто приходилось самому постоять за себя, и другого выбора у Джекоба не было. Он никогда не умел сглаживать конфликты, поэтому всегда пускал в ход кулаки. Хотя Джекоб и драться-то как следует не умел и даже не делал вид, что хочет припугнуть противников. Наоборот, несмотря даже на то, что его переполняла злоба, он всегда действовал так, будто боялся причинить боль обидчикам. Обычно он неуклюже махал руками, даже не сжимая их в кулаки, как будто показывал фигуру пловца. А все смеялись над ним и дразнили беднягу.

А виновата в этом была одна черта характера, которая передалась нам от отца. Дело в том, что он не выносил боли, вернее, не выносил, когда боль причиняли любому живому существу. Поэтому он и не держал домашнего скота — ни коров, ни птицы, ни свиней, — он просто не мог забивать их. А теперь мы с Джекобом убили человека.

Когда мы доехали до Ашенвилла, Джекоб подъехал к своему дому и остановился.

После новогодней ночи практически все в городе было закрыто. На улице мы встретили всего несколько прохожих, спешащих куда-то.

Поднялся небольшой ветер. Небо было абсолютно чистым. Ярко светило солнце, его лучи отражались в окнах домов и падали на блестящий и влажный тротуар. Словом, на дворе стоял прекрасный морозный зимний день.

Джекоб не выходил из машины. Он каким-то мутным, невидящим взглядом смотрел на дорогу. Потом он дотронулся до носа и сказал:

— Мне кажется, я сломал его.

— Да нет, не волнуйся, — попытался я разуверить его. — Просто от удара немного пошла кровь, вот и все.

Джекоб все еще выглядел напуганным и иногда вздрагивал. Честно говоря, это уже начинало меня беспокоить. Я не хотел оставлять его в таком состоянии. Я наклонился к нему и заглушил двигатель.

— Знаешь, о чем я подумал, когда ты ударил его? — спросил я.

Джекоб не ответил. Он все еще щупал свой нос.

— Я вспомнил, — продолжал я, — как ты первый раз подрался с Рудни Семпл. Ты тогда размахнулся, ударил его и сам упал.

Джекоб молчал.

— Сколько тогда тебе было? Помнишь?

Он повернулся и посмотрел на меня все тем же пустым взглядом. Джекоб был в перчатках. Одна из них была вся в крови. А на пальце осталось пятно от вареного яйца, которое было в сэндвиче.

— Рудни Семпл? — рассеянно переспросил он.

— Да, в спортзале. Ты ударил его, и вы оба упали.

Джекоб кивнул, но ничего не добавил. Он молча смотрел на свои перчатки, потом заметил остаток яичного желтка, поднял руку, лизнул ее и вытер о штаны.

— Уже приехали, да? — рассеянно поинтересовался он.

— Да, приехали, — ответил я.

— Господи… — сказал Джекоб и вздохнул. На мгновение мне показалось, что он вот-вот снова расплачется. Брат обхватил себя руками и начал медленно раскачиваться.

— Прекрати, Джекоб. Возьми себя в руки. Что сделано, то сделано.

Джекоб покачал головой:

— Я убил его, Хэнк. Когда сделают вскрытие, всем все сразу станет ясно.

— Нет, — заметил я, но Джекоб не послушал меня.

— Конечно, тебе легко сохранять спокойствие. Тебя-то не посадят, — произнес Джекоб, тяжело дыша.

— Ты его не убивал, — неожиданно для самого себя сказал я.

Честно говоря, паника Джекоба начала передаваться мне. Я изо всех сил пытался сохранять самообладание.

Брат удивленно посмотрел на меня.

Я мгновенно понял, что не хочу рассказывать ему правду, и попытался выкрутиться.

— Мы вместе убили его, — вымолвил я и посмотрел в окно, надеясь, что сейчас Джекоб уйдет. Но он не ушел.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Я попытался улыбнуться:

— Ничего.

— Ты сказал, что я не убивал его.

Я повернулся и посмотрел на брата, пытаясь как можно скорее что-нибудь придумать.

С детства я знал, что не могу положиться на него — он опаздывал, забывал, ленился, в общем, не обращал внимания на многое… Так что будет лучше, если и сейчас правду буду знать только я. Но, с другой стороны, Джекоб же мой брат. Я хотел доверять ему. И я понимал, что, несмотря на долю риска, в этом есть свои преимущества. Я спас его. Значит, он должен знать правду о том, что произошло. Это сделает его моим должником.

— Когда ты уехал, он еще был жив, — сообщил я. — Я понял это, только когда начал усаживать его на снегоход.

— Я не убил его?

Я покачал головой:

— Нет. Я задушил его шарфом.

Брату потребовалось некоторое время, чтобы осознать мои слова. Несколько минут он сидел молча, уставившись в одну точку.

— Зачем? — наконец спросил он.

Этот вопрос удивил меня. Я подумал и попытался вспомнить причину моего поступка.

— Я сделал это ради тебя, Джекоб. Чтобы защитить тебя, — ответил я.

Джекоб закрыл глаза:

— Ты не должен был этого делать. Не надо было убивать.

— Господи, Джекоб. Ты слышал, что я сказал? Я сказал, что сделал это ради тебя. Я сделал это, чтобы спасти тебя.

— Спасти меня? Если бы он был жив, то меня могли бы обвинить всего лишь в избиении. Тогда мы бы просто вернули деньги. И все было бы не так плохо. А теперь на нас — убийство.

— Я всего-навсего закончил то, что начал ты. Так что мы сделали это вместе. Если бы ты не начал, мне бы и в голову не пришло делать то, что я сделал.

Джекоб замолчал. Он снял очки, протер их о куртку и снова надел.

— Нас поймают, — сказал он.

— Нет, Джекоб, не поймают. Все будет хорошо, если ты не будешь привлекать к себе внимание таким поведением.

— Я не хочу все портить.

— Тогда все будет нормально и нас не поймают.

Джекоб пожал плечами, как будто хотел сказать: «Ну, посмотрим».

Мы увидели, как какой-то маленький мальчик катается на велосипеде. Ветер мешал ему, и он с трудом крутил педали. Его лицо было закрыто черной маской, которую обычно надевают лыжники, чтобы защититься от ветра. Эта маска делала мальчугана похожим на террориста, и все это выглядело немного пугающе.

— Мы расскажем Луи? — спросил Джекоб.

— Нет.

— Почему?

Признаться, этот вопрос произвел на меня не самое приятное впечатление. У меня в мыслях промелькнуло слово сообщник, и впервые в жизни я понял, что оно значит. Это было очень сильное слово, оно объединяло, крепко связывало людей вместе. Мы с Джекобом вместе совершили преступление, и теперь наши судьбы были неразрывно связаны. И то, что Джекоб сейчас был напуган больше меня, ничего не значило, это никак не различало и не разделяло нас. Теперь мы были единым целым, и мы обладали одинаковой силой, властью и правом. И теперь я должен был говорить и действовать на равных с Джекобом.

— А зачем ты хочешь рассказать Луи? — поинтересовался я.

— Мне кажется, что он должен знать.

— Это очень опасно. Понимаешь, за то, что мы совершили, мы можем получить пожизненные сроки заключения. Нам надо быть крайне осторожными с информацией, которой мы обладаем.

Джекоб снова закрыл глаза.

— Пообещай, что не расскажешь ему, — попросил я.

Джекоб явно сомневался. Потом, пожав плечами, он сказал:

— Ладно.

— Пообещай.

Джекоб отвернулся к окну. Мне показалось, что он хотел было выйти из машины, но остановился.

— Где ты прячешь деньги? — спросил он.

Я взглянул на брата и соврал:

— В гараже.

— В гараже?

— Да, я подумал, что, если спрячу деньги дома, Сара сможет найти их.

Джекоб кивнул и подождал пару секунд, как будто думал, что еще сказать. Так ничего и не придумав, он открыл дверь.

— Мы забыли съездить на кладбище, — произнес я.

Джекоб устало посмотрел на меня и, как будто усмехнувшись, спросил:

— Ты что, предлагаешь поехать сейчас?

Я покачал головой:

— Я просто сказал, что мы забыли.

Брат махнул рукой:

— По-моему, сейчас это наименьшая из всех наших проблем, разве не так?

Не дожидаясь моего ответа, Джекоб вышел из машины и посвистел Мери Бет. Пес выбежал за ним, брат захлопнул дверь и пошел к дому.

Сара услышала, что я пришел, и позвала меня наверх. Она находилась в спальне. Окна были зашторены, в комнате было темно. Сара, не разобрав кровати, прилегла после обеда поспать. Она лежала на спине, волосы ее были собраны на затылке в пучок.

Я сел на край кровати рядом с ней и начал рассказывать все, что произошло утром. Я начал свой рассказ с самого начала, с того, как мы еще в первый раз проезжали мимо фермы Педерсона, чтобы Сара имела полное представление обо всем, что случилось.

Сара повернулась на бок и закрыла глаза. Покрывало закрыло половину ее лица. Жена никак не реагировала на мои слова, она просто лежала рядом, а на ее лице блуждала сонная улыбка. На секунду мне даже показалось, что она не слушает меня.

Однако, когда я дошел до того момента, как вылезал из самолета, Сара подняла голову и приоткрыла глаза.

— А банка из-под пива? — спросила она.

— Банка? — переспросил я.

— Да, банка Луи, из-под пива.

И тут я понял, что совершенно забыл про эту банку. Я хотел поискать ее после того, как верну деньги, а те две вороны совсем сбили меня с толку, и я забыл.

— Я не нашел ее, — ответил я, пытаясь скрыть правду.

— А ты искал?

Я замолчал, думая, как надо правильно ответить и вообще стоит ли говорить правду. Но мое молчание было достаточным, чтобы Сара все поняла.

— Ты забыл, — с упреком сказала она.

— Я ее не видел. Ее не было рядом с самолетом.

Сара села на кровати.

— Если ее найдут, — быстро добавила она, — полицейские сразу же вычислят, кто был на месте крушения.

— Сара, но это всего лишь обычная банка из-под пива. Никто ее даже не заметит.

На это жена ничего не ответила. Сара сидела молча, поджав губы и нахмурившись, смотрела на кровать. Я видел, что она начинала злиться.

— Если ее и найдут, то подумают, что она осталась еще с прошлого лета, — сказал я. — Ее мог бросить кто угодно. В парке гуляет куча народу.

— Достаточно провести несложные анализы, чтобы вычислить, сколько эта банка там пролежала.

— Да ладно тебе, Сара. Никто не будет проводить никакие анализы, — ответил я. Честно говоря, меня немного насторожил тон ее голоса. Она говорила со мной так, будто я провалил весь план, как будто я совершил большую глупость и неисправимую ошибку.

— Тогда они найдут на ней отпечатки пальцев Луи.

— Луи был в перчатках, — сначала сказал я и только потом попытался вспомнить, было ли это действительно так или нет. — Послушай, это обыкновенная банка, на нее никто не обратит никакого внимания.

— Обратит, Хэнк, обратит. Если у них появится хоть капля подозрения на то, что исчезла часть денег, полицейские обыщут каждый дюйм в парке. А если они найдут банку, они обнаружат на ней отпечатки пальцев Луи, и так они выйдут на нас.

Я задумался над словами Сары. Мне была неприятна ее злость и раздражение, и мне почему-то захотелось сделать ей так же больно в ответ. Я знал, что она пытается рассуждать логически и держать все под контролем, но одновременно с этим я знал, что она безумно боится. И вся ее осторожность основана только на страхе. Однако мне ничего не оставалось делать, как признать, что мы упустили одну деталь, маленькую деталь, которая вполне могла стать уликой, указывающей на нас.

— Может, стоит сжечь деньги? — произнесла она.

— Перестань, Сара.

Жена закрыла глаза и покачала головой.

— Нет, мы не сожжем их, — тихо сказала она.

Больше Сара ничего не говорила. Она вновь легла на постель и накрыла одеялом живот. Посмотрев на нее, я понял, что ничего не скажу жене о Педерсоне. Я сам был удивлен своим решением, потому что мы с Сарой никогда ничего не скрывали друг от друга. Мы никогда не принимали никаких решений отдельно, всегда советовались и совместно все обсуждали. А теперь я принял решение, что ничего не скажу ей, по крайней мере не здесь и не сейчас. Возможно, я и открою ей правду когда-нибудь в будущем, лет через десять или двадцать, когда мы уже будем спокойно жить на эти деньги, когда мои поступки будут оправданны. Только тогда я расскажу ей, как мне удалось сохранить деньги и не допустить того, чтобы нас вычислили, я расскажу ей, как взял на себя ответственность, как в одиночку защитил ее и нашего, еще не родившегося, ребенка. И Сара, конечно, удивится моей смелости, удивится тому, как мне удалось хранить все это в тайне столько лет, и тогда она обязательно все мне простит.

Честно говоря, я боялся того, что она может подумать обо мне. Я боялся ее оценки моих действий. Меня уже напугало то, как она отреагировала на мой рассказ.

— Твой лоб выглядит гораздо лучше, — сказала Сара, даже не глядя на меня. Это был шаг с ее стороны к примирению.

Я дотронулся до лба:

— Он больше не болит.

Некоторое время мы сидели молча. Сара положила голову на подушку и пододвинулась ко мне. Я не смотрел на нее, ждал, когда она извинится. И если бы она сделала это, возможно, я бы и рассказал ей правду, но жена молчала.

— Ну и… что было дальше? — спросила Сара шепотом.

— Ничего, я закрыл дверь, вернулся на дорогу, и мы уехали, — ответил я.

Вечером снега не было. Я ходил по дому, постоянно выглядывая в окна, в надежде увидеть там снежинки, падающие с неба. Каждый час я включал радио и слушал прогноз погоды. Синоптики обещали снегопад, местами очень сильный, по их словам, он должен был идти весь вечер и даже ночь. Но, как ни странно, было уже время ужина, а на небе не появилось ни облачка. А когда наступила ночь, на чистом небе отлично были видны звезды.

О несчастном случае с Педерсоном сообщили в местных новостях. Мы с Сарой смотрели их перед ужином. В сюжете показали мост, снегоход, который все еще лежал в воде, и шляпу старика, которая плавала рядом с ним. Тела на месте происшествия уже не было. Глядя на эти кадры, я представил себе, как старика обнаружили, как его доставали из ледяного плена, какая паника была у тех, кто нашел его, и как они, должно быть, надеялись, что он еще мог быть жив.

Диктор сообщил, что тело обнаружил проезжавший мимо автомобилист. Это случилось в районе полудня. Ни о чем подозрительном в передаче сказано не было, все действительно списали на несчастный случай.

В кадре, на заднем плане, я разглядел машину шерифа, которая стояла на обочине с зажженными фарами. Карл стоял рядом с ней и разговаривал с каким-то высоким худым мужчиной, одетым в ярко-зеленый жилет. Возможно, это и был тот самой автомобилист, имя которого не называлось.

Кроме шерифа на еще более дальнем плане был виден дом Педерсона, рядом с которым стояли три или четыре машины. Должно быть, это приехали друзья семьи, чтобы утешить вдову.

Сара никак не прокомментировала этот сюжет, она только заметила:

— Как печально, что это произошло в Новый год.

Да, она и не догадывалась о том, как связано это происшествие со мной.

Спать я пошел в крайне паршивом настроении. У меня началась настоящая депрессия.

Я убил человека. Я думал об этом каждый раз, когда вспоминал события этого утра. Нет, сердцем я чувствовал, что я все тот же, что и раньше, но вот разум безжалостно говорил мне, что я теперь другой человек. Я — убийца.

Да еще и Сара… я не сказал ей правды. Я впервые солгал ей. Это была единственная тайна между нами. Я же понимал, что со временем мне будет все сложнее и сложнее рассказать ей всю правду. Мои фантазии о том, что я признаюсь ей во всем лет через двадцать, были пустыми фантазиями. И я это прекрасно понимал. И каждый момент, каждая секунда, проведенная рядом с Сарой, не знавшей правды, была только подтверждением этому.

В тот вечер я заснул, держа руку на ее животе. И если ребенок начал бы толкаться, я бы почувствовал это во сне. Однако мои последние мысли перед сном были вовсе не о малыше, и не о Саре, и даже не о деньгах. Перед сном я думал о Джекобе. Когда я закрыл глаза, я увидел перед собой его лицо, его глаза, полные страха и паники. Я вспомнил, как он стоял над Педерсоном, думая, что убил старика… я вспомнил его слезы. Мне было искренне жаль брата. Но теперь мне было жалко не только его. Теперь мне было жалко и себя самого, и Сару, и ребенка, и Педерсона, и его вдову. Мне было жаль абсолютно всех, кто волей или неволей попал в эту темную историю.

С утра, только открыв глаза, я понял, что на улице идет снег. Я понял это, даже не выглядывая из окна и не поднимаясь с кровати. Я понял это по свету — тусклому, серому, приглушенному.

Я встал с кровати и подошел к окну. Да, мое предчувствие меня не обмануло — на улице действительно шел снег — с неба падали огромные снежинки, они кружились в воздухе и медленно опускались на землю, ветви деревьев, крыши домов.

Судя по сугробам, снегопад начался еще ночью. Машину во дворе основательно засыпало. А ветки деревьев под тяжестью снега опустились к земле. Мне казалось, что все вокруг, весь мир был теперь покрыт белым, пушистым снегом. Теперь все, абсолютно все было погребено под этим мягким белоснежным одеялом.

Глава 4

Окна моего кабинета выходили прямо на юг. Из окна была видна церковь.

В среду, шестого января, я сидел за столом в своем кабинете, ел пончик, посыпанный пудрой, и запивал его теплым кофе. Вдруг я увидел, как из церкви вышли двое, мужчина и женщина, одетые в черное. Они прошли через двор к кладбищу и остановились у свежей могилы, примерно в сорока ярдах от храма.

Хоронили Дуайта Педерсона.

У храма было припарковано пять машин, а у ворот кладбища стоял серебряный катафалк. Народу было мало. Педерсон был замкнутым человеком, у него было мало друзей.

Я разглядел вдову старика, Рут. Это она подошла к могиле. Священник держал ее за руку, другой рукой он прижимал к груди Библию. Из окна я видел только самый край могилы, все остальное загораживал храм. Постепенно вокруг могилы собрались все, кто приехал попрощаться с Педерсоном.

Зазвонил колокол.

Я доел пончик, встал из-за стола, взял стакан с кофе и подошел к окну. Кладбище было примерно в ста ярдах от магазина. С такого расстояния я не мог рассмотреть, кто стоял у могилы. Некоторых людей не было видно за храмом, а черты тех, что стояли ко мне лицом, рассмотреть было невозможно. Но, должно быть, это были те, кого я мог в любой день встретить на улице, люди, которые будут сплетничать и рассказывать разные истории о смерти Педерсона.

Я наблюдал, как они стояли, то наклоняя, то поднимая головы, повторяя слова молитвы. Я видел Рут. Она стояла спиной ко мне, опустив голову. Наверное, Рут плакала. Священника было не видно за храмом.

Я стоял у окна до тех пор, пока не закончилась служба и люди не стали расходиться. Я посчитал, сколько человек пришло попрощаться со стариком. Оказалось, что всего семнадцать, включая водителя катафалка и священника. Эти люди посвятили свое утро памяти Дуайта Педерсона, приехали на кладбище, чтобы поддержать его вдову и выразить свою скорбь по поводу его смерти. Все эти люди думали, что Педерсон погиб из-за несчастного случая, что он не справился с управлением снегоходом, упал в ледяную реку и сломал ногу, два ребра и проломил череп. Да и туго завязанный шарф тоже сыграл свою роль.

Только Джекоб и я знали правду.

Теперь, я не сомневался, что все будет хорошо. С каждым днем я постепенно буду забывать о том, что произошло, время будет сглаживать все острые углы в моей памяти. Педерсона похоронили, даже не делая вскрытия; самолет теперь лежал под снегом, и наши следы вокруг него были навечно стерты с лица земли.

Пожалуй, самое большое облегчение я испытал тогда, когда понял, что по-прежнему считаю себя честным и добрым человеком. Раньше я думал, что то, что произошло в парке, должно было изменить меня, повлиять на мой характер, что вина и страх будут мучить меня, изменять мое сознание и образ мыслей. Однако ничего этого, как ни странно, не произошло. Я остался тем, кем был всегда. Смерть Педерсона для меня стала чем-то похожим на деньги, в том смысле, что они всплывали в моей памяти, только когда я сознательно думал о них, а когда этих мыслей не было — мне казалось, что этого прошлого вовсе не было. Мою повседневную жизнь эти мысли и воспоминания никак не изменили. Просто надо было пореже вспоминать обо всем этом, тогда прошлое никак не вторгалось в настоящую жизнь, и это был ключ к моему спокойствию.

Я верил в то, что случившееся в Новый год, стало каким-то исключением, аномалией, которую можно объяснить только тем, что я оказался в экстремальной ситуации, изменить которую было не в моих силах. Соответственно, мне ничего не оставалось, как принимать решения, соответствующие этим обстоятельствам, а не реальной, обычной жизни. И теперь, с таким отношением к происшедшему, мне было гораздо проще жить с этим грузом прошлого, более того, мне даже начало казаться, что мои поступки вполне можно простить и оправдать. Только было ли так на самом деле…

Да, несмотря на все мои рассуждения, страх у меня все еще был. Но он не был связан ни с возможностью того, что меня могут поймать, ни с деньгами, ни с воспоминаниями об убийстве… страх мой был связан с Сарой. Поймет ли она меня? Сумеет ли простить то, что я сделал?

Стоя около окна, я продрог. С наружной стороны рама по периметру была проклеена специальной утеплительной лентой, но в некоторых местах она уже порвалась. Так что щелей было довольно много, и из окна сквозило.

Я смотрел на похоронную процессию и на кладбище. Прежде чем уйти, все по очереди подходили к Рут Педерсон и обнимали ее. Мужчины обменивались рукопожатиями. В конце концов все разошлись по машинам. Я знал, что сейчас они поедут в дом Педерсона на поминки, будут сидеть за большим деревянным столом на кухне и есть запеканку из риса, салаты, холодные нарезки и жареную картошку. К столу подадут и разные горячие напитки — чай, кофе, горячий шоколад, а на десерт хозяйка, наверное, приготовит фруктовое желе, морковный пирог и шоколадное печенье. Рут будет сидеть во главе стола, одетая во все черное, и наблюдать, как все едят, следить за тем, чтобы на столе всего было в достатке. За столом будут говорить о покойном, вспоминать его добрые дела, а Рут будет тихонько улыбаться в ответ. Потом гости помогут хозяйке убрать со стола и вымыть посуду… Потом все разъедутся по домам… а Рут останется одна… одна в пустом и темном доме. Совсем одна.

Мое воображение совершенно ясно рисовало себе эту картину. Я представлял, как гости разошлись… и Рут осталась наедине со своей болью и горем… Как ни странно, думая об этом, я не чувствовал никакой вины или угрызений совести, все эти мысли казались мне какими-то абстрактными, не имеющими прямого отношения ни ко мне, ни к моей жизни. Хотя ведь это я отнял у нее мужа… я должен был чувствовать хоть что-то. Однако я понимал, что просто не смогу дальше жить, если меня будут мучить подобные чувства, поэтому предпочитал даже не допускать мысли о них.

Я закрыл жалюзи, допил кофе и выбросил пустой одноразовый стаканчик в мусорную корзину. Потом я сел за стол, включил лампу, достал ручку и принялся за свою работу.

Вечером по дороге домой, я сделал большой крюк и проехал по парку. Я объехал вокруг него пару раз, потом повернул и поехал вдоль его южного края.

На улице уже стемнело. Я ехал с включенными фарами и внимательно смотрел на обочину дороги, пытаясь найти наши следы. Но, к счастью, я ничего не обнаружил. Все следы, которые мы оставили после себя, снег покрыл белоснежным ровным одеялом.

Когда я проезжал мимо фермы Педерсона, я увидел, что в доме горел свет. Колли сидела на крыльце. В этот раз собака не залаяла, она просто приподнялась и настороженно проследила взглядом за моим фургоном, проехавшим мимо дома к мосту.

Прошла неделя. За это время я два раза разговаривал с Джекобом по телефону и ни разу не видел его. Оба эти разговора были краткими, мы говорили о Педерсоне. Мы успокоили и уверили друг друга в том, что наш план сработал и все прошло гладко. С Луи я не общался.

В четверг вечером я работал в своем кабинете. Совершенно неожиданно ко мне зашла Сара. От мороза у нее горели щеки, из-за покрасневшего лица она казалась какой-то раздраженной и злой. Мне показалось, что она будто суетилась или волновалась: глаза бегали, руками она дотрагивалась то до волос, то до лица, то поправляла одежду. Заметив все это, я понял, что что-то случилось. Я быстро встал, вышел из-за стола, подошел к жене и помог ей снять куртку. Под курткой на Саре было одето одно из ее платьев для беременных, оно было бледно-голубого цвета с рисунками маленьких корабликов. В этом платье Сара была похожа на какой-то огромный фрукт. Я снова подумал о том, что внутри нее жил ребенок. Я думал об этом каждый раз, когда смотрел на жену… и как всегда при этой мысли, у меня появилось неприятное ощущение.

Сара с трудом опустилась на кресло, которое стояло рядом со столом. Обычно на этом месте сидели покупатели, когда необходимо было обсудить какие-либо вопросы, связанные с оплатой, ценами и документами.

Волосы Сары были аккуратно собраны, а губы накрашены темно-красной помадой.

— Луи рассказал Нэнси, — сказала она.

Я подошел к двери, закрыл ее, потом вернулся за стол.

— Я встретила ее в бакалейной лавке. Я ходила купить яблочное пюре. Так вот, я стояла в магазине и искала в кошельке талон, когда она подошла ко мне и спросила, почему я вожусь с талонами.

— С талонами?

Сара кивнула и продолжила:

— Она сказала, что с нашим новогодним подарком я вообще могу забыть о талонах.

Я нахмурился.

— Она сказала это прямо у кассы. Как будто говорила просто о погоде.

— А что ты ей ответила?

— Ничего. Я сделала вид, что не поняла, что она имела в виду.

— Хорошо.

— Но она все поняла. Я уверена, что она поняла, что я знаю, о чем речь.

— Этого следовало ожидать. Луи не мог не рассказать ей, ведь так?

— Я хочу сжечь деньги.

— Она все равно рано или поздно узнала бы.

— Мы допустили ошибку, Хэнк. Признай это. Ситуация выходит из-под контроля.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — сказал я и наклонился вперед, чтобы взять жену за руку, но Сара отодвинулась.

— Сара, перестань, успокойся, — добавил я.

— Нет, теперь нас могут поймать. Я считаю, что деньги надо сжечь.

— Мы не можем их сжечь.

— Хэнк, неужели ты не понимаешь? Неужели ты не видишь, что мы уже не контролируем ситуацию? Все было в порядке, когда в курсе дела были только мы, четверо человек. А теперь нас пятеро. Где гарантия того, что скоро число посвященных не увеличится? А это произойдет. Все больше и больше людей будет узнавать о том, что произошло… это будет продолжаться до тех пор, пока нас не поймают.

— Мы не можем сжечь деньги, — повторил я.

— Мы живем в маленьком городке. Здесь новости разлетаются очень быстро. Так что у нас мало времени. Надо прекратить все, пока мы еще в силах это сделать.

— Сара, — медленно произнес я, — все уже не так просто, как было вначале.

Жена начала было спорить, но когда увидела выражение моего лица, спросила:

— В смысле? Что ты хочешь этим сказать?

— Помнишь, мы видели в новостях сюжет о смерти Дуайта Педерсона? Его снегоход упал с моста.

Сара кивнула.

— Это случилось в первый день нового года, — уточнила она.

— Да. Так вот. Это был не несчастный случай.

Мне показалось, что Сара не поняла. Она в ожидании объяснений молча смотрела на меня.

— Он видел нас с Джекобом в парке, и мы убили его.

Как только я сказал это, я почувствовал, как с моих плеч упал груз этой тайны. Сам того не планируя, я признался. Теперь я снова был абсолютно честен с женой.

Некоторое время Сара сидела молча, видимо, пытаясь осознать мои слова.

— Вы убили его? — переспросила она. У нее было какое-то странное выражение лица. Нет, это был не страх, которого я больше всего боялся. Скорее на ее лице было какое-то недоумение. Мне показалось, что в глазах ее промелькнуло и негодование. Но прежде, чем высказать свое мнение, Сара ждала моих объяснений. Видя это, я, немного посомневавшись, начал говорить, причем говорил, совершенно не думая. Честно говоря, я сам был шокирован тем, что сказал. Я снова начал врать.

— Это Джекоб, — сказал я. — Он столкнул старика со снегохода и ударил его по голове. Потом мы отвезли тело на мост и сымитировали несчастный случай.

Некоторое время мы молчали.

— Боже мой… — через некоторое время прошептала Сара.

Я кивнул.

— Как же ты мог позволить ему сделать это? — спросила Сара. Я знал, что она спрашивала не для того, чтобы упрекнуть меня, а просто из-за любопытства. И я не понимал, что еще говорить.

Я покачал головой и ответил:

— Все произошло очень быстро. Я даже не успел отреагировать.

Все это время я смотрел на стол и только сейчас решился поднять глаза. И я тут же встретил взгляд жены. Я остался доволен тем, что увидел. По крайней мере, Сара была спокойна. В ее глазах не было ни злобы, ни осуждения — только замешательство. Должно быть, она еще не осознала того, что произошло.

— Он хотел выследить лисицу, — сказал я. — Если бы Джекоб не убил его, он бы нашел самолет… и увидел бы наши следы.

Сара немного подумала и произнесла:

— Все равно мы можем сжечь деньги.

Я снова покачал головой. Нет, я не собирался сжигать деньги. Я убил человека ради этих денег, и если бы я сейчас сдался, это бы означало, что мое преступление напрасно. Тогда убийство никак нельзя будет оправдать, тогда это уже будет не средство для достижения цели, а простое преступление. Теперь надо было убедить в этом Сару. Я нахмурился и сказал:

— Нет, мы не будем жечь деньги.

— Но тогда нас поймают. Это наш последний шанс избежать наказания, — возразила Сара, повышая голос. Я взглянул на дверь и поднес палец к губам в знак того, чтобы она говорила чуть тише.

— Если мы сожжем их, — шепотом продолжила Сара, — Джекоб будет в безопасности. Никто ничего не докажет. У него не будет ни мотива, ни какой бы то ни было связи с Педерсоном. Но если мы будем тянуть время и ждать, пока нас вычислят, Карл вполне может сопоставить факты и все выяснить.

— Все будет в порядке, мы в безопасности, — спокойно сказал я. — Мы сожжем деньги, если что-то пойдет не так. Деньги — единственная улика против нас, и пока она находится в наших руках и ей ничто не угрожает, мы можем спать спокойно.

— Но, Хэнк, это уже не просто воровство — это убийство.

— Сара, об этом знаем только мы. Мы с тобой и Джекоб. Это только наш секрет. Больше об этом никто не узнает.

— Нас поймают, — настойчиво повторила Сара и положила руки на живот.

— Нет, — твердо ответил я. — Не поймают. Никто не узнает о том, что произошло. Ни о Педерсоне, ни о деньгах.

На это Сара ничего не ответила. Мне показалось, что она вот-вот расплачется. Но мне, кажется, удалось убедить ее. Она была готова оставить все, как есть, и подождать. Я встал из-за стола, подошел к жене, дотронулся до ее волос, потом наклонился и обнял ее. Это получилось очень красиво и мило… Сара сидела, а я, наклонившись, обнимал жену. Ее живот был как раз между нами. Этот мой жест явно успокоил Сару. Она положила голову мне на плечо и обняла руками за шею.

Вдруг зазвонил телефон. Он прозвонил пять раз и замолчал.

— Сара, я же обещал тебе, ведь так? Я же обещал, что нас не поймают.

Она кивнула.

— Ну вот и хорошо, — тихо сказал я. — Не волнуйся, я поговорю с Луи насчет Нэнси, и все будет нормально.

Вечером, уже перед самым закрытием магазина, в коридоре я услышал голос Джекоба. Он о чем-то спорил с кассиром. Я встал из-за стола и вышел из кабинета.

Джекоб стоял у кассы. Он был все в той же куртке, которая на этот раз была застегнута под горло. Брат умоляющим взглядом смотрел на Черил Уильямс, невысокую, ярко накрашенную женщину, которая временно работала кассиром. Черил качала головой.

— Прошу прощения, мистер Митчелл, — заметила она, — но я не могу этого сделать. Вам придется сходить в банк, это недалеко, всего лишь на другой стороне улицы.

— Но банк уже закрыт, — настаивал Джекоб.

— Тогда вам придется подождать до утра.

— Я не могу ждать до утра, — ответил Джекоб, повышая голос. — Мне нужно сейчас.

Джекоб как-то странно стоял, это сразу привлекло мое внимание. Присмотревшись, я понял, что он, скорее всего, пьян.

— Джекоб, — сказал я, прежде чем Черил снова начала убеждать Джекоба, что ему надо обратиться в банк.

Они оба одновременно обернулись, и на их лицах было облегчение, они явно были рады видеть меня.

— Она не хочет дать мне деньги, — пожаловался Джекоб, показывая чек и махнув в сторону Черил.

— Это тебе не банк, мы не обналичиваем деньги по чекам, — сказал я.

Черил улыбнулась.

— Хэнк, — начал было возражать Джекоб, но я перебил его.

— Пойдем в мой кабинет, — отрезал я.

Мы зашли в кабинет, и я плотно прикрыл за собой дверь.

— Садись, — сказал я.

Джекоб сел в кресло, в котором недавно сидела Сара. Оно заскрипело под весом его тела.

Я подошел к окну и открыл жалюзи. Солнце почти село, в городе зажглись огни. Церковь и кладбище уже погрузились в темноту.

— Ты пьян, — заметил я, даже не смотря на брата. Я услышал, как он заерзал в кресле.

— В смысле?

— От тебя пахнет. Еще нет пяти, а ты уже пьян.

— Я выпил всего пару баночек пива, Хэнк. Я не пьян.

Я отвернулся от окна и присел на подоконник. Джекобу пришлось повернуться в кресле, чтобы посмотреть на меня. Он выглядел так неуверенно и неловко, совсем как ребенок, которого вызвали к директору.

— Это безответственно, — сказал я.

— Мне очень нужны сегодня деньги.

— Ты еще хуже, чем Луи.

— Да ладно тебе, Хэнк.

— Он рассказал Нэнси, да?

Джекоб вздохнул.

— Отвечай.

— Да что ты к этому прицепился?

— Я просто хочу знать правду.

— Да откуда я могу ее знать?

— Тогда я хочу знать, что ты думаешь по этому поводу.

Джекоб нахмурился. Он не смотрел на меня. После небольшой паузы он произнес:

— Она его девушка. Они живут вместе.

— Хочешь сказать, что он ей сообщил?

— Если бы Луи спросил у меня, сказал ли ты Саре или нет, я бы ответил…

— А Луи спрашивал тебя? — перебил я.

— Хэнк, хватит. Я просто хочу объяснить тебе: что бы я сейчас тебе не ответил, это будут всего лишь мои догадки. Точно мне ничего не известно.

— Я не спрашиваю, что ты знаешь, а чего нет. Я спрашиваю, что ты думаешь.

— Я уже сказал. Она его девушка.

— Это значит, что он сказал ей?

— Думаю, да.

— А ты помнишь, о чем мы с тобой говорили? Ты помнишь, что ты несешь за него ответственность?

Джекоб не ответил.

— Если он провалит дело, виноват будешь ты. И я обвиню тебя.

— Это не…

— Джекоб, я сожгу деньги. Как только я почувствую, что кто-то из вас допускает ошибки или делает глупости, я сразу же сожгу их.

Джекоб молча смотрел на свой чек.

— Так что, Джекоб, — продолжал я, — лучше сам выясни все с Луи. Скажи ему, что, если он рассказал все Нэнси, тогда он будет ответствен за нее. А ты не забывай о том, что отвечаешь за него.

Брат молча посмотрел на меня. Он явно о чем-то размышлял. Джекоб водил языком по зубам, как будто чистил их. Я взглянул на его широкой лоб, он был покрыт прыщами. Кожа у него была жирная и блестела на свету.

— Это как пищевая цепь, да? — спросил он.

— Пищевая цепь?

— Ну да, — сказал Джекоб, улыбнувшись, — Луи отвечает за Нэнси, я — за Луи, ты — за меня.

Немного подумав, я кивнул.

— Так что, — добавил Джекоб, — выходит, что в итоге за всех нас отвечаешь ты.

Я не знал, что на это ответить. Я молча подошел к столу и сел на стул.

— На какую сумму у тебя чек? — спросил я.

Джекоб посмотрел на чек.

— Сорок семь долларов, — сказал он. Брат сидел не раздеваясь. Он даже перчатки не снял.

Я потянулся и взял у него чек.

— Откуда он у тебя?

— От Сонни Меджора. Я продал ему храповик.

Я внимательно прочитал чек и протянул его обратно Джекобу вместе с ручкой.

— Перепиши его на меня.

Пока Джекоб расписывался, я достал из бумажника две купюры по двадцать долларов и одну в десять. Я отдал деньги брату в обмен на чек.

Джекоб положил деньги в карман и уже хотел было уйти, но потом почему-то передумал. Он посмотрел на мой лоб:

— Как твоя шишка?

Я дотронулся до лба. На ощупь ранка была уже как запекшаяся царапина.

— Зажила.

Джекоб кивнул.

— А как нос? — поинтересовался я.

Брат пошевелил носом:

— Нормально.

Повисла пауза. Я уже хотел встать и проводить брата до двери, когда он сказал:

— Помнишь, папа ломал нос?

Я кивнул. Когда мне было семь лет, отец купил ветряную мельницу, чтобы было проще поливать одно из полей. Он уже почти закончил собирать ее, как вдруг сильный порыв ветра сбил его с лестницы. Отец упал на спину, а лестница упала прямо на него и ударила его по лицу. Мама видела все это из окна. Прежде чем отец поднялся на ноги, она подбежала к телефону и позвонила в медпункт, который находился в пожарном депо города. Там у отца было много друзей. Естественно, они мгновенно приехали на ферму на помощь отцу. И после того, как выяснилось, что ничего серьезного не случилось и папа только сломал нос, они еще долго подшучивали над ним, ведь мама вызывала их как будто на пожар. Отец так и не простил ей этого позора.

— Эта мельница все еще стоит в поле, — сказал Джекоб. — Ее видно даже с дороги.

— Пожалуй, это единственная вещь, которую отец построил своими руками и которая работала, — заметил я.

Джекоб улыбнулся. Неудачи нашего отца в области различных поделок и ремонта своими руками давали повод любимым шуткам в нашей семье.

Следующую фразу Джекоб сказал голосом, полным печали и сожаления:

— Как бы я хотел, чтобы они были сейчас с нами.

Я посмотрел на Джекоба. Мне показалось, что совершенно внезапно приоткрылось окно в душу моего брата, с моих глаз будто упала пелена… я увидел, почувствовал одиночество и боль Джекоба, которые он хранил глубоко в сердце. Джекоб был очень близок с родителями. Он долго жил вместе с ними, намного дольше меня. Он переехал только за год до несчастного случая, который унес жизни родителей. Но даже после переезда он все равно большую часть времени проводил у них в доме. Он помогал им убираться, разговаривал с родителями, они вместе смотрели телевизор. Наша ферма была для него местом, где можно было спрятаться от окружающего мира. А сейчас у меня была Сара, и скоро на свет должен был появиться малыш, а для Джекоба семья осталась в прошлом… сейчас у него никого не было.

Я попытался придумать, что сказать. Я хотел сказать ему что-то ободряющее, хотел поддержать его, но никак не мог найти подходящих слов. Я не знал, как говорить с братом на подобные темы.

Джекоб первым прервал затянувшуюся паузу.

— А что ты имел в виду, когда сказал, что обвинишь меня? — спросил он.

Вдруг жалость, которую я секунду назад чувствовал к брату, сменилась четкими логичными рассуждениями. Я подумал о том, что, если хочу контролировать действия Джекоба, недостаточно напугать его каким-то абстрактным чувством вины. Надо было назвать ему более конкретную и понятную причину, по которой он точно будет подчиняться мне. Идея пришла практически мгновенно. Я знал, чего Джекоб действительно испугается.

— Если нас поймают из-за Луи, — сказал я, — тогда я расскажу о Педерсоне. Я скажу, что это ты убил его, а я всего-навсего помог тебе скрыть это преступление.

Джекоб молча уставился на меня. Мне показалось, что он даже не понял того, что сейчас услышал.

— Я скажу, что попытался остановить тебя, но ты оттолкнул меня и убил старика.

Джекоб был просто шокирован моими словами, должно быть, он никак этого не ожидал. Чтобы ответить хоть что-нибудь, ему пришлось сделать над собой немалое усилие. Джекоб, с трудом подбирая слова, произнес:

— Но это ты убил его, Хэнк.

Я пожал плечами:

— Я совру. Если нас вычислят из-за Луи, я обязательно совру.

Джекоб сделал такое лицо, как будто ему было очень больно. Он вытер перчаткой нос и сказал:

— Я не хочу быть за него ответственным.

— Придется. Мы же договорились.

Джекоб покачал головой. Кожа на его шее продолжала колыхаться еще пару мгновений уже после того, как он перестал двигать головой.

— Я не могу его контролировать, — сказал он.

— Тебе надо поговорить с ним, Джекоб.

— Поговорить? — раздраженно переспросил он. — Своими разговорами я не удержу его от разных глупостей, которые он может натворить.

— Припугни его.

Некоторое время мы молчали. Я слышал, как по коридору ходили люди. Должно быть, это работники магазина собирались идти по домам.

— Я не хочу нести за него ответственность, — повторил Джекоб.

— Ну что я могу сказать… тогда у нас проблема.

Джекоб кивнул.

— Может, все-таки стоит сжечь деньги, — предложил я.

Конечно, с моей стороны это был чистый блеф. Деньги жечь я, естественно, не собирался.

Джекоб, нахмурившись, молча смотрел на стол. Подумав, он сказал:

— Нет, из-за Луи нас не поймают.

— Да. И нас не поймают потому, что ты не позволишь ему совершить какую-нибудь глупость.

Мне показалось, что Джекоб уже не слушал меня. Он был где-то в своих мыслях. Когда он заговорил, он даже не взглянул на меня.

— А если что-то пойдет не так и Луи начнет делать глупости, с ним в любой момент может произойти несчастный случай.

— Несчастный случай?

— Как с Педерсоном.

— Хочешь сказать, мы убьем его? — спросил я. Признаться, слова Джекоба очень напугали меня.

Джекоб кивнул в ответ.

— Господи, Джекоб, он же твой лучший друг. Ты что, шутишь?

Брат не ответил.

— Отличное убийство, — сказал я.

— Ладно, Хэнк, я просто…

— Заморозишь его? Или что? «С ним в любой момент может произойти несчастный случай». Джекоб, ты кем себя возомнил? Бандитом и серийным убийцей?

Джекоб даже не смотрел на меня.

— Ты меня с ума сведешь, — добавил я.

Брат вздохнул.

— Ну и как же ты хотел все это устроить? — поинтересовался я. — У тебя что, есть план?

— Я просто подумал, что можно изобразить несчастный случай, например, авария с машиной.

— Авария. Отлично. И как же, ты думал, мы это организуем?

Джекоб пожал плечами.

— Может, посадим его в машину и столкнем с моста через Андерс? — спросил я.

Он хотел что-то ответить, но я не дал ему сказать ни слова.

— С Педерсоном нам очень повезло. Просто повезло. Второй раз такое не повторится.

— Я просто думал…

— Нет, ты не думаешь. В этом-то и проблема. Ты глуп. Вспомни, как ты себя вел тогда в парке? Ты плакал. Ты рыдал как ребенок. Хочешь пройти через все это еще раз?

Джекоб не ответил.

— Посмотри в окно. Посмотри на улицу, на кладбище, — сказал я.

Джекоб взглянул в окно. Там было абсолютно темно и ничего не было видно. В оконном стекле только отражался мой кабинет.

— Дуайта Педерсона похоронили на прошлой неделе. Он мертв из-за тебя, потому что ты мало того, что жадный, ты еще и трус. Ты просто запаниковал. Ну, и что теперь ты чувствуешь? Что думаешь?

Я не сводил с Джекоба взгляд, пока он не посмотрел на меня.

— Если бы я не сделал то, что я сделал, он бы нашел самолет, — проговорил он.

— Ты не должен был позволить ему сделать это.

— Ты убил его, Хэнк, — сказал Джекоб. — Ты мог спасти его, но не сделал этого.

— Я убил его, чтобы спасти тебя, Джекоб. Мне надо было выбирать между ним и тобой, и я выбрал тебя, — ответил я, и после небольшой паузы добавил: — Возможно, я и ошибся.

Джекоб не знал, что на это ответить. Он продолжал молча смотреть на меня. На его лице было все то же потерянное выражение.

— Но больше я делать этого не собираюсь, — сказал я. — Я больше не буду тебя выгораживать и спасать.

— Я не могу отвечать за него, — прошептал Джекоб.

— Просто поговори с ним. Скажи, что я сожгу деньги, если у меня появится хотя бы подозрение, что он делает что-то не то.

Джекоб опустил голову и уставился на свои коленки. Я первый раз заметил, что на макушке у него начала намечаться лысина. Честно говоря, это немного напугало меня. Если бы Джекоб был немного похудее, он был бы точной копией отца в последние месяцы его жизни. Джекоб выглядел абсолютно подавленным, сдавшимся и опустившим руки.

— Как бы я хотел, чтобы мы разделили деньги прямо сейчас и сбежали куда-нибудь.

— У нас есть план, Джекоб. И мы будем следовать ему.

— Я знаю, — ответил Джекоб и вздохнул. — Я просто сказал, чего бы мне хотелось.

На следующий день была пятница. Вечером за ужином Сара спросила меня, говорил ли я с Луи.

Я покачал головой и сказал, что с ним поговорит Джекоб.

На ужин мы ели спагетти. Сара как раз раскладывала их по тарелкам. Услышав мой ответ, она остановилась и переспросила:

— Джекоб?

Ее рука с вилкой замерла на полпути к тарелке. Сара была одета в темно-голубое платье, на фоне которого ее лицо казалось очень бледным.

Я кивнул.

— Может, будет правильнее, если ты сам поговоришь с ним? — спросила она.

— Я подумал, что будет лучше, если это сделает Джекоб. Луи послушает его, а меня — вряд ли.

Сара положила спагетти в тарелку и сказала:

— Ты уверен, что Джекоб понимает, насколько все серьезно?

— Я немного припугнул его.

— Припугнул? — переспросила Сара, взглянув на меня.

— Я сказал, что если нас вычислят из-за Луи, я расскажу в полиции про Педерсона.

— И?

— Сначала он запаниковал, но я думаю, это сработает, — добавил я и улыбнулся. — Он даже предложил убить Луи.

Эти слова, кажется, не очень впечатлили Сару.

— Как? — спросила она.

— Что — как?

— Как он хотел убить его?

— Сымитировать автокатастрофу.

Сара нахмурилась. Она намотала на вилку спагетти, положила их в рот, проглотила и сказала:

— Думаю, нам не стоит пугать Джекоба и угрожать ему.

— Я не угрожал, я просто пытался встряхнуть его, чтобы он начал делать что-нибудь полезное для дела.

Сара покачала головой:

— Если Джекоб подумает, что мы с ним заключаем заговор против Луи, то он так же легко может решить заключить заговор с Луи против нас.

— Нет, Джекоб не будет этого делать, — ответил я так уверенно, как будто идея Сары была просто абсурдной.

— Откуда ты знаешь?

— Сара, он мой брат. По-моему, это можно брать в расчет.

— Но кто ему ближе — ты или Луи? Луи гораздо больше похож на его брата, чем ты, хотя это и не так.

Я задумался. Конечно, в некоторой степени Сара была права.

— Хочешь сказать, что Джекоб может убить меня из-за денег?

— Я просто посоветовала тебе не пугать его. Этим ты добьешься только того, что он попадет под влияние Луи. У них нет семей в отличие от тебя. Им нечего терять, они вполне могут убить тебя и сбежать с деньгами.

— Но деньги спрятаны. И они не знают где.

— Ну давай представим, что они пришли сюда с ружьем, навели на тебя дуло и приказали показать, где лежат деньги. Неужели ты в такой ситуации будешь спорить?

— Они никогда этого не сделают.

— Ну тогда представь, что они навели ружье на меня, — сказала Сара и положила руку на живот. — Прямо сюда.

Я положил вилку:

— Я даже не могу представить, что Джекоб способен на нечто подобное. А ты?

— А ты можешь представить, что он убил Педерсона?

На этот вопрос я не ответил. Я почувствовал, что эти слова Сары загнали меня в тупик. Я около минуты просидел молча, глядя на жену. Передо мной снова стоял выбор. Я пытался оценить последствия одного варианта, когда бы я рассказал Саре всю правду, и другого, когда бы я сохранил тайну. Но, честно говоря, размышлять логически у меня не получилось, и в итоге я сделал выбор абсолютно случайно, так и не оценив его плюсов и минусов.

— Ну, так что? Можешь? — спросила Сара.

— Джекоб не убивал Педерсона, — быстро произнес я и снова испытал некоторое облегчение, как вчера в офисе.

Сказав это, я замолчал и смотрел на Сару, в ожидании ее реакции.

Она смотрела на меня, причем, как ни странно, ее лицо не выражало абсолютно никаких эмоций.

— Ты же сказал… — начала она.

Я покачал головой:

— Он ударил его и подумал, что старик мертв, а тот просто потерял сознание. Когда я стал усаживать его на снегоход, он начал стонать. Тогда-то я и понял, что Педерсон жив. И я добил его.

— Ты убил его?

Я кивнул, чувствуя все то же облегчение.

— Я убил его, — подтвердил я.

— Как ты это сделал?

— Я задушил его шарфом.

Сара поднесла руку к лицу. Мое признание шокировало ее. В ее глазах проскользнул страх, ужас и отчаяние. Она смотрела на меня как будто с отвращением и неприязнью. Между нами вдруг появилась невидимая стена, которая разделила нас, оттолкнула меня от Сары. Она была напугана. Но, к счастью, это длилось всего пару секунд. Сара взяла себя в руки, немного успокоилась, и разделявшая нас стена тут же исчезла.

— Зачем ты это сделал?

— Джекоб уже уехал. Я сказал, чтобы он ждал меня на мосту.

— И ты был один?

Я кивнул в ответ.

— Почему ты не сказал раньше?

Я немного подумал и ответил:

— Я боялся напугать тебя.

— Напугать меня?

— Точнее — расстроить.

Сара ничего не ответила. Она была погружена в свои мысли. Наверное, теперь она думала, насколько менялся план при только что открывшихся ей обстоятельствах. Мне вдруг стало не по себе. Мне показалось, что Сара как будто спряталась от меня, спрятала свои настоящие чувства и эмоции.

— Это так? — спросил я.

Сара взглянула на меня каким-то невидящим взглядом и переспросила:

— Что?

— Расстроилась?

— Это… — начала она, но ей потребовалось время, чтобы подобрать слова. Немного помолчав, она сказала: — Что сделано, то сделано. Прошлого не вернешь.

— Не вернешь?

— Конечно, я бы не хотела, чтобы ты делал это, но раз это случилось… я даже могу понять почему.

— Но ты бы хотела, чтобы я этого не делал?

— Не знаю, — ответила Сара и, подумав, покачала головой, добавив: — Наверное, ты был прав. Иначе мы потеряли бы деньги и Джекоба бы посадили.

Я подождал пару секунд, потом спросил:

— На моем месте ты поступила бы так же?

— О, Хэнк, откуда я могу…

— Я просто хотел бы знать, возможно ли это.

Сара закрыла глаза, как будто пыталась представить себя около тела Педерсона с шарфом в руках.

— Наверное, — наконец тихо произнесла она, — наверное, я поступила бы так же.

Я не мог поверить своим ушам. Уж если Сара поступила бы так же, как я, тогда это действительно было единственное правильное решение. Это были экстремальные обстоятельства, которые требовали именно этого решения. В конце концов, разве в реальной жизни, вне этих обстоятельств, я мог представить, что Джекоб будет бить Педерсона? Или разве мог я представить, что задушу старика шарфом? Нет, конечно, нет.

Я вдруг понял, что не просто был не в состоянии предвидеть предстоящие события, действия других людей — я не мог предвидеть свои собственные поступки. А это было не хорошо… это означало, что мы могли заблудиться, что мы попали в какой-то параллельный мир и у нас не было даже карты.

— Джекоб знает? — поинтересовалась Сара.

— Да, я сказал ему.

— Зачем?

— Джекоб тогда был в ужасном состоянии, он даже плакал. Я испугался за него и подумал, что ему будет легче, если он узнает правду и я разделю с ним груз вины.

— Он использует это против тебя.

— Использует против меня? Как? Если кто-нибудь из нас попадет в беду, то он потянет за собой другого.

— Особенно если ты будешь пугать его. Тогда они с Луи точно составят заговор против тебя.

— Сара, перестань, это уже паранойя. Успокойся, такого быть не может.

— Но у нас же есть секреты от Джекоба, ведь так?

Я кивнул.

— А у тебя с Джекобом есть секреты от Луи?

Я снова кивнул.

— Тогда почему ты думаешь, что у Джекоба и Луи не может быть секретов от нас?

Да, на этот вопрос я ответить не мог.

Поздно вечером, около одиннадцати, из Майами нам позвонила Милли, мачеха Сары. Родители Сары, как и мои, уже были на том свете. Ее мама умерла, когда Сара была еще совсем маленькой, и ее отец женился во второй раз.

Так что Милли стала Саре мачехой, когда она была еще подростком. Они никогда не были близки. Последний раз они виделись на похоронах моего тестя. Раз в месяц они разговаривали по телефону. Это был своеобразный ритуал, который обе женщины исполняли скорее из-за семейного долга, нежели из-за желания поговорить.

Сара выросла в Огайо. Город находился на берегу реки Кентукки. Милли работала медсестрой в больнице, где мать Сары медленно умирала от лейкемии. Там же она познакомилась и с отцом Сары.

Милли была родом из Западной Виргинии, и после десяти лет жизни в Майами у нее появился южный акцент, по которому Сара сразу же узнавала, с кем говорила.

Их разговоры представляли собой длинные монологи. Милли рассказывала о своей жизни, делах, новостях и друзьях. Все чаще она жаловалась на то, что Майами быстро приходит в упадок и что квартира уже требует ремонта. В конце своего монолога она, как правило, добавляла пару коротких историй о покойном муже.

Сара же рассказывала о беременности, обо мне, о холодной погоде, о том, что недавно прочла или увидела по телевизору.

Они никогда не задавали друг другу вопросы. Они не чувствовали связи между собой.

Так женщины говорили примерно минут двадцать, а потом прощались, как будто время для разговора было ограничено именно этими двадцатью минутами.

В тот день Милли позвонила, как раз когда мы собирались ложиться спать. Как только я понял, кто звонит, я шепотом сказал Саре, что пойду вниз что-нибудь перекусить. Я не любил находиться в комнате, когда она разговаривала по телефону, потому что мне начинало казаться, что я подслушиваю.

Я спустился на кухню, налил себе молока и сделал сэндвич. Я ел в темноте, стоя у стола. В окне был виден соседский дом, который был примерно в десяти ярдах от нашего. По планировке он был точной копией нашего дома. В спальне соседа работал телевизор — я видел разноцветные блики в окне.

Я простоял в темноте несколько минут. Доедая сэндвич, я думал о нашем последнем разговоре с Сарой. Я был очень доволен ее реакцией на мое признание. Я боялся, что ее напугает правда, что она будет считать меня каким-то моральным уродом и монстром, а все оказалось совсем не так страшно. Теперь мое восприятие происшедшего и отношение к себе совпадали с мнением жены. Связь, которая соединяла нас, понимание и доверие не были разрушены. Мы по-прежнему были вместе и поддерживали друг друга. Да, конечно, Сара испытала шок, но он, к счастью, прошел без последствий, и она поняла меня. В ней снова проявился ее прагматизм. Вопросы, которые волновали ее, были основаны на все том же прагматизме — она спрашивала о том, знал ли Джекоб правду об убийстве, ее волновало, как это повлияет на отношения между мною, Луи и Джекобом. Оправившись от шока, Сара уже была абсолютно невозмутима и спокойна. И это не могло не радовать меня. Она сказала, что надо двигаться дальше, думать о будущем, а не о прошлом. И теперь я знал, что если что-то пойдет не так, если наш план провалится, Сара поддержит меня и поможет довести дело до конца.

В соседнем доме все еще работал телевизор. Я допил молоко и поставил пустой стакан в раковину.

Поднимаясь наверх, я заметил, что дверь в столовую была приоткрыта. Я включил свет и заглянул в комнату. На деревянном столе были разбросаны какие-то брошюры.

Я слышал, как наверху Сара еще говорила по телефону. У нее был тихий и спокойный голос, как будто она говорила сама с собой.

Я полностью открыл дверь, зашел в столовую и тихо подошел к столу, как будто боялся, что Сара услышит, что я был там.

Брошюр казалось очень много, по крайней мере точно не меньше тридцати. Это были туристические рекламные листовки с картинками и фотографиями женщин в ярких бикини; семей, катающихся на лыжах и лошадях; мужчин, играющих в теннис и гольф; столов, полных экзотической пищи. «Добро пожаловать в Белиз!» — читал я. «Весенний Париж!», «Крит, остров Богов!», «Путешествуйте по Тихому океану вместе с нами!», «Непал, земля, потерянная во времени!»

Все брошюры были очень яркими и привлекательными. С каждой фотографии на меня смотрели счастливые, улыбающиеся лица. Все предложения заканчивались восклицательными знаками.

Кроме брошюр на столе лежали еще журналы — Conde Nast Traveler, Islands, The Caribbian, The Clobetrotter's Companion. Они содержали ту же информацию, только были больше форматом.

На краю стола я увидел блокнот. Он был открыт на страничке, исписанной почерком Сары. На верхней строчке было написано «Путешествия». Ниже были перечислены города и страны со всего света. Все они были пронумерованы, как я понял, номер зависел от предпочтения того или иного места. Под номером один был Рим, под вторым — Австралия. Следующая страничка имела заголовок: «Научиться». Здесь были перечислены такие вещи, как плавание, катание на лыжах, плавание с аквалангом, езда на лошади. Список был длинный и занимал целую страницу.

Вдруг с какой-то болью, я понял, что это списки желаний Сары, это то, на что она хотела потратить деньги. Я еще раз пробежал глазами по странице: Швейцария, Мексика, Антигуа, Москва, Нью-Йорк, Чили, Лондон, Индия, Гебриды… Теннис, французский язык, виндсерфинг, водные лыжи, немецкий язык, история искусств, гольф… В списках были даже такие названия, о которых я никогда раньше не слышал от Сары, я даже и не подозревал, что у нее были подобные мечты и планы.

С того самого момента, когда я впервые встретил Сару, я был уверен, что она даже больше рассудительна и реалистична, чем я. Она всегда действовала первой, всегда четко знала цель, к которой идет. Она была инициатором нашего знакомства, первой сексуальной близости, она первой предложила пожениться. Она назначила день свадьбы (17 апреля), она спланировала медовый месяц (десятидневное путешествие в Неаполь, Флорида) и она же решила, когда мы заведем ребенка. У меня создавалось такое впечатление, что Сара всегда получала то, что хотела. И эти брошюры и журналы показались мне чем-то странным и непохожим на жену, ведь она не могла быть уверена в том, что ее планы осуществятся… да она никогда ничего и не планировала. Сара не любила разочаровываться.

Сара получила ученую степень по специальности нефтяных разработок в Университете Толедо. Когда я встретил ее в первый раз, она как раз собиралась переезжать в Техас и устраиваться на высокооплачиваемую работу в области нефтеразработок. Она хотела заработать денег на ранчо, где бы она держала лошадей, домашний скот и у нее было бы свое клеймо — буква С, заключенная в сердце. Но вместо всего этого Сара вышла за меня замуж. Я устроился на работу в продуктовый магазин в Ашенвилле, и Сара, сама того не заметив, вдруг оказалась в Дельфии. К сожалению, у человека с дипломом специалиста по нефтяным разработкам не так много перспектив в северо-западном Огайо. Так что Сара остановилась на том, что некоторое время проработала в местной библиотеке. Кроме работы, она еще играла в театре, и, надо признать, это у нее довольно хорошо получалось. Тем не менее в ней все еще жило разочарование… единственное, которое она допустила в своей жизни… Она часто вспоминала о планах, которые были у нее в студенчестве, и грустила, что ее жизнь сложилась по-другому. Тогда она принесла свои мечты в жертву нашим отношениям. Да, Сара никогда не говорила об этом, никогда не акцентировала на этом внимание. А я, конечно, понимал это, но почему-то мне казалось, все абсолютно естественным… я думал так, я был уверен в этом до того момента, когда увидел все эти записи… только в ту ночь я понял, как Саре было тяжело…

Теперь у нас появились деньги, и она могла осуществить свои мечты. Теперь у нее наконец-то появилась возможность не просто мечтать, а строить планы и составлять списки. У нее появилась надежда на то, что все это осуществится, но тем страшнее было все потерять…

А я знал, что мы в ловушке. Я знал, что мы переступили грань, и теперь у нас не было пути назад. Деньги не только давали нам шанс осуществить наши мечты — одновременно с этим приводили нас к тому, что мы начинали ненавидеть нашу настоящую жизнь, нашу жизнь до их появления. Все: моя работа, наш дом, город — все это уже казалось частью нашего прошлого, а не настоящего и тем более будущего. Теперь в будущем мы видели себя только миллионерами, и все остальное по сравнению с этим стало каким-то серым, тусклым и блеклым. И если случилось бы так, что мы сейчас вдруг лишились бы денег, мы бы уже никогда не смогли спокойно вернуться к нашей прошлой жизни… это было бы очень больно… и слишком тяжело.

— Хэнк? — позвала из спальни Сара. — Где ты, милый?

Она уже поговорила с мачехой.

— Иду, — крикнул я, вышел из комнаты, выключил свет и тихо закрыл за собой дверь.

В воскресенье днем, как раз после того, как мы с Сарой пообедали, в дверь позвонили. Это был Джекоб.

Когда я открыл дверь, я увидел на крыльце брата, который, к моему удивлению, был одет в серые фланелевые брюки и кожаные ботинки. Впервые после похорон родителей я видел Джекоба не в джинсах или штанах цвета хаки. Я был так удивлен этой переменой, что даже не сразу заметил еще одну, которая была, пожалуй, даже значительнее первой. Когда я поднял глаза и посмотрел на лицо брата, я вдруг понял, что Джекоб коротко подстригся. С такой стрижкой его голова казалась слишком большой для тела и напоминала воздушный шарик, прикрепленный к плечам.

Джекоб молча стоял у крыльца в ожидании моей реакции. Я улыбнулся. Несмотря на то, что брюки были немного узки, над коричневыми ботинками виднелись голубые носки, Джекоб, казалось, был очень собой доволен, а это случалось нечасто. Я был рад за него и даже решил сделать брату комплимент.

— Ты подстригся, — сказал я.

Джекоб смущенно улыбнулся, дотронулся до головы и ответил:

— Да, сегодня утром.

— Тебе идет.

Джекоб улыбался. Ему были приятны мои слова.

На другой стороне улицы соседский мальчишка играл с теннисным мячом, который заменял ему шайбу. Он бил клюшкой по мячу, целясь в дверь гаража. Мяч был мокрым, и от каждого удачного удара на двери оставался темный след.

Мери Бет наблюдал за мальчишкой из машины.

— У тебя есть время поговорить? — спросил Джекоб.

— Конечно, — ответил я и широко открыл дверь. — Ты завтракал? Могу угостить тебя сэндвичем.

Джекоб поднялся по ступенькам, заглянул в дом и остановился. Он стеснялся Сары и старался не заходить ко мне, когда она была дома. Джекоб вообще всегда смущался в присутствии женщин.

— Может, прокатимся? — предложил он.

— А дома говорить неудобно?

— Это связано с деньгами, — шепотом сказал Джекоб.

Я вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

— Нет, все в порядке.

— Что-то с Педерсоном?

Джекоб покачал головой.

— Нет, просто я хочу кое-что тебе показать. Это сюрприз, — добавил он.

— Сюрприз? — переспросил я.

Джекоб кивнул:

— Тебе понравится. Это хороший сюрприз.

Пару мгновений я смотрел на брата с некоторым недоверием, потом открыл дверь и сказал:

— Я только возьму куртку.

Как только я сел в машину и сразу же спросил у Джекоба, что происходит, но он ничего мне не рассказал.

— Подожди, не торопись. Я хочу все тебе показать.

Мы выехали из Дельфии и направились к Ашенвиллу. Сначала я подумал, что мы едем в парк, но с Берн-роуд мы повернули налево и поехали на юг.

День был морозный и солнечный. Снег на полях покрылся тонкой корочкой льда, которая переливалась и блестела на солнце.

Через некоторое время мы свернули на небольшую проселочную дорогу, и уже через пару секунд я понял, что Джекоб везет меня на ферму отца.

Я смотрел через окно на знакомые поля, когда брат остановил машину. Я уже много лет не был на нашей ферме, и когда спустя такой долгий промежуток времени я попал сюда, у меня появилось какое-то странное, волнительное ощущение, мне как будто стало немного страшно. Я был шокирован тем, что не осталось ничего от нашего дома. Самого дома и амбара уже не было — их снесли и вывезли. Деревьев, которые раньше ограничивали наш сад и служили живым забором, тоже уже не было. Их спилили, а бревна продали. Единственным напоминанием о нашей прошлой жизни и о наших родителях была та самая мельница отца. Как ни странно, она сохранилась до сих пор и стояла примерно в четверти мили на запад от места, где когда-то находился дом.

— Ты часто приезжаешь сюда? — спросил я Джекоба.

Он пожал плечами:

— Иногда приезжаю.

Джекоб смотрел на место, где раньше стоял наш дом. Все вокруг было покрыто ровным слоем снега и даже было не за что зацепиться взглядом, остановить его на какой-нибудь точке… Перед нами раскинулось абсолютно гладкое поле, и даже представить, что когда-то здесь стоял наш дом, было довольно сложно.

— Не хочешь выйти? — предложил Джекоб.

Честно говоря, я не хотел, но мне показалось, что брат думал по-другому, поэтому я ответил: «Конечно» — и открыл дверь.

Мы вышли из машины и пошли по полю. Мы проходили как раз там, где раньше была тропинка, ведущая от дороги к дому. Мери Бет бежал впереди нас, периодически останавливаясь и принюхиваясь. Мы прошли примерно ярдов сто и остановились. Как нам показалось, именно здесь раньше стоял наш дом. Хотя, возможно, мы и ошиблись, потому что никаких точных ориентиров, кроме наших воспоминаний, у нас не было.

Заброшенная мельница сиротливо стояла в нескольких ярдах от нас. С севера подул легкий ветерок, и лопасти мельницы, громко скрипнув, сдвинулись с места. Но звук долетел до нас не сразу, так что, когда мы обернулись, лопасти уже остановились.

Джекоб пытался вспомнить, где что у нас стояло — амбар, навес для трактора, где была силосная яма, металлический короб, в котором отец хранил зерно. Брат крутился на месте и показывал в разные стороны. Его кожаные ботинки уже совсем промокли от снега, но он не обращал на это никакого внимания. Джекоб был полностью погружен в свои воспоминания.

— Джекоб, — наконец сказал я, прерывая его, — зачем ты меня сюда привез?

Брат взглянул на меня и ответил:

— Я решил, что буду делать с моей долей денег.

— И что же?

— Я хочу выкупить ферму.

— Эту ферму?

Джекоб кивнул.

— Я восстановлю дом, — сказал он, — заново выстрою амбар и все остальное.

— Ты не сможешь этого сделать, — возразил я. — Мы должны будем уехать.

Пес рыл снег неподалеку от нас. Пару секунд Джекоб стоял молча, наблюдая за Мери Бет. Потом брат посмотрел на меня и спросил:

— Хэнк, а зачем мне надо будет уезжать? Я не то, что вы. У тебя есть Сара, у Луи — Нэнси, а у меня никого нет. И ты хочешь, чтобы я один уехал куда-нибудь?

— Джекоб, ты не можешь купить ферму. Как ты объяснишь, откуда у тебя появились такие деньги?

— Я думал, что можно будет всем сказать, что Сара получила наследство. Все равно здесь никто не знает ни ее саму, ни тем более ее семью. Мы скажем, что вы купили ферму до того, как решили переехать, и ты доверил ее мне.

Некоторое время я молча смотрел на пустые поля, на наши следы, которые вели к дороге и пытался представить брата, отстраивающего дом, ставящего заборы и ограды, распахивающим огород и поле, но не смог. Я был уверен, что этого никогда не произойдет.

— Я думал, тебе понравится моя идея. Это же наша ферма. Я восстановлю ее.

Я мрачно посмотрел на брата. Как же он был не прав — я чувствовал что угодно, но только не радость. Наша ферма — это то, от чего я пытался бежать всю жизнь. Сколько себя помню, я всегда видел, что на ферме родителей что-то ломалось, приходило в упадок, ничего не работало и никаких планов здесь никогда не осуществлялось. Эта ферма ассоциировалась у меня только с разрухой и запустением, крахом планов и надежд. Даже сейчас, смотря на пустое место, где когда-то стоял мой дом, я чувствовал ту же атмосферу — безнадежности и бессилия. Здесь никогда не происходило ничего хорошего.

— Джекоб, это будет очень тяжело, — заметил я. — Ты понимаешь это? Тебе предстоит не просто купить ферму, тебе придется очень много работать на ней, восстанавливать все с чистого листа. Чтобы все получилось, тебе надо хорошо разбираться в технике, садоводстве, агрономии, ты должен знать о зернах, удобрениях, пестицидах, гербицидах, дренаже, поливе, и это только малая часть того, что тебе понадобится. А ты совершенно ничего в этом не понимаешь, ты абсолютно не разбираешься в фермерском деле. Ты закончишь так же, как и отец.

Как только я договорил, я понял, что мои слова прозвучали слишком жестоко и даже грубо. Взглянув на Джекоба, я понял, что обидел его. Я понял это по одной только его позе — он стоял, опустив плечи, засунув руки в карманы, и смотрел на снег.

— Это должна была быть моя ферма, — тихо произнес он, — отец обещал завещать ее мне.

Я кивнул. Мне до сих пор было стыдно за свои слова. Отец действительно хотел, чтобы кто-нибудь из нас стал фермером, а другой — адвокатом. Я всегда лучше учился в школе, и поэтому именно меня отправили в университет. А в итоге получилось, что мы оба не оправдали ожиданий отца, мы не смогли осуществить ни одной его мечты.

— Я прошу у тебя помощи, — сказал Джекоб, — я никогда ни о чем не просил тебя. А сейчас прошу. Помоги мне вернуть ферму.

Я промолчал, потому что не хотел, чтобы после того, как мы разделили бы деньги, Джекоб оставался здесь. Я понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но я не знал, как сказать об этом брату.

— Я не прошу денег, — снова заговорил Джекоб. — Я просто прошу, чтобы ты сказал всем, что Сара получила наследство и вы решили выкупить ферму.

— Джекоб, но ты даже не знаешь, продаст ли тебе Мюллер ферму.

— Если я предложу ему достаточно денег — продаст.

— А почему бы тебе не купить другую ферму? Не здесь? Где-нибудь, где нас никто не знает.

Джекоб покачал головой:

— Нет, я хочу эту ферму. Я хочу жить здесь, где мы родились и выросли.

— А что будет, если я откажусь помочь тебе?

Джекоб немного подумал, пожал плечами и ответил:

— Не знаю. Наверное, тогда мне придется придумать другую историю.

— Джекоб, разве ты не понимаешь, что это опасно? Мы все рискуем. Мы все должны уехать отсюда.

— Я не могу уехать. Мне некуда ехать.

— Для тебя открыт весь мир. Ты можешь жить там, где захочешь.

— Я хочу жить здесь, — сказал Джекоб и топнул ногой, — вот прямо здесь. Дома.

Примерно минуту мы оба молчали. Снова подул ветерок. Мы посмотрели на мельницу, но в этот раз лопасти не пошевелились. Я старался собраться с мыслями, подобрать подходящие слова, чтобы отказать Джекобу, чтобы убедить его, что эта затея не принесет ничего хорошего… И как раз в этот момент, к моему счастью, Джекоб заговорил сам.

— Я не настаиваю на том, чтобы ты прямо сейчас принял это решение, — сказал он. — Я просто прошу тебя подумать над моей просьбой.

— Хорошо, — сказал я с некоторым облегчением. — Я подумаю.

Только когда мы уже подъехали к моему дому, и я уже собирался выйти из машины, как вдруг понял, почему Джекоб так оделся, подстригся и привел себя в порядок. Он сделал это для того, чтобы произвести на меня впечатление, чтобы показать мне, что он способен на что-то и что ему можно доверять, что, если дать ему возможность, он может быть сознательным, взрослым человеком, таким же, как я сам. И стоило мне представить брата, надевающим неудобные брюки, ремень, чистые носки, куртку, стоило мне представить, как он стоит перед зеркалом, оценивая результат своих стараний и пытаясь предугадать мою реакцию на это преображение, мне вдруг стало безумно жалко и его, и себя, за наши отношения. И в этот момент мне захотелось помочь ему вернуть ферму.

Однако я знал, что из этого ничего бы не вышло, даже если я бы и помог брату. А вечером я посоветовался с Сарой, и она поддержала меня.

— Хэнк, он должен уехать, — сказала она. — Ему ни в коем случае нельзя оставаться.

Мы с женой сидели у камина в гостиной. Сара вязала. Во время разговора она быстро перебирала спицами, которые тихо постукивали, касаясь друг друга, как будто переводили наши слова на язык Морзе.

— Ты должен заставить его понять это, — сказала Сара.

— Знаю, — ответил я. — Я просто не смог этого сделать, когда мы были там. Поговорю с ним в понедельник.

Сара покачала головой:

— Не говори ему, пока не будет острой необходимости.

— В смысле?

— Чем больше пройдет времени, тем спокойнее он отнесется к отказу. Это уже будет не так актуально для него.

Я понял, почему Сара так говорила. Она опять боялась, что, если я скажу Джекобу что-нибудь резкое или как-то разочарую его, он сблизится с Луи. Сначала я хотел возразить жене и сказать, что у нас нет никаких оснований не доверять Джекобу, потому что он — мой брат и он не предаст меня. Но, немного подумав, я пришел к выводу, что не стоит пытаться убедить в этом Сару, потому что, во-первых, в этом нет никакого смысла, а во-вторых, у меня действительно не было никаких реальных доказательств его верности и преданности.

Стук спиц прекратился. Я чувствовал, что Сара смотрит на меня.

— Хэнк, ему нельзя оставаться, — повторила она. — Для нас это будет все равно, что оставить после себя улики.

— Я знаю. Я просто очень хотел бы ему помочь.

— Тогда заставь его пообещать, что он уедет. Только так ты можешь ему помочь.

— Но ему некуда ехать, Сара. У него ничего и никого нет.

— У него будет миллион долларов. Он сможет поехать, куда захочет.

— Да… куда захочет… кроме как на нашу ферму.

— Да, правильно. Только не на ферму.

Сара снова застучала спицами.

— Я всегда плохо относился к Джекобу, как будто свысока, — сказал я, — даже когда мы были маленькими. Как будто он был чем-то хуже меня.

— Но он действительно за эти годы не сделал и доли того, что сделал ты.

Я не обратил на этот комментарий никакого внимания. Сара не поняла, о чем я говорил.

— С тех пор, как мы пошли в школу и над ним стали смеяться из-за его веса. Я даже стеснялся того, что Джекоб — мой брат. Именно тогда я начал смотреть на него свысока. И он прекрасно это понимал. Он не мог не чувствовать этого.

Спицы все стучали, стучали, стучали…

— Это вполне естественно, — заметила Сара. — Вы же были детьми.

Я покачал головой:

— Он был застенчивым и беспокойным ребенком.

— А сейчас он застенчивый и беспокойный мужчина.

Я нахмурился. Я хотел рассказать ей о своих чувствах, объяснить свое отношение к брату, хотел, чтобы она поняла то, что я почувствовал к Джекобу тогда, в машине, когда понял причину всех перемен в нем.

— Ты знала, что у Джекоба в детстве было ночное недержание мочи? — вдруг выпалил я.

— У Джекоба? — переспросила Сара.

— Да, это началось классе в седьмом и продолжалось всю зиму. Мама даже ставила будильник по ночам, чтобы будить Джекоба и отводить его в туалет. Только это не помогало.

Сара продолжала вязать. Мне показалось, что ей было не очень интересно слушать.

— Однажды я рассказал об этом своему другу. И вскоре вся школа об этом узнала.

— Джекоб был взбешен?

— Нет. Ему просто было очень стыдно. Но он не стал жаловаться родителям, и поэтому меня даже не наказали, — ответил я и, немного помолчав, добавил: — Это был очень жестокий поступок с моей стороны.

— Хэнк, это было много лет назад, — заметила Сара. — Я уверена, что он уже давно об этом забыл.

Я покачал головой. Да, наверное, мне не стоило начинать этот разговор. Все равно мне не удалось объяснить Саре того, что хотел. А хотел я, чтобы она поняла, что я мечтаю помочь брату, сделать для него что-нибудь хорошее, сделать его жизнь лучше, чем раньше… сделать это для того, чтобы искупить свою вину перед Джекобом. Только вот совершенно не знал, как объяснить свои чувства жене, какие слова подобрать, чтобы выразить все это.

— И мне не важно, помнит он об этом или нет, — добавил я.

На этом наш разговор был окончен.

Я проснулся поздно ночью. Меня разбудил шум мотора машины, подъехавшей к нашему дому. Сара лежала рядом со мной на спине. Она дышала спокойно и глубоко. Ее шум за окном не разбудил.

Единственным источником света были цифровые часы, которые стояли на столе и от которых исходил нежно-зеленый бледный свет. В этом свете были хорошо видны контуры женского тела.

Часы показывали половину первого.

Машину заглушили.

Я встал с кровати и подошел к окну. На небе не было ни облачка. Светила бледно-желтая, почти белая луна, окруженная сотнями ярких звезд. Снег переливался и блестел в лунном свете.

Перед домом стояла машина Луи.

Я взглянул на Сару. Убедившись, что она спит, я тихонько вышел из комнаты.

Когда я спускался по лестнице, я услышал, как дверь машины открылась, а потом осторожно и мягко захлопнулась.

Подойдя к двери, я выглянул в окно. Луи был одет в белую защитную куртку. Кажется, он был пьян. Пройдя пару шагов по тропинке, ведущей от дороги к дому, Луи повернул к гаражу, который был слева от дома. Из окна гаража не было видно, так что, когда Луи подошел к нему, я его уже не видел.

У меня не было дома никакого оружия. Единственное, что мне пришло в голову, — это кухонные ножи. Но мне не хотелось отходить от окна и идти на кухню.

Луи довольно долго пробыл в гараже. Дверь была открыта, но там не было ничего, что он мог бы украсть.

Тем временем я посмотрел на его машину. Несмотря на темноту, я разглядел, что в салоне Луи кто-то ждал. Возможно, их даже было двое.

В доме было так тихо, что я слышал как в гостиной тикали дедушкины часы.

Сначала я подумал, что надо включить свет, чтобы напугать ночных гостей, но потом передумал. Так что я так и остался стоять у окна в одной пижаме и даже без тапочек. Я ждал, пока Луи выйдет из гаража.

Когда Луи наконец снова появился в поле моего зрения он, как ни странно, пошел не к машине, а прямо к входной двери.

Я сделал пару шагов назад и прислушался.

Луи поднялся по ступенькам. Он так громко топал, что я даже мог посчитать количество шагов. Подойдя к двери, он дернул за ручку, но она была заперта. Тогда он тихо постучал. Судя по звуку, он был в перчатках.

Я не шевелился.

Луи постучал еще раз, немного громче. Вспомнив, что наверху спит Сара и стук может разбудить ее, я подошел к двери, повернул ключ и приоткрыл ее.

— Что такое, Лу? — шепотом спросил я.

Луи широко улыбнулся. Глаза его блестели.

— Мистер Бухгалтер! — сказал он таким голосом, как будто не ожидал меня увидеть.

Я нахмурился. Его выражение лица тоже мгновенно изменилось. Луи стал серьезным и мрачным.

— Хэнк, — сказал он. — Я пришел сюда, чтобы кое-что забрать.

Сказав это, Луи хихикнул и прикрыл рот рукой.

Я сразу же почувствовал запах спиртного.

— Езжай домой, Лу, — ответил я. — Езжай.

Через дверь в дом сочился морозный ночной воздух. Мне было очень холодно.

— На улице мороз, Хэнк. Может, пригласишь меня войти?

Луи всем телом навалился на дверь, и мне ничего не оставалось делать, как шагнуть назад. Войдя в коридор, Луи, все еще улыбаясь, захлопнул за собой дверь.

— Я решил, что уже пора разделить деньги, Хэнк. Я хочу свою долю, — сказал он и внимательно осмотрел коридор, как будто думал, что мешок лежит прямо здесь.

— Лу, деньги не здесь.

— А где? В гараже?

— Даже если они были бы здесь, я бы тебе ничего не отдал.

Луи был явно возмущен моими словами.

— То, что деньги у тебя, совсем не значит, что они твои. Часть из них принадлежит мне, — сказал он и ткнул себя пальцем в грудь.

— Мы заключили соглашение, — уверенно ответил я.

Луи не обратил никакого внимания на мои слова. Он потянулся вперед, пытаясь заглянуть на кухню.

— Они в банке? — спросил он.

— Конечно нет. Я их спрятал.

— Хэнк, мне нужна часть денег. Прямо сейчас.

— Если ты помнишь, у нас было единственное условие: чтобы оставить деньги, мы должны следовать плану.

— Да хватит тебе, мистер Бухгалтер. Не будь занудой.

— Кто в машине?

— В машине?

— Кто тебя ждет? — спросил я и показал на дверь.

— Там никого. Я приехал один.

— Лу, я видел, что в машине кто-то есть. Это Нэнси?

Луи вдруг хитро улыбнулся. Ему, похоже, это показалось даже забавным.

— Ты все это время следил за мной? — поинтересовался он.

— Кто там? Нэнси и кто еще? Джекоб?

Луи покачал головой.

— Только Нэнси, — ответил он. Потом, заметив, что я нахмурился, снова улыбнулся, совсем как ребенок, которого поймали на лжи, и добавил: — Нэнси и Сонни.

— Сонни Меджор? — удивленно переспросил я. Я никогда даже не предполагал, что они могут быть друзьями.

Луи кивнул:

— Он приехал к нам за деньгами за дом, и мы с Нэнси предложили ему прогуляться. Вот поэтому мне и нужны деньги, мистер Бухгалтер. Я везу своего домовладельца выпить вместе.

— Ты им рассказал о самолете?

— Конечно нет, — раздраженно ответил Луи, — я сказал, что ты должен мне немного денег.

Я нахмурился. В доме что-то скрипнуло.

— Хэнк, я прошу отдать только то, что по справедливости мне принадлежит.

Луи стоял, немного раскачиваясь. Судя по этому жесту, я сделал вывод, что ему уже не терпится поскорее получить деньги.

Я желал, чтобы он немедленно уехал, но только не знал, как заставить его сделать это.

— Можешь даже не отдавать мне всю сумму, дай только одну пачку. Мне этого вполне хватит. За остальным я приеду потом.

— Если ты еще хоть раз попросишь меня об этом, — медленно и спокойно сказал я, — первое, что я сделаю завтра утром, — так это сожгу деньги. Ясно?

— Шантажист, — прошипел Луи.

— Давай, попроси еще раз. Увидишь, что я не шучу, — добавил я.

— Я знаю один маленький секрет, мистер Бухгалтер. Джекоб рассказал мне кое-что.

Я молча смотрел на Луи в ожидании продолжения.

— Я знаю, что случилось с Дуайтом Педерсоном, — произнес он и лукаво улыбнулся.

Я чуть вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Да, я никак не ожидал услышать этого. Я пытался думать как можно быстрее. Тело меня не слушалось, бороться с дрожью было очень сложно. В голове пульсом била одна мысль: Джекоб рассказал ему о Педерсоне. Я был в шоке. Я не ожидал такого от Джекоба.

Луи снова улыбнулся. Я сделал над собой усилие и попытался посмотреть ему прямо в глаза.

— Дуайт Педерсон? — спросил я, делая вид, что не понимаю Луи.

Луи улыбнулся еще шире:

— Ты убил его, мистер Бухгалтер. Вы с Джекобом убили его.

— Луи, ты слишком много выпил. Ты сам не понимаешь, что говоришь.

Луи ухмыльнулся:

— Я не позволю тебе сжечь деньги. Это будет воровство — ты украдешь у меня мои деньги. Если ты это сделаешь, я всем расскажу то, что знаю.

Часы в гостиной пробили час ночи. И дом снова погрузился в ночную тишину.

Я положил руку на куртку Луи, прямо на его солнечное сплетение. Нет, я не хотел его толкать или бить, я просто спокойно положил руку. Мы оба смотрели вниз.

— Иди домой, Луи, — шепотом произнес я.

Он покачал головой:

— Мне нужны деньги.

Тогда я подошел к шкафу, нашел в куртке свой кошелек, достал оттуда две купюры по двадцать долларов и протянул Луи.

Однако он едва взглянул на деньги и сказал:

— Нет, мне нужна одна из тех пачек.

— Их здесь нет, Луи. Я спрятал их не дома.

— Где?

— Возьми эти деньги, — сказал я, протягивая ему сорок долларов.

— Я хочу свою долю, Хэнк.

— Ты получишь ее летом, как мы и договорились.

— Нет. Я хочу сейчас.

— Луи, ты меня не слушаешь. Я не могу отдать тебе деньги сейчас. Их здесь нет.

— Тогда я приеду утром. Мы вместе съездим и заберем деньги.

— Мы так не договаривались. У нас есть план, которому мы должны следовать.

— Ты только представь, что кто-нибудь напишет анонимную записку шерифу, в которой расскажет о том, что в деле Педерсона не все так чисто, как кажется.

Я пристально посмотрел на Луи. Признаться, я еле сдерживался, чтобы не ударить его. Мне хотелось размахнуться как следует и выбить ему пару зубов. А потом размахнуться еще раз и сломать ему шею.

— Возьми сорок долларов, — повторил я, изо всех сил стараясь сдержать эмоции.

— Разве он не мог просто не справится с управлением? — Луи покачал головой, показывая, что в эту версию невозможно поверить, и, улыбаясь, продолжил: — Мне кажется, что это по крайней мере странно. А где вы были в новогоднее утро?

— Ты никогда этого не сделаешь.

— А мне нечего терять, Хэнк. У меня нет денег, а я уже многим должен.

— Если ты подставишь нас, ты вообще ничего не получишь.

— Я не могу ждать до лета. Деньги нужны мне сейчас.

— Возьми эти сорок долларов, — снова повторил я и протянул деньги.

Луи снова покачал головой:

— Нет, я вернусь утром. Мне нужна по крайней мере одна пачка.

На секунду меня охватила паника. Но я быстро взял себя в руки, и выход нашелся сам собой.

— Я не могу никуда с тобой ехать завтра утром, — сказал я. — Дорога займет около суток. Я не могу так надолго уезжать, пока Сара не родит.

Луи, кажется, еще не решил, стоит мне верить или нет.

— Сутки? — переспросил он.

— Я спрятал мешок неподалеку от Мичигана.

— Какого черта ты отвез деньги в Мичиган?

— Я не хотел, чтобы они хранились где-то поблизости. Я подумал, что, если мы вдруг попадем под подозрение полиции, то будет лучше, чтобы деньги были как можно дальше.

Я видел, что Луи уже начал сомневаться и искать выход.

— Когда Сара родит? — спросил он.

— Через несколько недель.

— И тогда мы поедем за деньгами?

— Да, — ответа я, чтобы поскорее отделаться от Луи.

— Обещаешь?

Я кивнул.

— И мы разделим их?

Я снова кивнул.

— Возьми сорок долларов, — сказал я.

Луи посмотрел на деньги, взял их, положил в куртку и улыбнулся.

— Прости, что разбудил.

Я открыл дверь и, как только Луи вышел, сразу же ее захлопнул.

Заперев дверь, я посмотрел в окно. Луи остановился на крыльце, достал деньги, которые я дал ему, внимательно посмотрел на них и только потом пошел к машине.

Когда он открыл дверь машины, внутри на секунду зажегся свет. Теперь я совершенно ясно увидел двух человек в салоне. Впереди сидела Нэнси. Она улыбалась Луи. Сзади сидел еще один человек. Его я разглядел хуже, и сначала мне показалось, что это действительно был Сонни Меджор. Но когда Луи сел в машину и захлопнул дверь, у меня почему-то вдруг появились некоторые сомнения. Сонни Меджор был довольно низким мужчиной, он был меньше Луи, а вот человек на заднем сиденье выглядел довольно большим, я бы даже сказал, тучным. Он был похож на Джекоба.

Я смотрел на машину, которая уже выехала на дорогу. Луи включил фары. Я стоял у окна до тех пор, пока машина не скрылась из виду, а шум ее двигателя не исчез где-то в сумраке ночного города. В доме снова стало тихо и спокойно.

Я попытался быстро придумать, что делать, но мысли путались и ничего дельного в голову не приходило. Единственное, что я понимал, было то, что все вышло из-под контроля. Теперь у меня действительно появились проблемы, причем довольно серьезные, и выхода, кажется, не было.

Когда я отвернулся от окна и собирался было идти обратно в спальню, я увидел Сару, которая, закутавшись в белый халат, как привидение, стояла на верхней ступеньке лестницы.

Мы говорили прямо там.

Я поднялся к ней, и мы устроились на ступеньках. Так мы и сидели в темноте, прижавшись друг к другу, как дети, и разговаривали о том, что произошло.

— Ты слышала? — спросил я.

Сара кивнула и положила руку на мое колено.

— Все?

— Да.

— Джекоб рассказал Луи о Педерсоне.

Сара снова кивнула и слегка сжала коленку. Я тоже положил руку на ее колено.

— Что теперь делать? — поинтересовалась она.

Я пожал плечами:

— Ничего.

— Ничего?

— Наверное, надо просто переждать.

Сара немного отодвинулась от меня. Я чувствовал на себе ее взгляд, когда смотрел на входную дверь.

— Не получится, — спокойно сказала она. — Если ты не отдашь ему деньги, он все расскажет.

— Тогда надо отдать деньги.

— Нельзя. Нас поймают. Он же начнет тратить их повсюду и сразу привлечет внимание.

— Хорошо, тогда не буду.

— Значит он все расскажет.

— Выхода нет, Сара. У нас два варианта — отдать ему деньги или оставить все себе. И все, — произнес я, немного повышая голос, понимая, в какую безвыходную ситуацию мы попали.

— Сожги деньги.

— Я не могу. Тогда Луи расскажет о Педерсоне. И все, чего мы добьемся, так это то, что меня обвинят в убийстве.

— Обвини Джекоба. Если ты вернешь деньги и пообещаешь дать показания против него, тебя ни в чем не обвинят, наоборот, ты якобы поможешь следствию.

— Я не могу этого сделать.

— А он смог сделать то, что сделал. Хэнк, ты только подумай, это же его вина.

— Я не собираюсь доносить на собственного брата.

В доме было так тихо, что я слышал учащенное сердцебиение Сары. Я сжал ее руку.

— Я не думаю, что он расскажет что-нибудь, — сказал я. — Мне кажется, что нам стоит проявить твердость. Он подождет до лета.

— А если не подождет?

— Тогда у нас будут проблемы. В ситуации, в которой мы оказались, нам в любом случае придется рисковать.

— Но нельзя же просто спокойно сидеть и ждать, пока он сдаст тебя полиции.

— А что ты хочешь, чтобы я делал? Может, ты, как Джекоб, хочешь, чтобы я убил его?

Сара махнула рукой:

— Ну что ты. Я просто хочу сказать, что нам надо что-то делать. Надо найти способ повлиять на него, надо как-то напугать Луи.

— Напугать?

— Конечно, это лучший способ управлять им, Хэнк. Раньше мы контролировали его, потому что деньги хранятся у нас, а теперь он контролирует нас. Нам надо придумать, как снова взять ситуацию в свои руки.

— Если мы будем пугать его, ситуация только ухудшится. Это бесполезно, все равно что пытаться задуть костер — чем больше дуешь, тем сильнее разгорается.

— То есть хочешь просто сложить руки и сдаться?

Я поднял руку с коленки жены и поднес ее к своему лицу. В доме было абсолютно тихо, словно нас кто-то внимательно слушал.

— Я просто хочу продолжать следовать плану, — сказал я. — Я хочу подождать до лета.

— Но он расскажет.

— Он ничего не выиграет, если расскажет. И он это прекрасно понимает. Если мы попадем в тюрьму, мы потеряем деньги.

— Да он и не подумает об этом. Он расскажет только из-за того, что ты не выполнил его просьбы, он даже думать о последствиях не будет.

Я закрыл глаза. От усталости у меня уже начинало болеть и ломить все тело. Больше всего на свете сейчас я хотел вернуться в постель и заснуть.

— Хэнк, я думаю, ты не понимаешь, насколько все серьезно.

— Пойдем спать, — сказал я, но Сара не сдвинулась с места.

— Теперь ты под колпаком у Луи. Тебе придется делать то, что он скажет.

— Но деньги же по-прежнему у меня. И Луи не знает, где они спрятаны.

— У тебя было преимущество — ты говорил, что сожжешь деньги. Теперь у тебя этого преимущества нет.

— Не надо было рассказывать Джекобу.

— Ты знаешь Луи, он использует против тебя все, что у него есть.

— Я не могу поверить, что он мог так поступить.

— Даже если нам удастся дотянуть до лета и мы разделим деньги, когда планировали, все равно у Луи всегда будет возможность припугнуть тебя. Он может подождать лет десять, пока не потратит свою часть денег, а потом он вернется и начнет нас шантажировать. И в конце концов он добьется того, что отправит тебя за решетку.

Я ничего на это не ответил. Я думал тогда совсем не о Луи, я думал о Джекобе.

Сара взяла мою руку:

— Ты не должен позволить ему сделать это. Ты обязан сам контролировать ситуацию.

— Но мы ничего не можем сейчас сделать, — ответил я. — Ты вот говоришь о том, что его надо припугнуть, но как?

Сара молчала.

— Может быть, ты знаешь, что мне надо сделать? У тебя есть план? — спросил я.

Жена внимательно смотрела на меня несколько секунд таким тяжелым взглядом, что у меня промелькнула мысль о том, что она хочет, чтобы я убил Луи, но это, конечно, было не так. После небольшой паузы она покачала головой и ответила:

— Нет, не знаю.

Я кивнул и хотел уже встать, чтобы пойти спать, но Сара взяла мою руку и положила себе на живот. Ребенок толкался. У меня как всегда появилось неприятное ощущение и по телу пробежали мурашки. Все это продолжалось несколько тяжелых секунд.

— Все будет хорошо, — шепотом сказал я, как только ребенок успокоился. — Доверяй мне. Все пройдет.

Да, это были обычные фразы для людей, которые попали в безвыходное положение. Я понял это, как только начал говорить. Мои слова походили теперь на слова моей матери, которые она сказала, когда я видел ее в последний раз. Она сообщила что-то оптимистичное, что-то, что отрицало безвыходность и тяжесть ситуации. Да, то, что я теперь говорил подобные вещи, было плохим знаком, но я не мог не произнести этого… я чувствовал, что должен… чувствовал, что Сара ждет этих слов, несмотря на то, что сама понимает, что мы попали в беду. Теперь мы вступили на очень опасный путь, с этого момента мы больше ни в чем не могли быть уверены, мы потеряли контроль над ситуацией.

— Мне страшно, Хэнк, — сказала она.

— Все будет хорошо, — снова шепотом добавил я. На этот раз фраза прозвучала совсем глупо, но больше мне нечего было сказать.

На следующий день я проснулся рано утром. Чтобы не будить Сару, я оделся в коридоре и почистил зубы внизу. Потом на кухне я приготовил себе кофе и, пока пил его, просмотрел вчерашнюю газету.

Позавтракав, я поехал к Джекобу.

Машину я припарковал рядом с его фургоном.

Было прекрасное, морозное и солнечное утро. Все вокруг блестело и переливалось, было каким-то особенно чистым. Было еще очень рано, около восьми утра, но Ашенвилл уже проснулся. По улицам ходили люди с газетами и чашечками дымящегося кофе в руках. Казалось, абсолютно все улыбаются.

Как я и думал, когда я приехал, Джекоб еще спал. Мне пришлось постучать в дверь, потом подождать некоторое время и снова постучать, прежде чем Джекоб услышал и пошел открывать. Когда он наконец добрался до двери и открыл ее, он, кажется, был очень разочарован, увидев на пороге меня. Некоторое время Джекоб с крайне недовольным видом молча смотрел на меня. Потом он тихо сказал «Привет», и, оставив мне дверь открытой, вернулся в комнату.

Я вошел и закрыл дверь за собой. Я немного постоял на месте, пока мои глаза не привыкли к темноте. В комнате было душно. Это оказалась довольно большая квадратная комната. На полу даже не было ковра. Слева находилась дверь, которая вела в маленькую ванную. Затем по всей длине стены шло углубление фута в два — это была кухня. В комнате стояла кровать, стол, два стула, старый, уже сломанный, диван и телевизор. На диване валялась грязная одежда. На полу — пустые бутылки из-под пива.

В комнате пахло нищетой.

Джекоб лег на кровать и повернулся на спину. Пружины заскрипели под его весом. На Джекобе были длинные семейные трусы и футболка. Между футболкой и трусами виднелась толстая белая складка кожи. Посмотрев на Джекоба, мне захотелось, чтобы он накрылся одеялом.

Я подошел к окнам и раздернул шторы. В комнату ворвался яркий солнечный свет. Джекоб закрыл глаза. Там было столько пыли, что в лучах солнца могло показаться, что в комнате идет мелкий снег — пылинки медленно опускались вниз, совсем как миниатюрные снежинки.

Осмотревшись, я подумал, куда бы сесть. Взгляд мой упал на диван, но он был настолько грязным, что я решил вообще не садиться. Тогда я подошел к окну, оперся на подоконник и скрестил руки на груди.

— Что ты делал прошлой ночью? — спросил я.

Мери Бет лежал на краю кровати, положив морду на лапы, пес наблюдал за мной. Не открывая глаз, Джекоб пожал плечами и ответил сонным голосом:

— Ничего.

— Ты выходил из дома?

Джекоб пожал плечами.

— С Луи? — добавил я.

— Нет, — ответил Джекоб и прокашлялся. — Я простудился и никуда вчера не выходил.

— Я видел Луи.

Не открывая глаз, Джекоб натянул на себя одеяло и повернулся на бок.

— Он приезжал ко мне домой.

— И что? — спросил Джекоб и открыл глаза.

— С ним была Нэнси и еще кто-то. Я подумал, что это мог быть ты.

Джекоб ничего не ответил.

— Ты был там? В машине?

— Я уже сказал тебе — я не видел Луи прошлой ночью. Я болею.

— Ты говоришь правду?

— Хватит, Хэнк, — сказал Джекоб и приподнялся, опираясь на локоть. — Зачем мне тебе врать?

— Это был Сонни?

— Сонни?

— Сонни Меджор. Это он был в машине?

— Я не знаю. Откуда мне знать? — ответил Джекоб и снова положил голову на подушку. Но было видно, что теперь он окончательно проснулся. Я это понял по его голосу.

— Они друзья? — поинтересовался я.

— Конечно. Луи же снимает у него дом.

— И они вместе отдыхают?

— Я не знаю, — ответил Джекоб, — почему бы и нет?

— Он знает о деньгах?

— Деньгах?

— Да! — закричал я, не в силах сдерживать эмоции. — Луи рассказал ему о деньгах?

Неожиданно кто-то из соседей сильно ударил по стене, мы сразу замерли.

Через пару секунд Джекоб сел на кровати. Он спустил ноги на пол и наклонился, опираясь руками на колени. Я смотрел на его голые ноги, похожие на цыплячьи.

— Успокойся, Хэнк. У тебя уже паранойя какая-то. Никто кроме нас, Нэнси и Сары ничего о деньгах не знает.

— Сара не знает.

Джекоб посмотрел на меня и пожал плечами.

— Тогда мы и Нэнси, — сказал он.

Пес спрыгнул с кровати, потянулся и пошел к ванной. Носом он приоткрыл дверь и через пару секунд я услышал, как он громко лакал воду из унитаза.

— Я убил Педерсона ради тебя, Джекоб, — продолжал я.

— Что? — удивленно переспросил Джекоб.

— Я убил его ради тебя.

— Какого черта ты постоянно об этом говоришь? Что ты хочешь доказать этим?

— Я хочу, чтобы ты понял, что я рисковал ради тебя, а ты просто взял и предал меня.

— Предал тебя?

— Ты рассказал Луи, где я спрятал деньги.

— Хэнк, какого черта, что с тобой сегодня происходит?

— Он знал, что деньги в гараже.

Джекоб замолчал. Мери Бет вернулся в комнату. Когда пес шел, его когти тихо постукивали по полу.

— Ты же не говорил, что нельзя, — промямлил Джекоб.

— Ты рассказал ему и о Педерсоне, — тихо произнес я.

— Я не…

— Ты предал меня, Джекоб. Ты обещал, что никому не расскажешь об этом.

— Я и не рассказывал. Он сам догадался.

— Откуда, как он мог догадаться?

— Я рассказал ему, как мы ездили к самолету в то утро. Потом он увидел сюжет о Педерсоне в новостях и спросил: «Это вы убили его?»

— И ты сказал, что нет?

Джекоб немного посомневался и ответил:

— Я ничего ему не рассказывал.

— Ты сказал, что это не мы?

— Он догадался, Хэнк. Он просто знал, — добавил Джекоб, немного повышая голос.

— Что ж, отлично, Джекоб. Ты знаешь, что теперь он шантажирует меня?

— Шантажирует?

— Он сказал, что донесет на меня в полицию, если я не отдам ему часть денег немедленно.

Джекоб немного подумал и спросил:

— И ты отдашь?

— Я не могу. Он же сразу начнет тратить эти деньги. И нас поймают так же скоро, как если бы он рассказал Карлу о Педерсоне.

— Ты правда думаешь, что он может рассказать?

— А ты?

Джекоб нахмурился и, немного подумав, ответил:

— Я не знаю. Наверное, нет. Я думаю, он так повел себя только потому, что недавно играл на деньги и проигрался.

— Играл на деньги?

Джекоб кивнул.

— Где?

— В Толедо. На скачках. Он проиграл крупную сумму денег.

— Сколько?

— Точно не знаю, но много.

— Черт, — сказал я, протер лицо руками и повернулся к окну. На подоконнике с наружной стороны сидел голубь. Я слегка стукнул по стеклу, и он улетел. Его крылья ярко блестели на солнце.

— Джекоб, ты понимаешь, что происходит? — спросил я.

Он молчал.

— Луи может засадить нас обоих за решетку.

— Луи не собирается…

— И мы никак не можем контролировать его. Раньше мы могли пригрозить, что сожжем деньги. А теперь, если мы сделаем это, он все расскажет шерифу.

— Ты бы никогда не сжег деньги, Хэнк.

Я махнул рукой:

— Ты понимаешь, в чем проблема? Проблема в том, что ты думаешь, что ему можно доверять. Он твой лучший друг, и поэтому ты думаешь, что он не предаст тебя.

— Хватит. Луи…

Я покачал головой:

— Нет, Джекоб, ты не понимаешь и не знаешь его. Ты просто считаешь его своим другом и даже не хочешь понять, кто он есть на самом деле.

— Ну и кто он? — скептически поинтересовался Джекоб, — ты считаешь, что знаешь это.

— Я могу рассказать…

— Он мой лучший друг, Хэнк, — перебил меня Джекоб. Он уже почти кричал на меня от злости. — Ты ничего о нем не знаешь. Ты просто пару раз видел его пьяным, поэтому тебе кажется, что ты знаешь его, но это не так. Ты ничего не можешь мне рассказать.

Я повернулся и посмотрел на брата.

— Значит, ты можешь гарантировать, что он не сдаст нас?

— Гарантировать?

— В доказательство этого ты можешь написать признание о том, что ты сам убил Дуайта Педерсона, подписать его и отдать мне на хранение?

Джекоб испуганно посмотрел на меня:

— Признание? Зачем?

— Чтобы я показал его в полиции, если Луи донесет на нас. Раз уж ты так доверяешь своему дружку, так и рискуй сам, полагаясь на него.

Джекоб молчал. Моя идея, кажется, поставила его в тупик, чего я, собственно, и добивался. Конечно, на самом деле мне совершенно не нужно было его признание, я просто хотел припугнуть Джекоба.

— Джекоб, это твоя вина, что мы сейчас в таком положении. Это ты рассказал ему.

Брат молчал. Я снова отвернулся к окну.

— Луи просит меня о том, чего я не могу дать ему, — сказал я. — А если я откажу ему, он донесет в полицию и упрячет нас за решетку.

— Хватит, Хэнк. Знаешь, если нас поймают, так это только из-за тебя. Ты перегибаешь палку со своими планами и расчетами…

— Я приехал сюда, — перебил я брата, — чтобы выяснить, на чьей ты стороне.

— На чьей стороне?

— Выбирай.

— Я не на чьей стороне. Что же вы оба заладили про эти стороны…

— Луи тоже тебе об этом говорил?

Джекоб проигнорировал мой вопрос.

— Я на стороне вас обоих. Мы же вместе. Таков наш план, — сказал Джекоб.

— Хорошо, если бы тебе пришлось выбирать, с кем бы ты был…

— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.

— Джекоб, я хочу, чтобы ты выбрал. Я хочу знать: я или Луи?

Когда я говорил все это, я даже не повернулся к Джекобу. Я смотрел в окно и ждал ответа, чувствуя, что Джекоба смутил мой вопрос.

— Я…

— Выбери.

В воздухе снова повисла пауза секунд на десять. Я ждал затаив дыхание.

— Я выбираю тебя, Хэнк, — сказал наконец Джекоб. — Ты мой брат.

Я положил руку на окно. Стекло было обжигающе-холодным. На улице, прямо перед домом, какой-то пожилой мужчина уронил газету. Ее сразу же подхватил и растрепал ветер. Проходящая мимо парочка помогла старику собрать газету, потом они немного поговорили, старик благодарно кивнул, и они разошлись.

Мери Бет заскулил. Я услышал, как брат поднялся с кровати и покормил пса.

— Не забудь, Джекоб, — сказал я. — Что бы ни случилось, не забудь эти свои слова.

Во вторник днем в дверь моего кабинета постучали.

Прежде чем я успел что-либо ответить, дверь уже открылась, и на пороге появился Луи. Он улыбнулся, показав свои желтые зубы:

— Здравствуйте, мистер Бухгалтер.

Луи вошел, закрыл за собой дверь и подошел к столу. Он, как всегда, был одет в белую куртку. От мороза его лицо покраснело.

Этого момента я с ужасом ждал целых три дня, но сейчас, когда Луи, наконец, приехал, я почему-то не почувствовал никакого страха или даже волнения. Я ощущал только усталость.

— Чего тебе, Луи? — спросил я, зная, что бы Луи ни попросил, я все равно не смог бы ему этого дать.

— Мне нужны деньги, Хэнк.

Больше Луи ничего не добавил. Он не пытался пугать меня и даже не упомянул Педерсона или Джекоба, но я все равно чувствовал напряжение между нами.

— Я уже сказал тебе… — начал я, но он перебил меня.

— Нет, я тебя не о том прошу. Я прошу тебя дать мне денег в долг.

— В долг?

— Да, а когда мы разделим деньги, я все тебе верну.

— Сколько? — поинтересовался я.

— Мне нужно две тысячи, — ответил Луи. Он попытался улыбнуться, но быстро понял, что это не самый подходящий жест в данной ситуации.

— Две тысячи долларов? — переспросил я.

С серьезным видом Луи кивнул.

— Зачем тебе такая большая сумма?

— У меня есть долги.

— Ты должен две тысячи долларов? Кому?

На этот вопрос Луи не ответил.

— Хэнк, мне нужны деньги, — сказал он. — Это правда очень важно.

— Долги за скачки?

Луи, кажется, был удивлен тем, что я в курсе, но, взяв себя в руки, улыбнулся:

— У меня много долгов.

— Ты проиграл две тысячи долларов?

Он покачал головой:

— Нет, немного больше. Это будет просто начальным взносом, а остальное я выплачу, когда получу деньги.

— Сколько же ты проиграл?

— Хэнк, мне нужно всего две тысячи.

— Я хочу знать, сколько ты проиграл.

Луи снова покачал головой:

— Мистер Бухгалтер, по-моему, это не ваше дело.

Луи стоял прямо передо мной, положив руки в карманы и практически не двигаясь. Он был абсолютно спокоен.

— С собой у меня нет таких денег, — сказал я. — Я же не могу прямо сейчас достать из ящика тебе две тысячи долларов.

— Банк рядом, через дорогу.

— Мне нужно время, — заметил я. — Приходи ближе к вечеру.

После того как Луи ушел, я сходил в банк и снял с нашего с Сарой счета две тысячи долларов. Вернувшись в офис, я сложил деньги в конверт и убрал в верхний ящик письменного стола.

Я пытался работать, но никак не мог сосредоточиться. День прошел впустую. Сначала я пытался разобраться с письмами, но потом оставил и это занятие, и начал читать журнал про охоту, который кто-то случайно оставил в моем кабинете.

Я понимал, что теперь мне неизбежно придется делить деньги, потому что иначе Луи не отдаст долг. Но я старался не думать об этом и пытался убедить себя, что сейчас просто покупаю время. Должен же был быть какой-то выход, я был уверен в этом, я должен был найти его. Надо было подумать и все просчитать.

Луи вернулся около пяти часов вечера. Он постучал в дверь и вошел, снова даже не дождавшись приглашения.

— Взял деньги? — спросил он. Мне показалось, что Луи торопился. И именно поэтому я решил действовать и говорить как можно медленнее.

Я наклонился, открыл ящик, достал конверт и положил его на край стола.

Луи шагнул вперед, чтобы взять деньги. Он открыл конверт, пересчитал купюры и улыбнулся.

— Спасибо, Хэнк, очень признателен тебе, — сказал Луи так, будто я сам предложил ему эти деньги.

— Больше ты ничего не получишь, — сказал я.

Луи еще раз пересчитал деньги и, как мне показалось, в уме сделал какие-то подсчеты.

— А когда родит Сара?

— Двадцать четвертого.

— На следующей неделе? — радостно переспросил Луи.

— В следующее воскресенье.

— И тогда мы поедем за деньгами?

Я пожал плечами:

— Не знаю, возможно, мне надо будет побыть дома некоторое время, пока все не успокоится. Так что, скорее всего, поедем в следующий выходной после родов. На буднях я не могу — работа.

— Тогда позвони мне, ладно? — добавил Луи, уже подходя к двери.

— Хорошо, я позвоню.

Саре я обо всем этом ничего не сказал.

Дни шли один за другим. За все это время я ни разу не видел и даже не говорил ни с Джекобом, ни с Луи.

Сара только и твердила, что о приближающихся родах. Ни о Луи, ни о Нэнси она не вспоминала.

Каждую ночь, лежа в кровати, я пересчитывал людей, которые знали о деньгах и обо всем случившемся. Я пытался просчитать, чего можно было ожидать от каждого из них… кто мог меня предать, кто мог подставить, кто мог донести на меня. Мне даже начали сниться кошмары — то мне снилось, что Луи хочет заколоть меня ручкой; то снился Джекоб с вилкой и ножом, пытавшийся съесть меня заживо; мне даже снилась Нэнси, которая, целуя Сару, шептала ей на ухо: «Отрави его. Отрави его. Отрави его».

Иногда я просыпался среди ночи в холодном поту и представлял, как ту самую банку из-под пива, которая валялась где-то около самолета, находит сотрудник ФБР, аккуратно поднимает ее, кладет в целлофановый пакет и отправляет на экспертизу.

Еще я думал о Карле. Я представлял, что он сидит в офисе в Ашенвилле и ждет, когда же, наконец, обнаружат обломки самолета, чтобы связать воедино донос Джекоба и смерть Дуайта Педерсона.

Потом они откопают труп, проведут экспертизу и подтвердится то, что смерть наступила из-за удушья.

Однако, несмотря на все мои страхи, ничего не происходило. Деньги по-прежнему лежали под нашей кроватью. Никто ни в чем меня не подозревал. Никто не составлял против меня заговоров. Луи оставил меня в покое. И в конце концов я начал смиряться с тем, во что превратилась моя жизнь. Постепенно я пришел к выводу, что вполне смогу жить и со своими страхами. По мере сил я научился контролировать их. Вскоре должен был родиться ребенок. Самолет найдут только весной. Через несколько месяцев после этого мы разделим деньги и уедем из города. И тогда все будет хорошо.

Рано утром во вторник, как раз когда я собирался на работу, у Сары начались схватки. Я отвез ее в больницу, которая была в пятнадцати минутах езды от Дельфии. В 18:14 Сара родила девочку.

Глава 5

Через четыре дня я привез Сару и ребенка домой. Малышка родилась здоровой и крепенькой. Она весила девять фунтов, и на шейке, ручках и ножках у нее были маленькие складочки.

По дороге домой мы придумали малышке имя. Мы решили назвать ее в честь бабушки Сары по линии отца — Амандой.

Когда мы вошли в дом, мне сразу же бросилось в глаза то, в какое состояние пришел дом за столь недолгое отсутствие Сары. Оказалось, что я совершенно неспособен следить за домом и поддерживать в нем чистоту и порядок — в раковине лежала целая куча грязной посуды, по комнатам были разбросаны газеты, в сливе ванной застрял клок волос, а о пыли на полках и столе я и не говорю.

Жену и дочь я сразу отвел наверх, в спальню. Аманду я положил в приготовленную для нее кроватку, которую поставил у окна. Сара прилегла на кровать и наблюдала за тем, как я укладываю малышку.

Кроватка, в которую я укладывал Аманду, была та самая, которую отец привез нам за неделю до несчастного случая. Когда-то это была наша с Джекобом кроватка. Отец сам сделал ее для нас.

Потом я спустился вниз, приготовил Саре чай и тосты и принес завтрак на подносе. Пока она ела, мы немного поговорили. Говорили мы, конечно, об Аманде — о том, как она кричала, когда была голодна, о том, как она смешно отдергивала ножку, когда ее щекотали за пяточку, о ее нежно-голубых глазах. Еще мы говорили о больнице. Сара рассказывала о ночной дежурной медсестре, о ее туфлях, которые скрипели так, будто в них была вода, и об утренней дежурной, очень милой девушке, которая смешно шепелявила, поэтому старалась как можно реже называть Сару по имени. Еще Сара рассказала о докторе, у него между передними зубами была большая щель, и он почему-то никак не мог запомнить, что Аманда девочка.

Во время разговора я стоял у кроватки и смотрел, как спит ребенок. Малышка лежала на спине, повернув головку к окну и согнув крошечные ручки в локотках. Девочка не шевелилась, и я еле сдерживался, чтобы не дотронуться до нее, чтобы убедиться, что она жива.

Сара уже доела тосты и допила чай, но все продолжала говорить, как будто все эти четыре дня она провела, сочиняя разные истории, чтобы потом рассказать их мне. Слушая ее, я улыбался и кивал. Вдруг Сара сама прервала свой рассказ и спросила:

— Это Джекоб?

Я выглянул в окно.

У нашего дома стояла машина брата.

Я спустился вниз, поздоровался с ним и пригласил зайти. Джекоб сказал, что у него нет времени и он просто заехал привезти ребенку подарок.

Джекоб протянул мне подарок, завернутый в розовую упаковочную бумагу:

— Это плюшевый мишка.

Джекоб не выключил двигатель машины. Мери Бет сидел на заднем сиденье и смотрел на нас. Когда я только открыл дверь, он гавкнул один раз и ткнулся мокрым носом в стекло.

— Пойдем, посмотришь на нее, — предложил я. — Ненадолго. Она наверху.

Джекоб покачал головой и сделал шаг назад, как будто боялся, что я могу толкнуть его. Теперь он стоял на самом краю крыльца.

— Нет, — сказал он. — Я потом еще заеду. Не хочу беспокоить Сару.

— Да ты не побеспокоишь, — ответил я и переложил мишку из одной руки в другую.

Джекоб снова покачал головой. Повисла неловкая пауза. Мне показалось, что Джекоб думает, что бы сказать напоследок.

— Вы уже выбрали имя? — наконец, спросил он.

— Аманда, — ответил я.

— Хорошее имя.

— Это в честь бабушки Сары. В переводе с латинского означает — достойная любви.

— Мило, очень. Мне нравится, — добавил Джекоб.

Я кивнул:

— Может, все-таки зайдешь?

Джекоб снова покачал головой и уже было направился к машине, но остановился.

— Хэнк, я хотел… — начал он и запнулся.

— Что?

— Можешь одолжить мне денег?

Я нахмурился.

— Сколько? — поинтересовался я.

Джекоб положил руки в карманы, опустил голову и сказал:

— Сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят долларов? — удивленно переспросил я.

Джекоб кивнул.

— Зачем тебе столько денег, Джекоб?

— Мне надо заплатить за жилье. Пособие по безработице я получу только на следующей неделе, а деньги нужны сейчас.

— А когда ты вернешь?

Джекоб пожал плечами:

— Я надеялся, что ты просто потом вычтешь из моей доли денег.

— Ты ищешь работу?

— Нет, — ответил Джекоб, который, кажется, был даже удивлен этим вопросом.

— Ты даже не пытаешься? — снова спросил я, стараясь скрыть осуждающую интонацию.

— А зачем? — сказал он, и, немного помолчав, шепотом добавил: — Луи сообщил, что ты согласился разделить деньги.

Я молча уставился на Джекоба, пытаясь обдумать его слова. Я понимал, что не могу сказать Джекобу, что я не собираюсь отдавать им их доли до лета — тогда он объявит это Луи, а я не был готов к такому повороту событий. Но если я решил ничего не говорить, тогда у меня не было никаких причин, по которым я мог бы отказать Джекобу в его просьбе дать в долг.

Пока мы разговаривали, вокруг фургона уже собралось целое облако выхлопного газа. Ни в одном доме по нашей улице не горел свет, как будто все они были заброшены. Это был день вывоза мусора, поэтому на дороге, напротив каждого дома лежали мешки.

— Подожди, — сказал я. — Я поднимусь наверх, возьму чековую книжку.

Сара разворачивала плюшевого мишку, пока я выписывал Джекобу чек. Малышка спокойно спала в кроватке.

— Она неновая, — шепотом сказала Сара. В ее голосе послышалась нотка брезгливости.

Я подошел и посмотрел на игрушку. На первый взгляд с мишкой все было в порядке — я не увидел ни дырок, ни пятен, глазки были на месте, пахло от игрушки тоже вполне хорошо, но тем не менее выглядел медвежонок все-таки поношенным. У него был темно-коричневый, почти черный мех. На его спинке был заводной ключик.

Сара повернула ключик, и, когда она отпустила его, мишка запел:

Frère Jacques, Frère Jacques

Dormez-vous? Dorez-vous?[10]

Как только я услышал эту песню, я сразу же понял, почему мишка выглядел старым.

— Это был его мишка, — пояснил я.

— Джекоба?

— Да, когда он был маленький.

Медвежонок все еще пел.

Сара поднесла мишку к лицу и начала снова внимательно его рассматривать.

Постепенно музыка становилась все тише и тише, мелодия играла все медленнее и медленнее. Уже начало казаться, что каждая нота звучит отдельно.

— Наверно, это мило с его стороны, — произнесла Сара и понюхала игрушку.

Я скомкал листок бумаги и бросил его в мусорную корзину для бумаг.

— Интересно, где Джекоб хранил его все это время?

— Он поднимется?

— Нет, — ответил я, подходя к двери. — Он торопится.

Сара снова завела мишку.

— А что за чек? Для кого? — спросила она.

— Для Джекоба, — сказал я, обернувшись уже с порога.

— Он берет у тебя в долг?

На этот вопрос я уже не ответил.

Когда я поднимался обратно, я услышал, что малышка начала плакать. Сначала она как будто тихонько кашлянула, потом проворковала что-то, совсем как птичка, но как только я вошел в комнату, Аманда вдруг закричала в полный голос.

Я подошел к кроватке, взял малышку на руки и поднес к нашей кровати. Когда я брал ее на руки, Аманда начала кричать еще громче. Личико у девочки покраснело, она вся напряглась, как будто вот-вот лопнет.

Когда я взял ее на руки, я удивился ее весу. Я никогда не думал, что ребенок может быть таким тяжелым. У меня создалось впечатление, что малышка даже отекла, она была настолько тяжелой, как будто была наполнена водой. Головка у Аманды была тоже такая большая, что, казалось, занимала половину всего тела малышки.

Сара вытянула руки и взяла ребенка.

— Чччч, Аманда, тише, чччч, — зашептала она.

Плюшевый мишка сидел рядом с ней. Его лапки оказались как раз рядом с малышкой, как будто он хотел погладить и успокоить Аманду.

Сара одной рукой держала малышку, а другой быстро расстегнула пижаму и достала левую грудь.

Я отвернулся, подошел к кроватке и посмотрел в окно. Честно говоря, кормление грудью произвело на меня не очень хорошее впечатление. Мысль о том, что ребенок высасывает молоко из Сары, была мне неприятна. Это казалось мне неестественным, даже противным и вызывало ассоциации с пиявками.

На улице никого не было. Джекоб уже уехал. День был тихий и морозный, как будто срисованный с красивой зимней картинки. Снег блестел на ярком солнце, деревья отбрасывали четкие тени. С крыши гаража свисали длинные сосульки, и я подумал, что надо будет их сбить.

Когда я перевел взгляд от сосулек на саму крышу гаража, к своему удивлению, я увидел, что на ней сидела большая черная птица. Я непроизвольно поднял руку и дотронулся до лба.

— На гараже сидит ворона, — заметил я.

Сара ничего не ответила. Я еще раз потрогал лоб. Он был абсолютно гладким — от шишки не осталось и следа.

Я слышал, как ребенок чавкал. Сара сидела не шевелясь.

Примерно через минуту Сара позвала меня:

— Хэнк?

Я смотрел, как ворона расхаживала по крыше.

— Да? — ответил я.

— Пока я была в больнице, я придумала план.

— План?

— Да, чтобы быть уверенными, что Луи ничего не расскажет.

Я обернулся. На полу лежала моя тень, похожая на огромного монстра. Она была во всю комнату — голова напомнила большую тыкву, прикрепленную к плечам.

Сара сидела, склонившись над Амандой, улыбаясь и с умилением наблюдая за ребенком. Малышка не обращала на маму никакого внимания — она жадно сосала молоко. Когда Сара посмотрела на меня, улыбка вдруг исчезла с ее лица.

— Это, конечно, может показаться глупым, — добавила она, — но если мы все сделаем правильно, это должно сработать.

Я подошел к жене и сел на кровать. Сара снова повернулась к Аманде и осторожно погладила ее по щечке.

— Наша малышка проголодалась, да? — шепотом сказала она. Аманда энергично работала губками.

— Ну, так что ты придумала? — поторопил я Сару.

— Тебе надо сделать запись с его признанием в убийстве Педерсона.

Я с удивлением посмотрел на жену, не понимая, что она хочет сказать, и переспросил:

— О чем ты?

— Это и есть мой план. По-моему, это единственный способ вернуть Луи под наш контроль, — ответила Сара и улыбнулась так, будто гордилась своим планом.

— Ты что, шутишь?

— Конечно нет.

— С чего он будет признаваться в том, что не совершал?

— Вы с Джекобом пригласите его выпить. И устроите все так, чтобы Луи напился. А потом привезете его домой и начнете шутить по поводу признания в убийстве. Придумаете какую-нибудь игру — например, будете по очереди повторять признание, сначала ты, потом Джекоб, а когда очередь дойдет до Луи, ты запишешь его слова на диктофон.

Сначала я подумал, что раз Сара так уверенно говорит, то в ее плане должна быть какая-то логика, но, подумав и тщетно попытавшись найти ее, я сказал:

— Нет, думаю, у этого плана нет ни единого шанса на осуществление. Это абсурд.

— Джекоб поможет тебе. В этом-то и дело. Только он сможет подбить на это Луи.

— Ну, даже если нам удастся добиться от Луи признания, в чем я очень сомневаюсь, это нам никак не поможет. Никто в это не поверит.

— А это и не важно, — сказала Сара. — Нам просто надо напугать Луи. Я думаю, что, если мы запишем его слова, а потом дадим ему прослушать кассету, у него не будет другого выхода, как снова подчиниться нам.

Аманда наелась и перестала сосать. Сара взяла полотенце с ночного столика, положила его себе на плечо и дала малышке отрыгнуть.

Сара накинула пижаму на грудь, но застегиваться не стала. Эту пижаму я подарил ей на Рождество. Раньше Сара не носила ее из-за беременности, так что сегодня я видел ее в первый раз в этой фланелевой белой с маленькими зелеными цветочками пижаме. Я помню, как покупал ее на ярмарке в Толедо, помню, как упаковывал ее в коробку в канун Рождества и как Сара, еще с огромным животом, открывала ее утром. Мне казалось, что все это было очень давно. С тех пор столько всего прошло, многое изменилось — я лгал, крал, убивал. Одна мысль о том, как мы изменились с тех пор, когда мы вместе открывали подарки, сидя под елкой, у камина, а теперь мы находились в спальне и думали, как шантажировать Луи, чтобы напугать его и заставить замолчать, приводила меня в ужас.

— Понимаешь, надо убедить Луи в том, что вы с Джекобом так же можете обвинить его в убийстве Педерсона, как и он вас. А если ты его заставишь понять еще и то, что Джекоб на твоей стороне, то он никогда не рискнет пойти в полицию.

— Сара, это глупо.

Сара подняла глаза с ребенка на меня и спросила:

— А почему бы не попытаться? Хуже-то от этого не будет.

— Джекоб не захочет помогать мне.

— Тогда тебе придется заставить его. Без него ничего не выйдет.

— Ты хочешь, чтобы я заставил его предать лучшего друга.

— А ты его брат, Хэнк. Он сделает это, если ты докажешь ему, насколько это важно. Надо сделать так, чтобы он боялся Луи так же, как и мы.

Сара снова посмотрела на меня и убрала с лица волосы. Я заметил, что вокруг глаз у нее были синие круги. Саре явно надо было выспаться.

— Луи не успокоится после того, как получит деньги. Он будет шантажировать и мучить нас всю жизнь. Единственный способ его остановить — это напугать.

— Хочешь сказать, что кассета напугает его?

— Конечно.

На это я ничего не ответил. Честно говоря, я даже представить себе не мог, что Луи признается в убийстве, даже в шутку и в нетрезвом уме.

— По крайней мере, попробовать стоит, Хэнк. Мы же ничего не теряем.

Да, конечно, она права или, по крайней мере, было похоже на то. Но откуда я мог знать, к чему приведет этот ее простой план? Тогда я не видел в ее предложении ничего рискованного: если бы ее план сработал, мы были бы спасены, а если нет — мы просто остались бы в том же положении, что и раньше.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с Джекобом. Посмотрим, смогу ли я его убедить.

На следующий день я взял на работе выходной, чтобы помочь Саре с ребенком.

Днем, когда они обе спали, я съездил в специализированный магазин в Толедо и купил диктофон.

Я сказал продавцу, что мне нужен маленький диктофон, простой в управлении и с минимальным набором функций. Я объяснил, что мне нужен диктофон для работы, чтобы посетители или компаньоны могли записывать необходимые сообщения, когда меня не будет на рабочем месте. В итоге консультант подобрал мне отличный вариант — диктофон был меньше колоды карт, так что его можно было незаметно положить в карман рубашки. Кроме того, кнопки у него были довольно большими, так что я мог спокойно нащупать нужную, даже не доставая диктофон из кармана.

Когда я вернулся домой, Сара и малышка все еще спали. Я заглянул в спальню, проверил их и сразу пошел в ванную, чтобы опробовать покупку, посмотреть перед зеркалом, не виден ли диктофон в кармане рубашки, и потренироваться нажимать кнопку записи. Я проделал это несколько раз, после чего убедился в том, что диктофон можно включить совершенно незаметно. Луи ничего не должен был даже заподозрить.

Чуть позже, когда Сара проснулось, я испытал диктофон на ней. Она лежала в кровати, держа на руках Аманду.

— Что ты хочешь первым купить на наши деньги? — спросил я и осторожно дотронулся до кармана на груди, чтобы включить диктофон. Хотя Сара смотрела на меня, она не поняла моего движения.

Она закусила губу, придумывая, что же хочет купить. В тишине шум диктофона был еле слышен.

— Бутылку шампанского, — сказала она. — Хорошего шампанского. Мы выпьем его, немного опьянеем, а потом займемся любовью на деньгах.

— На деньгах?

— Да, — ответила Сара, улыбаясь, — мы разложим их по полу, и у нас получится кровать из стодолларовых купюр.

Когда она договорила, я вынул из кармана диктофон и перемотал на начало.

— Смотри, что я купил, — сказал я и протянул диктофон Саре.

— Он работает?

— Нажми на кнопку.

Сара нашла кнопку и нажала на нее.

— …Бутылку шампанского, — повторил ее голос. Запись была качественной, все было прекрасно слышно. — Хорошего шампанского. Мы выпьем его, немного опьянеем…

В четверг около половины шестого вечера я позвонил Джекобу из магазина и предложил сходить на кладбище и наконец-то выполнить обещание, которое мы давали отцу. Сначала Джекоб отказался, сославшись на занятость, но в конце концов мне все же удалось его уговорить. Мы договорились встретиться без четверти шесть на улице, напротив «Рекли».

Когда я вышел из магазина, Джекоб уже ждал меня вместе с Мери Бет.

Брат выглядел более полным, чем обычно. Мне показалось, что у него припухло лицо. Куртка сидела так натянуто, что он даже не мог опустить руки, так и держал их, немного приподняв в стороны, как туго набитая кукла.

Солнце уже село, и на улице было темно. Уличные фонари светили тусклым желтым светом, который местами падал на дорогу и слегка освещал ее. Мимо проехала пара машин, у аптеки стояла кучка подростков. Они громко разговаривали и смеялись.

Мы с Джекобом перешли дорогу и направились к храму Святого Иуды. Подойдя к храму, мы свернули на кладбище. Мери Бет бежал впереди.

— Я думал о деньгах, — сказал Джекоб, — может, нам было суждено найти их.

— Суждено? — спросил я.

Джекоб кивнул. Всю дорогу он ел шоколадный торт. Прожевав очередную порцию, он ответил:

— Столько всего могло произойти не так. Мы вообще могли бы и не найти их. Нам просто повезло. То есть я хочу сказать, что похоже на то, что мы были избраны, понимаешь? Нам было суждено получить эти деньги и воспользоваться шансом.

Я улыбнулся. Его мысли показались мне похожими на рассуждения настоящего романтика.

— Что, например, могло произойти не так?

— Да все. Например, если самолет пролетел бы на милю дальше и упал бы на какой-нибудь открытой местности и его сразу бы обнаружили. Или если бы лиса не перебежала дорогу перед нашей машиной и мы бы не врезались в сугроб. Или если бы Мери Бет не оказался в машине и он бы не помчался за лисой, или если бы лиса не побежала рядом с самолетом… Мы бы никогда не нашли его. Если бы ты, осмотрев пилота, оставил мешок внутри или просто не заметил бы его, мы бы тогда и не подозревали о деньгах, вернулись бы в город и рассказали бы о случившемся шерифу. И это далеко не полный список того, как могли бы развиваться события.

Пока Джекоб говорил, мы уже подошли к калитке, за которой начиналось кладбище. Калитка выполняла чисто декоративные функции, никакого забора рядом не было, она просто преграждала тропинку. Мы остановились, не решаясь идти дальше.

Пес принюхался, потом поднял лапу, пометил калитку и первым пробежал через нее.

— Но почему все-таки ты думаешь, что это была судьба? — спросил я Джекоба. Честно говоря, все произошедшее больше напоминало мне просто счастливую случайность, удачу, и, признаться, мне стало немного не по себе, когда Джекоб перечислил те вещи, которые произошли, по его мнению, явно для того, чтобы мы нашли самолет. Я никак не мог избавиться от мысли, что в конце концов все в жизни взаимозависимо, что существует некий баланс, который всегда соблюдается: к примеру, если у нас сейчас есть какие-то трудности и фортуна отворачивается от нас, то рано или поздно все непременно будет хорошо.

— А разве ты не видишь, это же очевидно? — ответил Джекоб. — Слишком все сложно, чтобы быть простой случайностью. Все больше похоже на то, что кто-то будто подвел нас к самолету, направил нас на этот путь.

— Господь? — поинтересовался я, улыбнувшись, и показал на Церковь.

Джекоб пожал плечами.

— А почему бы и нет, — заметил он.

— А что тогда с Педерсоном? Это тоже было частью великого плана потусторонних сил?

Джекоб уверенно кивнул:

— Конечно. Если бы он оказался там в другой день или в другое время, он бы нашел самолет, увидел бы наши следы и нас бы сразу же вычислили.

— Но тогда зачем было вообще высшим силам приводить его туда? Если кто-то и действительно составил этот план, то не проще бы было вообще не подвергать нас опасности и не ставить на наш путь Педерсона?

Джекоб задумался над моими словами. Он доел торт, облизал фольгу, скомкал ее и бросил в снег.

— Может быть, это имеет значение для того, что еще не произошло, — сказал он. — Для того, чего мы еще не знаем.

На это я ничего не ответил. Я никогда раньше не слышал таких философских мыслей из уст брата. Признаться, меня это очень удивило.

— Я уверен, что все еще продолжается, — добавил Джекоб. — Хэнк, разве ты не видишь, что все события происходят в определенной, как будто заранее спланированной последовательности. Все, что происходит, играет нам на руку.

Сказав это, Джекоб улыбнулся. Он, кажется, был в отличном настроении, и это почему-то очень меня раздражало. Создавалось впечатление, что Джекоб совершенно не понимал, что у нас есть очень серьезные проблемы.

— Значит, ты счастлив, что мы нашли деньги, да?

Джекоб задумался. Мне показалось, что мой вопрос смутил брата.

— А ты? — спросил Джекоб вместо ответа.

— Я тебя спросил первый.

Он помолчал несколько секунд, потом кивнул и серьезным тоном ответил:

— Конечно. Без сомнения.

— Почему?

На этот вопрос Джекоб ответил сразу, как будто уже много раз об этом думал:

— Я смогу выкупить родительскую ферму.

Когда Джекоб говорил это, он смотрел на меня, как будто ждал какой-нибудь ответной реакции, но я молчал. Через несколько минут я собирался попросить брата предать его единственного друга и подумал, что это не самый подходящий момент, для того чтобы напоминать Джекобу, что ему нельзя оставаться в Ашенвилле.

— Я смогу завести семью, — продолжил Джекоб. — Раньше я не мог себе этого позволить. Я найду себе девушку, как Сара и…

— Как Сара? — удивленно переспросил я.

— Да, такую же инициативную и смелую. Мне, как и тебе, нужна именно такая женщина. Когда вы познакомились, ты был слишком стеснителен, а Сара взяла инициативу в свои руки.

Признаться, меня удивили слова Джекоба, но в то же время я прекрасно понимал, что он прав. Я кивнул, и Джекоб продолжил свои рассуждения:

— А без денег никто ко мне и не подойдет и уж тем более не захочет проявлять инициативу и выходить за меня замуж. Я толстый, — сказал Джекоб и похлопал себя по животу, — и бедный. Если бы ничего не изменилось, я бы так и состарился в одиночестве. Но теперь я богатый, а это все меняет. Кто-нибудь точно захочет выйти за меня, хотя бы из-за денег.

— Ты хочешь, чтобы женщина была с тобой только из-за твоих денег?

— У меня никогда никого не было, Хэнк. Ни разу в жизни. И если сейчас у меня появится девушка, я не буду думать о том, из-за чего она рядом со мной. Я не гордый.

Я облокотился на калитку, слушая Джекоба. Он говорил абсолютно серьезно. В его голосе не было ни капли иронии. Сейчас брат говорил мне правду… холодную и голую… как кость, торчащая из плоти… Так виделась Джекобу его собственная жизнь.

Я даже не знал, как реагировать на эти признания. Думая о его словах, я опустил взгляд.

— А что с Мери Бет? — спросил я.

Джекоб поправил очки и заглянул через калитку.

— Он там.

— Она умерла?

— Умерла? — переспросил Джекоб. — Как это умерла? Мери Бет только что был здесь, ты же видел.

— Я не про собаку. Мери Бет Шеклетон, из колледжа.

Джекоб нахмурился:

— Думаю, она вышла замуж. Последнее, что я слышал о ней, это то, что она переехала в Индиану.

— Она ведь любила тебя и без денег, да?

Джекоб рассмеялся и покачал головой.

— Я никогда тебе не рассказывал правды, Хэнк. Мне всегда было очень стыдно, — говорил Джекоб, стараясь не смотреть на меня. — Она просто посмеялась надо мной. Поспорила с друзьями. На сто долларов. Все думали, что она ни за что не продержится со мной и месяца… а она продержалась… И выиграла спор.

— И ты знал об этом?

— Все знали.

— И ты встречался с ней, несмотря на это?

— Это было не так уж и плохо, как кажется. Она была довольно мила со мной. Мы даже никогда не целовались и не дотрагивались друг до друга… мы просто гуляли вместе и много разговаривали. А когда прошел месяц, она даже перестала здороваться со мной при встрече…

Я был шокирован этим откровением.

— И после всего этого ты назвал в ее честь собаку?

Джекоб пожал плечами и грустно улыбнулся.

— Мне понравилось это имя.

Вся эта история казалась мне какой-то до глупости абсурдной. Мне было жалко брата… и стыдно за него.

Где-то вдалеке послышался шум машины. Мы с Джекобом прислушались. Вечер был очень тихим. Пес уже прибежал с кладбища и теперь сидел у калитки.

— Мне тридцать три, — снова заговорил Джекоб. — И я еще ни разу не целовал женщину. Это неправильно, Хэнк.

Я покачал головой. Признаться, я не знал, что говорить.

— Когда у меня будут деньги, все изменится. Все будет хорошо. И меня абсолютно не волнует, что кто-то полюбит меня только из-за денег. Пусть так.

После этого разговора мы некоторое время молчали. Нам стало как-то неловко находиться друг с другом, будто появилась какая-то пелена смущения… и она, как густой туман, встала между нами.

Наконец, я открыл калитку, и мы вошли на кладбище. Мери Бет бежал рядом.

— Жутковато здесь, да? — громко спросил Джекоб, как будто пытаясь прогнать страх своим уверенным голосом. Потом он завыл, как привидение, и рассмеялся, стараясь превратить все в шутку.

Однако он прав. Было действительно как-то жутко. В церкви было темно и пусто. Небо затянуло тучами, и звезд не видно. Только блеклый свет луны, пробивающийся сквозь темные облака, слегка освещал наш путь. Свет едва мерцал, и наши тени были практически неразличимы. Могилы казались покрытыми кромешной темнотой… Мне даже почудилось, что эта мгла какая-то густая, совсем как вода… И когда мы шагнули за калитку, у меня появилось ощущение, что мы шагнули в темное озеро.

Мери Бет убежал куда-то вперед, и я уже не видел пса, только слышал, как побрякивал его ошейник.

Могилы родителей мы нашли по памяти, тусклый лунный свет практически не помогал нам. Мать и отец были похоронены в самом центре кладбища, справа от тропинки. Мы с Джекобом дошли до места, и остановились около памятников — простых гранитных плит — на которых были написаны имена и даты рождения и смерти наших родителей.

Джекоб Хансел Митчелл

декабрь 31, 1927 — декабрь 2, 1980

Джозефина МакДоннел Митчелл

май 5, 1930 — декабрь 4, 1980

Вдвойне сильна наша скорбь

Рядом с могилами родителей оставалось два пустых места. Отец незадолго до своей смерти купил на кладбище четыре места, чтобы быть уверенным в том, что когда-нибудь мы все будем похоронены вместе.

Я молча стоял у могилы и смотрел на памятник, но я не думал о родителях, не вспоминал их при жизни, не размышлял о том, что их уже нет в живых. Сейчас я думал о Джекобе. Я думал о том, как правильно рассказать ему о нашем с Сарой плане насчет Луи. Именно поэтому я настоял на том, чтобы в этот вечер мы пришли на кладбище: я хотел напомнить брату о семейных узах, связывающих нас.

Я подождал некоторое время. Я был одет в теплое пальто, под ним был костюм, но, несмотря на это, я продрог. Ледяной ветер дул по ногам, как будто толкал меня куда-то. Я перевел взгляд с могил на храм, потом на Джекоба, который стоял молча рядом со мной. Он казался сейчас таким большим и неподвижным, что в темноте напоминал огромную статую Будды. Мне вдруг стало интересно, о чем он думает… Может, о родителях, или о Мери Бет Шеклетон, или о своей судьбе и подарке, который она ему преподнесла, или о том, какие перспективы у него появятся, когда он получит деньги. А может, Джекоб вообще ни о чем не думал в эти минуты.

— Ты скучаешь по ним? — спросил я.

— По кому? — рассеянно переспросил Джекоб. У него был такой голос, будто я разбудил его.

— По маме и папе.

Джекоб немного помолчал. Он переступил с ноги на ноги, и я услышал, как заскрипел снег под его весом.

— Да, — ответил он. — Иногда.

Я замолчал, Джекоб продолжил говорить, как будто объяснял сам себе:

— Я скучаю по дому, скучаю по времени, когда ездил туда на выходные, чтобы поужинать с родителями, а потом поиграть с ними в карты и выпить. Я скучаю по разговорам с отцом. Он… он был единственным человеком, который слушал меня, когда я говорил. Больше таких людей нет.

И Джекоб замолчал. Я чувствовал, что он сказал не все, что хотел, поэтому я стоял молча, смотрел в небо и ждал, когда он договорит. На западе, над куполом церкви появилось два огонька, медленно движущихся навстречу друг к другу. Это были самолеты. На секунду мне показалось, что они вот-вот столкнутся, но они благополучно удалились в темноту. Конечно, это просто обман зрения, ведь на самом деле самолеты разделяли целые мили.

— Отец понял бы, что мы делаем, и поддержал бы нас, — сказал Джекоб. — Он понимал важность и ценность денег. Он говорил, что деньги — это «кровь жизни и основа счастья». — Джекоб повернулся ко мне: — Хэнк, а ты помнишь, как он это говорил?

— Только когда он уже терял ферму.

— А я хорошо помню. Только тогда эти слова казались мне такими простыми, что я никогда не придавал им значения. Знаешь, я ведь только недавно начал понимать их настоящий смысл. Я думал, что он говорил о том, что без денег нельзя купить еду, одежду или нельзя обогреть дом, а на самом деле смысл — совершенно в другом. Отец говорил о том, что без денег нельзя быть счастливым. И теперь я знаю, что он имел в виду. Он говорил о больших деньгах. Он говорил о богатстве.

— Но родители никогда не были богаты, — заметил я.

— Но и счастливы они тоже никогда не были.

— Никогда?

— Нет, особенно папа.

Я попытался вспомнить, когда мой отец был счастлив. Представил, как он смеется, но смеялся он, только когда был пьян. Больше я ничего вспомнить не смог.

— И чем меньше у них оставалось денег, тем печальнее и мрачнее они становились… и это продолжалось до тех пор, пока деньги совсем не закончились… И тогда они убили себя.

Я удивленно посмотрел на Джекоба. Самоубийство моих родителей — это была теория Сары, и я никогда не слышал, чтобы Джекоб говорил об этом.

— Откуда ты знаешь, — ответил я. — Они просто были пьяны. Это был несчастный случай.

Джекоб покачал головой:

— В ночь перед автокатастрофой, мне звонила мама. Она сказала, что просто хотела пожелать мне спокойной ночи. Она была пьяна. Знаешь, мама заставила меня пообещать ей, что когда-нибудь я женюсь и что я не умру в одиночестве, без собственной семьи.

Джекоб замолчал. Я тоже молчал и ждал, что он снова заговорит.

— И? — поторопил я брата, когда пауза слишком уж затянулась.

— А ты разве не понял? Она никогда до этого мне не звонила. Это был первый и единственный раз. Нам всегда звонил только отец. А мама позвонила мне в ту ночь, потому что знала, потому что они уже все решили, и она понимала, что больше никогда меня не увидит. И не услышит.

Я попытался осознать то, что Джекоб сообщил мне. Я изо всех сил старался найти какие-нибудь несоответствия и несовпадения в его рассказе. Нет, я не хотел верить в это.

— Если бы они решили покончить жизнь самоубийством, они бы выбрали другой способ, — сказал я. — Они бы не стали подвергать опасности других людей.

Джекоб покачал головой. Наверное, он уже думал об этом и был готов к такому вопросу.

— Они хотели, чтобы все выглядело как несчастный случай, — ответил он. — Отец знал, что для того, чтобы оплатить долги, нам понадобятся деньги, которые нам могла выплатить страховая компания за его жизнь. Это был единственный способ вернуть все долги. Ферма уже была заложена… у них не осталось больше ничего, за что можно было бы получить деньги… кроме их жизней…

— Но, Джекоб, они же могли убить водителя фургона, в который врезались. Если все так, как ты говоришь, почему они тогда просто не врезались в дерево?

— Тогда это было бы похоже на самоубийство. А они не хотели рисковать.

Я попытался представить родителей, сидящих в темной машине… как они ждали, когда на встречной полосе появится какая-нибудь машина. И когда на горизонте показались фары, отец завел свою машину, быстро сказал что-то на прощание матери и надавил на газ. Наверное, последними их словами были признания во взаимной любви… Потом они почувствовали сильный удар, шум… и все… все закончилось.

Я вспомнил, как представлял их смерть все эти семь лет. Я представил их пьяными, веселыми и смеющимися. В машине громко играла музыка, окна были приоткрыты, чтобы в салоне не было слишком душно… Им не было страшно до самого конца… Они даже не поняли, что произошло… просто увидели яркий свет фар и огромный, мчавшийся на них фургон… и все.

Думая об этом и принимая во внимание оба варианта, я пытался понять, что же больше похоже на правду. И я не знал, что выбрать.

— Почему ты раньше не говорил мне об этом? — спросил я.

Джекоб, немного помолчав, сказал:

— Я думал, что ты просто не хочешь этого знать.

Я кивнул. Да, Джекоб был прав. Даже сейчас я не хотел знать, не хотел принимать то, что брат только что рассказал мне. Тем не менее я понимал, что это, скорее всего, действительно правда. И с этим пониманием меня наполнили ужасно противоречивые чувства и мысли. Вначале во мне вдруг проснулась ревность — почему мама тогда позвонила Джекобу, а не мне. Потом удивление — как Джекобу удалось все эти годы держать все втайне от меня. Затем невыносимая грусть и сожаление — как мои родители оказались в такой ужасной ситуации, когда им пришлось пожертвовать собственными жизнями, ради того чтобы дети смогли расплатиться с их долгами.

Джекоб начал переступать с ноги на ногу, чтобы согреться. Я понял, что он уже хочет уйти.

— Джекоб, — сказал я.

Он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза.

— Что?

Мери Бет пошевелился где-то в темноте, и на его ошейнике зазвенели наклепки, совсем как цепи маленького привидения.

— Сара знает о деньгах. Я рассказал ей после того, как Луи приходил искать их.

— Все в порядке, — ответил Джекоб. — Она, наверное, самый надежный человек из всех нас.

Я пожал плечами:

— Дело в том, что она боится Луи. Она боится, что он все-таки засадит нас за решетку за убийство Педерсона, — сказал я и махнул в сторону могилы нашей жертвы. Джекоб взглянул туда, куда я указал.

— Луи ничего такого не сделает. Он просто хочет быть уверен в том, что ты отдашь ему его долю. После этого он оставит тебя в покое.

— А я не собираюсь отдавать ему деньги. Мы с Сарой говорили об этом и решили, что не стоит этого делать.

Какое-то время Джекоб молча смотрел на меня.

— Ну, тогда мы посмотрим, блефует он или нет.

Я покачал головой:

— Этого нельзя допустить. Надо что-то предпринять, — сказал я.

— И что же?

Я рассказал ему о плане Сары. Джекоб молча выслушал меня. Когда я договорил, он спросил:

— А зачем ты все это мне рассказываешь?

— Мне нужна твоя помощь, — ответил я. — Без тебя этот план не сработает.

— Я не думаю, что все это надо делать. Луи не опасен, — сказал Джекоб.

— Он опасен, Джекоб. И всегда будет опасен.

— Он не…

— Нет, — перебил я брата, — я много думал об этом. Даже если мы отдадим ему его долю, он все равно не остановится. Он сможет обвинить нас в убийстве даже через десять лет, когда истратит все деньги. Я уверен, что он будет шантажировать нас и вымогать новые суммы.

Джекоб ничего не ответил.

— Ты хочешь постоянно жить с этим страхом? — спросил я. — Год за годом ты будешь бояться, что в один прекрасный день он найдет тебя и напомнит о нашем преступлении.

— Луи никогда этого не сделает.

— Он уже сделал это. Он шантажирует меня. И я уверен, что будет и дальше. А я не хочу позволять ему это.

Мери Бет подбежал к нам, виляя хвостом. Пес тяжело дышал, он прыгнул на Джекоба, но тот оттолкнул собаку.

— Что ж, у тебя был шанс, Джекоб. Ты был ответствен за него, и ты выпустил ситуацию из-под контроля. Так что теперь я беру ответственность на себя.

— Ты осуждаешь меня?

— Он выяснил правду о Педерсоне через тебя, так? Это и есть причина наших проблем.

— Но я не рассказывал ему о Педерсоне. — Мне показалось, что Джекобу было очень важно, чтобы я поверил ему, но я не обратил на его слова никакого внимания. — И если здесь и есть чья-то вина, — со злобой сказал Джекоб, видя, что я не верю ему, — так это только твоя. Ты единственный из всех нас, кто действует крайне подозрительно. Ты постоянно пытаешься что-то выяснить, обвинить кого-то, ты никому не доверяешь. И это ты испортил наши отношения. Луи ведет себя точно так же, как и раньше. Ничего не изменилось.

Я посмотрел на брата. Судя по тому, как он говорил, я задел его за живое.

— Я не обвиняю тебя, Джекоб. Я не говорю, что в этом есть чья-то вина. Это произошло, и теперь нам надо решить, как действовать дальше, — произнес я, а потом с улыбкой добавил: — Может, это судьба.

Джекоб перевел взгляд на могилы.

— Так что выбирай: либо наш с Сарой план, либо я сжигаю деньги, — сказал я.

— Ты не сожжешь деньги. Этот ход со мной не пройдет.

Да, конечно, это была правда, и мне ничего не оставалось, как признать это.

— Хорошо, но какая разница. Я же не прошу тебя убить его.

Джекоб ничего не ответил. Он поднял воротник куртки и прикрыл им подбородок и кончик носа. Потом он отвернулся от могил и посмотрел в сторону улицы. Я проследил за его взглядом. Отсюда был виден магазин и даже окно моего кабинета, ратуша, почта и бакалейная лавка.

Вокруг было тихо.

— Мне нужна твоя помощь, — снова повторил я.

— Я не могу с ним так поступить. Он никогда мне этого не простит.

— Джекоб, он будет пьян. Он не запомнит, как все было. — Как только я сказал это, я понял, что это действительно лучший способ заставить Джекоба согласиться. — Если хочешь, потом ты можешь притвориться, что удивлен и ничего не знал о диктофоне. Скажешь ему, что это моих рук дело, и ты ни при чем, и что это я обманул вас обоих.

Некоторое время Джекоб молчал, он явно сомневался.

— Эта кассета нужна тебе только для того, чтобы припугнуть Луи? — спросил Джекоб после некоторой паузы. — Мы никогда не используем ее в других целях?

— Конечно нет. Она нужна нам только для того, чтобы быть уверенными, что Луи не будет нас шантажировать. — Я видел, что Джекоб колеблется. Тогда я решил пустить в ход еще одно оружие и заметил: — Помнишь, когда я спросил тебя, кого ты выберешь, если придется, — меня или Луи? Ты выбрал меня…

Джекоб ничего не сказал.

— Так вот, Джекоб. Момент, когда необходимо сделать выбор, настал. Ты сдержишь свое слово?

Джекоб долго смотрел на меня и молчал. Пес катался по снегу у его ног. Мы оба не обращали на Мери Бет никакого внимания. Мои глаза уже привыкли к темноте, так что я довольно хорошо видел глаза Джекоба. Он явно волновался.

Наконец Джекоб кивнул.

Я попытался придумать, что бы добавить. Надо было как-то подбодрить брата.

— Почему бы тебе не прийти сегодня ко мне на ужин? — предложил я и сам удивился тому, что сказал. — Сара приготовит лазанью.

Честно говоря, я не понимал, зачем все это говорю. Может быть, мне было жалко Джекоба, а может, я просто боялся, что если он поедет домой, то сразу же позвонит Луи и расскажет ему о моем плане.

Джекоб еще раз взглянул на могилы. Я видел, что с ним происходит — он погрузился в ступор, что было его привычным способом борьбы со стрессом. Я знал, что, если я сейчас еще немного надавлю на него, он уже не будет сопротивляться и сделает все, что я скажу.

Я шагнул в сторону тропинки. Мери Бет закрутился вокруг Джекоба.

— Пойдем, — сказал я. — Она приготовит по маминому рецепту. И все будет так, как в старые добрые времена.

Я взял брата за руку и повел его к тропинке.

Когда мы приехали домой, Сара была на кухне.

— Джекоб приехал к нам на ужин, — крикнул я с порога.

Сара выглянула с кухни и махнула рукой в знак приветствия. На ней был фартук, а в руке она держала металлическую лопаточку.

Джекоб махнул рукой ей в ответ, но Сара уже исчезла за дверью.

Я проводил Джекоба наверх, в спальню. Мери Бет побежал с нами. В комнате было темно, шторы были плотно занавешены. Когда я включил свет, я увидел, что кровать не заправлена. Сара, несмотря на то, что довольно быстро оправлялась после родов, все еще часто уставала и в течение дня ложилась немного отдохнуть.

Я закрыл за нами дверь и подвел Джекоба к ночному столику. Я усадил брата на край кровати, потом поднял трубку телефона, протянул ее Джекобу и сказал:

— Позвони Луи.

Джекоб молча смотрел на телефон. Это был довольно старый, черный аппарат с круглым вращающимся наборным диском. Казалось, что Джекоб даже не хочет брать трубку в руку.

— Прямо сейчас? — спросил он.

Я кивнул.

С кухни доносился звон посуды. Мери Бет ходил по комнате и принюхивался. Сначала он проверил ванную, потом подошел к кроватке малышки. Я оттолкнул пса ногой.

— Это наша кровать, — сказал я Джекобу. — Папа сам ее сделал. Помнишь?

Джекоба эта новость, казалось, не впечатлила.

— Что мне ему сказать? — поинтересовался он.

— Скажи, что я приглашаю вас обоих выпить завтра вечером. Отпраздновать рождение Аманды. Скажи, что я угощаю.

— А что насчет денег?

Я подумал несколько секунд:

— Скажи, что я согласился разделить их, не дожидаясь лета. На следующей неделе.

Джекоб взял трубку:

— А ты подумал насчет фермы?

Некоторое время я молча смотрел на брата. Я не хотел говорить об этом сейчас.

Мери Бет запрыгнул на кровать, улегся рядом с Джекобом и положил морду на мою подушку.

— Еще нет, — ответил я.

— Я надеялся, что ты уже принял решение.

Вдруг я понял, что Джекоб хочет поймать меня в ловушку — звонок Луи в обмен на решение по поводу фермы, а точнее, положительное решение в обмен на предательство друга.

Плюшевый мишка лежал на полу у кровати. Чтобы как-то заполнить затянувшуюся паузу, я поднял игрушку и покрутил ключик. Пес сразу заинтересовался мишкой и поднял голову.

— Джекоб, — сказал я, — ты меня шантажируешь?

Брат удивленно посмотрел на меня:

— В смысле?

— Ты хочешь сказать, что не будешь мне помогать, пока я не пообещаю тебе, что не буду против выкупа фермы?

Джекоб немного подумал и кивнул.

— Ну, получается, что так.

Мишка запел:

…Dormez-vous? Dorez-vous?

Sonnez les matines. Sonnez les mattines.

— Я делаю что-то для тебя, — произнес Джекоб, — а ты — для меня. Услуга за услугу. Разве это не справедливо?

— Да, — ответил я. — Справедливо.

— Так, значит, ты поможешь мне вернуть ферму?

Мишка начал замолкать. Я подождал, пока музыка совсем не остановится и в комнате не станет тихо. Только тогда, прекрасно осознавая, что я даю собственному брату обещание, которое никогда не выполню, я кивнул и сказал:

— Я сделаю все, о чем ты меня попросишь.

Пока мы с Сарой накрывали на стол — лазанью, чесночный хлеб и салат — Джекоб пошел в ванную.

Ванная для гостей находилась у нас под лестницей. Когда он выходил из кухни, мы с Сарой проводили его взглядом и, как только убедились в том, что он ушел, Сара шепотом спросила:

— Ну что, он согласился?

Мы вместе стояли у стола. Сара резала хлеб, а я наливал в стаканы вино. Для Сары на столе уже стоял апельсиновый сок. Пока она кормила грудью, ей нельзя было употреблять алкоголь.

— Он позвонил Луи и пригласил его на завтра на семь часов.

— Ты слышал их разговор?

Я кивнул:

— Я сидел рядом с ним, пока они говорили.

— Он не мог ничего тайком передать Луи или намекнуть как-нибудь?

— Нет, он сказал в точности то, что я велел.

— И что, он даже не сопротивлялся?

Я засомневался, стоит ли говорить Саре правду, и все же сказал:

— Он заставил меня пообещать, что я помогу ему выкупить ферму родителей.

— Ферму твоего отца?

Я кивнул.

— Я думала, мы договорились…

— Он не оставил мне выбора, Сара. Он согласился помочь нам только в обмен на это обещание.

В туалете зашумела вода, и мы оба посмотрели в коридор.

— Но ты ведь не собираешься разрешить ему остаться здесь, да? — спросила жена.

Дверь ванной открылась, я отвернулся от Сары и взял в руки кувшин с соком.

— Конечно нет, — ответил я.

Аманда спала в своей кроватке. Сара вынесла ее к нам, чтобы Джекоб посмотрел на малышку. Когда Сара настояла на том, чтобы Джекоб подержал племянницу на руках, он даже покраснел от смущения. Оказавшись на его руках, малышка сразу же заплакала, и, чтобы успокоить ее, Сара отнесла ее обратно в комнату.

— Она такая крошечная, — тихо сказал Джекоб. Он, видимо, не ожидал, что Сара даст малышку ему на руки.

Ужин, казалось, тянулся бесконечно. В воздухе стояло какое-то напряжение. Говорила одна Сара, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. Она была очень мила и очаровательна, и Сара сама это знала. Ее тело после родов постепенно приходило в норму. Я знал, что жена очень устает — ребенок не давал ей спать больше, чем по четыре часа в день. Однако, несмотря на это, она выглядела довольно свежо.

Джекоб как всегда стеснялся Сару и сосредоточился на еде. Он ел очень быстро. Честно говоря, в его присутствии почему-то всем становилось как-то неловко. Уже через пару минут я заметил, что сам не знаю, что сказать, и только отвечал на вопросы жены и брата. Да и то ответы мои звучали как-то неестественно и напряженно, как будто бы я злился на Джекоба и Сару и не хотел этого показывать.

Вечер спасло вино. Сара, кажется, первой это почувствовала: как только мы с Джекобом опустошали стаканы, она вставала и снова наливала нам. Я не любил пить, потому что знал, что теряю самоконтроль, да и потом чувствовал себя не очень хорошо. Но сегодня я пил легко и радостно, как будто знал, что это необходимо и без этого контакта с Джекобом наладить просто невозможно. И чем больше я пил, тем проще мне становилось разговаривать с Джекобом, чем больше пил он, тем ему становилось проще говорить с Сарой.

По мере того, как я пьянел, у меня появлялась надежда. Это было даже какое-то физическое ощущение — теплая жидкость растекалась по моей груди — и с этим ощущением сразу приходили какие-то светлые и оптимистичные мысли.

Я уже начал думать о том, что мой брат не такой уж странный и недостижимый для меня. Может быть, еще не поздно принять его в нашу семью.

Джекоб сидел напротив меня и о чем-то разговаривал с Сарой. Он практически флиртовал с ней, но делал это так застенчиво, что это едва ли можно было понять. Он вел себя с Сарой как ученик с учителем. И, честно говоря, наблюдая за братом и женой, я вдруг почувствовал, что очень люблю их обоих. Это чувство просто переполняло меня. Я сразу же решил, что обязательно помогу Джекобу купить землю на западе, в Канзасе или Миссури. Я помогу ему обустроить ферму, построить дом, который будет точной копией дома отца. И Сара с Амандой смогут возвращаться в этот дом в перерывах между нашими путешествиями по свету. Это будет и наш дом тоже. Мы будем приезжать туда и привозить Джекобу и его семье подарки из разных стран.

Я смотрел, как Джекоб и Сара легко беседовали и смеялись. Я понимал, что пьян, но прекрасно отдавал себе отчет в том, что говорю и о чем думаю… Я все еще не мог не надеяться на то, что все будет хорошо и что наш план обязательно сработает.

Мы уже доедали ужин, когда малышка заплакала. Сара поднялась наверх кормить ее, а я начал убирать со стола. Когда жена вернулась, уложив Аманду спать, я уже вымыл всю посуду. Джекоб снова пошел в ванну.

После мы решили сыграть в «Монополию». Сара раскладывала игру на столе, а я заполнял банк.

Я больше не пил, но у меня появилось крайне неприятное ощущение в желудке и я понял, что, чтобы прийти в себя, мне понадобится гораздо больше времени, чем я предполагал. Я чувствовал, что больше всего на свете сейчас хочу подняться наверх и заснуть.

После того как я закончил укладывать банк, я сел за стол. Сара делила деньги. Она поровну раскладывала бумажки по одному, пяти, десяти, двадцати и пятидесяти долларов. Когда она дошла до листочков в сто долларов, она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Знаешь, что можно сделать? — спросила она.

— Что?

Она показала на деньги:

— Можно поиграть настоящими деньгами по сто долларов.

— Настоящими? — переспросил я. Честно говоря, я так устал, что даже не сразу понял, что Сара имела в виду.

— Ну, можно взять одну пачку и поиграть с настоящими деньгами, — объяснила она.

Я молча уставился на нее, пытаясь обдумать ее предложение. Идея доставать деньги показалась мне крайне небезопасной. Я вдруг почувствовал какую-то панику и страх, поэтому практически сразу же покачал головой, что означало мое резко отрицательное отношение к этой затее.

— Да ладно тебе, Хэнк. Будет весело.

— Нет, — сказал я. — Я не хочу.

— Но почему?

— Не думаю, что нам стоит рисковать.

— Рисковать? Какой риск? Мы просто будем ими играть.

— Я не хочу их трогать, — сказал я. — Мне кажется, это плохая примета.

— Господи, Хэнк, не говори ерунды. Когда у тебя еще будет возможность поиграть в «Монополию» настоящими купюрами по сто долларов?

Я уже хотел ответить ей, но меня перебил Джекоб. Мы с Сарой даже не заметили, как он вернулся в комнату.

— Значит, деньги спрятаны в доме? — поинтересовался он.

Брат выглядел очень уставшим и измотанным.

Я бросил мрачный взгляд на Сару.

— Только часть, — сказала она. — Пара пачек.

Джекоб подошел к столу и сел на свое место.

— Ну, тогда почему бы нам действительно не использовать их? — спросил он.

Сара ничего не ответила и налила Джекобу еще один стакан вина. Они оба ждали моего решения. А что я мог им сказать? Кроме моего странного и необоснованного предчувствия, что все это неправильно, не было ни одной весомой причины отказываться от предложения Сары. Я хотел объяснить им, что с деньгами надо вести себя более осторожно, как с бомбой или заряженным ружьем, но я не знал, как это сделать. Да и если бы знал, все равно это снова прозвучало бы крайне смешно и глупо и ребята не послушали бы меня. Что ж, мне ничего не оставалось, как успокоить себя тем, что это была всего лишь игра и после нее мы обязательно положим деньги на место.

— Ладно, — сказал я, откинувшись на спинку стула.

Сара сразу же побежала наверх за деньгами.

Мы распределили роли и начали игру. Мой страх перед деньгами быстро исчез. Теперь они казались мне точно такими же бумажками, как и остальные, только немного побольше и потолще. Мы использовали их для разных вымышленных сделок и операций. Постепенно я даже перестал думать о том, что это настоящие деньги.

Мы играли несколько часов подряд. Так что, когда закончили, была уже почти полночь. Мы остановили игру, после того, как я обанкротился. Сара и Джекоб решили заключить ничью. Но если бы мы доиграли до самого конца, Джекоб бы выиграл. У него было больше собственности, больше домов и отелей и вдобавок ко всему — еще и огромная куча денег.

Пока я складывал игру, Сара собрала деньги и отнесла их наверх.

Я и не замечал, как пьян был мой брат, пока Джекоб не встал. Он с трудом поднялся со стула и сделал пару несмелых шагов. На лице у него была паника, и он беспомощно вытянул руки вперед, опершись о стол. Джекоб внимательно смотрел на стол, как будто боялся, что тот куда-нибудь убежит, если он отвернется. Помолчав, Джекоб засмеялся.

— Может, ты останешься у нас на ночь? — предложил я.

Джекоб обвел взглядом кухню и переспросил:

— Остаться здесь?

— В комнате для гостей. Наверху.

Брат хмуро посмотрел на меня. Он еще ни разу не ночевал у нас. Мое предложение, кажется, взволновало его. Джекоб начал что-то говорить, но я перебил его:

— Тебе нельзя сейчас за руль. Ты пьян.

— А Сара? — спросил он шепотом.

— Все в порядке. Она не против.

Я помог Джекобу подняться наверх. Рядом с ним я чувствовал себя ребенком. Я еле-еле удерживал его огромное тело от падения. Но даже сейчас Джекоб улыбался и посмеивался.

Я уложил его в комнате для гостей, которая была как раз напротив нашей с Сарой спальни. Я сел на пол рядом с кроватью и начал развязывать брату шнурки. Мери Бет тоже прибежал в комнату, обнюхал всю мебель, запрыгнул на кровать и свернулся клубком.

Когда я снял его ботинки, я посмотрел на брата, Джекоб удивленно смотрел на меня.

— Все хорошо, — заметил я. — Я укладываю тебя спать.

— Это моя кровать.

— Да, — кивнул я. — Сегодня ты будешь спать здесь.

— Это моя кровать, — повторил Джекоб. Он потянулся, дотронулся до изголовья кровати, и я понял, что он имел в виду. Он хотел сказать, что спал на этой кровати в детстве.

— Да, правильно, — ответил я. — Папа привез ее сюда перед смертью.

Джекоб медленно осмотрел комнату.

— Но на кровати новый матрац. Старый уже износился.

Джекоб, кажется, не понял меня.

— Теперь она в комнате для гостей, — добавил он.

Несколько секунд Джекоб смотрел на изголовье, потом медленно опустился на кровать и лег на спину. Кровать заскрипела, и пес поднял морду.

Джекоб закрыл глаза и, кажется, моментально уснул. Он уже дышал медленно и глубоко и даже похрапывал. Он лежал с приоткрытым ртом так, что я видел его зубы, которые казались слишком большими для его челюсти.

— Джекоб? — шепотом позвал я брата.

Он не ответил. Я наклонился над ним, снял очки и положил их на ночной столик рядом с кроватью. Без очков Джекоб выглядел намного старше своих лет. Я внимательно посмотрел на брата, потом наклонился ниже и поцеловал его в лоб.

В спальне заплакала Аманда.

Джекоб вдруг открыл глаза и шепотом произнес:

— Поцелуй Иуды.

Я покачал головой и тихо ответил:

— Я просто пожелал тебе спокойной ночи.

— У меня кружится голова и тошнит, — прошептал Джекоб.

— Потерпи немного, скоро пройдет, — сказал я. Джекоб улыбнулся и потом вдруг абсолютно серьезным голосом добавил:

— Значит, ты поцеловал меня на ночь?

— Да.

Джекоб внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Спокойной ночи.

Он закрыл глаза, и тогда я тихо вышел из комнаты.

Когда я зашел в спальню, Сара как раз ложилась в постель. Она уже уложила Аманду, и малышка тихонько посапывала в своей кроватке.

Деньги лежали на моем туалетном столике. Я надел пижаму, потом взял деньги:

— Это было глупо, Сара. Не могу поверить, что ты сделала это.

Сара посмотрела на меня. Кажется, она была удивлена и немного обижена моим замечанием.

— Я думала, будет весело.

Ее волосы были собраны в пучок, из одежды на ней были только трусики.

— Мы не должны трогать деньги, — сказал я. — Мы же договаривались.

— Но было же весело. Признайся. Тебе же понравилось.

Я покачал головой:

— Нас поймают, если мы постоянно будем вытаскивать деньги. Это не шутки.

— Но мы же не выносили их из дома.

— Больше мы не дотронемся до них до тех пор, пока не уедем отсюда.

Сара нахмурилась. Наверное, она подумала, что я перегибаю палку. Но, честно говоря, меня это мало волновало.

— Обещаешь? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Ну, ладно.

Я пересчитал деньги. Несмотря на то, что я был пьян, считал я довольно уверенно.

— Он ничего не взял, — заметила Сара. — Я уже проверила.

Я замер. Действительно, я даже не подумал, зачем пересчитываю деньги.

Лежа в кровати, мы тихо разговаривали.

— Как думаешь, что с ним будет? — спросила Сара.

— С Джекобом?

Я почувствовал, как она кивнула. Мы оба лежали на спине. Свет был выключен. Ребенок спал. Сара уже простила меня за недавние упреки.

— Может, он купит ферму.

— Ему нельзя покупать ферму, Хэнк, — возразила Сара. — Если он останется…

— Не обязательно покупать ферму отца. Какую-нибудь другую ферму, где-нибудь на западе, например в Канзасе или Миссури. А мы поможем ему обустроиться, — сказал я, понимая, что этого никогда не будет. Только из-за вина мне пришла в голову эта идея и мысль о том, что все это осуществимо. Но теперь пары алкоголя выветривались, и я уже ясно понимал, что все эти мысли — пустые мечты о светлом будущем. Джекоб ничего не смылил в земледелии, так что у него было столько же шансов стать успешным фермером, сколько космонавтом, например. Да, было глупо строить планы и мечтать о том, что никогда не осуществится.

— Может быть, он будет путешествовать, — произнес я, пытаясь придумать более правдоподобную версию судьбы брата. Но только вот представить его, поднимающегося по трапу самолета, я тоже никак не мог. Нет, этого тоже никогда не будет.

— В любом случае, — снова заговорил я после небольшой паузы, — что бы он ни делал, все равно это будет лучше, чем то, как он живет сейчас, верно?

Я повернулся на бок и обнял Сару за плечи.

— Конечно, — ответила она. — У него будет миллион долларов, и все изменится к лучшему.

— Все же интересно, что он будет делать с деньгами?

— Просто потратит и все. Они для того и существуют, чтобы их тратить.

— На что потратит?

— Да на что захочет. На новую машину, дом на берегу океана, хорошую одежду, дорогую еду, экзотические курорты.

— Но он так одинок, Сара. А только для себя он никогда не будет все это покупать.

Сара нежно дотронулась до моего лица:

— Он найдет себе кого-нибудь. С ним все будет в порядке, Хэнк. Не волнуйся.

Да, я изо всех сил пытался поверить ей, но я знал, что Сара ошибается. Деньги не могут решить такие вопросы, они не могут избавить Джекоба от одиночества. Да, они сделают его богаче, но не более того. Джекоб навсегда останется толстым, застенчивым, несчастным… и одиноким.

Сара гладила меня по волосам. Я закрыл глаза.

— Каждый получит то, что заслужил, — сказала она.

Я проснулся рано утром, еще даже не рассвело. Мне показалось, что по дому кто-то ходит. Я приподнялся на локтях и внимательно посмотрел в темноту.

Сара сидела рядом со мной и укачивала малышку. Ее кроватка стояла рядом с нашей.

На улице дул сильный ветер.

— В доме кто-то есть, — заметил я обеспокоенно.

— Чччч, — прошептала Сара, не отводя глаз от ребенка, затем положила свободную руку мне на плечо. — Это Джекоб. Он пошел в ванную.

Я прислушался. Рамы скрипели от ветра. Аманда чмокала — Сара кормила ее грудью.

Я снова лег. Через пару минут я услышал, как брат прошел из ванной обратно в свою комнату. Потом послышался скрип его кровати.

— Видишь, — прошептала Сара. — Все в порядке.

Она так и держала руку на моем плече, пока я не заснул.

Глава 6

Около семи часов вечера мы заехали за Луи и поехали в Ашенвилл, в «Ренглер», один из двух баров-таверн в городе. Раньше он был выполнен в стиле вест, но теперь от этого стиля осталось только название и огромный череп вола, который висел над входом. Внутри помещение было длинным, узким и плохо освещенным. Вдоль одной стены тянулась барная стойка, вдоль другой — отдельные кабинки со столиками. У противоположной от двери стены стояли пинбольные автоматы и сломанный музыкальный автомат, а в центре — стол для пула.

Когда мы пришли, в баре было довольно тихо. За барной стойкой в окружении пивных бутылок сидело несколько пожилых мужчин. Некоторые из них, кажется, знали Луи и даже поздоровались с ним.

В одной из кабинок была молодая пара. Они сидели наклонившись друг к другу и о чем-то довольно эмоционально беседовали. Мне показалось, что они ругались, но просто не хотели устраивать сцен на людях, поэтому старались говорить как можно тише.

Джекоб и Луи подошли к столу для пула, а я направился к барной стойке делать заказ. Для Луи я заказал ерш, для Джекоба — пиво, а себе взял стаканчик эля.

Джекоб проиграл Луи, и в следующем раунде я сыграл с победителем. Мы сыграли пару раз, потом нам пришлось уступить стол другим желающим. Тогда мы пошли в одну из кабинок. Было уже около восьми, и в баре становилось шумно.

Я продолжал покупать спиртное. Я сказал Луи, что пью виски с содовой. Он рассмеялся и назвал это напитком бухгалтеров. Луи хотел, чтобы я выпил текилы, но я, мило улыбнувшись, отказался.

Было довольно интересно наблюдать за тем, как он напивался. Он постепенно начал краснеть, взгляд его мутнел. Практически после каждой выпитой порции он ходил в уборную. К девяти часам Луи был уже практически абсолютно пьян. Иногда забывал, что я покупаю ему выпивку, и по привычке шутил, смеялся надо мной и называл мистером Бухгалтером. Но буквально через минуту он резко менялся, и мы снова были лучшими друзьями и сообщниками.

Каждый раз, когда ему приносили новую порцию, Луи говорил один и тот же тост: «За малышку. Да благословит ее Господь».

Диктофон лежал в кармане моей рубашки. Я чуть ли не каждую минуту дотрагивался до него, как будто это был какой-то волшебный талисман, приносящий мне удачу.

После того как мы провели в баре больше часа, я спросил Луи:

— А ты бы правда донес шерифу, если бы я не согласился отдать тебе твою долю?

В этот момент мы с Луи остались вдвоем. Я дал Джекобу кошелек и послал его купить еще порцию для Луи.

Луи немного подумал и мотнул головой.

— Мне нужны деньги, Хэнк.

— И ты никак не можешь подождать до лета?

— Они нужны мне сейчас.

— До лета осталось всего пять месяцев. Это недолго.

Луи потянулся, взял кружку Джекоба и отпил немного пива.

— Я же сказал, что у меня долги, с которыми надо срочно расплатиться, — медленно добавил он.

Я кивнул.

— Кроме того, я проиграл и некоторые сбережения Нэнси.

— Сколько?

— Понимаешь, я просто не боялся рисковать деньгами, потому что знал, что рано или поздно получу свою долю и все будет хорошо. Но я немного не рассчитал и проиграл все, да еще и в долги залез. Так что я не могу ждать.

— Сколько всего ты проиграл?

— Семнадцать тысяч. И еще немного. Это из наследства ее матери.

Я был шокирован такой суммой и не знал, что сказать. Я даже представить не мог, что можно столько потратить на скачках.

Я молча смотрел, как Луи допивал пиво Джекоба.

— Так что теперь у нас ничего нет, Хэнк, — продолжал Луи. — У нас нет денег даже на еду, я не говорю уж о том, чтобы заплатить за аренду дома. Поэтому мне срочно нужна моя доля.

— Так ты и не ответил: ты бы донес шерифу?

— Мне нужны деньги. По-моему, это глупо с твоей стороны прятать деньги, притом что самолет никто не ищет.

— Я хочу знать, донес бы ты или нет, — настаивал я.

— Если я скажу нет… — начал Луи и улыбнулся, — вдруг ты нарушишь свое обещание.

— Обещание?

— Разделить деньги, не дожидаясь лета.

Я ничего не ответил.

— Мне действительно нужны деньги, Хэнк, — снова сказал Луи. — Я без них просто не проживу.

— Но давай представим ситуацию, если бы ты не узнал о Педерсоне. Что бы ты тогда делал?

— Наверное, мне пришлось бы умолять тебя, — ответил он, потом подумал и добавил: — Да, я бы встал перед тобой на колени и умолял дать мне денег.

В баре уже собралось много посетителей. Все кричали, смеялись и пили. В воздухе стоял удушливый сигаретный дым, смешанный с запахом пива. Я увидел Джекоба у барной стойки, он расплачивался за напитки.

— Как думаешь, это сработало бы? — спросил Луи.

Я представил его стоящим передо мной на коленях и умоляющим дать ему денег. В некотором смысле это пугало меня даже больше, чем мысль о шантаже. Нет, мне было не жаль его, мне просто было страшно. Я представил, что если бы отказал Луи — а я бы это сделал, — то это было бы приговором не только для него, но и для меня самого. Подумав, я вдруг понял, что Луи обязательно так сделает, когда у меня в руках окажется кассета с записью его признания… и эта мысль, как нож, ударила мне в голову. Я изо всех сил постарался не думать об этом.

— Нет, — сказал я. — Скорее всего, нет.

— Тогда, наверное, хорошо, что я узнал о Педерсоне, да?

Джекоб подошел к кабинке, и я не ответил на вопрос Луи. Я отодвинул пустые стаканы на край стола и произнес:

— А вот и напитки.

Луи наклонился и схватил меня за запястье. От пива его руки были ледяными.

— Хэнк, мне очень нужны деньги, — шепотом сказал он уже, наверное, раз в десятый, — понимаешь ты это или нет? Здесь ничего личного.

Я посмотрел на его ладонь. Она напомнила мне лапу какого-то животного, вцепившегося в жертву. Я еле сдержался, чтобы не отдернуть свою руку.

— Да, — ответил я. — Понимаю.

Около половины десятого Луи в очередной раз отправился в туалет. Когда он отошел на достаточное расстояние, я повернулся к Джекобу:

— Как думаешь, он достаточно пьян?

У Джекоба кожа над губой была влажной и блестела.

— Думаю, да, — ответил он.

— Надо, чтобы он был пьян настолько, чтобы не мог отдавать отчета в том, что делает, но был в состоянии нормально говорить.

Джекоб глотнул пива. У него запотели очки, но он, кажется, этого совсем не замечал.

— Как только почувствуешь, что он приблизительно в таком состоянии, встань и скажи, что хочешь поехать к нему домой. А с собой в машину мы возьмем бутылку виски.

— Мне все же кажется, что, может, не стоит… — начал было Джекоб, но я взял его за руку и жестом показал, что не нужно спорить, потому что все уже решено.

Луи вышел из туалета и, качаясь, шел мимо барной стойки к нам. За стойкой сидел молодой бармен, и Луи показалось, что тот хотел подставить ему подножку.

— Ты думаешь, это смешно? Ты что, в цирке?

Молодой человек удивленно посмотрел на Луи:

— Что смешно?

— Ставить подножки тем, кто выходит из туалета. А потом еще и смеяться над ними.

Молодой человек отвернулся и сделал вид, что не замечает Луи. Все посетители затихли.

— Луи, садись, — сказал кто-то, — а то насмерть разобьешься.

Несколько человек засмеялись.

Луи обвел взглядом весь бар и крикнул:

— Что, дразните меня? Я же правда мог упасть и разбиться.

Потом Луи показал пальцем на бармена, мимо которого он проходил, и добавил:

— Ты ударил меня ногой, да?

Молодой человек ничего не ответил, он молча смотрел на палец Луи, указывающий на него.

— Тогда я тоже тебя ударю, — пробурчал Луи. — Хочешь, я тебя ударю? Знаешь, как сильно я могу ударить.

— Послушай, дружище, — медленно произнес молодой человек. — Мне кажется, ты много…

— Не тыкай мне, — перебил его Луи.

Парень, похоже, уже начал терять терпение и поднялся со стула. Джекоб тоже встал.

— Я тебе не дружище, — отрезал Луи.

Джекоб, уже начавший немного нервничать, быстро подошел к Луи. Я наблюдал за ними из кабинки. Джекоб положил руку на плечо друга. Луи повернулся, улыбнулся Джекобу и вдруг совершенно другим тоном сказал:

— Вот мой друг.

Он посмотрел на бармена и крикнул:

— Вот он — мой друг! — Потом Луи махнул в мою сторону и снова крикнул: — И он тоже мой друг.

Джекоб повел Луи через весь бар к нашему столику. Я заказал еще выпивки.

Было около одиннадцати часов, когда брат встал и предложил поехать домой к Луи.

Пес все это время ждал нас в машине. Он, кажется, замерз и никак не хотел перебираться в прицеп. Джекобу даже пришлось перенести Мери Бет.

Выйдя из бара, Луи подошел к стене и отлил.

Я сел за руль и попросил Джекоба достать бутылку виски и предложить Луи. Луи с удовольствием взял бутылку.

Это была, пожалуй, одна из самых холодных ночей в году. На небе не было ни облачка, из-за горизонта поднималась луна. На темном небе сияли мириады звезд.

На дороге в Ашенвилл машин не было. У Джекоба работала только одна левая передняя фара, так что дорога казалась еще уже, чем была на самом деле. Дул сильный ветер. Через разбитое окно мороз пробирался в машину.

Перед тем как мы подъехали к дому, я выключил фары, чтобы не разбудить Нэнси.

— Ну что, приехали? — спросил Джекоб.

— Да, пойдем внутрь, — сказал я. — Бери бутылку.

— Правильно, — заметил Луи и хлопнул меня по коленке, — надо взять бутылку. Ты неплохой парень. Ты знаешь об этом? Скажи, знаешь?

Мы вышли из машины и пошли к дому. Мери Бет остался в фургоне.

Мы с Джекобом прошли в гостиную и сели на диван, а Луи пошел в туалет. Через приоткрытую дверь мы слышали, как он мочился. Казалось, что это продолжалось пару минут.

Гостиная была в нескольких шагах от входной двери. Комната оказалась довольно широкая. На полу лежал темно-зеленый ковер. В комнате стояло два стула, черный кожаный диван, старый телевизор и длинный низкий журнальный столик, на котором лежала куча газет и журналов. Здесь, пусть и не намного, но было лучше, чем я себе представлял.

После туалета Луи пошел на кухню и принес три стакана. Джекоб разлил виски. Я не привык пить такие крепкие напитки не разбавляя, да еще и залпом. От одного глотка у меня даже свело горло.

По комнате разнесся знакомый с детства запах. Это был запах папиного поцелуя перед сном. Я помню, как поздними вечерами он заходил в комнату, осторожно наклонялся над кроватью, как будто боялся разбудить меня, и целовал меня в лоб. Тогда от отца пахло именно так, как сейчас пахло в этой комнате. Я вспомнил, что иногда даже не открывал глаз, но всегда чувствовал этот сладковатый запах алкоголя… и когда я ощущал этот запах, я знал, что отец рядом.

Луи сидел на стуле у противоположной от нас стороны, около журнального столика. Ни он, ни Джекоб, кажется, ни о чем не хотели говорить. А я не знал, как самому начать разговор. Так что я продолжал молча смотреть на брата и надеяться, что он догадается мне помочь. Но Джекоб даже не взглянул на меня, он не отрывал глаз от стакана, и мне показалось, что он заснул.

Прошло еще минут пять, прежде чем тишину наконец-то нарушили. Как ни странно, первым заговорил Луи. Он задал Джекобу какой-то глупый вопрос. Джекоб ответил, и они оба рассмеялись.

Потом они вспомнили какого-то друга Луи, которого я не знал. Они говорили о том, что прошлым летом с ним произошел несчастный случай и он потерял руку. Бедняга запихивал ветки в машину, перемалывающую древесину, и случайно попал в нее рукой. Луи с Джекобом спорили, стоит ли винить этого человека в том, что произошло. Луи считал, что он действительно сам виноват в случившемся, а Джекоб не соглашался с этим. Теперь этот человек работал на складе. Он рассказывал Луи, что его рука весила десять с половиной фунтов. Он знал это, потому что теперь, после несчастного случая, его вес уменьшился ровно на столько.

Я сидел на диване и молча потягивал виски. Пару раз я дотронулся до диктофона, чтобы убедиться, что он на месте и все в порядке.

Луи и Джекоб, казалось, совсем обо мне забыли. Они разговаривали так, будто меня вообще не было с ними в комнате. Их разговор чем-то напомнил мне болтовню отца с его друзьями. Они так же обменивались длинными фразами и выдерживали небольшие паузы перед каждым ответом. Они говорили так, как, по моему мнению, и должны были разговаривать мужчины. Возможно, именно тогда я впервые посмотрел на брата другими глазами, он вдруг показался мне более взрослым и зрелым, чем я сам.

Когда я допил виски, Джекоб налил мне еще.

После разговора о несчастном случае с другом Луи, они начали говорить о Дьявольском озере, месте, где они частенько ловили рыбу. Они обсуждали, почему озеру дали такое странное название. Джекоб говорил, что озеро назвали Дьявольским, потому что по форме оно напоминает голову с рогами, а Луи не верил ему.

Постепенно я почувствовал, как по телу разливается приятная теплота. Значит, я начал пьянеть. Поняв это, я тут же прекратил пить. Честно говоря, меня на мгновение даже охватила паника. Я знал, что если я буду пьян, наш с Сарой план обречен на провал. Я должен был оставаться в трезвом уме и контролировать ситуацию.

Я поставил стакан на столик и, сконцентрировавшись, старался придумать, как вступить в разговор Джекоба и Луи и перевести его на тему Педерсона и денег, но почему-то мое сознание отказывалось мне помогать. В голове роились только мысли о том, что мои руки какие-то особенно тяжелые.

Наконец, после тщетных попыток я просто спросил:

— А что, если я сознаюсь?

Странно, но я почему-то произнес этот вопрос очень громко, я почти покричал его и удивил не только Джекоба и Луи, но и самого себя.

— Сознаешься? — переспросил Луи и внимательно посмотрел на меня. Он был пьян и, должно быть, думал, что я тоже.

— Ты можешь себе это представить? Что я сознаюсь? — снова спросил я.

— В чем сознаешься?

— В том, что забрал деньги и убил Педерсона.

Луи улыбнулся:

— А ты что, уже подумываешь о том, чтобы сознаться?

Я покачал головой:

— Да нет, просто интересно, можешь ты это себе представить или нет.

— Конечно могу, — ответил Луи, — почему нет?

— А ты можешь? — спросил я брата.

— Наверное, да, — еле слышно заметил он.

— Как?

Джекоб угрюмо посмотрел на меня. Он явно не хотел отвечать на этот вопрос.

— Ты расскажешь все в полиции, тебя отпустят за чистосердечное признание, и во всем окажемся виноваты мы, — сказал Луи улыбаясь.

— А что я скажу?

— Правду. Что ты задушил его шарфом.

Я чувствовал, как Джекоб, который сидел рядом со мной, весь напрягся. То, что Луи знал о шарфе, могло означать только одно — Джекоб рассказал ему, как я убил старика. Да, Луи мог догадаться о чем-то сам, но только не о таких деталях. Я мысленно отметил это, но сейчас было некогда размышлять, поэтому я решил подумать об этом потом.

— А вот представь, что ты — это я, а Джекоб — шериф, и вот ты приходишь к нему в офис, чтобы признаться в убийстве.

Луи подозрительно посмотрел на меня:

— Зачем это?

— Просто хочу знать твое мнение относительно моего якобы признания.

— Я же уже сказал тебе. Ты скажешь, что задушил старика шарфом.

— Нет, я хочу, чтобы ты сказал это от первого лица, как будто ты — это я. Давай, разыграй такую сценку, как будто ты в полиции признаешься в убийстве.

— Давай, Лу, — наконец произнес Джекоб. Потом он посмотрел на меня, рассмеялся и добавил: — Представь, что ты Бухгалтер.

Луи усмехнулся, глотнул виски и встал. Потом он изобразил, что стучит в дверь.

— Шериф Дженкинс? — позвал он, улыбаясь. Он произносил это смешным голосом, похожим на голос плачущего ребенка.

— Да? — ответил Джекоб басом.

— Это Хэнк Митчелл вас беспокоит. Я хотел кое-что вам рассказать.

— Проходите, Хэнк, присаживайтесь. Что вы хотите рассказать? — спросил Джекоб.

Луи сделал движение, означающее, что он открыл дверь, потом он улыбнулся, сел на краешек стула и демонстративно сложил руки на коленях.

— Это касается Дуайта Педерсона, — начал Луи. В этот момент я поднял руку к груди и осторожно нажал на кнопку записи.

— Я вас слушаю, — сказал Джекоб.

— Понимаете, Педерсон погиб не при несчастном случае.

— Что вы имеете в виду?

— Я убил его, — шепотом произнес Луи, нервно бегая взглядом по комнате и изображая волнение.

Потом последовала небольшая пауза. Луи подождал, пока Джекоб ответит что-нибудь. Наверное, брат надеялся, что на этом я остановлю наш эксперимент, но я желал, чтобы Луи не просто сказал, что убил, я хотел, чтобы он подробно рассказал, как это случилось.

— Вы убили Дуайта Педерсона? — наконец спросил Джекоб, делая вид, что шокирован признанием.

Луи кивнул:

— Ага. Я задушил его шарфом, а потом столкнул с моста и сымитировал несчастный случай.

Джекоб замолчал. По его позе я понял, что он больше ничего не собирается говорить. Тогда я выключил диктофон. Кажется, мы получили все, что хотели. Если эта кассета напугает Луи, тогда мы снова будем в безопасности и все будет в порядке.

— Хорошо, — сказал я. — Хватит.

Луи покачал головой:

— Нет, я хочу дойти до места, когда ты начнешь давать показания против нас.

Луи махнул Джекобу, чтобы тот продолжал допрос:

— Давай, Джек, спрашивай меня.

Джекоб ничего не ответил. Он сделал один большой глоток виски и вытер рот рукой.

Тогда я достал диктофон и перемотал запись на начало.

— Что это? — спросил Луи.

— Диктофон, — ответил я и включил его, чтобы продемонстрировать Луи запись.

— Диктофон? — изображая удивление, поинтересовался Джекоб.

Я увеличил громкость и положил диктофон на стол. Через пару секунд голос Джекоба спросил:

— Да?

— Понимаете, Педерсон погиб не при несчастном случае, — говорил голос Луи.

— Что вы имеете в виду?

— Я убил его.

— Вы убили Дуайта Педерсона?

— Ага. Я задушил его шарфом, а потом столкнул с моста и сымитировал несчастный случай.

Я наклонился, взял диктофон, выключил его и снова перемотал на начало.

— Ты что, записывал нас? — спросил Джекоб.

— Какого черта ты делаешь, Хэнк?! — выпалил Луи.

— Это твое признание, — сказал я улыбаясь. — На этой записи хорошо слышно, как ты говоришь, что убил Дуайта Педерсона. И даже как ты это сделал.

Луи явно был сбит с толку и с трудом понимал, что происходит.

— Но это было твое признание, — заметил он. — Я же просто играл твою роль, притворился, что я — это ты.

Я опять нажал на кнопку и диктофон снова воспроизвел диалог Луи и Джекоба. Они внимательно смотрели на стол и слушали.

Когда запись закончилась, я спросил:

— Странно, но это больше похоже на твой голос, чем на мой, разве нет?

Луи ничего не ответил. Несмотря на то, что он был пьян, он понимал, что произошло что-то не очень для него хорошее, но что точно, как мне показалось, он так и не осознал.

— Мы не будем делить деньги до лета, — сказал я.

Луи был крайне удивлен моим заявлением:

— Но ты же обещал, что мы разделим их на следующих выходных.

Я покачал головой:

— Нет, мы подождем, пока обнаружат самолет, как мы и планировали с самого начала.

— Хэнк, мне очень нужны деньги, — добавил Луи и посмотрел на Джекоба в поисках помощи и поддержки. Джекоб молча смотрел на диктофон, как будто все еще никак не мог прийти в себя после такого неожиданного поворота событий.

— Тогда я расскажу, — сказал Луи, — тогда я все расскажу шерифу о Педерсоне.

Мне показалось, что только сейчас, когда он произнес эти слова, Луи понял, что произошло и зачем я записал его разговор с Джекобом.

Луи усмехнулся:

— Хэнк, да никто в это не поверит. Это же очевидно, что я просто шутил и разыгрывал сценку.

— Хорошо, тогда как ты думаешь, если мы с тобой оба завтра утром пойдем к шерифу и расскажем все, что считаем нужным, — кому он, скорее всего, поверит? Разве тебе? У меня вот и доказательство твоей вины есть.

Луи ничего не ответил. Поэтому сказал я:

— Ты же понимаешь, что он поверит мне, а не тебе.

— Что б тебя… — начал Луи. Потом он резким движением наклонился к столу и попытался схватить диктофон, но я оказался быстрее. Я взял диктофон и положил его в карман.

— Так что ты ничего никому не расскажешь.

Луи встал, как будто хотел обойти стол и наброситься на меня. Я тоже поднялся с дивана. Я понимал, что он неопасен — Луи был ниже меня, кроме того, он был пьян, но тем не менее мысль о том, что мне, возможно, придется подраться с ним, пугала так, что я сделал бы сейчас все, чтобы только поскорее уйти из этой комнаты, тем более что теперь у меня было то, за чем я приходил.

Луи некоторое время молча смотрел на меня. Его явно переполняли злость и негодование. Потом он вдруг сказал:

— Хватай его, Джек.

— Хватать? — удивленно переспросил Джекоб.

— Луи, сядь, — сказал я.

— Ну же, Джек! Давай. Помоги мне.

Некоторое время в комнате было тихо. Мы с Луи оба ждали, как поступит Джекоб. А Джекоб весь съежился, отодвинулся от меня и вжался в диван.

Должно быть, именно этого момента он с ужасом ждал весь вечер. Теперь ему надо было открыто выбрать одного из нас.

— Кассета никак не повредит тебе, — неуверенно произнес Джекоб. — Она нужна только для того, чтобы ты не навредил ему.

Луи удивленно посмотрел на Джекоба:

— Что?!

— Хэнк не использует ее, если ты не донесешь на него. Это вполне честно, разве нет?

Слова Джекоба были как камни для Луи. Он выслушал его, потом посмотрел на нас обоих, слегка покачнулся и спросил:

— Так вы заодно, да?

Джекоб молчал.

— Хватит, Луи, — сказал я. — Сядь и успокойся. Мы по-прежнему друзья, и мы втроем.

— Вы сговорились и предали меня, да? Вы оба, — говорил он, трясясь всем телом. — Да еще в моем собственном доме.

Луи сжал руки в кулак и огляделся, как будто хотел кого-то ударить.

— Притворись, что я — это ты, — передразнил он меня. — А ты, Джекоб, будешь шерифом.

— Я не знал… — начал Джекоб.

— Не ври мне, Джек, — тихо сказал Луи. — От этого только хуже.

— Может быть, Хэнк прав, — заметил Джекоб. — И действительно будет лучше, если мы подождем, пока самолет найдут.

— Ты знал?

— А пока я помогу тебе, я дам тебе в долг, — продолжил Джекоб, словно не расслышал вопрос.

— Ты хочешь мне помочь? — спросил Луи, — какого черта мне теперь помогать? Как?

— Послушай, Луи, — сказал я. — Он действительно ничего не знал. Это только моя идея.

Луи даже не взглянул на меня. Он показал пальцем на Джекоба:

— Я хочу, чтобы ты сам сказал мне. Правду.

Джекоб облизал губы и посмотрел на стакан. Он был пуст, и брат поставил его на стол.

— Он пообещал, что поможет мне выкупить мою ферму, — собравшись с мыслями, ответил Джекоб.

— Твою ферму? О чем ты, черт возьми, говоришь?

— О ферме моего отца.

— Я заставил его это сделать, — быстро добавил я. — Я поставил ему условие, что либо он помогает мне, либо я не позволю ему вернуть ферму.

Луи снова не обратил на мои слова никакого внимания. Он вообще полностью игнорировал меня, как будто я для него был пустым местом.

— Так, значит, ты знал? — спросил он Джекоба.

Джекоб кивнул:

— Да, знал.

Услышав этот ответ, Луи медленно, театральным движением поднял руку и показал на дверь. Он выгонял нас из своего дома, как предателей, которых он презирал.

— Пошли вон, — процедил он сквозь зубы.

Это было как раз то, чего я так хотел. Я думал, что если мы сейчас уйдем, если никто больше ничего не будет говорить, то Луи точно не приедет на следующее утро и не потребует денег, и тогда все будет в порядке.

— Пойдем, Джекоб, — сказал я. Но брат не двигался с места. Он молча смотрел на Луи. Мне показалось, что каждая клеточка его тела тянулась к другу и умоляла простить и понять его.

— Разве ты не понимаешь… — еле слышно начал он.

— Вон из моего дома, — повышая голос, повторил Луи.

Я взял свою куртку:

— Джекоб, идем.

Джекоб не двигался с места. И тогда Луи начал кричать:

— Уходите! Вон! Сейчас же!

— Луи? — вдруг послышался женский голос. Мы все замерли на месте. Это была Нэнси. Мы все-таки ее разбудили. На мгновение мне показалось, что ее голос доносился откуда-то с потолка, как будто это сам дом говорил с нами.

— Джекоб, — снова сказал я уже более настойчивым тоном. На этот раз брат поднялся с дивана.

— Луи? — снова позвала Нэнси. Кажется, она злилась. — Что там происходит?

Луи подошел к двери, выглянул в коридор и крикнул:

— Они обманули меня.

— Мне рано утром вставать на работу. А вы тут раскричались.

— Они заставили меня сознаться.

— Что?

— Они не дадут нам денег.

Нэнси не поняла, о чем говорил Луи, и спросила:

— Почему бы вам не поехать к Джекобу?

Луи стоял на пороге и слегка покачивался. Мне показалось, что он над чем-то раздумывает. Потом он вышел из комнаты и пошел к ванной. Мы с Джекобом быстро оделись и направились к выходу. Я хотел уйти до того, как Луи снова вернулся бы в гостиную.

— Луи! — позвала Нэнси.

Я открыл дверь, и мы уже почти скрылись за ней, как вдруг я услышал за собой какой-то шум. Это был Луи. Оказывается, он ходил не в ванную, а в гараж и принес оттуда ружье. Теперь он стоял в коридоре и заряжал его.

— У него ружье, — сказал Джекоб и толкнул меня вперед. Но я не сдвинулся с места, и тогда Джекоб отпихнул меня и выбежал наружу. А я молча стоял на пороге и смотрел на приближающегося Луи. Он оставил дверь гаража открытой, создавалось впечатление, что он выходит ко мне из темноты, как покойник, восставший из могилы. Я думал о том, как можно было успокоить его.

— Луи, что ты делаешь? — спросил я. Хотя, конечно, это прозвучало глупо, но я подумал, что лучше уж сказать это, чем просто молчать.

Нэнси снова позвала Луи, но так тихо, будто она засыпала.

Луи не обратил на нее никакого внимания. Он остановился примерно в пяти шагах от меня и направил дуло ружья мне в грудь.

— Отдай мне кассету, — сказал он.

Я покачал головой:

— Опусти ружье, Луи.

Я услышал, как Джекоб открыл дверь фургона. Через секунду дверь захлопнулась. У меня в голове проскочила мысль: «Он бросил меня. Он сбежал». Я подождал пару секунд, думая, что услышу, как Джекоб заведет машину и уедет, но этого не произошло. Вместо этого раздались тяжелые шаги за спиной. Джекоб возвращался. Я обернулся и увидел, как он бежит ко мне, а в руках у него тоже было ружье. Да, это был мой старший брат. Впервые он бежал мне на помощь, бежал ко мне, чтобы защитить.

Но все было не так. Все пошло неправильно. Настолько неправильно, что я вначале даже не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Я, не веря собственным глазам, смотрел на Джекоба, напоминающего в тот момент мальчишку, который с игрушечным ружьем играет в войну со своими друзьями. Словом, он выглядел скорее как ребенок, который изо всех сил старается быть похожим на взрослого.

При виде его с ружьем в руках меня вдруг охватил дикий страх. По телу побежали мурашки. Я даже не хотел думать, что могло бы произойти, если он со своим оружием окажется на крыльце… Я махнул ему рукой в знак того, чтобы он остановился. Джекоб сменил бег на шаг. Он уже был в нескольких шагах от дома. Я слышал его тяжелое дыхание. Я снова повернулся к Луи и постарался встать так, чтобы загородить дверь своим телом. Луи не должен был увидеть Джекоба, я знал это, я был в этом уверен, потому что, если они наставят друг на друга свои ружья, бог знает что может произойти. Если это случится, ситуация уж точно выйдет из-под контроля. Я не должен был этого допустить.

— Отдай пленку мне, Хэнк, — сказал Луи. Он говорил спокойно и уверенно, кажется, он пока контролировал себя и свои эмоции. Это было уже хорошо.

— Луи, а почему бы нам не поговорить обо всем завтра утром? — предложил я. — Мы все успокоимся и спокойно во всем разберемся.

Луи покачал головой.

— Ты не уйдешь отсюда, пока не отдашь мне кассету, — добавил он.

— Хэнк? — крикнул мне Джекоб. — Все нормально?

— Иди в машину, Джекоб, — ответил я.

Луи потянулся, чтобы выглянуть на улицу и посмотреть, что там происходит, но я не дал ему это сделать. Я отошел назад, дотянулся до двери и закрыл ее.

Я всего лишь хотел сделать так, чтобы Луи не увидел Джекоба, а он не понял меня. Луи подумал, что я хочу сбежать, что я боюсь его, и это только придало ему уверенности. Он быстро сделал два шага вперед, взялся за ручку и резко открыл дверь.

— Я сказал, что ты не уйдешь… — начал он.

— Оставь его в покое, Луи! — крикнул вдруг Джекоб.

Мы оба обернулись и замерли. Джекоб стоял в нескольких шагах от двери и держал ружье направленным в голову Луи.

— Джекоб, остановись, прекрати, — сказал я. — Вернись в машину.

Но Джекоб не двигался с места. Он смотрел на Луи, а Луи смотрел на него, их ружья были направлены друг на друга. На меня теперь уже никто не обращал внимания.

— Что, Джек, хочешь застрелить меня? — усмехнувшись, спросил Луи.

Потом они оба начали кричать. Джекоб требовал, чтобы Луи отпустил меня, заткнулся, опустил ружье, что он не хотел причинить никакого зла. Луи кричал что-то о дружбе, о предательстве и обмане, о том, что ему нужны деньги и что он застрелит меня, если я не отдам кассету.

— Тише, тише вы, — повторял я. Но меня никто не слышал.

В конце концов, я увидел, как наверху зажегся свет. Я надеялся, что сейчас из окна появится Нэнси, что она скажет что-нибудь Луи и тот успокоится. Но Нэнси появилась не в окне. Услышав все эти крики, она выбежала на лестницу.

— Луи! — крикнула она. Я еще не видел ее, но по ее голосу я уже понял, что она сонная и очень уставшая.

Услышав, что Нэнси спускается, Луи сразу же притих, после этого замолчал и Джекоб. Еще несколько минут у меня звенело в ушах от всех этих воплей.

Нэнси остановилась на полпути. Так что я видел только ее босые ноги.

— Что происходит? — поинтересовалась она.

Лицо Луи было ярко-красным, ноздри раздувались, он тяжело дышал. Он ткнул ружьем мне в грудь, но смотрел он на Джекоба.

— Эти два куска дерьма, — сказал он и посмотрел на меня. — Эти двое прикидывались моими друзьями.

Тут Луи поднял ружье, направил его прямо мне в голову и добавил:

— Надо бы вышибить тебе мозги.

— Луи, успокойся, — сказал я. — Мы же можем спокойно обо всем поговорить.

Я был уверен, что Луи и не собирается стрелять в меня, а просто хочет припугнуть. Его слова — это все равно что лай собаки. Тем не менее хорошо, что пришла Нэнси. Если нам с Джекобом и угрожала какая-то опасность, она бы защитила нас. Я был уверен, что достаточно было пары секунд ее присутствия, чтобы Луи опустил ружье. Потом она бы увела его в комнату, и все осталось бы позади.

Нэнси сделала пару шагов к Луи и тихо произнесла:

— Любимый, опусти ружье.

Она сказала это так нежно и ласково, что после криков Луи и Джекоба ее голос показался мне райской музыкой.

Но Луи покачал головой:

— Возвращайся в постель. Я застрелю этих двоих…

Луи не договорил. Вдруг за моей спиной раздался громкий хлопок, потом я увидел яркую вспышку и почувствовал, как что-то пронеслось прямо нал моим левым плечом. Я на секунду зажмурился и услышал, как ружье Луи ударилось о пол.

Когда я открыл глаза, то увидел, что Луи передо мной не было.

Буквально через секунду, когда я еще даже не успел понять, что произошло, Нэнси закричала.

— Неееет, неееет!

Теперь я понял, что случилось. Джекоб выстрелил в Луи.

Я шагнул вперед и увидел Луи, который лежал на спине около двери. Пуля попала ему в лоб. Чуть выше глаз осталось маленькое отверстие, а вокруг Луи уже натекла лужа крови.

У Луи было абсолютно спокойное выражение лица… наверное, он даже не успел испугаться. Рот был немного приоткрыт, и были видны зубы, как будто он просто спал. Его правая рука была откинута в сторону, а левая лежала на груди. Ружье лежало у его плеча.

Без сомнения, Луи был мертв. Джекоб убил его. И как только я осознал это, я сразу же подумал о том, что теперь все кончено, все наши преступления и секреты будут раскрыты. Ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Нэнси сбежала с лестницы. Она была довольно крупной женщиной с рыжими волосами длиной до плеч.

Нэнси замерла в нескольких шагах от Луи. Она стояла, прикрыв рот рукой, и смотрела на него, не сводя обезумевших глаз.

У меня появилось какое-то странное ощущение, что все это как будто происходило не с нами или с нами, но во сне…

— Господи, — прошептала Нэнси. — Боже мой, Господи, Господи… — начала быстро повторять она.

На Нэнси была надета футболка, которая была ей явно длинна, и поэтому Нэнси использовала ее в качестве ночной рубашки. Я видел, как ее грудь быстро вздымается и опускается.

Я обернулся и посмотрел на Джекоба. Он стоял, не шевелясь, как статуя, так и не войдя в дом, как будто ждал, что Луи вот-вот поднимется.

Нэнси медленно подошла к двери и склонилась над трупом. Она не дотрагивалась до него, руками она все еще прикрывала рот. Когда я увидел Нэнси, склонившуюся возле Луи, мне стало невыносимо жаль эту женщину. Я подошел к ней и хотел было обнять, но как только она увидела, что я иду к ней, она вскочила и бросилась в гостиную.

— Не прикасайся ко мне, — сказала она. Нэнси начала плакать. На ее глазах появилась пара крупных слез.

Кроме футболки на Нэнси ничего не было, так что я видел ее полные, белые ноги.

Я попытался придумать, что сказать ей, чтобы хотя бы немного успокоить бедняжку. Но мне ничего не пришло в голову, кроме глупых и нелепых слов о том, что все в порядке.

— Все хорошо, Нэнси, успокойся, — шепотом произнес я, понимая всю абсурдность своих слов в данной ситуации.

Естественно, Нэнси никак не отреагировала на мои слова. Она смотрела в сторону коридора. Когда я обернулся посмотреть, куда именно она смотрит, я увидел Джекоба, стоявшего в коридоре с ружьем в руках. У него было такое выражение лица, будто он совершенно не понимал, что натворил.

— За что? — спросила Нэнси.

Джекоб кашлянул:

— Он хотел застрелить Хэнка.

Голос брата будто вывел меня из транса и заставил думать. Кроме паники и страха, которые до этого заполняли все мое сознание, у меня появились беспорядочные мысли о том, что все еще можно исправить, что еще есть шанс сохранить деньги, но нам надо действовать вместе, сообща. Надо было просто как-то по-другому посмотреть на все происходящее и на ситуацию в целом. Не может быть, чтобы выхода не было.

— Он не собирался ни в кого стрелять, — сказала Нэнси. Она смотрела на Луи. Лужица крови вокруг него медленно расползалась.

— Нэнси, — добавил я, — все будет хорошо. Мы это переживем.

Я, как мог, пытался успокоить ее.

— Вы убили его, — сказала Нэнси и показала на Джекоба. — Ты застрелил его.

Джекоб ничего не ответил. Он стоял, прижав ружье к груди.

Я сделал несколько шагов к Нэнси:

— Надо вызвать полицию. Мы скажем, что это была самооборона.

Нэнси взглянула на меня абсолютно невидящим взглядом. Кажется, она не поняла, что я сказал.

— Мы скажем, что Луи чуть было не застрелил его, что он был пьян и Джекобу пришлось защищаться.

— Луи не хотел никого убивать.

— Нэнси, — сказал я. — Мы все еще можем сохранить деньги.

— Ах вы ублюдки! — закричала Нэнси. — Так, значит, вы убили его из-за денег, да?

— Тише… ччч, — прошептал я и поднес руку к губам. Но Нэнси не успокоилась. Она бросилась на меня с кулаками.

— Неужели вы думаете, что я позволю вам сохранить деньги? — кричала она. — Вы, чертовы…

Мне пришлось отойти дальше к входной двери, чтобы избежать ее ударов. Нэнси медленно наступала на меня, кричала что-то о деньгах и обзывала нас с братом всевозможными словами. Она прошла мимо тела Луи и случайно задела ногой ружье. Оно отлетело в сторону с характерным металлическим грохотом. Мы втроем уставились на него.

Некоторое время Нэнси молчала. Она о чем-то думала. Потом она наклонилась, чтобы поднять ружье.

Я шагнул вперед и тоже потянулся к нему. Нет, я вовсе не собирался напугать ее, просто я не хотел, чтобы она брала в руки оружие. Мы взялись за разные концы, и каждый потянул в свою сторону. Ружье было черным, масляным и на удивление тяжелым. Я слегка толкнул его, потом потащил на себя, затем снова толкнул, и Нэнси в конце концов выпустила его из рук. Как только она увидела, что ружье оказалось у меня, она подбежала к ступенькам, легла на них и прикрыла голову руками.

Вдруг я понял, что бедняжка подумала, что я хочу застрелить ее.

— Все в порядке, — быстро заметил я. Потом я подошел к Нэнси, сел рядом с ней на ступеньки и начал медленно опускать ружье на пол. — Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю.

Нэнси приподнялась и быстро поползла по ступенькам наверх.

— Подожди, Нэнси, подожди, пожалуйста, — попросил я, но она меня не слушала и продолжала ползти. Тогда я пошел за ней, все еще держа ружье в руках.

— Нет, — тихо простонала она, — не надо.

— Успокойся, я просто хочу поговорить, — сказал я.

Как только Нэнси добралась до верхней ступеньки, она резко вскочила и бросилась по коридору. Я побежал за ней. Ее спальня была в самом конце коридора. В комнате горел свет. Я даже увидел край кровати.

— Я не причиню тебе зла, — крикнул я.

Нэнси добежала до спальни и попыталась захлопнуть за собой дверь, но я был уже рядом и не позволил ей этого сделать. Она попятилась от меня в комнату. Спальня была намного больше, чем я предполагал. Прямо напротив двери стояла огромная кровать с водным матрацем. Слева стояли два стула и столик с телевизором. За стульями была еще одна дверь. Должно быть, она вела в ванную. Справа у стены находились два больших комода и туалетный столик. В этой стене тоже находилась дверь, она была приоткрыта, и я увидел, что это встроенный в стену шкаф.

— Я просто хочу поговорить, — сказал я. — Хорошо?

Нэнси упала на кровать и начала медленно кататься из стороны в сторону.

Я вдруг понял, что случайно взял ружье так, что оно было направлено на нее. Я тут же переложил его в левую руку и показал ей, что ни в коем случае никак не собираюсь его использовать.

— Нэнси… — начал я.

— Оставь меня в покое, — закричала Нэнси. Она подползла к изголовью кровати и села, поджав ноги. Лицо у нее было в слезах.

— Я обещаю, что не причиню тебе зла. Я просто хочу…

— Убирайся!

— Надо решить, что теперь делать. Нужно успокоиться и…

Вдруг Нэнси рванулась к ночному столику. Первое, что я подумал, так это то, что она хочет позвонить в полицию. Но женщина потянулась не к телефону, а к ящику. Она быстро открыла ящик и начала шарить в нем, не сводя глаз с меня и ружья. Из ящика вывалилась упаковка салфеток. И буквально через секунду появилась рука Нэнси, в которой был зажат маленький черный пистолет.

— Нет, — произнес я и отступил к двери. — Нэнси, не надо.

Она подняла пистолет, зарядила его и направила мне в живот.

Я подумал о том, что надо попытаться выхватить у нее пистолет, или, что еще лучше, убежать, или спрятаться за дверью и подождать, пока она успокоится. Но мое тело отказывалось подчиняться разуму. Мои руки непроизвольно подняли ружье, направили дуло на Нэнси, пальцы нащупали курок.

Раздался выстрел. Нэнси откинулась на изголовье кровати, и из матраца брызнул тоненький фонтанчик воды.

Я стоял не шевелясь. Признаться, я был в шоке и не верил, что мог совершить такое.

Тело Нэнси пару секунд удерживало равновесие, потом медленно завалилось на правый бок и сползло на пол. Все было в крови — и простыни, и подушки, и изголовье кровати, и стена, и пол.

— Хэнк? — позвал меня Джекоб напуганным, дрожащим голосом.

Я не откликнулся. Я изо всех сил пытался понять и осознать, что только что произошло. Я положил ружье на пол и сделал пару шагов к кровати.

— Нэнси, — тихо позвал я.

Я знал, что она мертва, но до сих пор в это не верил. Я подождал ответа. Все это произошло случайно, я же не собирался причинять ей боль и тем более убивать… теперь я хотел объяснить ей, что это просто роковая случайность.

— Хэнк? — снова позвал Джекоб с первого этажа.

— Все в порядке, Джекоб, — крикнул я в ответ.

— Что случилось?

Джекоба было очень плохо слышно, и мне приходилось прислушиваться, чтобы разобрать его слова.

Я подошел ближе и получше рассмотрел Нэнси. Ее футболка вся почернела от крови. Вода сочилась из матраца на пол и на ноги Нэнси. Бедняжка не шевелилась.

— Мне подняться? — спросил Джекоб.

— Я застрелил ее, — крикнул я в ответ.

— Что? — переспросил Джекоб.

— Я застрелил ее. Она мертва.

Джекоб замолчал. Я думал, что вот-вот на лестнице раздадутся его шаги, но Джекоб, кажется, не двигался с места.

— Джекоб?

— Что?

— Почему ты не поднимаешься?

После небольшой паузы я услышал, что Джекоб все же подошел к лестнице и теперь поднимался ко мне. Вода медленно лилась из матраца. Лужа вокруг кровати постепенно становилась все больше и больше. Я почувствовал, что запахло мочой. Наверное, я попал Нэнси в живот и повредил мочевой пузырь.

Когда я услышал, что брат уже подходил к спальне, я обернулся и сказал:

— У нее был пистолет. Она хотела выстрелить в меня.

Джекоб кивнул. Он старался не смотреть на Нэнси. В руках он до сих пор держал ружье. Я был уверен, что, пока он был внизу, он плакал — у него покраснели и припухли глаза.

— И что мы будем теперь делать? — еле слышно спросил он.

Я не знал, что ответить, и до конца еще не понял, что застрелил ее. Я видел тело Нэнси, видел кровь, чувствовал запах мочи, но никак не мог заставить себя поверить, что это сделал я. Я всего-навсего поднял ружье и нажал курок: это движение казалось мне таким простым… оно никак не могло привести к подобным результатам.

— Я не хотел убивать ее, — сказал я Джекобу.

Он быстро взглянул на Нэнси и сразу же отвел взгляд. Джекоб был весь красный. Он сделал пару шагов к кровати, как будто хотел сесть, но я остановил его.

— Не садись, — заметил я, — она сломана.

Джекоб остановился и стал переминаться с ноги на ногу.

— Наверное, мы должны позвонить кому-то, — произнес он.

— Позвонить?

— Шерифу. В полицейский участок.

Я осмотрел комнату в поисках телефона. Он стоял на ночном столике, над открытым ящиком. Тело Нэнси лежало рядом со столиком. Ее волосы были уже совсем мокрые, как, собственно, и ее одежда. Прядь волос обвила шею Нэнси, совсем как петля.

Конечно, Джекоб был прав. Только полицейские могли разобраться с тем, что мы здесь натворили, и привести все в порядок.

— Они не поверят нам, — сказал я.

— Чему не поверят?

— Что это была самооборона.

— Конечно, не поверят.

Обойдя тело Нэнси, я подошел к ночному столику.

— А мы расскажем им о деньгах? — спросил Джекоб.

Я не ответил. Мне вдруг в голову пришла одна идея, способ отсрочить хотя бы на несколько минут раскрытие наших преступлений.

— Я позвоню Саре, — сказал я, пытаясь убедить себя в том, что это вполне рациональный поступок, но, конечно, если судить объективно, в моих действиях не было абсолютно никакой логики. Я просто хотел поговорить с Сарой, хотел рассказать ей, что произошло, предупредить о том, что у нас появились большие проблемы.

Честно говоря, я думал, что Джекоб начнет спорить со мной, но он даже не возразил. Поэтому я поднял трубку. Аппарат был темно-коричневого цвета. В магазине у меня был точно такой же. Это почему-то немного взбодрило меня. Когда я начал набирать номер, Джекоб развернулся и вышел из комнаты.

— Не волнуйся, Джекоб, — сказал я ему вслед. — Все будет хорошо.

Джекоб ничего не ответил.

Сара взяла трубку с третьего звонка.

— Алло, — произнес знакомый голос.

Я слышал, как на заднем фоне шумела вода. Должно быть, Сара мыла посуду.

— Это я.

— Где ты?

— У Луи.

— Ты заставил его сказать то, что нам было нужно?

— Сара, — произнес я, — мы застрелили их. Они оба мертвы.

Сара замолчала. Через какое-то время она спросила:

— Хэнк, о чем ты?

Я рассказал жене обо всем, что случилось. Пока я говорил, я взял телефон и перешел к другой стороне кровати, чтобы не видеть тела Нэнси. Я подошел к окну и посмотрел на дорогу. Я видел фургон Джекоба. На улице было темно.

— Боже мой, — прошептала Сара, когда я закончил. Ее слова были как будто эхом криков Нэнси. — Боже мой.

Я ничего больше не стал говорить. Я слышал, как Сара с трудом пыталась перевести дыхание от нахлынувших на нее чувств. Она дышала так, будто вот-вот заплачет.

— И что ты теперь будешь делать, — наконец выговорила она.

— Позвоню в полицию. Мы постараемся выкрутиться.

— У вас ничего не выйдет, — сказала она. Сара говорила быстро, в ее голосе были страх и паника. Теперь я понял, почему захотел позвонить жене. Я надеялся, что она сможет взять все под свой контроль, сможет исправить то, что я наделал, надеялся, что Сара, которая всегда помогала мне решать все проблемы, сможет помочь и сейчас. Но, к сожалению, мои надежды не оправдались. Сара была так же напугана и шокирована тем, что произошло, как и я сам.

— У меня нет выбора, Сара. Это не тот случай, когда мы просто можем уйти и сделать вид, что непричастны.

— Но ты не можешь сдать нас, Хэнк.

— Не волнуйся, про тебя я скажу, что ты вообще ничего обо всем этом не знала.

— Да меня не волнует, что ты скажешь про меня. Я боюсь за тебя. Если ты сдашься и признаешься во всем, то тебя посадят.

— Они оба мертвы, Сара. Я никак не смогу это скрыть.

— А если снова попробовать сымитировать несчастный случай?

— Несчастный случай?

— Ну да. Почему бы не попробовать? Как с Педерсоном?

Я даже улыбнулся, настолько абсурдной показалась мне эта идея.

— Господи, Сара. Мы застрелили их. Тут все в крови — стены, кровать, пол…

— Ты сказал, что застрелил Нэнси из ружья Луи?

— Да.

— Тогда вы можете все устроить так, будто Луи убил Нэнси, а потом Джекоб, защищаясь, выстрелил в Луи.

Но с какой стати Луи было убивать Нэнси?

Сара молчала. Я чувствовал, что она думала. Я представил себе, как она стояла на кухне, прижав к щеке телефонную трубку, и искала выход из этой ужасной ситуации.

— Ну, например, он мог узнать о том, что Нэнси изменила ему, — наконец, сказала Сара.

— Хорошо, но почему тогда он застрелил ее именно сегодня ночью? Ведь не получится устроить все так, будто он застукал ее в постели с любовником, где мы возьмем этого любовника? Она же была одна.

Сара помолчала секунд десять, потом поинтересовалась:

— Сонни слышал выстрелы?

— Сонни?

— Сонни Меджор. У него горит свет? Он не спит?

Я посмотрел в окно. На улице было абсолютно темно. Света нигде не было.

— Похоже, что спит.

— Надо привести его.

— Привести Сонни? — переспросил я, абсолютно не понимая, что говорит Сара и к чему она ведет.

— Все должно выглядеть так, что Луи пришел домой и застал Нэнси в постели с Сонни.

Когда Сара это произнесла, я почувствовал, как по моему телу побежали мурашки. Все совпадало. Саре удалось собрать все воедино. Ну конечно, Сонни был единственным человеком, который знал про деньги. Если мы убьем его, то из списка людей, которые знают о деньгах, останемся только мы с Джекобом. Да, вот за этим-то я и звонил Саре. Она все-таки сумела собраться и найти решение этой, казалось бы, нерешаемой задачи.

— Но я не могу застрелить Сонни, — шепотом сказал я и почувствовал, как на моей спине появились капельки холодного пота.

— Тебе придется это сделать, — ответила Сара. — Это единственный выход.

— Но я же не могу просто притащить его сюда и убить.

— Тогда тебя посадят. Тебя и Джекоба. Хэнк, вам надо спасать самих себя.

— Я не смогу, Сара.

— Нет, ты сможешь, — сказала Сара, повышая голос. — Ты должен. Это наш единственный шанс.

Я ничего не ответил. В моей голове крутились мрачные мысли. Мне казалось, что я не смогу сделать то, что говорила жена. Хотя, убив Луи и Нэнси, мы с Джекобом уже сделали два шага к пропасти, и теперь мы были на самом краю, а точнее, одной ногой мы уже были в бездне. И теперь у нас оставалось только два пути — ничего не предпринимать и провалиться в бездну, или предпринять еще один шаг и тем самым перебраться через пропасть и оказаться в безопасности. Да, это был очень сложный выбор. Признаться, я уже было смирился с тем, что ситуация вышла из-под контроля. В некотором смысле, это было даже приятное чувство, потому что я думал, что от меня уже ничего не зависит, и мне больше не надо ничего делать, и больше не придется брать на себя ответственность за сделанный выбор — мне оставалось просто слепо довериться судьбе и плыть по течению. А теперь все снова изменилось. Я опять стоял перед выбором. Судьба давала мне шанс побороться.

Я подождал некоторое время, пока улеглись первые, самые сильные эмоции, и сделал выбор.

— Это плохо, Сара, — сказал я. — Это зло.

— Прошу тебя, — шепотом произнесла она. — Сделай это ради меня.

— Но я даже не знаю, дома ли он.

— Пойди проверь. Хотя бы для начала выясни, дома он или нет.

— А что с Луи?

— Луи?

— А как мы объясним то, что Джекоб убил его?

Сара быстро ответила и на этот вопрос:

— В полиции ты скажешь, что, проезжая мимо дома Луи, ты услышал выстрелы. Ты подумал, что к Луи забрались воры и он защищал свой дом. Естественно, ты остановил машину, и вы с Джекобом, который на всякий случай захватил ружье, побежали ему на помощь. Дверь вам открыл Луи. Он был сильно пьян и зол. Увидев Джекоба, бегущего к нему с оружием в руках, Луи направил дуло своего ружья на него. Тогда Джекоб и выстрелил. Это была чистая самооборона, — сказала Сара, остановилась буквально на секунду и продолжила: — Но надо торопиться, Хэнк. Времени мало. Если между убийствами будет большой временной промежуток, полицейские сразу это выяснят и заподозрят неладное. Они легко могут определить, кто умер первым.

Слушая Сару, я чувствовал, как бешено колотится мое сердце.

Постояв немного у окна, я вернулся к ночному столику. Ковер уже был весь в крови Нэнси. Я шел по самому краю, прямо по стене, чтобы не измазать кровью ботинки.

— Джекоб в порядке? — поинтересовалась Сара.

— Да, — ответил я. — Он плакал, но сейчас вроде пришел в себя.

— Где он?

— Внизу. Пьет, наверное.

— Поговори с ним. Полицейские ведь и его будут допрашивать. Ты должен объяснить ему все как можно подробнее, чтобы он знал, что ты будешь говорить, и, естественно, говорил то же самое. Ты должен быть уверен в том, что он ни в чем не признается и выдержит все допросы.

— Хорошо, я поговорю с ним.

— Это очень важно, Хэнк. Джекоб — слабое звено нашего плана. Если он проговорится, вас обоих посадят.

— Я знаю. Я позабочусь о нем и обо всем остальном.

Сказав это, я повесил трубку и побежал вниз.

Брат сидел в гостиной на диване. Он расстегнул куртку и медленно пил виски из своего стакана. Ружье лежало в коридоре, у лестницы. Проходя мимо тела Луи, я даже не посмотрел на него, я просто бросил беглый взгляд в сторону коридора и убедился в том, что Джекоб ничего не двигал. Потом я быстро пошел в гостиную.

На спинке дивана висел женский голубой шелковый халат. Я взял его в руки и понюхал — от него пахло духами и табаком. Я расстегнул куртку и положил его во внутренний карман.

— Они едут? — спросил Джекоб.

— Кто?

— Полицейские.

— Еще нет.

— Ты вызвал их?

Я покачал головой. На журнальном столике я увидел пачку «Мальборо лайтс». Рядом с ней лежали зажигалка и губная помада. Я взял все это и положил в карман куртки.

— Надо привести сюда Сонни, — сказал я. — Мы все устроим так, будто Луи убил его и Нэнси.

Я видел, как Джекоб пытается понять, что я ему говорю. Он нахмурился и внимательно смотрел на меня. На лбу у него появились морщины, стакан с виски дрожал в руке.

— Ты что, хочешь и Сонни застрелить?

— Придется, — ответил я.

— Нет, я не хочу это делать.

— Либо мы делаем это, либо отправляемся в тюрьму. Выбор невелик.

Джекоб замолчал.

— А почему бы нам просто не убежать, — наконец предложил он. — Почему бы нам не взять Сару, малышку и деньги и не уехать из города? Мы могли бы поехать в Мексику. Мы могли бы…

— Джекоб, нас поймают. Полицейские легко выследят нас и вернут в город. А потом посадят. Если мы хотим спастись, надо действовать так, как я тебе сказал.

Несмотря на то, что говорил я довольно уверенно, я чувствовал ужасный страх и панику. От одной мысли о двух трупах в этом доме по телу пробегали мурашки.

Я не хотел спорить с Джекобом. Я уже сделал выбор и принял решение.

— Я не собираюсь садиться в тюрьму, — отрезал я и пошел к выходу.

Я услышал, как Джекоб встал с дивана, как будто собирался идти за мной. Но вместо этого Джекоб заговорил высоким, напряженным голосом. Я остановился.

— Мы не должны были убивать их… и не должны убивать Сонни.

Я обернулся:

— Джекоб, я пытаюсь спасти наши с тобой жизни. Если ты не будешь мне мешать, все будет хорошо.

Джекоб был очень напуган. Он весь дрожал, его губы побелели.

— Нет. Мы должны остановиться, — тихо произнес он.

— Я просто… — начал я, но Джекоб перебил меня:

— Я хочу уехать. Нам надо сбежать.

— Джекоб, послушай меня. — Я подошел к брату и взял его за руку. — Давай я расскажу тебе, что надо говорить в полиции о том, что здесь случилось.

Джекоб посмотрел на меня, и я отпустил его руку.

— Луи приехал домой и застал Нэнси в постели с Сонни. Она думала, что Луи приедет позже, но он вернулся раньше. Он был пьян. Увидев свою женщину в постели с Сонни, он бросился в гараж, принес ружье и застрелил их обоих. Мы проезжали мимо, услышали выстрелы и подумали, что к Луи забрались воры. Естественно, мы остановились и побежали ему на помощь. Ты на всякий случай взял с собой ружье. Дверь нам открыл Луи. Он был в бешенстве и наставил ружье на нас. Тогда тебе и пришлось выстрелить в целях самообороны.

Джекоб молчал. Честно говоря, я вообще не был уверен в том, понял ли он меня.

— Понимаешь? — спросил я. — Видишь, как все складно и логично.

Джекоб не ответил.

— Это сработает, Джекоб, я обещаю. Но нам надо торопиться.

— Я не хочу быть убийцей Луи.

— Хорошо, я скажу, что это я застрелил его. Это не важно.

Некоторое время мы оба молчали. Было так тихо, что я слышал, как на кухне из крана капала вода.

— Мне надо остаться здесь и подождать? — поинтересовался Джекоб.

Я кивнул:

— Да. Надень перчатки и вымой наши стаканы.

— Ты сам убьешь его?

— Да, — ответил я. — Я сам застрелю его.

Домом Сонни служил небольшой автоприцеп, который стоял всего в полмили от дома Луи. У дома Сонни стояло два присыпанных снегом козла для распилки дров. Сбоку на автоприцепе крупными черными буквами было написано «С. Меджор Карпентер». А чуть ниже — «ВЫСШЕЕ КАЧЕСТВО, НИЗКАЯ ЦЕНА». «Мустанг», машина Сонни, была старая, она стояла рядом с прицепом.

Я остановил машину Джекоба около машины Сонни. Двигатель я заглушать не стал. Мери Бет спал на переднем сиденье. Когда я выходил из машины, пес только едва приподнял голову.

Я пошел по тропинке к вагончику Сонни. В домике было тихо. Я потянул на себя дверь. Она оказалась незапертой и, скрипнув, открылась.

Наклонившись, чтобы не удариться головой о низкую дверь, я зашел внутрь. Там было абсолютно темно. Я остановился и дал глазам привыкнуть к темноте. Тем временем я прислушался, есть ли кто в доме.

Когда глаза стали различать предметы, я понял, что нахожусь на кухне. Я увидел маленький стол, раковину и плиту. У окна стояли карточный стол и три стула. На кухне было грязно и неуютно. Пахло чем-то жареным.

Я осторожно расстегнул куртку, достал халат Нэнси и повесил его на один из стульев. Потом я вытащил ее сигареты и зажигалку и положил их на стол.

Затем я медленно пошел в другую часть фургона. Я старался идти как можно тише и осторожнее, аккуратно переступая с ноги на ногу и останавливаясь после каждого шага, чтобы прислушиваться к звукам дома.

Кухня Сонни плавно перетекала в нечто подобное гостиной. Здесь стоял диван, журнальный столик и телевизор. Я достал из кармана помаду Нэнси и бросил ее на диван. С места, где я стоял, в приоткрытую дверь, которая вела в спальню, я увидел кровать. На ней совсем неподвижно лежал Сонни.

Я едва мог расслышать его спокойное дыхание. Сонни крепко спал.

— Сонни! — позвал я.

— Сонни, Сонни… — повторило эхо.

Я услышал, как Сонни слегка пошевелился. Тогда я сделал пару шагов в сторону спальни и сказал уже чуть громче:

— Сонни, это Хэнк Митчелл. Мне нужна твоя помощь.

— Хэнк? — переспросил Сонни сонным, уставшим и немного напуганным голосом.

В следующий момент в спальне зажегся свет и на пороге показался Сонни.

Это был очень маленький и худой мужчина с каштановыми волосами до плеч. Он даже походил на сказочного эльфа. Из одежды на нем были только белые трусы. В тусклом свете кожа Сонни казалась болезненно-бледной и будто отливала голубоватым цветом.

— Господи, Хэнк, — сказал он. — Ну, ты меня и напугал.

В руках Сонни держал отвертку. Должно быть, он уже приготовился обороняться.

— С Джекобом что-то не то, — сказал я. — Его рвет кровью.

Сонни внимательно посмотрел на меня.

— Мы пили у Луи, — начал объяснять я. — И вдруг Джекоба начало тошнить. А потом вырвало кровью.

— Кровью?

Я кивнул:

— Да. Затем он потерял сознание.

— Ты хочешь, чтобы я вызвал скорую?

— Нет, я быстрее сам довезу его до больницы. Я хотел попросить, чтобы ты помог мне донести его до машины. Луи пьян.

Сонни пару раз моргнул, как будто смахивая слезы. Потом он осмотрелся вокруг и хотел было куда-нибудь присесть. Я понял, что он еще не до конца проснулся и не осознал моей просьбы.

— Сонни, — сказал я, пытаясь изобразить панику, — надо торопиться. Джекоб истекает кровью.

Сонни посмотрел на свои трусы таким взглядом, будто был удивлен, что так одет, и сказал:

— Надо одеться.

— Хорошо. Я тогда пойду, а ты прибегай, как только оденешься. И поторопись.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и выбежал на улицу. Я уже сел в машину и отъехал на пару метров, как вдруг увидел Мери Бет, который сидел у домика Сонни. Я остановился, открыл дверь и шепотом позвал пса:

— Мери Бет!

Пес сидел, подняв уши.

— Иди сюда, — сказал я и пощелкал языком.

Мери Бет вилял хвостом, но с места не двигался.

— Прыгай в машину, — сказал я.

Пес не слушался. Я попытался посвистеть, но у меня так замерзли губы, что ничего не получилось. Мери Бет внимательно смотрел на меня.

Я позвал его еще раз. Потом понял, что времени больше нет, захлопнул дверь и поехал к дому Луи.

Когда я пришел, я нашел Джекоба в точно такой же позе, в какой он сидел, когда я уезжал. Он по-прежнему сидел на кожаном диване, перчатки он так и не надел, в руках он держал стакан с виски и периодически делал большие глотки.

Секунд десять я стоял на пороге и смотрел на брата. Я заметил, что он разулся.

— Какого черта ты ничего не делаешь? — спросил я.

Джекоб удивленно посмотрел на меня. Должно быть, он не заметил, как я вошел.

— Что? — рассеянно переспросил Джекоб.

— Ты должен был вымыть стаканы.

Джекоб уставился на свой стакан.

— В нем еще было виски. Я сначала хотел допить, — сказал он.

— И я же просил тебя надеть перчатки. Ты же оставишь здесь свои отпечатки пальцев.

Джекоб поставил стакан на столик, вытер руки о брюки и оглядел комнату в поисках перчаток.

— Надо все убрать, — добавил я. — Чтобы никто и не подумал, что мы были здесь.

Перчатки оказались у Джекоба в кармане. Он достал их и надел.

— И ботинки.

Джекоб наклонился, чтобы надеть ботинки.

— Я не могу завязать их в перчатках, — заметил он.

Я нетерпеливо махнул рукой:

— Тогда сними их. У нас и так нет времени, а ты тут со шнурками возишься.

Тут Джекоб сообразил, снял перчатки, завязал ботинки и снова надел их. Потом он встал с дивана, взял со стола стаканы и пошел на кухню.

— Ты куда? — спросил я.

Джекоб остановился посередине комнаты:

— Ты же сказал помыть стаканы.

Я покачал головой:

— Нет, потом. Сонни будет здесь с минуты на минуту.

Сказав это, я подошел к лестнице и взял ружье Луи.

— Где он хранил запасные патроны? — поинтересовался я.

— В гараже, — ответил Джекоб, который так и стоял посреди комнаты со стаканами в руках.

— Пойдем, покажешь где.

Джекоб поставил стаканы на стол и пошел за мной в гараж. Прямо у двери в гараже стоял шкафчик. Он был набит коробочками с патронами. Я попросил Джекоба показать мне, как заряжать ружье.

Джекоб объяснил, что после каждого выстрела надо перезаряжать ружье, чтобы из него выпала пустая гильза. Я высыпал одну коробку патронов в правый карман куртки, и мы вышли в коридор.

Когда мы подошли к входной двери, я поднял ружье брата и протянул ему.

— Вот, возьми, — сказал я.

Джекоб не пошевелился. Он стоял шагах в пяти от тела Луи и со страхом в глазах смотрел на ружье, которое я ему протягивал.

— Ты же сказал, что ты сам убьешь его, — еле слышно произнес Джекоб.

Я подошел к брату и сунул ему в руки ружье.

— Давай, бери. Ты просто направишь свое ружье на него и все. Стрелять буду я. Убить Сонни надо из ружья Луи.

Джекоб немного подумал. Потом все же взял ружье.

Я подошел к входной двери, открыл ее, выглянул наружу и посмотрел на дом Сонни. Теперь свет в нем горел во всех окошках.

— Я буду ждать его на крыльце, — сказал я. — А ты стой здесь. Как только услышишь, что он пришел, выходи ко мне и направь ружье на Сонни. Ничего не говори, просто сделай так, чтобы он не смог заглянуть внутрь. Ясно? Просто стой и держи ружье направленным на Сонни.

Джекоб кивнул.

Я вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь.

Прошло не больше двух минут, прежде чем я услышал, как Сонни завел свою машину. Я увидел, как он зажег фары, выехал на дорогу, развернул свой «мустанг» и быстро подъехал к дому Луи. Он остановил машину у гаража, заглушил двигатель и бегом побежал к дому. Меня он заметил, когда уже оказался в паре шагов от крыльца.

— Где он? — спросил Сонни, тяжело дыша.

Он был одет в светло-коричневую зимнюю куртку с меховым воротником. У Сонни от мороза слезились глаза. Он поднял руку к лицу и протер глаза. Потом он взглянул на ружье, которое я держал в руке. Это, казалось, не смутило его, и он начал подниматься по ступенькам на крыльцо.

Дверь в дом была закрыта, так что никаких признаков того, что случилось, не было видно. Все выглядело, как обычно.

— Я… — начал Сонни, но, услышав, что дверь открывается, он остановился. Джекоб высунулся в дверь.

— Ты в порядке? — удивленно спросил его Сонни.

Джекоб ничего не ответил. Он молча вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь, потом медленно поднял свое ружье и направил его на Сонни. Я спустился с крыльца и встал за спиной Сонни, чтобы он не сбежал.

Сонни пару секунд молча смотрел на ружье Джекоба, направленное ему прямо в грудь, потом обернулся, посмотрел на меня и спросил:

— Хэнк?

Сонни все еще не мог отдышаться. Он снова протер глаза.

Я тоже поднял свое ружье и направил дуло в живот Сонни.

Ружье было довольно тяжелым. И его вес прибавлял мне уверенности в своих силах. Я чувствовал себя абсолютно спокойно. Идея об убийстве сейчас почему-то не вызывала у меня ни паники, ни страха, ни дрожи в теле. В голове пронеслась одна мысль: это полное безумство. Но я быстро прогнал эту мысль. Теперь я совершенно ничего не боялся… я был способен на убийство. Я был способен на все.

Я улыбнулся Сонни.

— Какого черта, Хэнк? — пролепетал он. — По-моему, это не смешно.

— Сними куртку, — спокойно сказал я.

Сонни смотрел на меня и не двигался.

— Ну же, Сонни, давай, снимай.

Сонни отвернулся от меня и посмотрел на Джекоба, потом снова повернулся ко мне. Не понимая, что происходит, он улыбнулся, вернее, только попытался сделать это:

— Так, хорошо, Хэнк. Ты меня разбудил, напугал, ладно, все, это смешно. Но, может, хватит?

Я шагнул к нему и поднес дуло ружья прямо к лицу Сонни.

— Делай, что я говорю, — твердо сказал я.

Сонни начал расстегивать куртку, но остановился.

— Сонни, — продолжал я. — Послушай, это важно. Я не хочу причинить тебе боль.

Сонни снова посмотрел на Джекоба, потом несколько мгновений он смотрел на дуло ружья, и только потом сказал совершенно потерянным голосом:

— Вы меня разбудили.

Я дотронулся ружьем до его лба:

— Снимай куртку, Сонни. — Я начинал злиться.

Сонни шагнул к Джекобу и уставился на меня. Я попытался казаться невозмутимым.

Посомневавшись несколько секунд, Сонни расстегнул куртку. Кроме куртки на нем была голубая фланелевая рубашка и джинсы.

— Возьми куртку, — приказал я Джекобу.

Джекоб подошел к Сонни, забрал у него куртку и аккуратно перекинул ее через руку.

— Теперь ботинки, — сказал я.

Сонни помедлил, потом наклонился и снял ботинки. Носков у него не было. Ноги у Сонни были маленькими и жилистыми, как у обезьянки.

— Ботинки, — заметил я Джекобу.

Джекоб наклонился и взял ботинки.

— Теперь рубашку, — добавил я.

Сонни попытался улыбнуться.

— Хэнк, может, хватит? Достаточно. На улице холодно, — сказал он и обхватил себя руками, после чего посмотрел на Джекоба и позвал его: — Джекоб!

Но мой брат не смотрел на Сонни.

— Снимай рубашку, Сонни, — повторил я.

Сонни покачал головой:

— Черт возьми, Хэнк, это уже не смешно.

Я шагнул вперед и ударил Сонни дулом ружья в рот. Я не знаю, зачем я сделал это, я не хотел бить его, я вообще никогда в жизни никого не бил. Сонни слегка качнулся, но не упал. Он даже не вскрикнул. Он только удивленно посмотрел на меня.

— Ты что? — спросил он. Рот у него был весь в крови. Сонни поднес руку к губам и закрыл глаза. Мне показалось, что он до сих пор думал, что это был какой-то розыгрыш, просто не очень удачная шутка. Когда он открыл глаза, он посмотрел на меня так, будто ждал, что я улыбнусь, извинюсь и скажу, что мы просто пошутили.

— Снимай рубашку, — сказал я.

Сонни снял рубашку и бросил ее.

— Теперь джинсы.

— Хэнк, нет, — взмолился Сонни.

Не думая ни о чем, я снова ударил его, в этот раз уже в голову. Сонни потерял равновесие и упал на колени. Немного придя в себя, он поднялся на ноги.

— Давай.

Сонни смотрел то на меня, то на Джекоба. Мы оба стояли, направив ружья на него. Ему ничего не оставалось делать, как снять джинсы.

— Теперь трусы, — сказал я.

Сонни покачал головой.

— Хэнк, это уже не шутки, — сказал он, всем телом дрожа от холода. — Вы уже перегибаете палку.

— Поменьше говори, Сонни. А то я ударю тебя еще раз.

Сонни ничего не ответил.

— Снимай трусы, — твердил я.

Он не пошевелился.

Я поднял ружье к его лицу:

— Я считаю до трех. Потом я буду стрелять.

Сонни по-прежнему не двигался.

— Раз.

Сонни посмотрел на Джекоба. У брата тряслись руки.

— Два.

— Ты не выстрелишь в меня, Хэнк, — сказал Сонни неуверенным и дрожащим голосом.

Я выдержал паузу:

— Три.

Сонни не пошевелился.

Тогда я взвел курок и направил дуло в голову Сонни.

— Я не хочу этого делать, Сонни, — сказал я. Этот человек нарушал мой план, и это раздражало меня.

Сонни молча смотрел мне в глаза. Чем больше времени проходило, тем сильнее он уверялся, что я ничего ему не сделаю.

— Опусти ружье, — шепотом произнес он.

Но тут я вдруг подумал, что могу застрелить его прямо здесь, ведь он был уже достаточно раздет. Все будет выглядеть как раз так, как я и задумал: будто Луи застукал их, застрелил Нэнси в спальне, потом догнал Сонни, который хотел убежать, и убил его на крыльце, у входной двери, когда тот уже выбегал из дома. Да, пожалуй, это было очень реалистично и похоже на правду.

Я дал Сонни последний шанс и повторил:

— Снимай.

Я уже держал палец на курке.

Сонни внимательно смотрел на меня. Его самоуверенность, кажется, начала исчезать. Он облизал окровавленные губы и спросив:

— Да что это такое, Хэнк?

— Джекоб, иди в дом, — сказал я брату. Я не хотел, чтобы на него попала кровь. Я подошел к Сонни. Я собирался обойти его и выстрелить в спину, чтобы, когда я буду стрелять, он стоял лицом к дороге.

Джекоб открыл дверь и зашел в дом.

Сонни проводил его взглядом. Потом он вдруг понял, что я хочу сделать, и что я не шучу, и быстро, одним движением снял трусы.

Теперь он стоял передо мной абсолютно голый. Он выглядел как мальчик. Я видел, что теперь он готов выполнить любое мое приказание. Ему было страшно, он понял, что все это не шутка. Джинсы и трусы он еще держал в руках.

— Брось их, — приказал я.

Сонни послушно бросил одежду. Одной рукой он прикрыл пах, а другой держался за рот, пытаясь остановить кровь. А крови было очень много, — он перемазал все лицо, пара капелек даже упала на грудь.

— Положи руки за голову.

Сонни положил руки за голову. Я направил ружье ему в грудь.

— Хорошо, — сказал я. — А теперь повернись и открой дверь.

Сонни медленно повернулся к дому и, перешагнув через одежду, подошел к двери. Я ткнул его в спину дулом. Сонни вздрогнул от ледяного прикосновения металла.

— Когда откроешь дверь, только не паникуй, Сонни, — сказал я. — Сохраняй спокойствие, и все будет нормально.

Сонни опустил одну руку и толкнул дверь.

После уличного полумрака, свет в коридоре показался особенно ярким. Тело Луи по-прежнему лежало на полу около лестницы, его голова была запрокинута назад, как будто он смеялся. Весь пол был в крови. Мне показалось, что кровь потемнела. Теперь она была почти черного цвета.

Сонни толкнул дверь так сильно, что она хлопнула о стену.

Джекоб стоял справа от двери. Его ружье было направлено на труп Луи. Брат был явно удивлен нашим появлением и ждал, что мы будем делать дальше.

Сонни замер на пороге. Я посильнее ткнул его в спину:

— Иди, Сонни, проходи.

Я еще раз толкнул его. Сонни сделал один шаг и так и остановился — одной ногой в доме, одной — на крыльце. Я размахнулся, чтобы снова толкнуть его, но Сонни уже не было рядом. Джекоб быстро отреагировал и преградил ему путь в гараж. Дорогу в гостиную преграждало тело Луи. У Сонни был только один путь — наверх. Оглядевшись, Сонни побежал наверх.

Я устремился за ним.

Добежав до второго этажа, Сонни повернул направо и побежал к спальне. Сначала я и не понял, почему он так целенаправленно побежал именно туда. Я подумал, что он мог знать, что у Луи и Нэнси в ночном столике был спрятан пистолет, или, может быть, он просто побежал туда, потому что увидел, что в комнате горел свет, и надеялся, что там есть кто-то, кто сможет защитить его. Но какой же он, наверное, испытал шок, когда, ворвавшись в комнату, увидел, что там было на самом деле. Только теперь он, наверное, догадался, зачем я привел его в дом… он понял, что я хотел убить его.

Когда я вбежал в комнату за Сонни, я увидел его, стоящим прямо у кровати. Он не смотрел на Нэнси, хотя, наверное, чтобы понять, что произошло, ему было достаточно одного мимолетного взгляда. Сонни стоял, сжав руки в кулаки, как будто хотел ударить меня. Раздетый, да еще в такой позе, он напоминал какого-то пещерного человека. На его лице можно было прочитать все — страх, отчаяние, ненависть. Вся щека у него была вымазана в крови.

Я стоял на пороге комнаты, прикрывая ему возможный путь к бегству. Я перезарядил ружье. На пол упала пустая гильза от пули, которой я застрелил Нэнси. В следующий момент я, не раздумывая, выстрелил.

Раздался хлопок, потом всплеск воды… на кровать хлынула кровь… Сонни упал. Вся грудь у него залилась кровью, но он все еще был жив. У него дрожали ноги, правой рукой он вцепился в простыни, а левую пытался поднять.

Я перезарядил ружье. На пол упала пустая гильза. Я подошел к Сонни и прицелился ему прямо в голову. Он закрыл глаза, и я нажал на курок.

Брызги воды разлетелись в разные стороны и намочили стены. Я отпрыгнул в сторону, чтобы не намочить одежду и не испачкаться в крови.

Стоя на безопасном расстоянии, на пороге двери, я выстрелил еще два раза в потолок. Потом я достал из кармана патроны, зарядил еще пять, и начал стрелять. Я стрелял во все, на что падал мой взгляд — кресла, дверь в ванную, зеркало…

Потом я внимательно осмотрел свою одежду и, убедившись, что на ней нет крови, я зарядил еще пять патронов и пошел вниз по лестнице. По дороге я один раз выстрелил в потолок. Спустившись в гостиную, я выстрелил в диван потом в телевизор, а потом в стол, на котором стояли наши стаканы.

Один патрон я оставил.

Джекоб спрятался в ванной. Когда я нашел его, он сидел на закрытой крышке унитаза. Ружье лежало на полу у его ног. Куртка и ботинки Сонни лежали у него на коленях.

— Все в порядке, — сказал я, стоя на пороге.

— В порядке? — переспросил Джекоб, даже не взглянув на меня.

Я глубоко вздохнул. Меня знобило, и, кажется, я уже с трудом контролировал себя. Мысли роились в голове, отчего голова стала немного кружиться. Я попытался успокоиться и повторял себе, что самое худшее уже позади. Теперь нам с Джекобом оставалось только хорошо сыграть свои роли.

— Все, — сказал я.

— Он мертв?

Я кивнул.

— Почему ты так много стрелял?

Я не ответил.

— Пойдем, Джекоб. Пора идти, — заметил я.

— Неужели пришлось так много стрелять?

— Я хотел, чтобы все выглядело так, будто Луи был в бешенстве и стрелял куда попало, — объяснил я и вытер лицо рукой. От перчаток пахло порохом. Я сразу подумал о том, что надо не забыть спрятать их в машине до приезда полицейских.

На потолке появились капельки воды. Они медленно падали на пол со звуком, напоминающим тиканье часов. Это вытекала вода из матраца.

Джекоб снял очки. Без них его лицо казалось каким-то непропорциональным. Кожа на щеках покраснела, на лице появились капельки пота, глаза тоже были красными и припухшими. Словом, у Джекоба был очень болезненный вид.

— Ты не боишься того, что будет дальше? — спросил он.

— Дальше?

— Вина. Чувство вины.

Я вздохнул и ответил:

— Джекоб, мы сделали это, потому что у нас не было другого выхода. Мы должны были это сделать.

— Ты застрелил Сонни, — сказал Джекоб с такой интонацией, будто был удивлен.

— Да, я застрелил Сонни.

— Мертв. Кровь остыла… — пробормотал Джекоб.

Я не знал, что сказать ему. Я старался вообще не думать о том, что мы сделали. Я знал, что сейчас от самоанализа и разных мыслей о наших поступках будет только хуже. До того момента, пока Джекоб не начал говорить мне о вине и будущем, у меня довольно хорошо получалось контролировать подобные мысли. Все это время у меня было такое странное ощущение, что все это будто происходит не со мной, будто я просто смотрю какой-то фильм, где я — в главной роли, но все это не имеет никакого отношения к реальности. Но теперь, после вопросов Джекоба, я потерял контроль над темными мыслями. Он заставлял меня вспоминать все, что произошло, представлять тела Нэнси и Сонни… думать о них, об их смерти… думать о том, о чем я хотел забыть. Я сделал над собой усилие и все же отбросил эти мысли, заменив их негодованием и злостью на брата, который сидел на унитазе, такой толстый и аморфный, пытавшийся перебросить на меня свою панику и глупый страх. В конце концов, если задуматься, все это началось из-за него, из-за него мне пришлось совершить эти преступления.

— Ничего бы этого не случилось, если бы ты не убил Луи, — сказал я.

Джекоб поднял голову. К огромному моему удивлению, я понял, что брат плачет. Увидев слезы на его щеках, мне вдруг стало очень его жалко — я не должен был так грубо говорить с ним.

— Я спас тебя, — ответил Джекоб, слегка заикаясь от слез, и отвернулся, пытаясь скрыть заплаканное лицо.

— Джекоб, не надо, пожалуйста.

Джекоб ничего не ответил. От рыданий он периодически вздрагивал. Он сидел прикрыв одной рукой глаза. Другая рука, в которой он держал очки, лежала на ботинках Сонни.

— Сейчас нельзя сдаваться, — сказал я. — Нам еще придется говорить с полицейскими и журналистами…

— Я в порядке, — ответил Джекоб.

— Мы должны действовать вместе.

— Просто… — начал он, но не смог найти подходящие слова, для того чтобы закончить. Немного помолчав, он сказал: — Да, я застрелил Луи.

Я смотрел на брата. Честно говоря, он пугал меня. Я понял, что сейчас мы должны быть крайне внимательны, одно неосторожное слово — и мы пропали.

— Пора идти, Джекоб, — повторил я. — Надо вызвать полицию.

Джекоб вдохнул, на секунду задержал воздух и выдохнул. Потом он надел очки и с трудом поднялся на ноги. Все лицо у него было мокрое от слез, он трясся всем телом.

Я взял у него ботинки и куртку Сонни, отнес их в коридор и положил в шкаф. По дороге я бросил последний взгляд на гостиную. Там творился полнейший беспорядок, все было разбито… Из дивана торчал белый сантипон, которым он был набит.

Джекоб забыл свое ружье в ванной, и мне пришлось вернуться и забрать его. Джекоб ходил за мной, как собачка. Он снова заплакал. Я слышал, как он всхлипывал и вздыхал.

Я подошел к входной двери, открыл ее:

— Иди в машину и позвони оттуда в полицию по радиотелефону.

— Позвонить? — рассеянно переспросил Джекоб.

Холодный воздух ворвался в дом. Я содрогнулся и застегнул куртку. Как и от перчаток, от нее тоже пахло порохом.

— Ты должен говорить так, будто ужасно напуган, — сказал я. — Скажешь, что увидел, как я застрелил Луи, и, вместо того чтобы бежать в дом, ты решил вызвать полицию.

Джекоб смотрел на тело Луи.

— Не рассказывай им много, просто скажи, что видел, как я выстрелил, и все. Да, еще скажи, чтобы приехала скорая.

Джекоб кивнул, но с места не двигался. Слезы все еще текли по его щекам.

— Джекоб, — сказал я.

Он поднял глаза, посмотрел на меня и вытер слезы рукой.

— Теперь нам надо быть начеку.

Джекоб снова кивнул и вздохнул.

— Я в порядке, — произнес он и пошел к двери.

Когда он вышел на крыльцо, я остановил его. Я стоял на пороге, там же, где стоял Луи, когда Джекоб выстрелил в него.

— Не забудь ружье, — сказал я и протянул Джекобу его ружье. Он взял его.

Я вдруг понял, что до сих пор вишу над пропастью. И чтобы перебраться на безопасную сторону, мне надо сделать четвертый шаг.

Я смотрел на Джекоба, который медленно двигался к машине по обледеневшей дорожке. Пока я смотрел на него, я поднял ружье и зарядил его.

Я простил Джекобу то, что он рассказал Луи о Педерсоне, потому что он — мой брат, по этой же причине я простил ему то, что он солгал, что в ту ночь, когда Луи приезжал за деньгами, в машине был Сонни, но я не мог простить ему его слабость. Теперь я понимал, что эта слабость представляет еще большую опасность, чем даже жадность и глупость Луи. Джекоб расколется на первом же допросе шерифа. Он обвинит и подставит меня. Нет, я не мог доверять ему.

Когда Джекоб почти дошел до конца тропинки, я позвал его по имени. Я очень устал за этот вечер, я был измучен и истощен… и такое состояние облегчало тяжесть решения, которое я принял.

— Джекоб!

Брат обернулся. Я стоял на пороге дома, направив дуло ружья Луи прямо ему в грудь.

Ему потребовалось пара секунд, чтобы понять, что происходит.

— Прости, — сказал я.

Джекоб опустил голову.

— Я не хотел этого делать. Но я должен, — добавил я.

Джекоб стоял не шевелясь.

— Я никогда ничего не расскажу, Хэнк, — тихо произнес он.

Я покачал головой.

— Черт, Джекоб, ты все испортишь. Я это знаю. Ты не сможешь жить с воспоминаниями о том, что мы сделали.

— Хэнк, — взмолился Джекоб, — я же твой брат.

Я кивнул, потом немного приподнял ружье, но не стрелял. Я ждал. Нет, я уже не сомневался. Я понимал, что обратного пути нет… и знал, что сейчас нажму на курок.

Вдруг из темноты появился Мери Бет. Мы с Джекобом оба вздрогнули. Пес подбежал к Джекобу и сел, прижавшись к его ногам. Он обычно так просил есть. Немного посидев с Джекобом, Мери Бет побежал ко мне.

Джекоб, заметив, что я опустил взгляд на пса, быстро поднял свое ружье и нажал на курок. Раздался щелчок, но выстрела не было. Ружье было не заряжено. Там был всего один патрон, который он зарядил в канун Нового года, когда и началась вся эта история, когда они с Луи захотели поймать лису… Этим патроном он уже убил Луи… и теперь барабан ружья был пуст.

Брат печально улыбнулся и слегка пожал плечами.

Я выстрелил ему в грудь.

Прежде чем вызвать полицию, я зашел в туалет. В ванной весь пол уже был покрыт водой. Она уже не просто капала в отдельных местах, а, как дождь, лилась с потолка. От воды штукатурка потемнела и стала светло-коричневого цвета.

Потом я забрал с крыльца одежду Сонни, отнес ее в спальню и бросил на пол рядом с кроватью. Затем взял пистолет, протер его и положил обратно в ящик.

Спустившись на первый этаж, я достал из кармана оставшиеся патроны и положил их в карман Луи. Потом я положил его ружье на пол рядом с ним. Выражение лица Луи не изменилось. Лужа крови уже растеклась до гостиной.

Сонни оставил включенным свет у себя дома, поэтому мне пришлось съездить к нему и выключить его. Пользуясь тем, что у меня было немного времени, я аккуратно повесил халат Нэнси в шкаф в спальне Сонни, а ее помаду поставил в ванной на раковину.

Потом я вернулся к дому Луи. Я поискал Мери Бет, но он куда-то убежал, испугавшись выстрелов.

Я позвонил в полицию, стоя у машины Джекоба. Я старался говорить так, будто очень напуган и с трудом понимаю, что произошло. Я назвал адрес, сказал, что здесь была стрельба. На вопросы диспетчера я не отвечал. Вместо этого я, изображая горе, пару раз повторил: «Мой брат, брат…» — и повесил трубку. Я был доволен разговором. Я знал, что мои слова прозвучали крайне убедительно.

— Очень правдоподобно, — сказал я сам себе. — Это должно сработать.

Я вспомнил о диктофоне, достал его из кармана и еще раз прослушал запись. Это была жуткая картина — я сидел в машине и слушал голоса людей, которых убил. Прослушав запись почти до конца, я выключил диктофон и спрятал его под сиденьем.

Я еще немного посидел в машине, потом вышел и направился к Джекобу. Я хотел, чтобы, когда приедет скорая, я был рядом с ним, держал его за руку и изображал горе.

Пока я дожидался, я пару раз позвал Мери Бет, но пес не прибежал. Я немного прогулялся по тропинке, прислушиваясь к тишине.

Перчатки и диктофон я спрятал, а что касается куртки, то я надеялся, что на свежем воздухе запах пороха быстро выветрится.

Фары и предупредительные огни скорой помощи я заметил, когда она была еще в нескольких километрах. Я находился рядом с братом. Скорая быстро приближалась.

Вдруг брат схватил меня за ногу. Он схватил меня так сильно, что мне пришлось два раза дернуть ногой, чтобы высвободиться.

Он попытался что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался тихий хрип.

Я стоял рядом с ним, но на достаточном расстоянии, чтобы Джекоб больше не смог дотянуться до меня. Его куртка была вся в крови.

Огни скорой и полицейских машин приближались. Сирен не было слышно. Две машины ехали с запада, а одна — с южной стороны. Та, что с юга, приближалась быстрее.

Джекоб попытался поднять руку, но тщетно. Он мутными глазами посмотрел на меня. Его очки валялись на снегу рядом с ним.

Я уже слышал шум двигателя машин.

— Помоги… — прохрипел Джекоб.

Он повторил это два раза.

Потом Джекоб потерял сознание.

Глава 7

На следующий день около восьми часов утра я сидел в пустом кабинете на втором этаже городской больницы Дельфии и смотрел телевизор. Диктор новостей что-то рассказывал и иногда заглядывал в бумаги, которые лежали перед ним. Телевизор был сломан, в нем не работал звук, так что я не слышал, что он говорил о том, что произошло прошлой ночью. Я понял это потому, что показали пару кадров, как я шел от полицейской машины к больнице. На этих кадрах я вообще не был на себя похож — я выглядел напуганным и шокированным. Это наблюдение меня порадовало и придало некоторой уверенности.

После показали журналистку, которая что-то говорила в микрофон, стоя напротив дома Луи. Она была в теплой куртке и желтых толстых лыжных перчатках. Пока она говорила, ветер трепал ее каштановые волосы, и они развевались в разные стороны. За ней стояло несколько полицейских машин. Двор перед домом оцепили. Входная дверь была открыта, и я увидел двух человек внутри, они фотографировали.

Журналистка с серьезным лицом говорила что-то еще несколько минут. Когда она закончила свой репортаж, на экране снова появился диктор. Он сказал еще пару фраз, и на этом новости закончились.

После новостей пошла реклама, потом начался мультфильм. Я отвернулся от телевизора. В комнате со мной находились Сара и Аманда. Почему-то здесь не было никакой мебели: ни кроватей, ни ночных столиков, ничего, кроме двух стульев, на которых мы с Сарой и сидели. Пол был светло-голубого цвета. На нем виднелись отпечатки ножек от кроватей. На стенах из плитки, которая казалась чуть темнее пола, были выложены два больших прямоугольника. В комнате имелось всего одно маленькое узкое окно, похожее, как две капли воды, на окна средневековых замков, предназначавшиеся для того, чтобы через них стрелять из луков по противникам.

Телевизор был прикреплен в одном из верхних углов комнаты почти под потолком. И хотя мне совсем не хотелось его смотреть, взгляд поневоле постоянно как магнитом притягивало к экрану. Телевизор являлся единственным, на что можно было посмотреть в комнате, кроме Сары. А так как на Сару я смотреть совсем не хотел, то, естественно, я пялился в телевизор. Я знал, что если посмотрю на жену, то сразу же начну говорить, а я чувствовал, что говорить в этом странном кабинете не безопасно.

На самом деле нам выделили этот кабинет, якобы из уважения, чтобы мы могли побыть вместе и чтобы нас не доставали журналисты, ожидавшие нас на улице.

Я не спал всю ночь и ничего не ел со вчерашнего дня. Я был небрит, весь грязный и потный.

ФБР еще не вызывали. Пока что делом занимался отдел шерифа. Я около двух часов разговаривал с их сотрудниками. Я был доволен своими показаниями и допросом вообще. Все полицейские оказались нормальными, спокойными и вполне адекватными людьми, как Карл Дженкинс, и они представляли себе картину происшедшего именно так, как мы с Сарой и хотели: Луи пришел домой пьяным, застал Нэнси и Сонни в постели, нашел ружье и застрелил их. Мы с Джекобом случайно услышали выстрелы и поспешили на помощь. Джекоб бежал к дому со своим ружьем в руках, которое он захватил на всякий случай из машины. Дверь открыл Луи и наставил дуло своего ружья на Джекоба.

В общем, никто даже не ставил под сомнение мои слова.

Полицейские допрашивали меня очень вежливо и обращались со мной крайне уважительно. Для них я являлся скорее жертвой, а не подозреваемым, для них я был человеком, который пережил ужасный стресс и трагедию, у которого прямо на глазах расстреляли родного брата.

Джекоба оперировали уже третий час.

Мы с Сарой ждали результатов операции.

Ни она, ни я не хотели говорить. Сара укачивала Аманду. Она что-то говорила малышке, тихо пела колыбельную. Когда Аманда засыпала, Сара тоже закрывала глаза и откидывалась на спинку стула.

Я посмотрел сначала мультики, затем какую-то телеигру, потом повторение фильма «Странная пара». Во время рекламной паузы я подходил к окну и смотрел на улицу. У больницы была огромная асфальтированная площадка, я бы даже сказал, какое-то асфальтное поле. У самого здания было припарковано огромное количество автомобилей. Свободных мест почти не наблюдалось.

За площадкой начиналось настоящее, обычное поле. Оно было покрыто ровным слоем снега. Когда поднимался ветер, он заметал снег на парковку и по асфальту начинала кружить легкая поземка.

Мы с Сарой ждали…

За дверью ходили доктора, медсестры, полицейские. Эхо проносило стук их шагов по всему коридору. Когда кто-то проходил мимо кабинета, мы с Сарой прислушивались и надеялись, что кто-нибудь остановится у нашей двери, откроет ее и сообщит хоть что-то. Но этого, к сожалению, не происходило.

Когда малышка начинала плакать, Сара пела ей какую-то песенку, и Аманда успокаивалась. Через некоторое время я узнал мелодию — это была та самая песенка, которую пел мишка Джекоба. Послушав Сару, я уже никак не мог избавиться от этой мелодии, которая теперь постоянно звучала у меня в голове, даже после того, как Сара замолчала.

Около одиннадцати часов в кабинет вошел заместитель шерифа. Увидев его, я встал со стула и обменялся с полицейским рукопожатием. Сара улыбнулась ему и кивнула в знак приветствия.

— В столь сложный для вас момент я бы не хотел… — начал он и замолчал, как будто забыл, что хотел сказать. Он посмотрел на экран телевизора. Шла реклама машины «тойота». Полицейский нахмурился. Я заметил, что он не был похож на людей, с которыми я уже разговаривал. Он выглядел слишком уж молодо для полицейского… почти как подросток, одетый как взрослый. Форма была ему чуть велика, а черные ботинки слишком уж тщательно отполированы, а фуражка чересчур аккуратно надета. У него было круглое, покрытое веснушками лицо, и вообще, он напоминал обычного мальчишку с фермы.

— Мне очень жаль вашего брата, — снова заговорил он после некоторой паузы. Потом он смущенно взглянул на Сару, которая укачивала ребенка, и снова перевел взгляд на голубой экран.

Я ждал и молча наблюдал за ним.

— Мы нашли его собаку, — сказал он и посмотрел на меня. — Неподалеку от места происшествия. Мы хотели узнать, возьмете ли вы ее себе.

Полицейский стоял переминаясь с ноги на ногу. Его ботинки пару раз скрипнули.

— Если вы посчитаете, что еще не время думать об этом, или решите забрать пса попозже, — быстро добавил он, — мы на время можем поместить его в питомник. Пока все не уляжется.

Сказав это, он посмотрел на Сару. Я тоже взглянул на жену. Она кивнула.

— Нет, — ответил я. — Мы возьмем его к себе.

Полицейский улыбнулся и вздохнул с облегчением.

— Тогда я чуть позже привезу его вам домой.

Перед тем как он ушел, мы снова обменялись рукопожатиями.

Сорок минут спустя к нам пришел врач и сообщил, что операция закончена. Джекоба перевели в отдельную палату для тяжело больных. Он находился в крайне тяжелом состоянии. Хирург сказал, что пуля повредила легкие, сердце, аорту, три позвонка, диафрагму, пищевод, печень и желудок. У доктора с собой был рентгеновский снимок Джекоба и, перечисляя повреждения, которые получил брат, он обводил на снимке тот или иной орган красной ручкой.

— Мы сделали все, что было в наших силах, — сказал он.

Доктор добавил, что у Джекоба есть только один шанс из десяти, чтобы выжить.

Чуть позже, когда я снова стоял у окна, Сара повернулась ко мне и шепотом спросила:

— Почему ты не проверил, мертв он или нет?

По ее голосу я понял, что она вот-вот расплачется.

— Если он выживет… — произнесла она.

— Ччч, — прошептал я и взглянул на дверь.

Мы молча посмотрели друг на друга, и я снова отвернулся к окну.

Около трех часов к нам пришел другой врач, которого мы раньше не видели. Мы с Сарой не услышали, как он подошел к двери и, честно говоря, он немного напугал нас своим внезапным появлением.

Доктор оказался высоким, худым и довольно симпатичным седовласым мужчиной в белом халате, под которым был виден красный галстук. Цвет галстука вызывал у меня ассоциации с кровью.

— Меня зовут доктор Рид, — сказал он.

Он уверенно пожал мне руку и начал говорить. Говорил он быстро, как будто боялся, что его вот-вот вызовут и он не успеет договорить.

— Ваш брат пришел в сознание, — сообщил Рид.

Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки. На Сару я даже боялся взглянуть.

— Он повторяет ваше имя.

Я оставил Сару в кабинете и пошел за доктором. Мы быстро двигались по коридору. Я едва поспевал за доктором.

Как только мы подошли к лифтам, один из них, как по волшебству, тут же открылся. Мы зашли в кабину, и доктор Рид нажал кнопку пятого этажа.

— Он может говорить? — спросил я, тяжело дыша.

Доктор смотрел на мигающие над дверью цифры. В одной руке он держал папку с зажимом.

— Нет, не очень хорошо, по крайней мере, — ответил доктор. — Несмотря на то, что он в сознании, он все равно мало что понимает и осознает. Все, что мы сумели разобрать из его стонов, — это ваше имя.

Я закрыл глаза.

— Честно говоря, я не должен пускать вас к нему, — добавил доктор, — но, возможно, другого такого раза уже не будет.

Двери лифта открылись, и мы вышли на пятом этаже. Рядом с лифтом стояли несколько медсестер. Они о чем-то говорили. Когда мы вышли из лифта, они внимательно посмотрели на нас, вернее на доктора Рида.

Рид подошел к ним и обратился к одной из медсестер. Потом он вернулся ко мне, взял меня под локоть, и мы, свернув налево, пошли по коридору. Палата Джекоба находилась в самом его конце. Около нее стоял Карл Дженкинс и разговаривал с тем самым молодым полицейским. Когда мы подошли к кабинету, они оба кивнули мне.

Брат лежал на кровати напротив двери. Под простынями он казался таким огромным, что напоминал убитого медведя. Но в то же время я заметил, что он очень изменился, будто высох и от его тела осталась только оболочка. Джекоб был весь обмотан разными проводами и трубочками.

Я подошел к кровати.

С другой стороны кровати стоял санитар и поправлял трубочки. Он вообще не обратил никакого внимания на мое появление и продолжал молча выполнять свою работу. Рядом с кроватью находился какой-то большой квадратный прибор с экраном.

Палата, в которой лежал Джекоб, была довольно просторной. В ней стояло несколько кроватей, заправленных белыми простынями.

Санитар был в резиновых перчатках, сквозь них я разглядел темные волосы на его руках.

Доктор Рид встал у края кровати.

— Вы можете побыть с ним не больше минуты, — сказал он и повернулся к санитару. Они шепотом обменялись парой фраз. Пока они говорили, доктор записывал что-то в папке.

Задержав дыхание, я взял брата за руку. Его рука была очень холодная, тяжелая и влажная, как кусок мяса. Казалось, что это не его рука. Я почувствовал какое-то отвращение и еле сдержался, чтобы не бросить ее.

Когда Джекоб открыл глаза, его взгляд был направлен прямо на меня.

Из носа Джекоба торчали две трубочки. Он был ужасно бледный, его кожа казалась почти прозрачной. На висках выступили вены. На лбу Джекоба появилось несколько капелек пота.

Джекоб несколько секунд смотрел на меня, потом немного пошевелил губами, как будто хотел улыбнуться. Нет, это была совсем не та улыбка, которой обычно улыбался Джекоб. Сейчас он с трудом растянул губы и напоминал оскалившуюся собаку.

— Я здесь, Джекоб, — шепотом сказал я. — Я здесь.

Он хотел что-то ответить, но не смог. Джекоб только прохрипел что-то, и аппарат, стоящий рядом с кроватью, начал пищать быстрее. Доктор и санитар отвлеклись от своей беседы и посмотрели на Джекоба. Он закрыл глаза. Прибор снова замедлил темп.

Я еще около минуты держал брата за руку. Потом доктор попросил меня выйти.

Сам врач и санитар остались в палате.

Я вышел и направился к лифту. Карл уже стоял в другом конце коридора и разговаривал с медсестрой. Его заместитель куда-то ушел.

Когда я заходил в кабину лифта, краем глаза я заметил, что Карл сказал что-то медсестре, потом повернулся и быстро пошел ко мне. Я быстро нажал кнопку лифта, и двери закрылись. Нет, я не боялся Карла, я просто хотел побыть один… но как только двери лифта закрылись, я вдруг подумал, что мое поведение может быть похоже на поведение человека, виновного в преступлении и пытающегося убежать от допроса. Но понял я это слишком поздно — лифт уже тронулся с места.

Когда лифт остановился, я вышел и повернул налево. Только пройдя шагов десять, я понял, что оказался не там, где нужно. В спешке я нажал на кнопку третьего этажа, а не второго. Я догадался об этом, потому что на этом этаже рожала Сара, и я несколько раз навещал ее. Но когда я вернулся к лифту, он уже уехал.

Прямо напротив лифта стоял стол дежурной. За ним сидели три медсестры. Я чувствовал, что все они смотрели на меня. Я стоял спиной к ним и думал о том, узнали ли они меня, видели ли они меня по телевизору и слышали ли о том, что произошло ночью. Я представил, как они шепчутся между собой: «Это человек, брата которого застрелили прошлой ночью».

Наконец, двери лифта открылись, и я увидел Карла Дженкинса. Я немного покраснел, но постарался взять себя в руки и вести себя как можно спокойнее.

— Здравствуйте, Карл, — сказал я и зашел в лифт.

Он удивленно посмотрел на меня:

— Что ты здесь делаешь, Хэнк? Что, у тебя появился еще один малыш?

Я улыбнулся и нажал кнопку второго этажа. Двери лифта закрылись.

— Ездил сюда навещать Сару, вот и нажал на третий по привычке.

Карл улыбнулся, но уже через пару секунд его лицо стало серьезным.

— Хэнк, прими мои соболезнования, — произнес он. — Мне очень жаль.

Карл держал свою шляпу в руках. Он смотрел вниз, пока говорил.

— Да, спасибо, я знаю… — ответил я.

— Если я что-то могу для тебя сделать…

— Спасибо, Карл. Большое спасибо.

Мы доехали до второго этажа, двери лифта открылись, и я вышел в коридор. Карл придержал двери:

— Он сказал тебе что-нибудь, когда ты был там?

— Джекоб?

Карл кивнул.

— Нет, — ответил я. — Ничего.

Я посмотрел по сторонам. В правом крыле коридора разговаривали два доктора, откуда-то слева доносился женский смех. Карл все еще держал двери лифта.

— И все же, что вы делали втроем прошлой ночью? — поинтересовался он.

Я внимательно посмотрел на Карла, пытаясь найти в его выражении лица что-нибудь подозрительное. Мне показалось странным, что он задал этот вопрос, ведь он присутствовал при моем допросе и уже слышал мой ответ.

— Мы отмечали рождение ребенка.

Карл кивнул и, кажется, ждал, что я добавлю что-нибудь еще.

— Меня пригласил Джекоб, — добавил я. — Сначала я не хотел идти, но потом увидел, как он воодушевлен тем, что стал дядей, я боялся, что обижу его, если откажусь от поездки в бар.

— А Луи сказал что-нибудь Джекобу, прежде чем тот застрелил его?

— Сказал?

— Ну, может, он обозвал его как-то?

Я покачал головой:

— Он просто открыл дверь, поднял ружье и взвел курок.

Доктора, которые стояли в правом крыле коридора, уже договорили, и один из них шел по направлению к нам.

— Вам вниз? — крикнул он Карлу. Шериф высунулся из лифта и кивнул.

— А что насчет предновогоднего вечера, когда я встретил вас троих у парка?

Когда я услышал этот вопрос, мое сердце чуть не выскочило из груди. Я ведь надеялся, что Карл уже давно забыл о той встрече у дороги.

— А что? — переспросил я.

— Что вы там делали?

Я был в замешательстве. Я не знал, что говорить и не помнил, что говорил ему в тот вечер. Я изо всех сил пытался вспомнить, но моя память отказывалась помогать.

— Это был канун Нового года, — сказал я, пытаясь тянуть время. Честно говоря, кроме этого я больше ничего не мог вспомнить.

— И вы решили прогуляться?

Я знал, что делаю что-то не то, но других вариантов у меня не было, поэтому я кивнул. Доктор уже как раз подошел к нам и прошел мимо меня в лифт. Карл отпустил двери.

— Не стесняйся, звони мне, если что-нибудь понадобится, Хэнк, — сказал шериф, перед тем как закрылись двери лифта. — Я всегда буду рад тебе помочь.

Хотя врачи сказали мне, что можно ехать домой, я пробыл в больнице весь день. Джекоб периодически приходил в сознание, потом снова терял его. Больше мне не разрешали увидеть его. Медики были настроены крайне пессимистично.

Около пяти часов уже стало темнеть. Аманда начала капризничать. Сара попыталась покормить ее грудью, но малышка никак не Успокаивалась. Она кричала все громче и громче.

У меня начала болеть голова. Плач становился уже невыносимым, и я попросил Сару отвезти ребенка домой.

Она предложила ехать с ними.

— Ты все равно ничего не изменишь, сидя здесь, — сказала она.

Аманда плакала. Ее маленькое личико покраснело от напряжения. Я смотрел на дочь и пытался думать… но было бесполезно. Я слишком устал за последние сутки.

— Ладно, — ответил, наконец, я, — поехали домой.

Когда я сел в машину, я почувствовал удивительное облегчение. Весь день я был наедине со своими мыслями, которыми я мог поделиться только с Сарой.

Теперь я наконец мог рассказать ей, что произошло. А потом мы бы приехали домой, я бы что-нибудь поел и лег спать. А пока спал, душа Джекоба покинула бы его тело, и моя фортуна победила бы в этом сражении.

Сара положила малышку в специальное креслице, закрепленное на заднем сиденье, а сама села за руль. Я сел рядом. Мне казалось, что у меня болело все тело.

Солнце уже село. Небо было темно-синего цвета, постепенно начали появляться звезды. Луны еще не было видно.

Я прислонил голову к стеклу, надеясь, что ледяное прикосновение стекла немного встряхнет меня.

Я молчал до тех пор, пока мы не отъехали на довольно внушительное расстояние от больницы. Только тогда я рассказал все Саре. Я рассказал о баре, о том, как мы пили, как потом поехали к Луи домой и как заставили его сознаться в убийстве. Затем я рассказал, как Луи принес ружье и как Джекоб застрелил его, потом — о том, как я убил Нэнси. Затем я рассказал, как ездил за Сонни и о том, как раздел его на крыльце и загнал в спальню.

Сара внимательно слушала меня, периодически кивая, чтобы дать мне понять, что обращает внимание на все детали. Она уверенно держалась за руль, направляя машину к дому.

Аманда продолжала хныкать.

Когда мой рассказ дошел до момента, где я понял, что Джекоб ведет себя ненадежно, я замолчал. Сара посмотрела на меня.

— Он заплакал, — произнес я после довольно долгой паузы, — и тогда я понял, что надо делать. Я понял, что он не выдержит и расколется на первом же допросе в полиции.

Сара кивнула.

— Он не смог бы взять себя в руки, — добавил я. — Поэтому я нажал на курок. Я принял решение и сделал это. И мне кажется, что я поступил правильно. Я все делал правильно, и знал, что так надо.

Я замолчал и посмотрел в окно. Я ждал, что Сара ответит что-нибудь.

Мы проезжали мимо Дельфийского колледжа. Это было большое ярко освещенное современное здание. Должно быть, сегодня вечером там проходило какое-то мероприятие — у колледжа было припарковано много автомобилей. Подростки небольшими группками стояли у входа и курили.

Сара молчала.

— Но когда, — снова начал я, — я вызвал полицию и понял, что он еще жив, я почему-то ничего не смог сделать.

Сказав это, я посмотрел на Сару:

— Я не хотел, чтобы он умер.

— И сейчас?

Я пожал плечами:

— Он ведь мой брат. Когда я стрелял в него, я пытался об этом не думать, и у меня даже это получилось, но эта мысль все равно возвращается.

Сара молчала. Я закрыл глаза и наконец-то позволил себе немного задремать. Я слушал, как плакала Аманда, постепенно ее голосок начал казаться мне все тише, и в конце концов совсем превратился в какой-то отдаленный шум.

Когда я открыл глаза, я увидел, что мы уже въехали на Форт Оттова. Трое мальчишек выскочили из-за деревьев и снежками обстреляли нашу машину.

Сара сбавила скорость.

— Если он выживет, — спокойно заметила она, — мы оба окажемся за решеткой.

— Я хотел все сделать правильно, — сказал я, — но я не знал, что правильно. Я хотел защитить нас и спасти Джекоба. Я хотел сделать и то и другое.

В ожидании какого-то ответа или реакции я посмотрел на жену, но на ее лице не было никаких эмоций, Сара сосредоточенно смотрела на дорогу.

— И я не мог, — добавил я, — я не мог выбрать, что делать.

— Хэнк, ты все сделал правильно, — шепотом сказала Сара.

— Ты правда так думаешь?

— Если бы он проговорился, мы бы сели в тюрьму.

— А ты думаешь, что он все-таки проговорился бы?

Я очень хотел, чтобы Сара ответила «да», это бы подбодрило меня, убедило бы в том, что я действительно поступил правильно, но она ответила не так.

— Он твой брат, — произнесла Сара. — И если ты почувствовал, что он может быть опасен, значит, скорее всего, так и было.

Я нахмурился и посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Я попытался сделать над собой усилие и успокоиться, но руки меня не слушались.

— Расскажи, что было дальше, — попросила Сара.

Я рассказал ей о том, как выстрелил в Джекоба, как съездил к Сонни и выключил у него свет. Я рассказал, как вызвал полицию и как Джекоб схватил меня за ногу. Потом я в подробностях рассказал, о чем меня спрашивали и что я отвечал на допросе.

Тем временем мы уже подъехали к дому, и Сара поставила машину в гараж. Она заглушила двигатель чуть раньше, чем я закончил свой рассказ.

Аманда все еще плакала. Но теперь у нее был скорее усталый, чем раздраженный голосок. Я обернулся, отстегнул малышку, достал ее из креслица и передал в материнские руки. Сара начала укачивать и убаюкивать малышку, пытаясь ее успокоить. Сара качала дочь на коленях, прижимала к себе и нежно целовала в лобик. Однако все эти попытки успехом не увенчались, и Аманда продолжала капризничать.

Я также рассказал Саре о том, как ходил к Джекобу в палату.

— Он улыбнулся мне, как будто узнал, — сказал я, хотя сам в это не верил. — Знаешь, он улыбнулся так, словно простил нас.

— У него шок, — ответила Сара. — Возможно, он вообще не помнит, что произошло.

— А потом он вспомнит? — спросил я, конечно, надеясь, что этого не произойдет. Наверное, я бы больше всего хотел именно этого — чтобы Джекоб выжил, но забыл все, что произошло той ночью.

— Не знаю.

— Но если он вспомнит и все расскажет, нас моментально арестуют.

Сара кивнула, потом наклонилась и поцеловала Аманду. Малышка плакала, но уже гораздо тише. Сара прошептала ее имя.

— Надо спрятать деньги, — сказал я, почувствовав внезапную волну паники. — Надо их закопать где-нибудь или отвезти…

— Ччч, тише, — прошептала Сара, — Хэнк, успокойся, все будет нормально.

— А почему бы нам просто не сбежать? — вдруг спросил я.

— Сбежать?

— Можем прямо сейчас собрать вещи. Заберем деньги и исчезнем из города.

Сара недовольно посмотрела на меня:

— Бегство равносильно признанию. Вот так-то нас быстрее всего поймают. Успокойся, мы уже сделали все, что от нас зависело, теперь нам остается только ждать и надеяться на лучшее.

По улице проехала какая-то машина. Сара посмотрела на нее в зеркало заднего обзора. Немного помолчав, она добавила, уже мягким голосом:

— Доктора говорят, что он не выживет.

— Но я не хочу, чтобы он умер, — сказал я. Честно признаться, я искренне не хотел этого.

Сара внимательно посмотрела на меня:

— Послушай, Хэнк, мы обязательно это переживем. Нам просто надо быть очень осторожными. Мы не должны думать о том, что виноваты в произошедшем. Надо воспринимать все как несчастный случай. Слышишь, Хэнк? Все с самого начала — это один большой несчастный случай. У нас не было выбора.

— Джекоб — это не несчастный случай.

— Нет, и он тоже. С того момента, как Луи взял ружье и вышел на крыльцо, ситуация приобрела случайный характер. Ни ты, ни кто бы то ни было другой не мог предугадать ее развитие. Все произошло случайно. Это не наша вина.

Сара дотронулась губами до щечки Аманды, и малышка наконец успокоилась. Без ее криков в машине вдруг стало как будто просторнее, даже дышать стало легче.

— Да, конечно, то, что мы сделали — ужасно, — продолжала Сара. — Но это не значит, что мы злодеи. Все, что ты сделал, каждый твой выстрел — это самооборона.

Сара поправила рукой локон, упавший ей на лицо, и посмотрела на меня в ожидании какого-нибудь ответа. Я понимал, что в чем-то она была права. Это мы и должны говорить себе… мы должны убедить себя в том, что то, что мы совершили, вполне можно понять, объяснить и простить, что мы действовали не по заранее продуманному плану, а сообразно случайно сложившимся обстоятельствам, и в этом нет нашей вины. Вот он, ключ к спокойной жизни — мы должны считать себя не преступниками, а жертвами, которым очень не повезло. Да, это единственный способ прожить жизнь с таким прошлым, как у нас.

— Понял? Все хорошо? — спросила Сара.

Я посмотрел на Аманду, мою маленькую девочку, и нежно произнес:

— Да, все в порядке.

Когда мы выходили из машины, гараж вдруг осветили фары. К дому подъехал какой-то автомобиль.

— Это полицейские, — сказала Сара, обернувшись. Она выглядела невозмутимой.

Услышав это, меня начало трясти от усталости, изнеможения и страха. В голове проскочила одна мысль: Джекоб заговорил. Они приехали арестовать тебя. Больше я ни о чем не думал, у меня просто не было на это сил.

Я вдруг услышал, как я тихонько застонал.

— Тише, — шепнула Сара. — Наверное, они приехали, чтобы сообщить, что Джекоб умер.

Но Сара ошиблась.

Я сделал над собой усилие и вышел из гаража. У полицейской машины меня ждал тот самый молоденький заместитель шерифа. Он привез нам пса Джекоба.

Когда мы, наконец, были дома, Сара разогрела лазанью. Я ел за кухонным столом, Сара сидела напротив. Она положила немного лазаньи в миску Мери Бет, но пес даже не притронулся к еде. Он только понюхал миску, отвернулся и, поскуливая, ушел с кухни. Пока я ел, я слышал, как Мери Бет ходил по дому.

— Он ищет Джекоба, да? — спросил я.

Сара посмотрела на меня:

— Тише, Хэнк. Не надо.

Я положил в рот кусочек лазаньи. Еда напомнила мне о последнем ужине с братом. На меня нахлынули эмоции. Мне стало невыносимо грустно, и я снова подумал о своей вине. Сердце сжалось от этих мыслей. Но Саре я ничего не сказал. Я не хотел, чтобы она волновалась.

Сара встала и отнесла свою тарелку в раковину.

Аманда снова начала капризничать, но мы с Сарой не обратили на это никакого внимания.

Мери Бет вернулся на кухню.

Некоторое время я сидел, положив голову на руки, и молча смотрел на тарелку. Потом я прикрыл глаза, и воображение тут же нарисовало мне снимок Джекоба, который нам с Сарой показал хирург.

Сара начала мыть посуду.

У меня перед глазами расплывались одни красные круги.

Проснулся я уже в спальне. У меня было такое ощущение, что все мое тело отекло.

Я подумал, что Сара, должно быть, уложила меня в кровать, но я этого совсем не помнил. Я был раздет, моя одежда, аккуратно сложенная, лежала на стуле.

Судя по серому свету, который пробивался сквозь шторы, я догадался, что уже утро. Повернуться на другой бок и посмотреть на часы у меня не было сил.

Я почувствовал глухую боль в районе ребер. Я осторожно поднял руку и ощупал больное место. Должно быть, там был синяк. Немного подумав, я понял, что как раз сюда меня ударяло древко ружья после каждого выстрела.

Потом я услышал, что звонит телефон. Вернее, он, кажется, звонил и раньше, но я не обратил на это внимание. Я услышал, как Сара внизу взяла трубку и что-то сказала, только вот что — я не расслышал.

Пес скулил. Но этот звук казался таким далеким, будто Мери Бет был во дворе.

Я снова начал засыпать, но услышал шаги Сары, которая поднималась ко мне, и заставил себя открыть глаза. Лежа в полусонном состоянии с приоткрытыми глазами, я увидел, как Сара вошла в комнату.

По тому, как она двигалась, я понял, что жена думала, что я еще сплю. У нее на руках была Аманда. Сначала Сара подошла к окну и уложила малышку в кроватку. Потом она подошла к нашей постели и начала медленно раздеваться. Я сквозь ресницы наблюдал за ней. Сара сняла свитер, лифчик, потом носки, джинсы и трусы.

Ее грудь набухла от молока. За эти несколько дней она сбросила уже достаточно килограммов, которые набрала во время беременности. Теперь у нее было худое, стройное и красивое тело.

Аманда снова заплакала. Мери Бет где-то выл.

Сара посмотрела на меня, потом на кроватку Аманды, затем снова взглянула на меня.

После она сняла все свои украшения и положила их на ночной столик.

Обнаженная, Сара скользнула под одеяло. Она прижалась ко мне, положила на меня правую ногу, а рукой обняла за шею. Я лежал не шевелясь.

Кожа Сары была такой нежной, мягкой и свежей, что я почувствовал себя особенно грязным по сравнению с ней. Она осторожно поцеловала меня в щеку, потом поднесла губы к моему уху.

Я уже знал, что она скажет, но все равно я прислушался, как будто бы новость, которую она хотела сообщить мне, была совершенно неожиданной.

— Он умер, — прошептала она.

Глава 8

Журналистам потребовалось тридцать шесть часов, чтобы найти мой дом. Наверное, сначала они подумали, что я живу в Ашенвилле, а не в Дельфии. А может, они просто выжидали время. Но, как бы то ни было, в воскресенье репортеры атаковали меня. У дома собралось несколько машин с телевидения — с четырех разных каналов. Кроме того, приехали журналисты и фотографы различных газет и журналов: из Толедо — «Блейд», из Детройта — «Фри пресс», из Клеверленда — «Плеин дилер».

Все они были на удивление любезны, обходительны и вежливы. Они не стучали в дверь или окна, не надоедали соседям. Они просто ждали, когда мы с Сарой сами появимся на крыльце.

Только когда мы выходили из дома по каким-то делам, они подбегали, начинали нас фотографировать и выкрикивать вопросы. Естественно, мы просто проходили мимо, опустив головы.

На следующий день журналистов было уже меньше. Сначала уехало телевидение, а потом и журналисты печатных изданий. В течение следующей недели к нам приезжало еще несколько человек. Они также ждали нас во дворе. Но через неделю, когда мы вышли из дома, мы, наконец, обнаружили, что во дворе никого нет. Об их недавнем присутствии напоминал только истоптанный газон и разбросанный мусор.

Во вторник состоялись похороны Нэнси, в среду — Сонни, в субботу — Луи, в понедельник — Джекоба. Всех похоронили на кладбище храма Святого Иуды. Я присутствовал на всех похоронах.

Газетчики и телерепортеры тоже были на этих траурных церемониях. Меня снова показали по телевизору. Честно говоря, каждый раз, когда я видел себя со стороны, я ужасался, насколько я изменился и как плохо выглядел. Я действительно производил впечатление человека, пережившего сильнейшее потрясение и искренне скорбящего по всем погибшим.

У Джекоба не было костюма, в котором можно было бы его похоронить. Я купил ему костюм. И хотя брат смотрелся в нем как-то неестественно — Джекоб никогда бы не надел при жизни такой костюм, — но я остался доволен.

В костюме Джекоб казался моложе своих лет и даже немного стройнее. Поверх рубашки у него был повязан коричневый галстук, из кармашка пиджака аккуратно торчал сложенный белый платочек. Во время службы и похорон гробы стояли закрытыми, но мне удалось увидеть Джекоба до начала отпевания.

Одежда прикрывала все его ранения, так что незнающий человек ни за что не догадался бы, отчего умер Джекоб. Брат неподвижно лежал в гробу с закрытыми глазами. На нем были очки. Пару секунд я смотрел на него, потом наклонился, поцеловал в лоб и отошел. Молодой гробовщик сразу закрыл крышку гроба и заколотил его.

На отпевание Джекоба Сара взяла с собой Аманду. Малышка плакала всю службу, попытки Сары успокоить дочь были тщетными.

На отпевание собралось довольно много народу, хотя друзей Джекоба среди скорбящих не было. На похороны пришли те, кто просто знал нас или наших родителей. Было несколько человек с моей работы. Но они, скорее всего, пришли просто полюбопытствовать.

Единственным другом Джекоба был Луи. Его уже похоронили, и он ждал Джекоба под землей.

Священник спросил меня, не хочу ли я сказать что-нибудь. Я отказался, сославшись на то, что не подготовился и слишком устал. Он понял и не стал настаивать. Падре сам произнес несколько слов в память Джекоба. Он говорил так, будто очень хорошо знал брата и считал его своим сыном.

После службы в храме процессия отправилась на кладбище, где для Джекоба уже была готова могила.

— Господь дает жизнь, Господь и забирает ее, — сказал падре.

Когда гроб опускали в могилу, пошел снег. Я бросил в могилу кусочек замерзшей земли.

Вечером фотография этого момента появилась в «Блейде» — я стоял над могилой в черном костюме со скорбным выражением лица… в руке у меня был кусочек земли.

После меня к могиле подошла Сара и бросила на гроб одну розу. Аманда плакала на руках матери.

Потом мы медленно пошли с кладбища. Пройдя пару шагов, я в последний раз обернулся и посмотрел на могилу. Пожилой гробовщик уже начал закапывать ее.

Всего в нескольких ярдах от могилы Джекоба какая-то женщина играла с двумя маленькими мальчиками в прятки. Она прятались за памятниками, а ребята искали ее. Малыши кричали и смеялись. Когда мальчишки в очередной раз нашли женщину, она вскочила и хотела было перебежать за другой памятник, но вдруг заметила меня и остановилась.

Я не хотел, чтобы она подумала, что я осуждаю ее за столь вольное поведение на кладбище, поэтому я махнул ей рукой в знак того, что все в порядке, мол, это ее дело. Мальчишки тоже увидели меня и начали махать мне в ответ и что-то выкрикивать. Женщина шепотом сделала им замечание, и они сразу же затихли и успокоились.

Я чувствовал, что Сара стояла у меня за спиной и ждала, когда же мы пойдем. Я слышал, как капризничала Аманда. Но почему-то я не двигался с места.

Именно в этот момент мне было тяжелее всего сдержать слезы. Я не знаю, почему на меня нахлынули эти чувства. Возможно потому, что эти двое ребятишек напомнили мне нас с Джекобом в детстве. У меня все внутри сжалось, глаза защипало, в ушах что-то зазвенело, голова слегка начала кружиться, и я еле сдержался, чтобы не разрыдаться. Нет, я не чувствовал вины, горя или раскаяния, нет. Я скорее чувствовал какое-то замешательство… я не мог поверить в то, что сделал. Более того, в этот момент я забыл, почему я так поступил, ради чего я пошел на все эти преступления. Нет, я не мог этого совершить… это был не я… все эти страшные преступления совершил кто-то другой.

Сара дотронулась до моей спины.

— Хэнк, — тихо позвала она.

Я медленно обернулся и посмотрел на нее.

— Ты в порядке? — спросила Сара.

Я молча смотрел на жену. На ее лице была спокойная улыбка. Сара была одета в длинное черное пальто и зимние сапоги, на руках у нее были перчатки. Шею прикрывал белый шарф. Почему-то в этот момент Сара была очень красивая, и я про себя отметил это.

— Аманда замерзла, — сказала она и взяла меня за руку.

Я кивнул и молча пошел за женой к машине.

Мы сели в машину, и Сара завела двигатель.

В следующие дни весь мир, кажется, обратил на нас внимание. Все пытались как-то выразить свои соболезнования и поддержать нас. Соседи приносили и оставляли у нас на крыльце кастрюльки с запеканками и супами, баночки домашнего варенья, буханки горячего хлеба. Телефон в доме просто разрывался — все звонили, чтобы выразить свои соболезнования. Даже незнакомые люди, которые просто случайно узнали о случившемся, писали мне письма, в которых цитировали псалмы, утешали и давали разные советы. Но все звонки, письма и подарки были от совершенно чужих нам людей. Почему-то именно сейчас мы с Сарой поняли, что у нас нет друзей.

Честно говоря, я даже предположить не мог, как такое могло произойти. У нас были друзья в университете, но после того, как мы переехали в Дельфию, все они куда-то исчезли. А новых друзей мы так и не завели. Я никогда не чувствовал недостатка в общении, я был не одинок, но просто сама мысль о том, что у меня нет друзей — удивила меня и заставила задуматься. Я подумал, что это, должно быть, не очень хорошо, что мы жили такой закрытой жизнью, что ни я, ни Сара даже не испытывали потребности выходить за рамки нашего маленького мирка. Мы были слишком замкнуты для окружающих, наши соседи, наверное, даже не знали, что мы за люди. Я подумал, что если бы нас арестовали, никто бы особо и не удивился, потому что никто не знал, какие мы на самом деле. Я предположил, что обычно убийства совершают одинокие, скрытные люди, избегающие общественности. Эта мысль заставила меня продолжить размышления. Так, может быть, мы вовсе не обычные люди, которые попали в капкан обстоятельств. Может быть, мы все же ответственны за то, что совершили.

Однако, несмотря на эти мысли, я все еще был в некоторой степени уверен в той версии происшедшего, которую мы составили с Сарой. Я мог вспомнить каждое событие с самого начала, я мог проследить последовательность этих событий и закономерность того, что каждое предыдущее событие провоцировало последующее, причем эта цепь никак не совпадала с моими желаниями, с моим первоначальным планом и изначально не зависела от каких-либо моих действий.

Я застрелил Джекоба, потому что он сломался и упал духом из-за того, что я убил Сонни. Сонни мне пришлось убить потому, что надо было замаскировать убийство Нэнси, которое, в свою очередь, я совершил из-за того, что Джекоб застрелил Луи, подумав, что тот собирается убить меня, ведь я заставил его обманным путем признаться в убийстве Дуайта Педерсона; я сделал это потому, что Луи шантажировал меня и хотел получить свою долю денег раньше оговоренного нами времени, а я не намерен был отдавать ему деньги, так как считал, что надо дождаться момента, когда обнаружат самолет…

Мне показалось, что я могу продолжать эту цепочку до бесконечности. Буквально каждое событие, провоцирующее последующее, доказывало то, что я никак не мог контролировать эту цепочку и ее развитие происходило вовсе не по моей вине. Но почему-то чем дольше я думал об этом и чем больше пытался убедить себя в том, что не несу ответственности за случившееся, тем назойливее становилась мысль о том, что я должен пересмотреть свое отношение к делу. Во мне начала рождаться мысль о том, что я все же был в силах остановить эту кровавую цепь событий, но почему-то не сделал этого. Я начал сомневаться в себе, а это было самым худшим… Это начинало меня пугать.

Примерно через неделю после похорон Джекоба вся шумиха, связанная с убийствами, немного поутихла.

В понедельник я вернулся с работы и понял, что и моя жизнь вернулась в привычное, спокойное русло.

Временами на улицах и в магазине я еще слышал, как люди вспоминали о случившемся. Они называли это ужасной, бессмысленной, шокирующей трагедией. Никто, кажется, ничего не подозревал об истинной картине событий. Я тем более был вне подозрений. Я считался главной жертвой, все сочувствовали и соболезновали мне.

Полицейские нашли в доме Сонни помаду и халат Нэнси. Я слышал интервью, которое дала одна из коллег Нэнси по работе. Эта женщина сказала, что давно подозревала, что у Нэнси был роман на стороне. Она не объяснила, почему так считала, а корреспондент и не спросил ее об этом, потому что такого слабого свидетельства было достаточно для того, чтобы избавиться даже от тени сомнения и полностью увериться в том, что Нэнси и Сонни были любовниками. Еще люди говорили о том, как в тот вечер Луи вел себя в баре. Уже тогда он был возбужден и агрессивен. И наконец я прочитал статью в «Блейде», которая окончательно подтверждала мою версию случившегося. В ней сообщалось о том, что у Луи было много долгов. Теперь все были уверены в том, что в при таком положении дел Луи был вполне способен на убийство, ведь его жизнь рушилась на глазах — он потерял все деньги, а в добавок еще и узнал о том, что ему изменила его любимая женщина. Что ж, все эти факты, приправленные слухами и домыслами, подтверждали мои показания, и ни у кого даже не могло возникнуть ни капли сомнения в том, что я говорил правду.

Время шло. Аманда уже научилась переворачиваться со спинки на животик и обратно. Сара снова вышла на работу в библиотеку. Она брала дочку с собой на работу.

Так день за днем прошел февраль.

Я все откладывал уборку в квартире Джекоба. В конце месяца владелец квартиры прислал мне в магазин записку, в которой сообщил, что ее надо освободить до первого марта.

Я протянул до двадцать девятого. Был понедельник. Я ушел с работы на час раньше, зашел в бакалейную лавку, чтобы захватить пару коробок, и отправился на квартиру брата.

В квартире все было точно так же, как и раньше. Там стоял тот же запах, был тот же беспорядок и та же грязь. В воздухе по-прежнему летали пылинки, которые все так же походили на маленькие серые снежинки. На полу валялись пустые бутылки из-под пива.

Первым делом я начал собирать одежду Джекоба, потому что это показалось мне самым простым делом из всех предстоящих. Я ничего не складывал — я просто бросал вещи в коробку. Их оказалось не так и много: шесть пар джинсов, брюки цвета хаки, полдюжины фланелевых рубашек, ярко-красный свитер с высоким воротником, спортивная фуфайка, несколько футболок, пара носков и нижнее белье. На крючке висел один-единственный галстук, а напротив — картина, на которой был изображен олень.

На полу я нашел две пары тапочек и пару грязных ботинок. В шкафу лежали шляпы, перчатки, черная лыжная маска, пара плавок и несколько курток для разных сезонов.

Кроме всего этого я нашел те самые серые брюки и кожаные ботинки, в которых Джекоб приходил ко мне просить помощи по поводу покупки фермы.

Собрав одежду, я отнес коробку в машину.

Из ванной я забрал туалетные принадлежности, полотенце, бритву, пластмассовый водный пистолет и стопку журналов. Из кухни, вернее из того углубления в стене, которое Джекоб использовал в качестве кухни, я забрал две кастрюли, сковороду, поднос, четыре стакана, полдюжины тарелок, веник и пустую банку «Комета». Вся посуда была жирной и грязной. Я собрал остатки пищи в отдельный пакет — упаковку от равиоли, коробку хлопьев, пакет скисшего молока, неоткрытую банку орехов в шоколаде, заплесневелый кусок хлеба, три куска американского сыра и высохшее яблоко.

Затем я начал собирать весь мусор: пивные банки, старые газеты, фантики от конфет, пустые коробки от собачьего корма. После этого я приступил к кровати: снял простыни, завернул радиочасы в термобелье и сложил все это в отдельную коробку. Подушку я небрежно бросил к двери. Здесь все пахло Джекобом.

Мебель в квартире принадлежала хозяину. Так что, собрав все вещи, я подумал, что теперь осталось только одно — дорожный чемодан. Точнее, это был не чемодан, а солдатский сундучок, которым пользовался еще наш дядя во время Второй мировой войны. Дядя подарил этот сундук Джекобу на день рождения, когда тому исполнилось десять лет. Сначала я хотел взять его, не проверяя, что лежит внутри, но потом передумал, положил сундучок на кровать и расстегнул его.

Как ни странно, в сундуке все было сложено очень аккуратно. Слева лежали запасные простыни и полотенца. Я сразу узнал их. Это вещи из дома родителей: на голубых поношенных полотенцах были вышиты мамины инициалы. Простыни были белого цвета с рисунком из мелких розочек. С правой стороны в сундуке лежала красная коробка с рыболовными снастями, старинная Библия, перчатка для игры в крикет, коробка патронов и мачете. Мачете когда-то принадлежал тому же дяде, что и сам сундучок. Он привез его, кажется, из путешествия по Тихому океану. Мачете выглядел довольно угрожающе — у него было длинное лезвие и светло-коричная деревянная рукоятка.

Все содержимое сундука показалось мне каким-то музейным, мертвым, совершенно не относящимся к реальной, настоящей жизни.

Под мачете лежала большая старинная книга. Мне стало любопытно, что это за книга, я достал ее из сундука и сел на край кровати.

Солнце уже зашло, поэтому в комнате стало темно. Свет горел только в ванной, так что, присмотревшись повнимательнее, я все-таки умудрился прочитать название. К моему удивлению, на книге золотыми буквами было написано: «Руководство для фермера от А до Я».

Я открыл книгу. На первой странице карандашом было написано имя отца. Под ним Джекоб ручкой написал свое. Должно быть, это была одна из тех бесполезных вещиц, которые отец завещал Джекобу, ведь брат обещал отцу стать фермером. Однако, когда я начал листать книгу, я понял, что для Джекоба это была вовсе не бесполезная вещь. Текст книги был тщательно проштудирован — главные мысли — подчеркнуты, что-то было обведено в кружки, на полях виднелись какие-то пометки.

Джекоб хотел выучиться фермерскому делу.

Я перевернул книгу и посмотрел на год издания. Книга вышла в 1936 году, больше пятидесяти лет назад. Я проглядел пару страниц, потом прочитал оглавление. В книге ничего не было написано ни о пестицидах, ни о гербицидах, ни о поливе. В ней были приведены рассуждения о правильном построении фермы в финансовом и управленческом плане. О самом земледелии, что мне казалось самым главным, не было сказано ни слова. Так что бедняга Джекоб штудировал бесполезную книгу с устаревшей информацией.

В конце издания я нашел листок бумаги, вложенный между страницами. Это оказалась нарисованная от руки карта нашей фермы. Должно быть, ее рисовал Джекоб. На карте был нарисован амбар, навес для техники, силосная яма и многое другое, даже поля и их предполагаемые границы. К карте была прикреплена какая-то фотография. Я перевернул карточку и узнал наш дом. Снимок был сделан незадолго до того, как дом снесли — на окнах уже не было занавесок. Наверное, Джекоб ездил на ферму, чтобы попрощаться с домом, и сфотографировал его.

Мне сложно описать то, что я почувствовал, глядя на фотографию, карту и книгу. Наверное, сначала это было сожаление. Я подумал о том, что лучше бы вообще не открывал этот чемодан, а просто отнес бы его в машину, а потом и совсем про него забыл. Я не хотел задерживаться в квартире ни на секунду, а все получилось совсем наоборот. Я уже было вышел из комнаты, пока мое глупое любопытство не остановило меня и не заставило открыть этот сундук. И теперь я сидел на краю кровати Джекоба, абсолютно выбитый из колеи и сбитый с толку. На моих глазах появились слезы. Мое дыхание, а потом всхлипывания эхом разносились по пустой комнате.

Горе. Вот, пожалуй, самое близкое определение тому, что я чувствовал. Все внутри меня сжалось в комок. Стало безумно тяжело дышать. Сначала я давился глухими рыданиями, пытаясь сдержать слезы, но потом разрыдался, как ребенок.

Нет, я до сих пор верил словам Сары — мы все сделали правильно, это был единственный выход из ситуации, и если бы я не убил Сонни и Джекоба, нас бы посадили в тюрьму. Но в то же время я сейчас всем сердцем, всей душой хотел, чтобы ничего этого не было. Я представил, как больно, наверное, было Джекобу, когда он лежал в палате больницы, весь напичканный какими-то трубками; я подумал о его планах насчет фермы, о его записях, о его чертеже; думал о том, как он прибежал ко мне на помощь, когда Луи угрожал мне ружьем, как он застрелил своего лучшего друга для того, чтобы защитить меня… Я сидел на кровати брата, думал обо всем этом, рыдал и чувствовал непереносимую боль и удушающее в сердце горе…

Джекоб был невинен как ребенок. И совсем не важно, что Сара говорила о случайности всего происшедшего, о самообороне, об отсутствии выбора… несмотря на все это я, только я был виновен в смерти брата. Я — убийца, и от этого нельзя было ни убежать, ни спрятаться, это никак нельзя было объяснить или оправдать. Это моя вина, мой грех, моя ответственность.

Я рыдал, сидя на кровати и закрыв лицо руками, еще минут десять или пятнадцать. Потом я вдруг почувствовал какое-то облегчение. Как будто слезы смыли часть моей боли. Я резко перестал плакать и опустил руки, прислушиваясь к своим чувствам. Так я просидел пару минут.

Было уже поздно. Я слышал, как кто-то ходил в квартире этажом выше. Потолок скрипел. По улице проехала машина и осветила фарами комнату.

Я встал, вытер слезы, сложил план Джекоба и положил его обратно в книгу, а книгу, в свою очередь, положил на место в чемодан и застегнул его. Потом я опустил рукава рубашки, которые я заворачивал на время уборки, и застегнул их на пуговицы.

Я ощущал сильную слабость, как будто целый день не ел. Лицо у меня все еще было мокрым от слез. Я чувствовал, как влага постепенно испаряется с кожи. Губы были солоноватыми на вкус.

Еще прежде, чем я встал с кровати, я подумал о том, что только что произошло здесь — это какая-то аномалия, то, чего не должно было быть. Конечно, я ничего не расскажу Саре. Это будет моим секретом… Но как только я подумал об этом, все вдруг снова повторилось, и я опять заплакал. И я снова сел на кровать Джекоба, и по моим щекам текли слезы… Я понимал, что мои слезы ничего не значат, что они никогда не смоют греха с моей души. Я сделал то, что сделал, и теперь уже никто и ничто не могло это изменить. Я должен был признать, свыкнуться и смириться с мыслью о том, что я убил собственного брата. Иначе если я дам волю чувствам, на смену горю придет сожаление, на смену сожалению — раскаяние, а на смену раскаянию — жажда понести наказание и искупить грех. А это отравит мою жизнь, превратит ее в настоящий ад. Так что мне надо постараться взять себя в руки и успокоиться.

Прошло еще несколько минут и я, собравшись с мыслями, встал с кровати и надел куртку. Потом я пошел в ванную, умылся, вернулся в комнату, забрал чемодан и коробку с оставшимся постельным бельем Джекоба и закрыл за собой дверь квартиры.

Я поставил коробки на заднее сиденье. Я не стал убирать их в прицеп, потому что боялся, что они могут выпасть.

Мери Бет был, пожалуй, единственным, кроме меня, существом, которое искренне скорбело по Джекобу. Пес часто скулил, он стал раздражительным и агрессивным. Иногда он даже лаял на нас и скалился, когда мы пытались его кормить.

Сара уже начала беспокоиться за безопасность Аманды. Она боялась, что пес может напасть на малышку, поэтому я решил, что Мери Бет лучше жить на улице. Мы постелили ему подстилку под кустом боярышника во дворе. Там же я поставил его миску. На ночь я пускал собаку в гараж. Однако такая жизнь, кажется, только еще больше разозлила пса. Он теперь целыми днями сидел на снегу перед домом и лаял на детей, проходящих мимо на автобусную остановку, и кидался на почтальона, который каждый день обходил всю улицу. По ночам Мери Бет выл в гараже, и его вой разносился по всей улице. Соседские дети уже даже пустили слух о том, что в нашем доме завелись привидения и что это вовсе не пес воет по ночам, а стонет дух моего покойного брата.

В такой обстановке Аманда тоже стала намного беспокойнее, чем была раньше. Девочка часто без причины кричала, плакала и капризничала. Голос у нее стал еще резче и громче, от ее криков у меня болела голова.

Малышка почему-то стала слишком зависима от матери: она начинала плакать каждый раз, когда не видела Сары, не чувствовала ее прикосновений или не слышала ее голоса. К моему ужасу, кроме Сары, Аманду мог успокоить только плюшевый мишка Джекоба. Как только она слышала мужской голос, который доносился из груди игрушки, она сразу же успокаивалась, замолкала и слушала:

Frère Jacques, Frère Jacques

Dormez-vous? Dorez-vous?

Только так мне удавалось успокоить дочь.

Вскоре после некоторых дебатов я продал фургон Джекоба магазину. Теперь каждый день, когда я приезжал на работу, я видел машину брата, припаркованную у входа в магазин.

Через неделю после того как я освободил квартиру, в которой жил Джекоб, ко мне в офис пришел шериф. Он спросил меня, что я собираюсь делать с ружьем Джекоба.

— Честно говоря, я еще даже не думал об этом, Карл, — ответил я. — Наверное, продам.

Шериф сидел напротив меня. Он был в форме, поверх которой была надета темно-зеленая куртка.

— Я так и подумал, — сказал он. — Я надеялся, что ты предложишь его мне.

— Вы хотите купить ружье?

— Да, — ответил шериф, — я уже давно ищу хорошее охотничье ружье.

Идея того, что ружье Джекоба будет храниться у шерифа, показалась мне крайне небезопасной. Как бы то ни было, я считал ружье неким свидетельством, уликой, и я не хотел, чтобы оно оказалось в полиции. Но разумного и объективного предлога, чтобы отказать шерифу и при этом не вызвать подозрений, не было. Так что мне ничего не оставалось, как согласиться.

— И сколько вы за него дадите? — спросил я.

— Как насчет четырехсот долларов?

Я махнул рукой:

— Ладно, я продам вам его и за триста.

— Эх, Хэнк, нет в тебе коммерческой жилки, — заметил Карл, улыбаясь.

— Я просто не хочу, чтобы вы переплачивали.

— Четыреста долларов — это справедливая цена. Я знаю, сколько стоит оружие.

— Хорошо, но я продам вам ружье за триста долларов.

Карл задумался. Он не собирался переплачивать, и мое предложение ему явно понравилось.

— Завтра утром я завезу его к вам в участок, хорошо? А вы пришлете мне чек после того, как осмотрите оружие и убедитесь, что оно в порядке.

— Хороший план, — сказал шериф.

Потом мы еще немного поговорили о погоде, Саре и ребенке. Но когда Карл уже собрался уходить, он снова заговорил о ружье.

— Ты уверен, что хочешь продать его? — спросил он. — Я бы не хотел давить на тебя, если ты еще не решил.

— Что вы, Карл, мне оно не нужно. Я не охотник.

— Отец никогда не брал тебя на охоту в детстве? — удивленно поинтересовался Карл.

— Нет, — ответил я. — Я даже ни разу не стрелял из ружья.

— Ни разу?

Я покачал головой.

Карл несколько секунд смотрел на меня молча. Он стоял посередине моего кабинета, в руках Карл держал шляпу. На мгновение мне показалось, что он хочет вернуться и снова сесть напротив меня.

— Но ты же знаешь, как стрелять, да?

Я насторожился. Голос шерифа вдруг изменился. Последний вопрос он задал уже более официальным тоном. Это был не простой вопрос, не попытка поддержать разговор, Карл спрашивал это, потому что хотел знать ответ.

— Наверное, могу предположить, — сказал я.

Шериф кивнул и некоторое время стоял молча, как будто ждал, что я скажу что-нибудь еще. Я отвел от него глаза и посмотрел на стол и на свои руки. Пальцы на руках побледнели и стали серого цвета. Я сжал руки в кулак.

— Ты хорошо знал Сонни? — вдруг спросил шериф.

Я взглянул на Карла. Сердце быстро забилось у меня в груди.

— Сонни Меджора? — переспросил я.

Шериф кивнул.

— Нет, не очень. Я просто знал, кто он, а он знал, кто я. Вот и все.

— Знакомые.

— Да, — согласился я. — Мы здоровались, когда случайно встречались на улице, но никогда не останавливались, чтобы поговорить.

Карл подумал, потом надел шляпу и уже хотел было уйти.

— А что? — поинтересовался я.

Он пожал плечами и улыбнулся.

— Просто интересно.

Я поверил ему. Это, скорее всего, действительно было любопытство, а не подозрительность. Думаю, даже при его отношении ко мне, ему не приходило в голову, что я мог убить Джекоба, Сонни и Нэнси. Луи намного лучше меня подходил на роль убийцы. Возможно, Карл и чувствовал, что в этой истории есть какие-то темные пятна, но он точно не мог понять, что именно могло показаться странным. Он не расследовал, он скорее просто пытался восстановить картину происшествия, собирая ее, как пазл. Я знал это и понимал, что шериф не опасен. Тем не менее наш разговор немного расстроил меня. После того как Карл ушел, я пару раз мысленно прокрутил в памяти свои ответы и проанализировал, не допустил ли я каких-либо ошибок или неточностей, которые могли бы натолкнуть шерифа на мысль о моей причастности к делу. Но, к счастью, в своих словах я не нашел ничего подозрительного. Меня только пугал мой страх, который я испытывал каждый раз, когда разговор касался преступления. Мне казалось, что в эти минуты вокруг меня появляется какая-то аура страха и неуверенности. С этим надо было бороться.

Когда я приехал домой, я рассказал Саре о том, что шериф покупает у нас ружье, но о его вопросах я говорить не стал.

В следующую ночь после того, как Карл заходил ко мне на работу, Аманда долго не давала нам с Сарой уснуть. Мы даже взяли ее на свою кровать. Сара обнимала дочку, а я постоянно заводил мишку Джекоба. Когда малышка, наконец, заснула, было уже далеко за полночь. Некоторое время мы с Сарой сидели на кровати и боялись пошевелиться и разбудить Аманду. Под одеялом мы касались друг друга ногами.

— Хэнк? — шепотом позвала она.

— Что?

— А ты бы смог убить меня из-за денег? — спросила Сара, как бы шутя, но в ее голосе я почувствовал серьезные нотки.

— Я убил их не из-за денег, — ответил я.

Я почувствовал, что Сара посмотрела на меня сквозь темноту.

— Я сделал это, чтобы нас не поймали, чтобы защитить нас.

Аманда вздохнула, и Сара слегка покачала ее.

— Тогда смог бы ты убить меня, чтобы избежать наказания? — шепотом поинтересовалась она уже серьезно.

— Конечно нет, — ответил я, лег на спину, и отвернулся от Сары, пытаясь показать этим, что не настроен продолжать этот разговор.

— А что, если бы ты знал, что я могу предать тебя?

— Ты не можешь меня предать.

— Ну, предположи. Например, меня замучила совесть и я захотела во всем признаться.

Я помолчал несколько секунд, потом повернулся и посмотрел на жену.

— Что ты сказала? О чем ты?

— Успокойся. Я всего лишь предположила.

Я ничего не ответил.

— Ты сядешь в тюрьму, — добавила она.

— Я убил их только ради тебя, Сара. Ради тебя и Аманды.

Сара повернулась на бок и отодвинула свою ногу от моей.

— Раньше ты говорил, что убил Педерсона ради Джекоба.

Я немного подумал над ее словами. А ведь Сара была права, но я никак не хотел признавать это и пытался придумать, как можно выкрутиться из этой ситуации.

— Я бы никогда не поднял на тебя руку. Если бы ты захотела признаться, я бы сел в тюрьму. У меня, кроме вас с Амандой, никого больше нет. Вы для меня все.

Я потянулся, чтобы дотронуться до Сары, но случайно задел дочь. Малышка проснулась и заплакала.

— Ччч, — прошептала Сара. Мы застыли и слушали, как Аманда постепенно успокаивается и снова засыпает.

— Хочешь сказать, что ты знал, что можешь убить Джекоба до того, как сделал это? — шепотом спросила Сара.

— Это разные вещи. Ты же знаешь.

— Разные?

— Я доверяю тебе. А ему я не доверял, — ответил я и задумался. Должно быть, мои слова прозвучали жестоко. Но я подумал, что ничего больше объяснять не стоит.

— Ты сама понимаешь, о чем я, — шепотом добавил я и замолчал.

Я увидел, что Сара кивнула мне в ответ. Через пару минут она встала, взяла Аманду и перенесла ее в кроватку. Когда Сара вернулась, она легла под одеяло и прижалась ко мне. Я чувствовал ее дыхание у своей шеи.

Через несколько минут молчания я спросил:

— А ты бы смогла убить меня?

— О, Хэнк, — чуть не вскрикнула Сара, — я вообще никогда не смогла бы никого убить, а тем более тебя.

В гараже завыл Мери Бет. «Призрак Джекоба», — подумал я.

Сара подняла голову и поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи, — нежно прошептала она.

— Спокойной ночи.

В среду вечером, вернувшись домой, я увидел на кухонном столе три газетные вырезки из «Блейда». Первая была датирована 28 ноября 1987 года. Ее заголовок звучал так:

Беспощадные злодеи убивают шестерых человек, похищают наследницу и требуют за нее огромный выкуп

В этой статье рассказывалась история Эллис Макмартин, семнадцатилетней дочери миллионера Бирона Макмартина из Детройта. Вечером 27 ноября Алиса была похищена из поместья отца в Блумфилдхилсе, штат Мичиган. Похитители были одеты в полицейскую форму, у них были значки, служебные револьверы и дубинки. Они ворвались в дом около восьми часов вечера. Видеокамеры, установленные по всему дому в целях безопасности, запечатлели, как дерзкие преступники убили шестерых жителей дома — четверых охранников, служанку и шофера. Они поставили бедняг лицами к стене и расстреляли их.

Когда около десяти часов вечера Макмартин и его жена вернулись домой с официального визита, они обнаружили в коридоре шесть трупов, а затем поняли, что их дочь пропала.

В статье сообщалось, что преступники в обмен на девушку требуют 4,8 миллиона долларов новыми купюрами.

Вторая статья называлась:

Тело наследницы найдено и опознано

Отец потерял единственную дочь. Выкуп

Статья была подписана «Сандаски, 8 декабря». В этой статье рассказывалось о том, как три дня назад тело Эллис Макмартин, закованное в наручники, случайно выловил рыбак на озере Эри. По заключению медицинской экспертизы тело девушки пролежало в воде довольно долго и уже начало разлагаться. ФБР даже потребовались дополнительные экспертизы, чтобы точно установить личность погибшей. В озеро Алису бросили уже мертвой, предварительно убив ее выстрелом в голову. Это произошло примерно через сутки после похищения.

В статье сообщалось, что отец девочки выплатил выкуп, как только сотрудники ФБР пообещали ему помочь поймать похитителей.

Третья статья была озаглавлена:

Сотрудники ФБР установили личности похитителей Эллис Макмартин

Детройт, 14 декабря. С помощью кассеты с записью похищения Эллис Макмартин, дочери миллионера и бывшего предпринимателя Бирона Макмартина, на которой было заснято убийство шестерых человек, агентам ФБР удалось установить личности двух подозреваемых и начать охоту за ними.

Эти двое — Стивен Боровски, 26 лет и Вернон Боровски, 35 лет, братья из города Флинта, штат Мичиган.

Агенты ФБР выяснили, что когда-то похитители работали на мистера Макмартина. Полицейским пришлось проштудировать тысячи анкет, чтобы найти тех, чьи фотографии были похожи на снимки с записи похищения. Так была вычислена анкета Боровски-младшего. Оказалось, что летом 1984 года он работал у Макмартина садовником.

Вернона Боровски, старшего из братьев, удалось опознать после допроса Джорджины и Сайреса Боровски, родителей Вернона и Стивена. Весь ноябрь подозреваемые жили с родителями во Флинте. Сайрес Боровски ответил на звонок журналистов издательства «Блейд» и сообщил, что не видел сыновей с 27 ноября, то есть со дня, когда было совершено похищение.

Вернона досрочно освободили из тюрьмы в 1986 году после семи лет, проведенных за решеткой, вместо двадцати пяти, на которые его осудили в 1979 году за убийство соседа в ссоре по поводу продажи машины. Ознакомившись с биографиями братьев, сотрудники ФБР, занимающиеся расследованием дела, пришли к выводу, что братья и есть похитители дочери миллионера. «Мы установили их личности, — заявил представитель ФБР, — и теперь мы их обязательно поймаем. Это лишь вопрос времени. Они могут убежать куда угодно, но рано или поздно мы схватим их».

Статья заканчивалась цитированием слов этого же сотрудника ФБР, который говорил о характере преступления, совершенного братьями: «Они действовали хладнокровно и расчетливо. Совершенно ясно, что преступники заранее тщательно спланировали преступление. Они убивали не из страха или паники. Просмотрев запись, вы можете убедиться, насколько они спокойны. Они знали, что, когда и как им надо это делать. — Тейл предположил, что братья убили шестерых человек потому, что те могли узнать Стивена. — К счастью, они совершенно забыли про видеокамеры», — такими словами Тейл завершил свою речь.

Прочитав третью заметку, я вновь вернулся к первой и перечитал ее. Потом я еще раз перечитал вторую и третью. В последней вырезке было еще три фотографии. Одна из них — фото Стивена Боровски, которую, видимо, взяли из его личного дела. У него были темные волосы и тонкие губы. Сам он, судя по фото, был небольшого роста.

На второй фотографии Вернон. Этот снимок сделали в тюрьме. У Вернона на фотографии была борода. Мужчина оказался напряжен, сосредоточен и так плотно сжимал губы, будто испытывал боль. Вернон был намного крупнее Стивена. По фотографиям я бы ни за что не догадался, что они братья.

На третьем снимке была запечатлена не очень приятная сцена — Стивен стоял над сидевшим на коленях человеком и держал его голову рукой.

Я оглянулся и осмотрел кухню. На плите стояла кастрюля, в ней что-то варилось. Судя по запаху, это было мясо. Сара находилась наверху с малышкой. Я слышал ее голос. Кажется, она что-то читала дочери. Кроме газет на столе лежало ее вязание.

Я снова перечитал статьи. Дочитав до конца, я пошел наверх.

Оказалось, что Сара была в ванной. Она купала Аманду. Когда я вошел, жена взглянула на меня и сразу же заметила газетные вырезки у меня в руках. Мне показалось, что она была довольна тем, что я сам заметил статьи. Сара улыбнулась.

В ванной было влажно и душно. Я закрыл за собой дверь, сел на крышку унитаза и ослабил галстук.

Аманда лежала в ванной в теплой воде и улыбалась. Сара поддерживала малышку обеими руками и рассказывала ей какую-то сказку. Как только я вошел, она замолчала. Через пару секунд она продолжила свой рассказ:

— Королева очень злилась. Она кричала на весь бальный зал и недовольно смотрела по сторонам. Король бежал за ней, а за ним — вся его свита. «Дорогая, — кричал он, — прости меня!» Королева выбежала на улицу, и он последовал за ней. «Дорогая! Дорогая!» — кричал он, но королевы уже не было видно. Король послал своих слуг искать любимую, но королева будто сквозь землю провалилась.

Аманда смеялась. Она стукнула одной ручкой по воде, от нее разлетелись брызги. Аманде это очень понравилось. Потом она толкнула Сару ножкой в грудь. Сара тоже засмеялась.

Честно говоря, я не понял, закончилась сказка или нет. Чтобы убедиться, что я не перебиваю Сару, прежде чем заговорить, я некоторое время подождал.

При такой влажности вырезки запахли чем-то химическим.

Сара играла с Амандой, поднимала и опускала ее в воду. Они обе раскраснелись, Сара даже намочила кончики волос.

— Ты нашла это в библиотеке? — поинтересовался я.

Сара кивнула.

— Похоже, что это про наши деньги, да?

Сара снова кивнула и наклонилась поцеловать Аманду.

— Ты никого не узнал на фото? Наверное, в самолете был один из них.

Я посмотрел на фотографии еще раз:

— Не знаю. Лицо пилота обклевали птицы.

— Но как бы то ни было, здесь точно говорится о наших деньгах.

— Если в самолете был кто-то из них, то, скорее всего, это тот, что моложе. Он маленький, — сказал я и показал фото Саре.

Сара даже не взглянула в мою сторону. Она смотрела на Аманду.

— Прямо судьба, что они братья, да?

— В смысле?

— Ну они, ты и Джекоб.

Я начал было думать о словах Сары, но моментально взял себя в руки и остановился. Я не хотел даже думать об этом и положил фотографии на край раковины.

— Как ты их нашла? — спросил я.

Сара потянулась и включила душ. Аманда лежала очень спокойно и слушала шум воды.

— Я просто просмотрела газеты. Со дня, когда вы нашли самолет, и раньше. Долго искать не пришлось. Эти статьи были на первых страницах. Я перечитывала эти заметки столько раз, что уже, по-моему, выучила их наизусть.

— Я тоже.

— Но это всего лишь статьи в газете, ничего серьезного.

— Но это многое меняет, да?

— Как это? — спросила Сара и внимательно посмотрела на меня.

— Помнишь, мы оставили деньги, потому что думали, что они никому не принадлежат и никто их не ищет.

— И?

— А теперь мы знаем, кто их ищет. Теперь мы не можем отрицать то, что это воровство.

Сара встала и удивленно посмотрела на меня.

— Хэнк, это и раньше было воровством. Просто сначала мы не знали, у кого воруем, а теперь знаем. По-моему, это никак не меняет дело.

Конечно, она была права.

— По-моему, даже хорошо, что мы знаем, откуда эти деньги, — продолжала Сара. — А то я уже начала было волноваться, что они могут быть мечеными или поддельными, тогда бы мы не смогли их потратить. А теперь мы можем быть уверенными, что все в порядке.

— Они могут быть мечеными, — заметил я. У меня сжалось сердце от одной мысли, что я мог убить людей за мешок нарезанной бумаги. Тогда все усилия были бы напрасны.

Сара махнула рукой:

— Нет, точно нет. Похитители требовали чистые деньги. В статье об этом написано.

— Может, поэтому они и убили девушку. Может, они забрали выкуп и поняли, что…

— Нет, — перебила меня Сара. — В статье сказано, что они сразу убили ее. Они застрелили ее до того, как получили деньги.

— Может, мы можем как-то проверить деньги? В ультрафиолете, например?

— Нет, Хэнк, это лишнее. Родители девушки не стали бы так рисковать и подсовывать некачественные деньги.

— Но мне кажется…

— Хэнк, успокойся. Ты мне доверяешь? Поверь, деньги немеченые.

Я ничего не ответил.

— Ты просто уже ищешь, к чему придраться, — добавила Сара.

— После этих статей мне так и хочется вернуться к самолету и посмотреть, один ли из братьев там или нет, — сказал я.

— А у него был бумажник?

— Я не проверил.

— Хэнк, послушай, возвращаться туда глупо. Это риск.

Я покачал головой.

— Я не собираюсь возвращаться, — сказал я.

Сара подняла Аманду из воды.

— Подай полотенце, — попросила она.

Я встал, снял полотенце с крючка и взял Аманду у Сары. Я укутал малышку в полотенце, снова сел на унитаз и положил дочь на колени. Она сразу же заплакала.

— Что меня пугает, — сказал я, глядя на Сару, которая вытиралась, — так это то, что кто-то кроме нас знает о деньгах. И этот кто-то — преступник.

— Хэнк, он напуган. Он знает, что полиция установила его личность.

— Да, но сотрудники ФБР говорят, что точно поймают его. Когда это случится, он обязательно расскажет им о брате, пропавшем самолете и деньгах.

— И что?

— Сара, ну все же ясно. Полицейским ничего не будет стоить связать все воедино. Карл знает, что мы слышали шум двигателя самолета у парка. Он знает, что Джекоб, Луи, Сонни и Нэнси убиты. Если самолет найдут, то полицейские будут знать, что на борту должны быть четыре миллиона долларов… — Я на секунду замолчал. Собственные слова заставили меня содрогнуться от страха. Я показал на вырезки и фото на них, которые лежали на раковине: — Как они забыли про скрытую камеру, так и мы могли упустить что-нибудь.

Сара вытерла волосы и бросила полотенце в корзину с грязным бельем. Ее халат висел на крючке, на двери. Она надела халат и взяла у меня Аманду.

— Все эти связи кажутся очевидными только нам, потому что мы все знаем. Больше никто ничего понять не может и не сможет.

Малышка сразу же успокоилась на руках матери.

Я встал. В ванной было очень жарко. Я снял куртку и повесил ее себе на руку. Рубашка уже была мокрой от пота и прилипла к спине.

— А что, если Джекоб, Луи или Нэнси оставили что-нибудь после себя, что-нибудь вроде дневника, например. Или если кто-то из них рассказал о деньгах кому-нибудь, и мы…

— Хэнк, все хорошо, мы в безопасности, — сказала Сара. — Перестань придумывать разную ерунду. Вообще поменьше думай по этому поводу.

Заметив это, Сара подошла ко мне и обняла одной рукой. В другой она держала Аманду. Жена прислонилась лицом к моей щеке. От нее пахло чистотой, влагой и свежестью.

— Лучше подумай о том, как ты выглядишь со стороны. Все считают тебя обычным, милым, веселым и положительным парнем. Никто никогда в жизни даже не подумает о том, что ты можешь быть каким-то образом причастен к тому, что мы совершили.

В субботу, двенадцатого марта, у Сары был день рождения. Я хотел, чтобы этот день Сара запомнила надолго, чтобы он стал каким-то особенным и неповторимым, потому что, во-первых, ей исполнялось тридцать лет, во-вторых, она родила Аманду, а в-третьих, у нас были деньги. Так что я накупил жене кучу разных подарков, которые раньше не мог себе позволить.

Первым подарком была квартира во Флориде. Еще в феврале я увидел объявление в газете о том, что на аукцион будет выставлено то, что государству удалось получить с разгрома банды, занимающейся продажей наркотиков. Список вещей, выставленных на аукцион, был очень разнообразным. Там были лодки, машины, аэропланы, мотоциклы, дома, квартиры, драгоценности и даже лошадиная ферма. Все это продавалось примерно за десять процентов от настоящей цены. Вернее, такой была начальная ставка. Аукцион проводился в предыдущую субботу, пятого марта, в Толедо. Я сказал Саре, что еду на работу, а сам около девяти часов утра поехал в город.

Я приехал по адресу, указанному в объявлении. Аукцион проводился в небольшом складском помещении. Вокруг небольшой деревянной сцены стояли стулья.

Самих предметов продажи в помещении не было. Здесь находились только их фотографии и длинные описания, собранные в один большой каталог.

Когда я приехал, в зале собралось уже примерно человек сорок. На аукционе присутствовали только мужчины. Еще, наверное, столько же посетителей приехало уже после меня.

Начало аукциона задерживалось, я просидел около получаса, просто рассматривая каталог. Сначала мне очень понравилось одно украшение, но когда я пролистал следующие страницы, я нашел прекрасную квартиру в доме на берегу океана во Флориде. В каталоге размешались фотографии квартиры и дома, в котором она находилась. В квартире было три спальни, обычная ванная и джакузи. Дом был белым с красной черепичной крышей.

Квартира была шикарная, и я сразу решил, что куплю ее для Сары.

Она стоила 335 тысяч долларов. Но на аукционе ее стартовая цена составила всего 15 тысяч. У нас с Сарой было чуть больше 35 тысяч в банке в Ашенвилле. Эти деньги мы копили на переезд в Форт Оттова. Но сейчас я почему-то совершенно спонтанно решил, что могу потратить 30 тысяч. Я подумал, что даже если нам все же придется уничтожить деньги, то я смогу продать эту квартиру и даже выиграю с этой сделки дополнительные проценты.

Я присутствовал на аукционе впервые. Поэтому, когда все началось, я некоторое время лишь сидел и наблюдал за тем, как ведут себя люди, и пытался понять, как и что надо делать. Оказалось все довольно просто. Надо было просто поднимать руку и предлагать свою цену, когда речь шла о вещи, которую надо было купить. После того как кто-нибудь объявлял самую высокую цену, вещь считалась проданной. Женщина, которая помогала аукционисту, заносила все данные о продажах в специальный список.

В розыгрыше квартиры кроме меня участвовало еще трое мужчин. Цена росла довольно быстро, и когда она начала приближаться к 30 тысячам, я уже начал нервничать. Но как раз в этот момент мои конкуренты опустили руки, и я выкупил квартиру за 31 тысячу долларов.

Женщина-секретарь записала мое имя. Она была молода и довольно симпатична. У нее было худое лицо и короткие черные волосы. Когда я подошел к ней, чтобы зарегистрировать покупку, она быстро объяснила мне, что надо делать.

Секретарь выдала мне карточку, на которой был написан адрес, куда я в течение недели должен привезти деньги. После того как я внесу деньги, им потребуется десять рабочих дней, чтобы оформить все бумаги. После этого я должен буду снова приехать по адресу, указанному в карточке, и получить все документы и ключи от квартиры.

Как только девушка объяснила мне всю процедуру получения документов, я заполнил специальную анкету, где указал свое имя, адрес и телефон.

Затем я вернулся на свое место и попытался справиться с нахлынувшими эмоциями. Мысль о том, что я только что потратил 31 тысячу долларов, почти все наши сбережения, была не очень приятна. Но потом я подумал о том, сколько денег у меня лежит под кроватью. И, конечно, сумма, которую я только что потратил, сразу же показалась мне абсолютно незначительной. Чем дольше я сидел на аукционе, тем больше думал о том, что я миллионер. И не просто миллионер — у меня было целых четыре миллиона. Я подумал, что надо уже начинать соответствовать этой роли. Первое, что мне пришло в голову, было то, что надо будет купить трость, чтобы выглядеть как настоящий миллионер и истинный джентльмен.

Посидев еще немного, я, довольный своей покупкой, пошел к выходу. Моим вторым подарком Саре был рояль. Я знал, что она с детства мечтала о собственном рояле. Сара не умела играть, но для нее этот музыкальный инструмент, наверное, был олицетворением богатой жизни и высокого статуса в обществе. А так как теперь этот уровень жизни был нам почти доступен, я решил наконец-то осуществить детскую мечту Сары.

Я ездил по музыкальным магазинам, выбирал рояль и удивлялся, как дорого он стоит. Я раньше даже не задумывался о том, сколько может стоить этот музыкальный инструмент, и теперь, когда узнал, был очень удивлен. Я долго выбирал, пока не нашел немного уцененный рояль. Дело в том, что на его крышке был маленький дефект лака. Этот рояль стоил мне 2 400 долларов.

Рояль доставили утром двенадцатого числа. Сара была на работе.

Трое мужчин с трудом занесли тяжелый инструмент в дом. Я попросил поставить его в гостиной. Честно говоря, он совершенно не вписывался в интерьер комнаты и казался ужасно огромным и каким-то нелепым. Тем не менее я был доволен, потому что знал, что Сара всегда мечтала о таком подарке и он ей обязательно понравится. Кроме того, в нашем новом доме рояль определенно будет смотреться гораздо лучше.

С аукциона я взял фото новой квартиры. Немного подумав, я положил их на рояль. Теперь все было готово, я сел в кресло и стал ждать возвращения Сары.

Мне показалось, что рояль произвел на Сару большее впечатление, чем квартира. Наверное, потому, что рояль уже стоял в комнате, его можно было потрогать, он был абсолютно материален, а квартира была еще только в виде фотографий.

— О, Хэнк! — воскликнула Сара, как только увидела инструмент, — какая же я счастливая!

Сара подошла к роялю и сыграла единственную песенку, которую она знала. Потом она открыла крышку и посмотрела на струны. Затем понажимала педали и попробовала наиграть «Frère Jacques» для Аманды, но у нее, к сожалению, не получилось. Она ошибалась почти на каждой ноте, и Аманда заплакала.

Уже поздним вечером, после того, как все подарки были вручены, после праздничного ужина, который я, кстати, сам приготовил (я пожарил курицу, сделал пюре и приправил все зеленым горошком), и после двух бутылок вина, мы с Сарой занялись любовью прямо на рояле.

Это была идея Сары. Я волновался, что под нашим весом он может сломаться или потрескаться, но Сара быстро сбросила с себя всю одежду, запрыгнула на крышку рояля, широко раздвинула ноги, улыбнулась и сказала:

— Ну же, давай.

Мы оба были слегка пьяны.

Я разделся и осторожно, прислушиваясь к каждому скрипу инструмента, забрался наверх.

Должен признать, это был очень запоминающийся эксперимент. Наши стоны повторяло эхо, струны вибрировали и издавали тихий приятный звук.

— Это начало нашей новой жизни, — прошептала Сара, когда все было в самом разгаре. У нее был глубокий, страстный голос. Слова постепенно перешли в стон.

Я кивнул в ответ и поустойчивее уперся коленом в крышку рояля. На секунду мне показалось, что в комнате стонало абсолютно все… рояль покачивался в такт нашим разгоряченным телам.

После того как все закончилось, Сара принесла жидкость для уборки мебели и стерла с инструмента следы пота.

В понедельник в перерыве на обед я зашел на кладбище. Я навестил все могилы — Джекоба, родителей, Педерсона, Луи, Нэнси и Сонни.

День выдался очень облачным и мрачным. Небо было низким и серым. Все казалось каким-то пустынным и бесцветным. За кладбищем до самого горизонта тянулось поле, оно было похоже на бескрайнее серое море.

На могиле Педерсона лежали цветы — желтые и красные хризантемы. Это были, пожалуй, единственные всплески цвета в этом мрачном царстве.

В храме играли на органе. На кладбище мелодия была едва слышна.

Снега не было с предыдущих похорон. Последний раз на землю упали несколько снежинок, когда хоронили Джекоба. Его могила до сих пор выглядела свежей… черная земля выделялась на фоне серого снега.

Когда я был маленьким, я почему-то представлял себе смерть в виде лужи. По-моему, она выглядела точно как лужа, только была немного темнее и глубже, чем обычные лужи. Так вот, когда человек попадал в эту лужу, она обвивала его своими водянистыми руками и утаскивала в свои недра. Честно говоря, я даже не знал, откуда я взял этот образ, но надо сказать, что я был уверен в своей теории довольно долго, лет до десяти или одиннадцати. Может быть, мне когда-то рассказала о чем-то подобном мама, может быть, это она так описала мне смерть. Если это было так, — то Джекоб, должно быть, представлял смерть так же, как и я.

Свежие могилы выглядели как те лужи из моего детского воображения.

Прежде чем уйти, я немного задержался у могил родителей, к которым присоединилась могила Джекоба. Теперь на купленном отцом участке осталось одно место… для меня. Пока я смотрел на это пустующее место, у меня появилось какое-то приятное ощущение. Я подумал, что если я не умру в течение ближайших месяцев, то это место никогда не будет никем занято. Я умру в сотнях километров отсюда. У меня все будет другое… даже имя. От этой мысли я почувствовал себя очень счастливым. Пожалуй, это было лучшее ощущение, которое я испытал с момента, когда выстрелил в последний раз. Впервые за долгое время я ощущал себя уверенно. Наконец-то мне начало казаться, что мы получили то, за что так дорого заплатили. Теперь у нас был шанс убежать от судьбы. Вот, например, я стоял у могилы, в которой мне было суждено быть похороненным, и я знал, что этого никогда не будет, я ведь уеду далеко-далеко и смогу убежать от судьбы. У меня теперь появилась возможность заново построить свою жизнь, начать все сначала, пойти по своему собственному пути… самому создать свою судьбу.

В четверг вечером, когда я вернулся домой с работы, я застал Сару на кухне. Она плакала.

Я даже сначала не понял, правда ли она плачет, или мне это просто показалось. Сара стояла у раковины и мыла посуду. Когда я вошел, она даже не взглянула на меня. Жена вела себя так, будто злилась на меня. Чтобы выяснить, что произошло, я, не раздеваясь, прошел на кухню и сел за стол. Я спросил Сару, как прошел ее день. На все вопросы Сара либо кивала, либо говорила: «Угу». Она так ни разу и не посмотрела в мою сторону. Она стояла у раковины, опустив голову, и с усердием мыла посуду.

— Ты в порядке? — спросил я наконец.

Она, не оборачиваясь, кивнула. Потом ее плечи вздрогнули, и Сара уронила тарелку, которую мыла.

— Сара? — позвал я.

Она не ответила. Я встал и подошел к ней. Когда я дотронулся до ее плеча, Сара вдруг замерла, как будто испугалась меня.

— Что такое? — спросил я и наклонился ближе. Жена была вся в слезах.

Сара очень редко плакала. Я вообще видел ее в таком состоянии всего несколько раз. Я знал, что Сара может заплакать, только когда случается что-то по-настоящему страшное. Поэтому первое, что я почувствовал, когда увидел ее слезы, была паника. Я подумал о том, что что-то случилось с ребенком.

— Где Аманда? — спросил я.

Сара снова принялась мыть тарелки. Она отвернулась от меня, всхлипнула и сказала:

— Наверху.

— С ней все в порядке?

Сара кивнула:

— Да. Она спит.

Я наклонился и выключил воду. На кухне вдруг стало совсем тихо.

— Что произошло? — поинтересовался я и обнял Сару. Она несколько мгновений постояла не двигаясь, потом вдруг уронила руки на край раковины и начала, рыдая, падать на меня. Я обнял ее двумя руками и прижал к себе.

Около минуты она рыдала. Потом собралась с силами и прошептала:

— Все нормально, нормально…

Сара немного успокоилась. Я подвел ее к столу и усадил на стул.

— Я больше не могу работать в библиотеке, — произнесла она.

— Тебя что, увольняют? — спросил я, хотя, честно говоря, сам не мог представить, что Сару могут уволить из библиотеки.

Она покачала головой:

— Меня попросили больше не приносить Аманду. Люди начали жаловаться на ее плач. И мне сказали, что я могу вернуться на работу, когда Аманда подрастет.

Сара вытерла лицо.

Я наклонился и взял ее за руку.

— Но тебе же пока не так необходима работа.

— Я знаю, просто…

— У нас достаточно денег и без твоей зарплаты, — заметил я, улыбнувшись.

— Я знаю.

— Так что из-за этого вообще не стоит переживать, а тем более плакать.

— О, Хэнк! Я плачу не из-за этого.

Я удивленно посмотрел на нее:

— А из-за чего?

Сара всхлипнула, снова вытерла лицо рукой и закрыла глаза.

— Все сложно. У меня несколько причин.

— Это из-за того, что мы сделали?

Наверное, у меня был очень напуганный голос, потому что Сара моментально открыла глаза, когда услышала мой вопрос. Она внимательно посмотрела на меня, потом покачала головой:

— Нет. Я просто устала.

Наступила оттепель.

В воскресенье утром температура поднялась сразу на несколько градусов. Все начало таять. По небу плыли большие белые облака. Дул теплый южный ветер. В воздухе запахло весной.

Днем стало еще теплее. Столбик термометра быстро поднимался все выше и выше. Снег таял все быстрее. Из-под снега показалась земля. Темные пятна резко выделялись на фоне белого, точнее, уже серого снега. А вечером, когда я вышел на улицу, чтобы отвязать Мери Бет и отвести его на ночь в гараж, я увидел, что бедный пес сидит в луже грязи.

В ту ночь я никак не мог заснуть. Капель шумела за окном. Дом скрипел. Мне постоянно казалось, что в воздухе происходит какое-то движение… это движение было повсюду.

Я лежал в кровати и пытался расслабиться. Что только я не делал: пытался расслабить мышцы и глубоко дышал, но каждый раз, когда я закрывал глаза, воображение сразу же рисовало мне самолет. Он лежал на пузе в лесу… снег постепенно стаивал, обнажая металл; солнце отражалось от гладкой блестящей поверхности металлической обшивки самолета…

Я ждал… ждал, когда же самолет наконец-то обнаружат.

В среду со мной произошел странный случай. Я сидел в кабинете за столом, разбирал счета и вдруг ясно услышал в коридоре голос Джекоба.

Конечно, это был не его голос, и я прекрасно это знал. Но тембр этого голоса и его интонация были настолько знакомы, что я не удержался, чтобы не встать с места, не подойти к двери и не выглянуть в коридор.

Там стоял какой-то полный мужчина. Я никогда его раньше не видел. Это был обычный покупатель.

Он не был похож на Джекоба. Мужчина был уже пожилым, лысым, с густыми усами. Он довольно много жестикулировал, эти жесты не были мне знакомы. Постепенно, пока я смотрел на этого человека, иллюзия того, что его голос походил на голос брата, исчезла. Но когда я закрыл глаза, мне снова померещилось, что говорит Джекоб. Я стоял в дверях с закрытыми глазами и прислушивался, пытаясь сконцентрироваться на голосе. Мне вдруг стало невыносимо грустно. Я ощутил, что это сильнее меня. Это чувство имело на меня даже физическое воздействие, и я наклонился вперед, как будто меня кто-то ударил в живот.

— Мистер Митчелл? — услышал я.

Я открыл глаза и выпрямился. Черил стояла за кассой и внимательно смотрела на меня. Кажется, она была немного напугана моим странным поведением. Полный мужчина, который стоял посередине коридора, поднял правую руку и дотронулся до своих усов.

— Вы в порядке? — спросила Черил. Ее голос задрожал, и она будто уже собиралась бежать ко мне на помощь.

Я попытался быстро вспомнить, что произошло в последние несколько минут, может, я кашлянул, простонал что-то или слишком громко вздохнул, если Черил так испугалась. Но вспомнить мне ничего не удалось.

— Да, я в порядке, — ответил я и улыбнулся толстяку. Он кивнул мне в ответ.

Я вернулся в кабинет и закрыл дверь.

В тот вечер я прочитал в газете статью о мошенниках. Они провернули свое дело так удачно, что содрали миллионы долларов с ничего не подозревающих вкладчиков.

Суть мошеннической операции заключалась в том, что в газету было помещено объявление о распродаже вещей, вырученных от разгрома организаций, занимающихся продажей наркотиков. Условия аукциона были действительно очень выгодными и очень многие решили принять в нем участие. Так как объявление было дано в официальной государственной газете, никому и в голову не пришло, что эту компанию никто не проверял и что эти люди могут оказаться мошенниками. Далее схема работы мошенников была крайне проста. На аукционе они предоставляли покупателям каталоги товаров. Жертвы, выбрав товар, оставляли номера своих банковских счетов, кстати говоря, считая, что покупают товар по цене, составляющей десять процентов от настоящей его стоимости. Потом им говорили, что оформление бумаг займет около двух недель. Вскоре покупатели обнаруживали, что с их счетов исчезли все деньги. Собрав деньги, грабители тут же исчезали, оставляя незадачливых аукционеров с каталогами липовых товаров. Таким образом было проведено несколько аукционов.

Как ни странно, я воспринял эту новость довольно спокойно. Деньги с моего счета исчезли примерно день назад. Честно говоря, все это показалось мне настолько ужасным, чтобы быть правдой. Все не могло произойти так тихо и незаметно для меня. Я как будто погрузился в какой-то сон. Я понимал, что случилось что-то крайне неприятное, но почему-то практически никак не реагировал на эту новость. Чтобы я сделал хоть что-то, мне нужен был какой-то толчок, меня должен был кто-нибудь разбудить ночным звонком, резким ударом в грудь, чем угодно.

Вскоре я вспомнил о деньгах, которые лежали у меня под кроватью. Я же мог спокойно взять оттуда 31 тысячу долларов, и справедливость будет восстановлена. Эта мысль совершенно меня успокоила.

Я подумал о том, что есть люди, еще хуже меня. Они ездят по стране и обирают до нитки ни в чем не повинных людей. В таком свете мои поступки показались мне не такими уж и страшными. Мне стало немного легче думать о своих грехах, сравнивая их с чужими, на мой взгляд, еще более тяжкими.

Конечно, несмотря на мое внешнее спокойствие, где-то в глубине души я испытал и страх. Да, это было довольно странное ощущение — смесь страха и одновременно спокойствия. Мысль о том, что у меня под кроватью были деньги, придавала мне уверенности и спокойствия. Мысль о том, что их, возможно, еще придется сжечь, я быстро отогнал в сторону и даже не думал об этом. Теперь мы бы ни за что не избавились от денег, и это совершенно не зависело от того, что могло еще произойти. Все дело в том, что кроме этих денег теперь у нас ничего не было, и я понимал, что за них мы будем бороться до конца, что бы ни случилось. Но эта мысль и напугала меня… я задумался, а вдруг мы все же лишимся денег… и тогда все надежды, вся жизнь просто рухнет. Я подумал о том, насколько хрупкий был баланс, насколько тоненькой была ниточка, на которой висела моя судьба и судьба моей семьи.

Когда я дочитал статью, я вырвал этот лист из газеты, скомкал его и выбросил в мусорное ведро. Я не хотел, чтобы Сара узнала об этом раньше, чем мы уедем и будем в безопасности.

Вечером, когда я отвязывал Мери Бет и собирался отвести его в гараж, я заметил, что залысины у ошейника, которые я уже замечал и раньше, уже превратились в открытые раны. Они кровоточили и гноились.

Мне стало жаль пса. Я сел перед ним на колени прямо на мокрую землю и попытался ослабить его ошейник, чтобы он не натирал шею так сильно. Но как только я дотронулся до ошейника, Мери Бет быстро мотнул головой и укусил меня за руку. Все случилось настолько быстро и неожиданно, что я даже не успел среагировать, чтобы избежать укуса.

Когда я отскочил от собаки, было уже поздно. Меня никогда раньше не кусали животные. И я даже не знал, что теперь делать. Сначала я подумал, что надо шлепнуть Мери Бет и уйти домой, оставив его ночевать на улице. Но потом я передумал. Честно говоря, я даже не злился на пса. Я почему-то подумал, что его поведение в некотором смысле естественно и рано или поздно это должно было случиться.

Я осторожно осмотрел запястье. Было уже темно, и я уже ничего не видел. Но по ощущениям мне показалось, что Мери Бет даже не прокусил кожу. Скорее всего, пес просто прикусил руку и не сжал челюсти до конца.

Я посмотрел на Мери Бет. Он лежал на земле и лизал лапы. Я понимал, что с ним надо что-то делать. Пес выглядел очень больным и несчастным, как животное, запертое в клетке зоопарка. Бедняга целый день проводил на привязи.

На крыльце зажегся свет, и из двери выглянула Сара.

— Хэнк? — позвала она.

Я повернулся к ней. Я все еще держался за запястье.

— Что ты там делаешь? — спросила она.

— Мери Бет укусил меня.

— Что? — переспросила Сара, не расслышав, что я сказал.

— Ничего, — ответил я, наклонился, осторожно взял Мери Бет за ошейник и крикнул Саре. — Я веду его в гараж.

В четверг я проснулся поздно ночью и сел на кровати. Я весь трясся от мысли о том, что срочно должен был что-то сделать, я был в панике.

— Сара, — позвал я жену и потряс ее за плечо.

— Хватит, — простонала сквозь сон Сара и резко оттолкнула мою руку.

Я включил свет.

— Сара, — шепотом сказал я, внимательно посмотрел на жену и подождал, пока она откроет глаза.

— Я знаю, как избавиться от самолета, — сказал я.

— Что? — переспросила Сара. Она посмотрела на кроватку Аманды, потом снова на меня.

— Мне надо арендовать паяльную лампу. Мы разрежем самолет на кусочки, а потом закопаем в лесу.

— Паяльную лампу?

— Да, а куски закопаем в лесу.

Сара внимательно смотрела на меня и пыталась понять, о чем я говорю.

— Это же последняя улика. Как только мы избавимся от нее, нам больше не о чем будет волноваться.

Сара села на кровати и убрала с лица волосы.

— Хочешь разрезать самолет?

— Мы должны это сделать до того, как кто-нибудь обнаружит его. Можно завтра. Я возьму выходной. Надо узнать, где дают в аренду…

— Хэнк, — перебила меня Сара.

В ее голосе было что-то, что заставило меня посмотреть на жену. Сара выглядела напуганной, она сидела, крепко обхватив себя руками.

— Что-то не так? — поинтересовался я.

— Послушай, что ты говоришь. Послушай сам себя. Послушай, как все это звучит.

Я внимательно посмотрел на Сару.

— Ты же говоришь абсолютный бред, — добавила она. — Мы не можем принести в лес паяльную лампу и распилить самолет. Это же полное безумие.

Как только я услышал эти слова Сары, я понял, что она права. Вдруг я осознал всю абсурдность своего предложения. Я понял, что нес всякую чепуху, совсем как разбуженный среди ночи ребенок.

— Нам надо успокоиться, — сказала Сара. — Так нельзя.

— Я только…

— Надо прекратить все это немедленно. Мы сделали то, что мы сделали. Теперь надо жить своими жизнями и не пытаться изменить что-либо.

Я хотел взять ее за руку, чтобы она поняла, что все в порядке, но Сара отдернула свою руку.

— Если так пойдет дальше, — заметила она, — мы потеряем все, что у нас есть.

Аманда начала было плакать, но сразу же утихла. Мы оба посмотрели на ее кроватку.

— В конце концов, мы признаемся, — прошептала Сара.

Я покачал головой:

— Я не собираюсь признаваться.

— Хэнк, мы так близки к осуществлению плана. Скоро кто-нибудь обнаружит самолет, поднимется шумиха, потом все уляжется, и люди начнут забывать. И как только это случится, мы сможем уехать. Мы просто возьмем деньги и уедем.

Сара закрыла глаза, как будто представляла наш переезд. Через пару секунд она открыла их:

— Деньги ведь у нас прямо здесь. Они под нами. И они будут нашими, если нам удастся их сохранить.

Я смотрел на жену. Ее волосы блестели на свету лампы, которая стояла на ночном столике, и отливали каким-то золотым оттенком, напоминая ореол.

— Но разве ты хоть иногда не чувствуешь себя плохо? — спросил я.

— Плохо?

— Я про то, что мы совершили.

— Конечно, — ответила она. — Я все время себя плохо чувствую.

Я кивнул. Я был рад, что Сара признала это.

— Но нам предстоит всю жизнь жить с этим. Надо научиться воспринимать это, как любое другое горе.

— Но это совсем не то. Я убил собственного брата.

— Но это была не твоя вина, Хэнк. У тебя не было выбора. Ты должен это понимать. Поверь мне, — ласково произнесла Сара, потянулась и дотронулась до моей руки. — Это правда.

Я ничего не ответил. Сара сжала мою руку.

— Понимаешь? — спросила она.

Жена внимательно смотрела на меня и сжимала мою руку до тех пор, пока я не кивнул. Потом она посмотрела на часы. Как только она пошевелилась, ореол над ее головой исчез.

Было 3:17. Я уже совсем проснулся. Теперь все мысли в моей голове были абсолютно ясными и четкими. Я про себя повторял одну и ту же фразу: это не твоя вина.

— Иди ко мне, — сказала Сара и протянула ко мне руки, чтобы обнять. Я прильнул к ней. Сара медленно увлекла меня на кровать.

— Все будет хорошо, — шептала она. — Я обещаю.

Потом она подождала несколько секунд, как будто хотела убедиться, что я больше не буду пытаться сесть, и повернулась, чтобы выключить свет.

Пока мы лежали в темноте, Мери Бет начал выть.

— Я когда-нибудь застрелю его, — сказал я. — Хватит ему страдать.

— О, Хэнк, — вздохнула Сара. Она уже почти заснула. Она лежала справа от меня, нас разделяли холодные простыни.

— Мы и так уже слишком много стреляли, — добавила Сара, немного помолчав.

Перед самым рассветом вернулась зима. Подул северный ветер, и сразу похолодало.

В пятницу утром, когда я ехал на работу, пошел снег.

Глава 9

Снег шел все утро и весь день. Покупатели, заходившие в «Рекли», отряхивались, топали ногами, сбивая налипший снег с обуви. Так что довольно скоро у двери образовалась лужа. Все были удивлены и недовольны такой резкой сменой погоды. Город словно накрыла белая пелена. Все стало как будто тише. Даже голоса горожан изменились.

На меня же изменение погоды произвело больше успокаивающий, чем раздражающий эффект. В тот день я почти не работал. Большую часть рабочего времени я просидел за столом, глядя в окно на падающие снежинки. Я смотрел, как снег медленно покрывает весь город, как он окутывает машины и дома, прячет яркие краски под своим белым саваном, будто одевая город в белую униформу.

Иногда я смотрел на кладбище. Теперь и могилы Джекоба, Луи, Нэнси и Сонни были покрыты снегом.

Закрывая глаза, я представлял, как снег падает в парке, как снежинки оседают на ветках деревьев, как они медленно укрывают самолет.

Сара была права. Самолет скоро найдут. А потом про него забудут. И тогда мы сможем начать новую жизнь.

«Только бы никто не догадался о том, что убийства связаны с деньгами из самолета», — повторял я про себя, как молитву.

Пока я смотрел на снегопад, я думал о том, куда мы можем поехать и как мы будем жить. Я рисовал в воображении дома, яхты, разные страны. Я представлял, как мы с Сарой будем заниматься любовью на берегу океана, я представлял, какие дорогие подарки я буду ей делать: модные духи, украшения и все, что она только пожелает.

За целый день снег засыпал весь город. Моих утренних следов уже не было видно.

Примерно за полчаса до закрытия магазина мне позвонил шериф Дженкинс.

— Привет, Хэнк. Ты занят?

— Не очень, — ответил я. — Убираюсь перед выходными, совсем в грязи заросли.

— Ты не мог бы заскочить ко мне? Здесь кое-кто, кому ты можешь очень помочь.

— Кто?

— Его зовут Нил Бакстер. Он из ФБР.

Пока я шел по улице, засыпанной снегом, я мысленно успокаивал себя: «Это никак не связано с тем, что я совершил. Они не собираются меня арестовывать. Если бы они собирались меня арестовать, они бы сами приехали в «Рекли»».

Кабинет Карла находился на втором этаже небольшого кирпичного здания. Перед тем как подняться по лестнице, я остановился и собрался с мыслями. Потом я стряхнул снег с волос, расстегнул пальто и немного ослабил галстук.

Карл встретил меня у входа. Мне показалось, что он меня уже ждал. Он улыбался и поприветствовал меня так, как будто мы были старыми хорошими друзьями. Потом он взял меня под руку и повел в кабинет.

На самом деле у него было два кабинета. Первый служил приемной или, скорее, секретарской, здесь за столом сидела жена Карла и что-то печатала. Она улыбнулась мне, когда мы вошли, и тихо поздоровалась. Я улыбнулся ей в ответ. Дверь во второй кабинет была прямо за ее столом. Эта дверь была приоткрыта, и я увидел человека, который сидел спиной к нам. Он был высоким и крепким. Одет он был в темно-серый костюм.

Я прошел за Карлом в дальний кабинет. Когда мы вошли, Карл закрыл за мной дверь. Кабинет был очень маленьким. Здесь стоял деревянный стол, три пластмассовых стула, а вдоль стены, которая тянулась напротив окна, стояли разные папки. На стене висели две фотографии. На одной была Линда с котом на коленях, а на другой — вся семья Дженкинса: дети, внуки, кузены, племянники, племянницы и другие родственники. Все они сидели на поляне перед желтым с голубыми ставнями домом. На столе у шерифа был полный порядок. Все было разложено по местам. Рядом с кружкой с карандашами стояла пластиковая подставка с маленьким американским флагом. За столом на стене висела застекленная полка для оружия.

— Это агент Бакстер, — сказал Карл.

Мужчина поднялся со стула, повернулся ко мне и протянул руку для рукопожатия, перед этим зачем-то приложив ладонь к брюкам. У него были широкие плечи, квадратное лицо и плоский, как у боксера, нос. Его рукопожатие было крепким и уверенным. Когда Карл представлял меня, агент Бакстер внимательно на меня смотрел. Странно, но лицо этого человека показалось мне очень знакомым, как будто он был телезвездой или спортсменом, но я никак не мог точно вспомнить, где же я его видел. Он вел себя очень спокойно и уверенно.

После взаимных представлений и приветствий мы сели и Карл сказал:

— Ты помнишь, когда в начале зимы я встретил вас у парка?

— Да, — ответил я, чувствуя, как в груди что-то начинает сжиматься.

— Если я не ошибаюсь, Джекоб тогда сообщил, что за пару дней до этого вы слышали шум двигателя какого-то самолета?

Я кивнул.

— Расскажи агенту, что ты слышал.

Я понял, что от вопроса мне никак не уйти, поэтому ответил так же прямо, как Карл спросил. Я вспомнил, что Джекоб тогда сказал шерифу, и повторил то же самое агенту ФБР.

— Шел снег, — начал я. — Снегопад был очень сильным, как сегодня, поэтому я не могу сказать точно, но шум, который мы слышали, был похож на гул неисправного двигателя самолета. Мы остановили машину и прислушались, но больше ничего не услышали — ни удара, ни шума, ничего.

Карл и Бакстер молчали.

— Может быть, это был просто снегоход, — добавил я.

У агента Бакстера на коленях лежал небольшой черный раскрытый блокнот. Он записывал что-то за мной.

— Вы помните, какое это было число? — поинтересовался он.

— Мы встретили шерифа в канун Нового года. А это произошло за пару дней до встречи.

— Ты сказал, что вы слышали этот шум недалеко от места, где мы с вами встретились, да? — спросил Карл. — У парка Андерс?

— Да, верно.

— В какую сторону вы ехали?

— На юг. Мы проезжали через парк.

— Вы проезжали дом Педерсона?

Я кивнул. Мое сердце забилось еще быстрее.

— А вы можете проводить нас туда? — спросил агент Бакстер.

— В парк?

— Мы поедем завтра с утра, — сказал Карл, — когда снегопад поутихнет.

Снежинки начали таять на моем пальто, и на пол упала пара капель. Я хотел было снять пальто, но вдруг заметил, как у меня трясутся руки, и передумал.

— А в чем дело? — спросил я.

Оба полицейских молчали, как будто думали, кто будет рассказывать и что можно мне сообщить. Наконец, агент Бакстер слегка кивнул Карлу, предлагая говорить ему.

— ФБР ищет самолет, — сказал Карл.

— Конечно, это секретная информация, — добавил агент.

— Я уверен, что Хэнк это понимает.

Бакстер откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. У него были лаковые черные кожаные ботинки, на которых остались маленькие пятнышки от снега. Агент внимательно посмотрел на меня и произнес:

— В прошлом июле у Чикагского банка была ограблена инкассаторская машина. С самого начала мы подозревали, что в этом деле замешаны сотрудники банка. Однако нам ничего не удавалось выяснить до того момента, как в прошлом декабре полиция арестовала водителя той самой машины за изнасилование. После того как адвокат сообщил арестанту, что ему грозит двадцать пять лет тюрьмы, он сразу же позвонил нам и изъявил желание дать ценные показания по государственному делу.

— Он обвинил своих друзей, — сказал я.

— Именно. У него давно был на них зуб за то, что после ограбления они скрылись и так и не отдали ему его долю. Поэтому он и донес на них, рассчитывая, что это свидетельство облегчит его наказание по делу об изнасиловании.

— И вы поймали грабителей?

— Мы обнаружили их в Детройте, их родном городе, и установили наблюдение за домом.

— Наблюдение? А почему вы сразу их не арестовали?

— Мы хотели убедиться в том, что деньги действительно у них. Оба они работали и жили вместе в ужасной квартире у стадиона. Так что мы сделали вывод, что они спрятали деньги и решили пока не тратить их, а немного подождать и убедиться, что их никто не ищет. Однако, к сожалению, наша операция провалилась и подозреваемые сбежали. Одного из них мы поймали на следующий день. Он пытался пересечь границу и уехать в Канаду. А вот второй преступник исчез. Мы уже было отчаялись, как вдруг нам позвонил наш информатор и сообщил, что наш подозреваемый собирается взлетать на маленьком самолете с аэродрома близ Детройта. Мы сразу же выехали на место, но опоздали. Мы приехали как раз в тот момент, когда самолет оторвался от земли.

— И вы не проследили за ним?

— Нам и не надо было этого делать.

— Они знали, куда он летит, — пояснил Карл. Ему, кажется, очень понравилась эта идея. Он сидел за столом и улыбался агенту, но тот проигнорировал его.

— Информатор предоставил нам карту маршрута, по которому собирался лететь наш подозреваемый. Он должен был приземлиться на небольшую взлетно-посадочную полосу близ города Цинциннати. Но до места назначения он, к сожалению, не долетел.

— Может быть, у него поменялись планы?

— Возможно, но вряд ли. Мы проанализировали показания информатора и сделали вывод, что подозреваемому надо было прилететь именно в Цинциннати. Оснований так резко менять планы у него не было.

— Они считают, что он разбился, — сказал Карл. — Но пока обнаружить самолет не удалось.

— Деньги были на борту? — спросил я.

— Мы предполагаем, что да.

— Сколько?

Бакстер посмотрел на Карла, потом снова на меня.

— Несколько миллионов долларов, — ответил он.

Я присвистнул и изобразил удивление.

— Так что завтра около девяти мы поедем осматривать парк. Надеюсь, к тому времени погода прояснится. Ты нам поможешь?

— Карл, но я не видел самолета. Я только слышал какой-то странный шум.

Они молча смотрели на меня.

— Я хочу сказать, что сомневаюсь, что мы что-то там найдем, — добавил я.

— Мистер Митчелл, понимаете, в этом деле слишком много темных пятен, так что мы стараемся использовать все, даже самые маленькие шансы.

— Я понимаю, но и вы поймите меня. Я думаю, что не смогу вам показать там ничего стоящего. Я же даже не выходил из машины. Вы с таким же успехом можете сами проехать по парку и осмотреть дорогу. Боюсь, что от меня толку совсем не будет.

— И все же мы настаиваем на вашем присутствии. Может быть, когда мы приедем туда, вы что-нибудь вспомните, какую-нибудь мелочь, о которой уже успели забыть.

— Может быть, тебе не удобно ехать в девять? — поинтересовался Карл. — Тогда мы можем поехать чуть раньше, если хочешь. Или позже.

Что ж, мне ничего не оставалось, как согласиться. Карл улыбнулся:

— А когда мы вернемся, я угощу тебя чашечкой отличного кофе.

Я встал и уже собирался уходить, но агент Бакстер остановил меня:

— Мистер Митчелл, я хотел бы вам напомнить, что мы сообщили вам секретную информацию. Нам бы не хотелось, чтобы это дошло до прессы.

Карл даже не дал мне ничего ответить:

— Да уж. Только представить, что начнется, если журналисты узнают, что у нас в лесу лежит настоящее сокровище в несколько миллионов долларов.

Он засмеялся и подмигнул мне. Бакстер тоже улыбнулся.

Когда я приехал домой, Сара уже приготовила ужин.

— Ограбление? — спросила она, когда я рассказал ей, что произошло. Подумав, она покачала головой: — Не может быть.

Я сидел за кухонным столом напротив жены и смотрел, как она накладывает себе порцию жареной курицы.

— В смысле — не может быть?

— Хэнк, все это как-то странно. Вот похищение — это похоже на правду, а это ограбление — едва ли.

— Ну, это всего лишь предположение. Я разговаривал с сотрудником ФБР, и он рассказал мне о том, что́ это может быть за самолет, куда он летел и откуда на борту деньги.

Сара нахмурилась, глядя в тарелку. Она медленно смешивала вилкой рис и зеленый горошек. Аманда лежала в переносной колыбельке, которая стояла на полу рядом с нами. Сара все еще выглядела так, что вот-вот заплачет.

— В общем, он ищет самолет, набитый деньгами. Я не думаю, что в парке есть еще один такой самолет, кроме того, который нашли мы.

— Хэнк, но у нас все купюры по сто долларов. Если бы это были деньги из инкассаторской машины, они были бы разного номинала.

— Сара, ты меня не слушаешь. Я только что сказал тебе, что сам говорил с человеком из ФБР. Я же не придумал эту историю.

— Деньги, которые мы нашли, — старые. Если бы их украли из банка, они были бы новыми. В этом банке не держат старых денег.

— Ты хочешь сказать, что он обманул меня?

Сара, кажется, меня не услышала или сделала вид, что не услышала. Она закусила губу и посмотрела на малышку. Потом она вдруг резко перевела на меня взгляд и спросила:

— А он показал тебе свой значок полицейского?

— Зачем ему было это делать?

Сара бросила вилку, вскочила и бросилась из кухни.

— Сара! — крикнул я.

— Подожди! — ответила она.

Как только она выбежала, Аманда сразу же заплакала. Я только едва взглянул на нее. Все мои мысли теперь были о том, как вернуть деньги в самолет, не оставив при этом следов. Я ковырял вилкой курицу и думал.

Аманда начала кричать еще громче.

— Тише, ччч, — прошептал я, но даже не подошел к дочери.

Я смотрел на остывающую еду и пытался думать. Ехать к самолету необходимо было сегодня же ночью, сразу после ужина. Надо успеть до того, как закончится снег. Я оставлю себе три пачки денег, ровно столько, сколько потерял на аукционе, а остальное верну в самолет.

Сара вернулась довольно быстро. В руках у нее были вырезки газет. Сара даже раскраснелась от бега и волнения. Она подошла ко мне и протянула вырезки, как будто это был какой-то подарок.

Я послушно взял их и сразу узнал — это были те самые статьи о похищении.

— И что? — спросил я.

Сара улыбнулась:

— Это он, да?

Увидев, что Аманда плачет, Сара наклонилась к ней, погладила малышку по голове, и та сразу же успокоилась.

Я внимательно посмотрел на третью статью, в которой были фотографии. Я посмотрел сначала на снимок младшего брата, потом старшего… вспомнил агента ФБР, с которым говорил сегодня…

— Он ищет брата, — сказала Сара.

В глазах человека на фото, в его осанке и лице было что-то знакомое. И хотя у него была борода и густые волосы, тем не менее сходство его с «агентом ФБР» нельзя было отрицать.

— Хочешь сказать, что это Вернон, — заметил я, — старший из братьев?

Я положил вырезки на стол.

Сара кивнула. Она все еще улыбалась. Ни она, ни я еще даже не притронулись к еде. Ужин уже давно остыл. Я не мог оторвать взгляда от фотографии и пытался найти еще какие-нибудь сходства, чтобы быть абсолютно уверенным в том, что агент Бакстер и Вернон Боровски — это один и тот же человек. Я все еще не был уверен в том, что это так. Фотографии было уже несколько лет, да и качество ее оставляло желать лучшего. Я смотрел на фото пару минут, потом сказал:

— Нет, все же это не он. У человека, которого я видел сегодня, нет бороды, да и волосы короткие. Кроме того, он худощавее Вернона.

— Хэнк, он мог похудеть, побриться и подстричься. Это же очень просто. Разве нет?

— Не знаю, я просто тебе говорю, что агент ФБР, с которым я говорил сегодня, не очень-то похож на этого Вернона.

— Это должен быть он. Я уверена.

— Сара, тот, с кем я встречался сегодня, вполне похож на сотрудника ФБР. Он выглядит как настоящий профессионал. Уверенный, спокойный, немного угрюмый… серый костюм…

— Да любой может сыграть эту роль, — нетерпеливо возразила Сара и, показав на снимок, добавила: — При похищении он тоже притворился полицейским. Так почему ты думаешь, что он не смог бы сыграть роль агента ФБР?

— Но это большой риск для него. Если он таким способом ищет брата, то он должен был обойти уже не один полицейский участок и его могли узнать где угодно. Неужели осторожный и опытный преступник пойдет на такой риск? Ты представляешь, что это такое — человек, которого ищет полиция и ФБР, сам приходит к ним, да еще и расспрашивает что-то, привлекая к себе определенное внимание.

— А ты поставь себя на его место, — ответила Сара. — Представь, что твой брат забирает самолет с кучей денег и куда-то исчезает. Ты думаешь, что он разбился, но никаких новостей все нет и нет. Разве ты не попытался бы сам разыскать его?

Я задумался и снова посмотрел на фотографии.

— Ты бы не сдался и, по крайней мере, точно попытался бы вернуть деньги.

— Он худее, — тихо сказал я.

— Подумай о том, что́ ты уже сделал ради того, чтобы сохранить деньги. По сравнению с этим он еще вообще ничего не предпринял.

— Нет, Сара, ты ошибаешься. Это все твои домыслы и фантазии.

— Хэнк, неужели ты думаешь, что ФБР будет искать самолет таким способом? Посылать одного агента ездить по всем участкам и что-то выспрашивать? Не проще выслать ориентировки и подождать ответа?

— Так информация может просочиться в прессу. А они этого не хотят.

— Тогда можно было бы просто позвонить по телефону, а не высылать агента.

— А почему тогда похититель не мог позвонить? Это ведь было бы безопаснее.

Сара покачала головой:

— Нет, он хотел лично задавать вопросы и контролировать ситуацию. Ведь он мог многое понять и по реакции людей, по тому, как они говорили и вели себя. А для него важна сейчас каждая мелочь. По телефону можно многое упустить.

Я попытался вспомнить разговор с агентом и найти хотя бы какие-нибудь улики, указывающие на то, что это Вернон. Я вспомнил: перед тем как пожать мне руку, агент как-то странно коснулся ладонью своих брюк, как будто хотел вытереть с нее пот. Потом я вспомнил о том, какое внимание он акцентировал на секретности происходящего, как боялся, что об этом может кто-нибудь узнать.

— Я не знаю… — тихо произнес я уставшим голосом.

— Хэнк, попробуй использовать воображение. Ну, представь этого своего агента слегка пополневшим, с бородой и отросшими волосами.

— Сара, — сказал я, вздохнув, — но даже если и так, что это меняет? Какая разница?

Сара взяла вилку и поднесла ее к курице.

— В смысле — какая разница?

— Даже если это и есть похититель, это разве меняет мои планы на завтра?

Сара отщипнула кусочек курицы, положила в рот, потом медленно начала его жевать.

— Конечно.

— Ну, давай представим, что мы решили, что агент — настоящий.

— Но мы же так не решили.

— Давай представим, чисто гипотетически. Для того, чтобы понять, что делать.

— Ладно, — согласилась Сара.

— Тогда что я должен делать?

— Отвести его к самолету.

— Если я поведу его к самолету завтра, тогда сегодня ночью придется вернуть туда деньги.

Сара положила вилку:

— Вернуть деньги?

— Они же знают, что деньги должны быть на борту. Они же не могли никуда исчезнуть.

Сара, не сводя глаз, смотрела на меня, как будто ждала, что я скажу что-нибудь еще.

— Ты не можешь их вернуть, — произнесла она.

— Сара, нам придется это сделать. Если нет — то они сразу начнут подозревать меня. А как только мы уедем из города, они уже точно будут знать, что деньги у нас.

— Но после того, что ты сделал, чтобы сохранить эти деньги, ты сможешь вот так просто пойти и вернуть их, где взял?

— После того, что мы сделали, — поправил я жену.

Сара не обратила на эти слова никакого внимания.

— Ты не должен возвращать деньги, Хэнк, — сказала она. — Если ты отведешь их к самолету, ты будешь вне подозрений. Там же не осталось никаких следов, ничего, что могло бы выдать то, что ты уже был у самолета. Агент обнаружит там пятьсот тысяч и подумает, что его информаторы ошиблись и что пилот спрятал остальные деньги где-то еще.

Пожалуй, Сара говорила довольно правдоподобно. И хотя риск все равно оставался, но это по крайней мере было даже менее опасно, чем возвращаться к самолету сегодня ночью.

— Ладно, — сказал я. — Давай остановимся на том, что агент — настоящий и завтра я покажу ему, где лежит самолет.

Сара кивнула.

— А теперь давай подумаем, что делать, если это никакой не агент, а похититель.

— Ты не пойдешь.

— Почему?

— Потому что он убийца. Он убил всех тех людей — охранников, водителя, служанку и девушку. Ты позвонишь Карлу и придумаешь какую-нибудь отговорку. Например, что Аманда заболела и тебе надо отвезти ее в больницу.

— Сара, но я тоже убийца. Это ничего не меняет.

— Да как только он увидит самолет, он застрелит вас обоих. Поэтому он и хочет, чтобы вы оба поехали с ним — так он сможет избавиться от всех свидетелей.

— Если я не поеду, Карлу придется ехать одному.

— Ну и что?

— И, если следовать твоей логике, Вернон убьет его.

Сара задумалась. Она заговорила через несколько секунд тихим и будто смущенным голосом:

— Это не так для нас страшно. Любое преступление, которое он совершит, только поможет скрыть нашу причастность ко всему этому.

— Но если этот человек — действительно Вернон, тогда получается, что мы подставляем Карла. Мы отправляем его на верную смерть. Это все равно что убить его собственными руками.

— Хэнк, понимаешь, Вернон и Карл — это последние два человека, которые представляют для нас опасность. Только они могут догадаться, что мы как-то связаны с этим самолетом.

— И ты спокойно переживешь то, что Карла убьют?

— Хэнк, но я же не прошу тебя убить Карла. Я просто прошу тебя остаться в стороне.

— Но раз мы знаем…

— А что ты хочешь сделать? Предупредить Карла?

— А тебе не кажется, что мы вообще-то должны это сделать?

— И что ты ему скажешь? Расскажешь о своих подозрениях?

Я нахмурился и посмотрел в тарелку. Сара снова была права — я никак не мог предупредить Карла об опасности, не раскрывая того, что знаю о деньгах.

— Может, он и не собирается убивать Карла. Это же всего-навсего наши предположения, — добавила Сара. — Может быть, он просто заберет деньги и исчезнет.

А вот это было мало похоже на правду, и мы оба это прекрасно понимали.

— Хэнк, у тебя нет выбора, — сказала Сара.

Я вздохнул. Мы снова пришли к тому же — попытке убедить друг друга, что у нас нет другого выхода.

— Все равно это еще спорный вопрос, — ответил я.

— В смысле?

— Я имею в виду, что мы все равно не узнаем, кто это, раньше, чем он окажется у самолета.

Сара смотрела на Аманду. Девочка спала, смешно оттопырив ручки в разные стороны, как будто хотела взять нас с Сарой за руки. Мне вдруг очень захотелось дотронуться до малышки, но я сдержался, потому что знал, что тогда Аманда заплачет.

— Можно позвонить в отдел ФБР Детройта и поинтересоваться, есть ли у них агент по имени Бакстер.

— Уже поздно.

— Позвоним утром.

— Мы договорились на девять часов. Все еще будет закрыто.

— Ты можешь немного опоздать. Выйдешь за пару минут до девяти. Я позвоню и все узнаю, а ты по дороге к шерифу заедешь в магазин и позвонишь мне.

— А если мы выясним, что такого агента нет?

— Тогда ты не поедешь. Позвонишь Карлу и скажешь, что Аманда заболела и тебе надо срочно ехать домой.

— А если агент настоящий?

— Тогда поедешь и отведешь их к самолету.

Я нахмурился:

— Мы в любом случае рискуем, да?

— Да, но сейчас нельзя ждать, надо предпринимать какие-то действия.

Аманда проснулась и зашевелилась. Сара положила руку ей на животик. Передо мной стояла тарелка с остывшим ужином.

— Мы скоро уедем, — сказала Сара, обращаясь больше даже к Аманде, чем ко мне. — Мы уедем, и все у нас будет хорошо. Мы сменим имена и исчезнем.

Иногда я просыпался по ночам, услышав, что Аманда тоже не спит. Она всегда покрикивала, когда просыпалась, как будто хотела предупредить нас о том, что не спит. Иногда она посапывала, что-то агукала и снова засыпала, а иногда начинала плакать.

В ту ночь я проснулся и услышал, что малышка закапризничала. Я встал и босиком подошел к кроватке. Сара спала на животе. Когда я встал, она протянула руку и положила ее на мою подушку.

Я взял Аманду на руки и прошептал:

— Чччч, тише, ччч…

Но успокоить Аманду было не так-то просто. Как только я понял, что она вот-вот закричит во весь голос, я быстро вышел из спальни и пошел в комнату для гостей, чтобы малышка не разбудила уставшую маму. Там я сел на кровать и начал укачивать дочь.

Честно говоря, мне уже начинали нравиться эти ночные посиделки с Амандой. Она засыпала у меня на руках… это было единственное время, когда мы были так близки. Днем малышка всегда плакала, когда я прикасался к ней. Только ночью я держал ее на руках, гладил по головке и целовал в лобик. Только ночью мне удавалось ее успокоить.

Странно, но когда Аманда плакала, у меня появлялось чувство вины. Я не понимал, почему так происходит, но это случалось именно тогда, когда она оставалась со мной. Педиатр говорил, что беспокоиться не стоит, что такое бывает и это должно скоро пройти. Я понимал это и доверял мнению специалиста, но, несмотря на это, я все равно не мог не волноваться и не переживать. Зато я по-особенному ценил такие моменты, когда она тихо засыпала на моих руках по ночам.

Когда она плакала, я начинал думать о том, что малышка осуждает меня за все мои грехи и не хочет принимать мою любовь. Но по ночам она принимала меня, и когда я видел ее, мирно засыпающую на моих руках, меня переполняли любовь и нежность к Аманде. Я прижимал ее к груди, целовал и не мог насмотреться на свою девочку.

— Тише… ччч, — снова сказал я и назвал малышку по имени.

В комнате было холодно и темно. Я оставил дверь в коридор открытой.

Постепенно Аманда начала успокаиваться. Она крутила головкой, двигала ручками и упиралась ножками мне в грудь.

Я вспомнил, что пару раз мне снилось, что Аманда уже умеет говорить. В обоих снах девочка сидела на кухне, в своей переносной люльке, и ужинала, причем ела она ножом и вилкой, говоря какую-то бессмыслицу. У нее был какой-то странный низкий голос. Когда она говорила, она смотрела прямо перед собой, как будто ее снимала камера или она давала интервью. Аманда перечисляла сначала цвета: голубой, желтый, оранжевый, пурпурный, зеленый, черный. Потом марки машин: «понтиак», «мерседес», «шевроле», «ягуар», «тойота», «фольксваген». Затем следовал список деревьев: клен, слива, ива, дуб, каштан, мирт. Мы с Сарой были шокированы тем, что происходит, и молча смотрели на малышку. Потом она начала перечислять имена: Педерсон, Сонни, Нэнси, Луи, Джекоб… Когда она дошла до Джекоба, я встал и ударил ее по лицу. На этом оба сна заканчивались. После них я просыпался в холодном поту. Я думал о том, что поднял руку на ребенка… но во сне мне казалось, вернее, я был уверен, если бы я этого не сделал, она бы не замолчала и продолжала бы этот список до бесконечности.

Когда Аманда наконец успокоилась, я стал прислушиваться к звукам дома. Снег закончился, и поднялся ветер. Стены скрипели. Лишь только порыв ветра налетал на окна, рамы начинали дрожать. Я стал замерзать и получше укрылся одеялом.

Я понимал, что Аманда уже заснула и ее можно отнести в кроватку, но у меня почему-то не было желания это делать. Я хотел еще хотя бы немного посидеть так с ней.

Мы сидели на кровати Джекоба. Как только я подумал об этом, воображение тут же нарисовало мне брата, который пьяный лежал на этой кровати… я вспомнил, как поцеловал его перед сном. Я принюхался, непроизвольно пытаясь уловить запах брата, но, конечно, ничего не почувствовал.

«Поцелуй Иуды», — вспомнил я слова Джекоба…

По улице, скрипя, проехал снегоочиститель. Я посмотрел на Аманду. Она спокойно лежала у меня на руках, как будто уже давно крепко спала. Но, присмотревшись, я увидел, что глаза у нее были открыты.

Я подумал о приближающемся утре. От этой мысли у меня защемило сердце. Я никак не мог избавиться от мысли о том, что, как бы я ни поступил, это все равно, скорее всего, будет ошибкой.

Вдруг я подумал о том, что лучшим решением сейчас было бы забрать деньги и сбежать. Аманду и Сару я мог бы оставить… я бы просто тихо выскользнул из дома под покровом ночи, и никто бы этого даже не заметил. Я бы начал новую жизнь, сменил имя, стал бы другим человеком. Я закрыл глаза и представил, как покупаю новую иномарку какого-нибудь яркого цвета. Я бы даже не думал о том, сколько она стоит, я бы просто достал стодолларовые купюры и заплатил бы столько, сколько нужно. Потом я представил себя за рулем этой машины. Я бы постоянно покупал себе новую шикарную одежду, переезжал из одного отеля класса люкс в другой, там бы обязательно были сауны, джакузи, бассейны и просторные номера с огромными кроватями. Объездил бы всю страну вдоль и поперек, лишь бы быть подальше от дома.

А почему бы и нет? Если уж я смог убить собственного брата, то это значит, что я способен на все, абсолютно на все.

На крыше завывал ветер. Я посмотрел на Аманду. Я видел, как блестят ее глазки.

Я мог убить ее. Я мог просто замотать ее в одеяло и задушить. А мог взять ее за ноги и пару раз ударить головой о стену. Мог просто свернуть ей шею. Я мог убить и Сару. Я мог подойти к ней сейчас, пока она спала, и задушить подушкой, а мог избить ее до смерти.

Воображение рисовало мне одну картинку за другой. И я понимал, что я могу все это сделать, что это не просто разыгравшаяся фантазия. Теперь для меня не было ничего невозможного. Все было просто.

Вдруг я услышал какое-то движение в коридоре. Я открыл глаза и увидел, что на пороге комнаты стояла Сара. Она была в халате и пыталась завязать пояс. Волосы у нее были собраны в хвост.

— Хэнк? — позвала она.

Я посмотрел на жену. Кровавые картинки постепенно стали исчезать из моего воображения, они медленно таяли, как сон.

«Конечно, нет, — пронеслось у меня в голове, — я очень люблю их обеих».

Я наклонился, поцеловал Аманду и шепотом сказал:

— Она никак не заснет.

Сара зашла в комнату. У нее под ногами скрипнул пол. Она подошла к кровати, села рядом со мной, обхватила меня ногами и положила голову мне на плечо.

— Надо рассказать ей сказку, — сказала Сара.

— Я не знаю сказок.

— Тогда придумай свою.

Я попытался придумать, но у меня ничего не получилось.

— Помоги мне, — шепотом попросил я Сару.

— В некотором царстве, в некотором государстве жили-были король и королева, — начала Сара и остановилась, давая мне возможность повторить.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — произнес я, — жили-были король и королева.

— Прекрасная королева.

— Да, прекрасная королева, — кивнул я, — и очень мудрый король. Они жили во дворце на берегу реки в окружении полей и лесов.

Я запнулся, не зная, что говорить дальше.

— Они были богатые? — спросила Сара.

— Нет. Они ничем не отличались от остальных королей и королев.

— А король участвовал в войнах?

— Только когда ему приходилось это делать, чтобы защитить свои территории.

— Расскажи о битвах, в которых он принимал участие.

Я подумал, кажется, мне в голову пришла хорошая идея.

— Однажды, — продолжил я, — король гулял по лесу и случайно наткнулся на старинный деревянный сундук. Сначала он подумал, что это гроб, потому что сундук был похожей формы и был заколочен. Но он почему-то не был закопан, а просто стоял на траве. Он оказался тяжелым, король даже не смог поднять его.

— А что в нем было? — поинтересовалась Сара. Но я не ответил.

— Король пошел домой и рассказал все прекрасной королеве о сундуке. «Королева», — сказал он…

— Любимая, — прошептала Сара.

— Любимая?

— Он так называл ее. Любимая. А она его — любимый.

— «Любимая, — сказал король, — я нашел в лесу очень тяжелый сундук. Пойдем, ты поможешь мне принести его домой». И они пошли в лес и принесли сундук. Потом король позвал двух герцогов, чтобы те помогли ему открыть крышку сундука.

— И внутри сидела ведьма, — добавила Сара.

— Нет. Сундук был полон золота, а точнее, золотых слитков.

— Золото? — переспросила Сара. Я не ответил, я вдруг подумал, что это была не такая уж и хорошая идея.

— И сколько там было золота?

— Много, — ответил я. — Они даже не могли мечтать о таком количестве слитков.

— Они были счастливы?

— Скорее напуганы. Они поняли, что соседские короли и королевы будут завидовать им и даже могут напасть на них, чтобы украсть сокровища. Тогда наши король и королева решили собрать свою армию и вырыть вокруг дворца новый глубокий ров. Они сделали это еще до того, как кто-либо узнал о деньгах. Король и королева понимали, что теперь они могли потерять не только найденные деньги, но и все королевство. Поэтому король предупредил тех двух герцогов, которые помогали ему открывать сундук, никому не рассказывать о золоте. А в качестве награды за молчание он пообещал отдать им часть сокровищ.

Я замолчал и подождал реакции Сары. Она тихо лежала и ждала продолжения.

— Дни шли, король уже почти закончил рыть новый ров. И вот однажды он узнал, что по его государству ходят слухи о золоте. Королева тоже узнала о том, что пошли слухи об их сокровищах, пришла к королю и сказала: «Надо что-то делать с герцогами, дорогой».

— О, Хэнк, — грустно сказала Сара и вздохнула.

— Король согласился, и они решили убить герцогов. Но они не могли просто убить их, потому что тогда по дворцу сразу бы поползли очередные слухи. Тогда король и королева устроили все так, будто герцоги погибли, участвуя в состязаниях рыцарей.

— Один из герцогов был братом короля?

Сначала я покачал головой, потом подумал и произнес:

— Да.

— И они сохранили деньги?

— Золото.

— Да, золото. Они достроили ров и собрали армию?

— Нет. Практически сразу после того, как они убили герцогов, на них напали соседи.

Я замолчал. Потом взглянул на Аманду. Она внимательно смотрела прямо на меня и слушала сказку. В комнате было темно и холодно, но нам втроем было тепло под одеялом.

Сара погладила малышку по голове и спросила:

— И чем все закончилось?

Ее голова по-прежнему лежала у меня на плече. Почему-то она показалась мне очень тяжелой, как камень.

— Король ушел в свою часть дворца, чтобы подумать в одиночестве. А когда он вернулся, он увидел королеву на поле битвы у дворца. Король очень устал от тайны, которую они хранили с королевой. Он был бледен и у него дрожали губы. Король подошел к королеве, поцеловал ее в руку и сказал: «Любимая, наверное, нам не стоило приносить в дом сундук и мы зря открыли его».

— Королева поцеловала короля в лоб, — добавила Сара, поцеловав меня, — и сказала: «Любимый, уже слишком поздно думать об этом. Армии готовы к бою». И королева показала королю армию и поле битвы.

— А когда надо было думать над этими вопросами?

— С самого начала, любимый. Прежде, чем открывать сундук.

— Но мы же тогда не знали, что внутри.

Сара потянулась, чтобы посмотреть мне в лицо:

— Если бы сейчас можно было бы бросить все и избавиться от денег, ты бы сделал это?

Я немного помолчал. На вопрос Сары я так и не ответил.

— Надо было думать с самого начала… — шепотом сказал я.

Сара ничего на это не ответила, только сильнее прижалась ко мне. Аманда уснула.

— Теперь уже слишком поздно, Хэнк, — шепотом заметила Сара. — Слишком поздно.

Глава 10

На следующий день рано утром, еще даже до восхода солнца, на улице потеплело и снег начал таять. Он быстро превратился в кашу и постепенно начал впитываться в землю.

Я проснулся с тем же чувством, что и заснул, — я понимал, что совершаю ошибку.

Около восьми утра я вышел из дома и отправился в город. Вчера дорога была скользкой, а сегодня ехать мешали слякоть, грязь и лужи.

Карл сидел в кабинете один. Он читал газету.

— Ты слишком рано приехал, Хэнк, — сказал он, когда увидел меня на пороге. — Мы не поедем раньше девяти.

Карл был в хорошем настроении. Он как всегда был так рад меня видеть, как будто я был его единственным другом. Он налил мне чашечку кофе и предложил пончик.

— Я хотел по дороге заехать в магазин, но забыл дома ключи, — заметил я.

— У тебя есть ключи от магазина? — спросил Карл, улыбаясь. Над верхней губой у него образовались усики из сахарной пудры.

Я кивнул.

— Должно быть, мое лицо располагает к доверию.

Карл внимательно посмотрел на меня:

— Да, это точно.

Он стер пудру с лица и посмотрел в окно на «Рекли».

— Теперь мне придется дожидаться Тома, — сказал я. — Он должен быть около девяти. Так что вам придется меня немного подождать — мне обязательно надо забежать в магазин, перед тем как ехать с вами.

— Да, конечно, мы подождем, — ответил шериф.

На улице было влажно. Пошел мелкий дождик, и дорога покрылась лужами.

— Ты правда думаешь, что самолет где-нибудь там? — поинтересовался он.

Я покачал головой:

— Не знаю, я не уверен. Мне кажется, что если бы он был там, мы бы услышали удар.

Карл кивнул:

— Да, пожалуй.

— Честно говоря, мне даже стыдно, что я рассказал вам об этом. Мне кажется, это все пустяки и мы с Джекобом тогда все сильно преувеличили. А теперь агенту ФБР придется тратить время из-за моей ложной тревоги.

— Да я думаю, что он не слишком расстроится. Это его работа. Он уже объехал не один участок.

Я немного помолчал, а потом спросил:

— А он показывал вам свой значок?

— Значок?

— Мне всегда было интересно посмотреть, правда ли значки агентов ФБР выглядят так же, как в кино.

— А как они выглядят в кино?

— Они такие блестящие, серебряные и в центре пропечатано Ф-Б-Р.

— Ну да, а как же еще.

— Значит, вы видели его значок?

Карл немного подумал:

— Его — нет, но я видел их раньше. Я думаю, если ты попросишь его, он покажет.

— Да нет, — сказал я. — Это просто любопытство. Мне неудобно просить его.

Карл взял еще один пончик и опустил глаза в газету. Я смотрел в окно. Мимо проехал какой-то фургон, в прицепе сидела мокрая собака. Увидев пса, я вспомнил о Мери Бет. Воображение сразу нарисовало мне его — замерзшего, мокрого, привязанного к дереву во дворе.

Как только я представил себе собаку брата, со мной произошло нечто странное. Прямо там, сидя в кабинете у Карла, с чашкой кофе и надкушенным пончиком в руках, у меня вдруг совершенно неожиданно родился новый план. Я понял, что надо делать.

Я отвернулся от окна и посмотрел на полку, где хранилось оружие.

— А вы не могли бы одолжить мне ружье? — спросил я.

Карл удивленно посмотрел на меня и переспросил:

— Ружье?

— Пистолет.

— Зачем тебе пистолет, Хэнк?

— Я решил убить пса Джекоба.

— Ты что, хочешь его застрелить?

— Он так и не смирился со смертью Джекоба. Он страдает. Знаете, он стал очень агрессивным, и я боюсь за Аманду. — Я замолчал, потом добавил: — Он один раз уже укусил Сару, — соврал я.

— Сильно?

— Достаточно для того, чтобы она испугалась. Теперь мы держим его в гараже.

— А почему бы тебе просто не отвезти его к ветеринару? Питер Миллер усыпит тебе пса.

Я сделал вид, что обдумываю это предложение, потом покачал головой и сказал:

— Нет, Карл, я должен сделать это сам. Пес был лучшим другом Джекоба. И если уж я решил, что его надо избавить от мучений, я хочу сделать это сам.

— Ты когда-нибудь стрелял собак?

— Я вообще ни разу не стрелял.

— Хэнк, это очень неприятное зрелище. Одно из самых ужасных, поверь мне. На твоем месте я бы отвез пса Питеру.

— Нет, — твердо ответил я. — Я потом буду мучиться и думать, что поступил неправильно.

Карл нахмурился.

— Я только на один день возьму пистолет. Я все сделаю сегодня днем и к вечеру верну оружие.

— Ты хоть знаешь, как стрелять?

— Я надеюсь, вы покажете мне.

— Ты просто хочешь вывезти его куда-нибудь в поле и там застрелить?

— Я хочу сделать это на месте, где была ферма родителей. Там же я и похороню его. Думаю, Джекоб выбрал бы это же место.

Шериф немного поразмыслил:

— Думаю, что могу одолжить тебе пистолет на один день.

— Я был бы очень благодарен за помощь, Карл.

Шериф встал и посмотрел на полку, выбирая для меня оружие.

— Тебе нужен пистолет? — спросил он.

Я кивнул и поднялся, чтобы лучше рассмотреть оружие на полке.

— Может, вон тот? — показал я на один пистолет, который лежал в правом углу. Он был похож на те, которые полицейские носят в кобуре.

Карл достал ключ, открыл застекленную дверцу и достал пистолет. Потом он снова сел за стол, открыл ящик, достал коробочку с пулями и показал, как заряжать пистолет.

— Надо поместить пули в барабан, защелкнуть его и нажать на курок. Только не резким движением, а плавно.

Предупредив об этом, шериф отдал мне пистолет.

— Он перезаряжается автоматически. Предохранителей нет. Вот патроны.

Я аккуратно разложил патроны перед собой на столе.

— Это мой старый пистолет, — добавил Карл.

Я держал пистолет в руках. На ощупь он был маслянистым и холодным.

— Он такой же, как тот, что вы носите сейчас?

— Да, правильно. Только этот постарше, наверное, он даже старше тебя. Мне его выдали, когда я только заступал на службу.

Я положил пистолет и патроны на край стола. Патроны оказались меньше, чем я ожидал. Они были с серебряным покрытием и конусообразными серыми головками. Смотря на них, я подумал о том, что эти патроны совсем непохожи на патроны от ружья. Они были такие маленькие, что, на первый взгляд, ими нельзя было причинить никакого вреда здоровью. По сравнению с патронами от ружья эти казались мне совсем игрушечными. Я взял один патрон в руку.

— Наверное, надо будет сначала потренироваться пару раз, — заметил я.

Карл посмотрел на меня.

— Может быть, дадите мне еще несколько патронов, на всякий случай.

— Сколько? — спросил Карл.

— А сколько патронов помещается в барабан?

— Шесть.

— Тогда дайте мне еще четыре, пожалуйста.

Карл достал четыре патрона из коробочки и перекатил их по столу ко мне. Я собрал их в руку.

Посмотрев в окно, я увидел, что к магазину подъехал Том Батлер. Он стоял у своей машины и что-то доставал из салона.

— Том приехал, — быстро сообщил я и небрежно посмотрел на часы. Было без пяти девять. — Я вернусь минут через двадцать. Подождете?

— Не торопись, Хэнк. Мы подождем, сколько нужно.

Я пошел к двери, но Карл окликнул меня.

— Стой, — сказал он. Я обернулся. Карл протянул руку и произнес: — Дай-ка пистолет.

Карл высыпал пончики из бумажного пакета на стол. В нем осталось три пончика — два с пудрой и один шоколадный. Шоколадный пончик покатился к краю стола и упал на пол. Я наклонился и поднял его.

Высыпав пончики, Карл начал заворачивать пистолет в бумажный пакет.

— Его нельзя мочить, — пояснил он.

Я кивнул и взял пистолет. Пакет, в который Карл завернул его, был розово-белого цвета. Голубыми буквами на нем было написано «Пончики от Лизи».

— Будь осторожен, ладно? — добавил Карл. — Что-то у меня на сердце совсем неспокойно, боюсь, что ты сам можешь пораниться, а это ни к чему.

— Я буду осторожен. Обещаю, — ответил я.

Когда я вышел на улицу, я увидел агента Бакстера. Он только что подъехал и уже выходил из машины. Я остановился и подождал, пока он подойдет.

Бакстер шел прямо, гордо подняв голову. Дождь его, кажется, абсолютно не смущал. Он смело шагал по лужам, даже не смотря под ноги. Я внимательно разглядывал этого мужчину, стараясь найти сходство с Верноном Боровски. Как мне посоветовала Сара, я попытался включить воображение и представить его с бородой и густыми длинным волосами. Но на все это у меня была всего пара секунд, потому что уже через несколько мгновений он подошел ко мне. Я смутился и отвел взгляд.

— Доброе утро, мистер Митчелл, — произнес он.

В его присутствии я вдруг почувствовал некоторое беспокойство, а потом меня охватила паника. Он был одет точно так же, как и вчера, — темный костюм, пальто, черные блестящие ботинки. Перчаток на руках не было. Бакстер по-прежнему излучал уверенность. Рядом с ним я, одетый в старые джинсы, фланелевую рубашку и куртку, которая была мне немного велика, ощутил себя каким-то провинциалом, только что вернувшимся с полей.

Приступ паники прошел так же быстро, как и появился. Я набрался смелости и еще раз внимательно посмотрел на человека, стоящего передо мной. Его коротко подстриженные волосы намокли под дождем, лицо тоже. Я довольно долго смотрел на него, потом подумал о том, что эта его уверенная походка, твердое рукопожатие, умение держаться ничего не значат. Я видел, что мужчина замерз и чувствовал себя некомфортно. А когда он увидит самолет, он вообще растеряется.

— Шериф у себя в кабинете. А мне перед отъездом надо сбегать в магазин по делам. Это близко, через дорогу, — сказал я и показал на магазин. Том Батлер стоял у двери «Рекли». В одной руке он держал какую-то мокрую коробку, а другой искал в карманах ключи.

Я уже сделал пару шагов в сторону магазина, когда агент окликнул меня:

— Эй! А что у вас в пакете?

Я остановился и обернулся. Агент, улыбаясь, стоял на тротуаре. Я посмотрел на пакет, который прижимал к груди. Бумага обмякла и облепила пистолет так, что вполне можно было догадаться, что в пакете у меня совсем не пончики.

— Пакет?

— Я бы сейчас убил кого угодно за теплый пончик.

Я с облегчением улыбнулся ему в ответ. По телу пробежали мурашки.

— Они в кабинете, — сказал я. — Я лишь взял пакет, чтобы не намочить камеру.

— Камеру? — переспросил агент и посмотрел на пакет.

Я кивнул и, не думая о последствиях, добавил:

— Я взял ее на время у шерифа.

Я уже хотел развернуться и идти к магазину, но остановился и сказал:

— Хотите, я вас сфотографирую?

— Нет, спасибо, — ответил агент и шагнул к двери.

— Точно? Мне ведь несложно, — сказал я и начал медленно разворачивать пакет.

Агент, уже поднимаясь по ступенькам, покачал головой:

— Вы только зря истратите пленку.

Я пожал плечами:

— Ну, как хотите.

Я снова повернулся в сторону магазина и вдруг увидел свое отражение в окне припаркованной на обочине машины. Я остановился. В отражении я видел и агента Бакстера, который поднимался по ступенькам к большой деревянной двери.

Вдруг мне в голову пришла совершенно сумасшедшая идея и, даже не обдумав ее, я позвал «агента» по имени:

— Вернон!

В отражении я видел, как он резко остановился и обернулся. Этот жест и выдал его. Теперь я знал все, что мне было нужно.

— Эй, Вернон! — снова крикнул я, делая вид, что обращаюсь к Тому, который как раз открыл дверь магазина. Том услышал мой голос, остановился и подождал, пока я подойду.

— Ты назвал меня Верноном? — поинтересовался он.

Я стряхнул с куртки крупные капли дождя, потопал ногами и удивленно посмотрел на Тома.

— Вернон? — спросил я. — Нет, я крикнул «Подожди, Том».

Когда я обернулся, Вернона на ступеньках уже не было.

В моем кабинете было темно, жалюзи были закрыты. Свет включать я не стал. Я подошел к столу и развернул пистолет. На него налипли крошки от пончиков.

Часы показывали 9:01.

Я протер пистолет о брюки, потом зарядил его.

Как только стрелка часов продвинулась на минуту, я позвонил Саре.

Номер был занят.

Я положил трубку и попытался спрятать пистолет в правый карман куртки. Но карман для него оказался слишком маленьким, да и своим весом он заметно оттягивал куртку вниз.

Тогда я снял куртку, расстегнул рубашку и засунул пистолет за пояс. Теперь на животе я ощущал обжигающе-холодный металл. Ощущая давление пистолета у себя на животе, я чувствовал себя настоящим киногероем.

Я застегнул рубашку, но заправлять ее не стал, чтобы пистолета на было видно. Потом надел куртку.

Часы показывали 9:03.

Я снова позвонил домой. На этот раз Сара мне ответила.

— Это он, — сообщил я.

— В смысле?

Я быстро рассказал ей о значке, о том, как «агент» отказался фотографироваться и как откликнулся на имя Вернон. Сара молча выслушала меня и даже не задавала никаких вопросов. Но почему-то, как только я начал говорить, моя уверенность начала исчезать. Я вдруг подумал, что каждому факту, который я приводил в доказательство того, что агент был ненастоящий, можно найти другое объяснение и истолковать совершенно в противоположном значении. После того как я договорил, Сара сказала:

— Я звонила в ФБР.

— И что?

— Они сказали, что Бакстер на задании.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать слова Сары.

— Значит, у них есть агент Бакстер?

— Сказали, что да.

— Ты спрашивала Нила Бакстера?

— Да. Агента Нила Бакстера.

Пару секунд я стоял как вкопанный. Я был шокирован новостью Сары, я не ожидал такого поворота.

— И как ты думаешь, что все это значит? — спросил я.

Даже не видя Сары, я почувствовал, что она пожала плечами и ответила:

— Может, просто совпадение.

Это была заманчивая идея, и я так хотел в это поверить, но не мог.

— Бакстер — довольно распространенное имя, — заметила Сара.

Я чувствовал пистолет у себя на животе. Мне казалось, что он живое существо. Он слишком сильно давил мне на желудок, и я поправил его рукой.

— Наш похититель мог знать, что в отделе ФБР работает агент Нил Бакстер, и он мог специально представиться его именем.

— Так значит, ты считаешь, что это все же он?

— Хэнк, подумай, ты же сам только что сказал, что у него нет значка.

— Я не говорил, что у него нет значка, я сказал, что он не показывал его Карлу.

На это Сара ничего не ответила. На заднем фоне я слышал, как поет мишка Джекоба.

— Просто скажи, — попросил я.

— Что сказать?

— Что ты думаешь — он это или нет?

Сара немного помолчала, потом произнесла:

— Хэнк, думаю, он.

Я кивнул, но ничего не ответил.

— А ты? — спросила Сара.

— Я тоже, — сказал я и подошел к окну. Я поднял жалюзи, и в комнате стало светло. На улице стоял туман. Кладбище в этой дымке выглядело особенно впечатляюще — из серого тумана торчали черные памятники.

— Да, думаю это он, — добавил я.

— Так ты едешь домой?

— Нет. Я еду с ними.

— Но ты же только что сказал…

— Сара, у меня есть пистолет. Я взял его у Карла.

Сара замолчала. Я чувствовал, что она задумалась.

— Я защищу его, — сказал я. — Я должен быть уверен, что он не пострадает.

— Кто?

— Карл. Если этот человек действительно Вернон и если он решит убить Карла, я застрелю его.

— Хэнк, этого нельзя делать. Это же безумие.

— Нет, — ответил я. — Я все обдумал и уверен, что принял правильное решение.

— Если это Вернон, то нам же будет лучше, если после осмотра самолета он сбежит. Так никто больше не узнает о деньгах.

— Если это Вернон, он убьет Карла.

— Это не наша проблема. Мы не должны в это вмешиваться.

— Да о чем ты говоришь? Как это не вмешиваться? Мы же знаем, что Вернон попытается убить, и более того, сделает это, если ему не помешать.

— Хэнк, это только предположение. Мы не можем быть в этом уверены.

— Но если я поеду, я смогу остановить его.

— А может, и не сможешь. Пистолет — это тебе не ружье. Ты можешь промахнуться. И если ты промахнешься, он убьет вас обоих.

— Я не собираюсь промахиваться. Я буду стараться все время находиться как можно ближе к нему. Я не промахнусь.

— Хэнк, он убийца. Он знает, что он делает. У тебя нет ни единого шанса против него.

Мишка все еще пел, правда, уже медленнее и тише. Я еще раз поправил пистолет. Я не хотел больше слушать Сару, я хотел поскорее уйти, но ее слова, как семена, рассыпались по моему сознанию, и должен признать, что они быстро запустили в меня свои корни сомнения. Я попытался воскресить свою уверенность, представляя себя героем какого-то боевика, с пистолетом за поясом, охотящегося на преступника. Я пытался представить, как наставлю дуло пистолета на грудь Вернона, как нажму на курок. Только вот почему-то воображение рисовало мне совершенно другие картины. Я вдруг подумал о том, что есть вероятность, что все пойдет не так гладко, как я предполагал. Пистолет может не выстрелить или запутаться под рубашкой, и я не успею вовремя вытащить его. Я могу поскользнуться на мокром снегу и упасть, или промахнусь и случайно выстрелю либо слишком высоко, либо себе в ноги, и тогда Вернон обернется и улыбнется своей холодной зловещей улыбкой.

Я понял, что боюсь этого человека.

— Хэнк, подумай о ребенке, — сказала Сара. — Подумай обо мне.

Что ж, передо мной стоял выбор: или ехать в парк с Карлом, или остаться в стороне. Выбрать первый вариант — было бы благородно и смело, с одной стороны, но очень рискованно — с другой. Если все-таки человек, который представился агентом ФБР, — Вернон, тогда он, скорее всего, уже спланировал свои действия и, наверное, собирается убить меня и Карла. Если же остаться в стороне и ехать домой — я мог избежать этого риска. Да, в этом случае я бросал Карла на произвол судьбы, но зато я спасал себя и гарантировал себе безопасность.

Я стоял у окна, прижимая к уху телефонную трубку, и пытался выбрать тот или иной вариант. Сара молчала. Она ждала моего решения.

Левую руку я держал в кармане, в котором лежала куча разных мелочей: какие-то монеты, ключи от машины, маленький перочинный ножик, который когда-то принадлежал моему отцу. Я достал одну монетку. Она была юбилейной.

«Если упадет решкой, — подумал я, — я поеду».

Я подбросил монетку, поймал ее и положил на ладонь.

Она лежала решкой вверх.

— Хэнк? — позвала Сара. — Ты здесь?

Я посмотрел на монету и почувствовал, как страх заставляет сжаться мое сердце. Теперь я понял, что каждой клеткой своего тела я хотел, чтобы выпал орел. Я подумал, что можно бросить монету еще два раза и посмотреть, что выпадет, или вообще бросать до тех пор, пока не выпадет то, что я хочу. Ведь все равно это был просто способ успокоиться, положиться на судьбу, найти подтверждение тому, что я хотел сделать, попытка снять с себя ответственность за принятое решение. Я боялся ехать в парк.

— Да, — отозвался я. — Я здесь.

— Ты не полицейский. Ты вообще не разбираешься в оружии.

Я ничего не сказал и повернул монетку орлом вверх.

— Хэнк?

— Все в порядке, — добавил я. — Я еду домой.

Я позвонил Карлу и сказал, что Аманду сильно тошнит, Сара в панике и мне надо срочно вернуться домой.

Мои слова очень обеспокоили Карла.

— Линда уже пришла, — заметил он. — Она когда-то проходила медицинские курсы. Я думаю, если вам нужна ее помощь, она с удовольствием поедет с тобой.

— Спасибо, Карл. Это так мило с твоей стороны. Но я думаю, что с малышкой ничего серьезного.

— Уверен?

— Конечно. Я сейчас съезжу домой, посмотрю, как она, и на всякий случай свожу ее к педиатру.

— Хорошо, тогда немедленно поезжай домой. Я думаю, мы справимся без тебя. Все равно ты ведь ничего не видел, да?

— Да, абсолютно ничего.

— Ты говорил, что вы слышали шум в южной стороне парка, верно? Неподалеку от дома Педерсона?

— Да, все правильно.

— Ну ладно, Хэнк. Я тогда позвоню тебе, когда мы вернемся.

— Буду ждать.

— Надеюсь, что с малышкой все в порядке.

Карл уже хотел повесить трубку, но я остановил его.

— Карл? — позвал я.

— Что?

— Будьте осторожны, хорошо?

Карл засмеялся:

— А чего опасаться-то?

Я замолчал. Я хотел предупредить его, но не знал, как это сделать.

— Идет дождь, — наконец, сказал я, — потом должно подморозить. На дороге будет скользко.

Карл снова засмеялся. Кажется, он был тронут моим беспокойством.

— Ты тоже будь осторожен, — произнес он на прощание.

Из окна я видел фургон Карла, он был припаркован напротив церкви. Я ждал, спрятавшись за жалюзи. Они вышли на улицу практически сразу после того, как мы с Карлом договорили. Карл был одет в темно-зеленую курку и шляпу. Все еще шел дождь, лужи становились все больше.

Машина Карла выглядела как обыкновенный фургон и отличалась от других автомобилей только красно-белой сиреной, установленной на крыше, наличием специальной рации и двенадцатикалиберного ружья. Фургон был темно-синего цвета, на его крыле была надпись «Полиция Ашенвилла».

Я наблюдал, как Карл сел за руль и наклонился, чтобы открыть дверь для «агента». Затем услышал, как шериф завел машину, видел как он и «агент» пристегнули ремни. Карл снял шляпу и положил ее на заднее сиденье, потом он включил дворники.

Я стоял у окна до тех пор, пока машина не скрылась из вида. Они уехали на запад, в сторону фермы Педерсона и парка, где в заросшем саду Бернарда Андерса их ждал самолет.

Итак, фургон шерифа проехал по главной улице, потом завернул и скрылся из вида.

Я поехал домой.

В Форте Оттова все было тихо и спокойно. У меня было такое впечатление, что я приехал на огромное кладбище — извилистые пустынные дороги огибали темные дома, похожие на склепы. Все дети сидели по домам. В некоторых окнах горел свет, в некоторых я видел отблески экранов телевизоров. Когда я уже подъезжал к дому, я почему-то подумал о том, как проходят воскресенья в обычных семьях: мультфильмы по телевизору, на столах лежат разные игры и головоломки, родители в халатах пьют кофе, подростки спят до обеда. Все казалось таким стабильным, надежным и естественным. Когда я подъехал к дому, я с облегчением обнаружил, что хотя бы снаружи наш дом казался абсолютно обычным, как и сотни других домов.

Я оставил машину около дома. В гостиной горел свет. Мокрый Мери Бет сидел под деревом.

Я вышел из машины и пошел в гараж. На крючке висела небольшая лопата. Я потянулся за ней. Вдруг дверь гаража открылась, и на пороге появилась Сара.

— Хэнк, что ты делаешь?

Я обернулся. Жена держала Аманду на руках.

— Я хочу застрелить собаку, — сказал я.

— Прямо здесь?

Я покачал головой:

— Нет, я отвезу его к месту, где была ферма родителей.

Сара нахмурилась.

— Может быть, сейчас не самое подходящее время для этого? — спросила она.

— Я пообещал Карлу, что верну пистолет сегодня.

— Может быть, все же стоит дождаться понедельника? И, по-моему, его можно просто отвести к ветеринару, а не стрелять.

— Я не хочу, чтобы это сделал ветеринар. Я хочу сделать это сам.

Сара переложила Аманду с правой руки на левую. Она была одета в джинсы и темно-коричневый свитер. Волосы у нее были собраны в хвост.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Джекоб бы так поступил, — ответил я, хотя на самом деле я не был уверен, была ли это правда или просто продолжение того, что я солгал Карлу, чтобы получить пистолет.

Кажется, Сара не знала, что на это ответить. Мне показалось, что она не поверила мне.

— Пес страдает, — сказала она, — по-моему, держать его на холоде — несправедливо.

Когда я заговорил, Аманда повернулась и посмотрела на меня. Как ни странно, дочь вела себя на удивление спокойно. Потом она уронила пустышку. Я подошел и поднял ее, соска была вся в слюнях.

— Я вернусь примерно через час. Это недолго.

Я отдал пустышку Саре. Она взяла ее двумя пальцами, мы даже не дотронулись друг до друга.

— Я надеюсь, ты не собираешься ехать в парк? — поинтересовалась она.

Я покачал головой.

— Обещаешь?

— Обещаю, — ответил я.

Сара из окна смотрела, как я отвязал Мери Бет от дерева и отвел его в машину. Я до сих пор не сгрузил вещи Джекоба, они так и лежали на заднем сиденье. Когда Мери Бет запрыгнул в машину, он обнюхал коробки и завилял хвостом. Я сел за руль. Сара держала Аманду у окна и махала мне ее маленькой ручкой.

По губам жены я понял, что она говорит:

— Пока-пока, пока, собачка.

Всю дорогу до фермы Мери Бет спал на заднем сиденье, свернувшись в клубок.

Погода не изменилась. Шел мелкий дождь. Туман не рассеивался. Пока я ехал, дома, амбары и машины, как призраки, появлялись из тумана. Кое-где в полях из-под снега начала появляться земля.

Когда мы приехали на ферму, я никак не мог заставить Мери Бет вылезти из машины. Я открыл дверь и позвал его. Пес не отреагировал. Тогда я подошел ближе и хотел взять его на руки, но Мери Бет начал отчаянно лаять и скалиться и не подпускал меня к себе. Тогда я вытащил веревку, которая была привязана к ошейнику, и резко дернул ее на себя.

Мери Бет вывалился из машины, упал на землю, взвизгнул, быстро вскочил и побежал в поле. Я пошел за ним. Одной рукой я держал веревку, в другой у меня была лопатка. Пистолет находился за ремнем.

Моросил неприятный мелкий дождь. Я довольно быстро намок и начал замерзать. Снег был мокрым, тяжелым и скользким. Идти было очень тяжело. Несмотря на то, что он быстро таял, местами он еще был довольно глубокий, и я пару раз провалился по щиколотку.

Я поднял воротник куртки. Мери Бет бежал впереди меня, обнюхивал снег и вилял хвостом.

Мы подошли к месту, где когда-то стоял дом моего отца. Мельницу было еле видно из-за тумана.

Я остановился в том месте, где, как мне показалось, когда-то было крыльцо, и бросил на землю лопатку и веревку, на которую сразу же наступил ногой, чтобы Мери Бет не убежал. Потом я достал пистолет.

Мери Бет хотел было вернуться обратно к дороге, но веревка не позволила ему убежать.

Я огляделся по сторонам, пейзаж показался мне каким-то мистическим. Все вокруг было покрыто плотным одеялом тумана. Это напоминало иллюстрацию к детской книжке сказок. Мы как будто попали в какой-то параллельный мир, полный скрытых от глаз опасностей. Мне стало немного не по себе… я бы сказал, что я испытывал нечто вроде страха или даже ужаса.

Я знал, что, возможно, сейчас Карл уже мертв. Я очень хотел верить в то, что это не так, что они провели все утро, блуждая по парку, и так и не нашли обломков самолета. Однако это были только мои желания, которые опровергало мое сознание и здравый смысл.

Я постоянно думал о самолете. Должно быть, снег уже стаял с него, и Карл с Верноном не могли не заметить его блестящего корпуса. Я ясно представлял себе поляну, сад, ворон… Воображение рисовало мне картину, когда Вернон медленно и спокойно достает пистолет и стреляет Карлу прямо в голову, Карл падает, я видел его кровь на снегу… Птицы, должно быть, разлетелись в разные стороны, испугавшись выстрела.

Потом я переключился на мысли о Мери Бет. Я подумал, что смерть принесет ему облечение, ведь жизнь бедняги была уже невыносима.

Я подошел к нему сзади и прицелился в шею. Но когда я нажал на курок, он дернулся, и пуля попала ему в челюсть. Мери Бет упал и заскулил. Пуля так раздробила кость, что челюсть откололась и повисла на коже. Изо рта пса хлестала кровь.

Мери Бет попытался встать, и я в панике выстрелил еще раз. На этот раз я попал в ребро. Пес забился в конвульсиях, потом повернулся на спину и замер. Из его груди вырвался глухой хрип. Я подумал, что двух выстрелов будет достаточно и собака умрет. Но Мери Бет вдруг громко взвыл и снова задергался.

Я подошел к псу поближе. У меня тряслись руки, и я весь вспотел. Я закрыл глаза, опустил пистолет и выстрелил практически в упор.

Я услышал хлопок… тихий стон… и больше ничего… Потом все стихло. Я открыл глаза. Окровавленный Мери Бет лежал не шевелясь. Теперь, кажется, он, наконец, умер…

Посмотрев на бедного пса, я почувствовал вину. Я вспомнил отца, который запрещал забивать домашних животных на ферме… он не мог видеть, когда животному причиняли боль. А я нарушил его табу.

Я отошел от собаки и вытер лицо обратной стороной перчатки. Мне показалось, что туман стал еще гуще. Я не видел практически ничего вокруг.

Немного постояв, я взял лопату и начал копать. На поверхности земля оказалась мягкой и влажной, но это было только дюймов на десять. Глубже земля еще не оттаяла. Копать было очень тяжело. Мне приходилось ногой толкать лопату, чтобы хоть на дюйм вбить ее в землю. Но мои попытки раскопать яму, достаточную по глубине для того, что похоронить пса, оказались тщетными. Мне удалось раскопать яму всего лишь дюймов в десять. Взять окровавленного пса в машину и отвезти в другое место я не мог — я бы все испачкал кровью. Поэтому мне ничего не оставалось, как взять Мери Бет за лапы и бросить его в яму, которую я смог вырыть. Потом я начал засыпать его землей, которой не хватило даже для того, чтобы скрыть тело пса. Мне пришлось засыпать его снегом. Из снега же я и сделал маленький холмик. Конечно, я понимал, что эта могила быстро растает. Если Мери Бет не откопают какие-нибудь животные до того, как растает снег, то весной его тело найдет Джордж Мюллер, нынешний хозяин этой земли.

Когда я подумал о Джекобе, мне стало стыдно за то, что я похоронил его пса таким неподобающим способом. Я снова подвел своего брата.

По дороге домой я плакал. Я не понимал, почему текут слезы. Хотя… оснований для них у меня было предостаточно: Карл, Джекоб, Мери Бет, Сонни, Луи, Нэнси, Педерсон, родители, Сара, я сам…

Я попытался сделать над собой усилие, успокоиться и подумать об Аманде. Она никогда не узнает о том, что произошло и что я совершил. Зато моя девочка вырастет в достатке, она будет жить на то, что я получил, совершив страшные преступления. И она не будет знать об этом… и не будет чувствовать боли, которую чувствовал я. И это будет настоящий хеппи-энд нашей сказки.

Только теперь я понял, что мы с Сарой слишком уж сладким представляли наше будущее. С той болью, скорбью, страхом и виной, которые теперь навечно поселились в моем сердце, ничего этого никогда не будет. Я вдруг осознал, что у меня не будет жизни, которую мое воображение рисовало мне, когда вся эта история только начиналась… вместо счастливой и легкой жизни, нам с Сарой придется нести тяжелое бремя лжи и постоянного страха. Мы не сможем забыть того, что мы совершили. Да, мы переедем в другой в город, убежим от своих знакомых, от своего дома… но мы никогда не сможем убежать от своего прошлого, потому что оно будет жить в нашей памяти всю нашу жизнь, оно будет нашей тенью… и она станет сопровождать нас до самой смерти.

Перед тем как подъехать к Форту Оттова, я остановил машину. Мне нужно было успокоиться, я не хотел, чтобы Сара знала, что я плакал.

Когда я вернулся домой, был уже почти полдень. Я поставил машину в гараж, повесил лопату на место и пошел в дом. Я чувствовал себя абсолютно изможденным. Лицо щипало от слез, руки болели и тряслись.

Из гостиной послышался голос Сары.

— Это я, — крикнул я в ответ. — Я дома.

Я услышал, как она встала с кресла и хотела подойти, поздороваться со мной, но в этот момент зазвонил телефон. И она пошла на кухню.

Я уже почти снял ботинки, когда Сара выглянула в коридор:

— Хэнк, это тебя.

— Кто это? — шепотом спросил я.

— Не представились.

Я вспомнил, что Карл обещал позвонить, когда вернется из парка. У меня промелькнула мысль о том, что это может быть он, что он, возможно, жив и все обошлось.

— Это Карл?

Сара покачала головой:

— Кажется, нет. Он бы спросил про ребенка.

Я знал, что Сара права, но тем не менее я все еще надеялся услышать голос Карла. Я прошел на кухню и поднес трубку к уху.

— Алло, — сказал я.

— Мистер Митчелл?

— Да.

— Это шериф Маккеллрой. Я хотел узнать, не могли бы вы подъехать в Ашенвилл. Нам нужно задать вам пару вопросов.

— Вопросов?

— Если хотите, мы можем послать за вами машину, но будет лучше, если вы приедете сами. Дело в том, что у нас сейчас и так не хватает людей.

— Могу я узнать, в чем дело?

Шериф немного помолчал, как будто не был уверен в том, стоит говорить или нет.

— Это по поводу офицера Дженкинса, — наконец, сказал он, — Карла Дженкинса. Его застрелили.

— Застрелили? — переспросил я. В моем голосе был искренний ужас и сожаление.

— Да. Его убили.

— Боже мой… Не могу поверить… я видел его сегодня утром.

— Вот поэтому мы и хотим поговорить с вами.

Кто-то позвал шерифа, и я услышал, как он приложил руку к трубке. Сара стояла на пороге кухни и смотрела на меня. Аманда захныкала в комнате, но Сара не обратила на это внимание.

— Мистер Митчелл? — снова сказал шериф.

— Да.

— Вы встречались вчера вечером о человеком по имени Нил Бакстер?

— Да, — ответил я. — Он сотрудник ФБР.

— Вы видели его документы?

— Документы?

— Значок? Или удостоверение?

— Нет, не видел.

— А вы сможете описать его?

— Он высокий, широкоплечий. У него короткие черные волосы. Цвет глаз я не помню.

— А вы помните, во что он был одет?

— Сегодня?

— Да.

— Пальто. Темный костюм. Черные кожаные ботинки.

— А вы видели его машину?

— Да, утром. Я видел, как он выходил из нее.

— Вы помните, как она выглядела?

— Голубого цвета. Четыре двери. Похожа на те, что обычно берут напрокат.

— А марку вы узнали?

— Нет. Помню, что это был седан, а марку я не рассмотрел.

— Хорошо. А если мы покажем вам несколько фотографий, вы сможете ее узнать?

— Наверное, да.

— Отлично. Вы можете приехать прямо сейчас?

— Я все же не очень понял, что произошло.

— Думаю, вам лучше приехать, здесь мы все вам объясним. Так за вами послать машину?

— Нет, я доеду сам.

— Вы скоро?

— Да, — ответил я. — Выезжаю немедленно.

Глава 11

Прежде чем поехать в полицейский участок, я убрал пистолет из машины и положил в гараж. Я подумал, что это не та вещь, которую следовало бы иметь при себе во время допроса.

На улице все еще шел дождь. Но небо начинало просветляться, и мне показалось, что дождь скоро должен прекратиться. Холодало.

В Ашенвилле около полицейского участка было необычное оживление. Приехали журналисты, две телевизионные бригады, с 11-го и 24-го каналов. У входа было припарковано несколько машин. На улице толпилось полно зевак.

Я припарковал машину у соседнего здания.

У входа стояли двое полицейских. Сначала они не пускали меня, но потом из двери высунулся невысокий полненький мужчина и спросил:

— Вы Хэнк Митчелл?

— Да, — ответил я.

Он протянул мне руку. Я подошел к нему, и мы обменялись рукопожатиями.

— Я шериф Маккеллрой, — сказал мужчина. — Мы с вами говорили по телефону.

Он провел меня в здание участка. Шериф был низкого роста и ходил слегка вразвалку, у него было бледное, полное лицо и короткие седые волосы.

В кабинете Карла собралось несколько полицейских. Все они были чем-то заняты и даже не взглянули на меня, когда мы вошли. Одного из них я узнал. Это был тот самый молоденький заместитель шерифа, который привез ко мне Мери Бет. Сейчас он сидел за столом Линды и разговаривал с кем-то по телефону.

— Коллинс, — крикнул шериф Маккеллрой, — допросите мистера Митчелла и запишите его показания.

К нам подошел один из полицейских. Он был довольно высоким и выглядел старше Маккеллроя. Во рту у него торчала сигарета. Мы с ним вышли в коридор, где было немного потише, чем в кабинете.

Сначала мысль о том, что мне предстоит допрос, немного напугала меня, но эта процедура оказалась довольно простой. Я рассказал все, что знал, а полицейский все это записал. Он был абсолютно равнодушен, и ему, кажется, было даже совсем неинтересно то, что я говорил.

Я начал рассказ с самого начала, с декабря прошлого года. Я рассказал, как слышал шум самолета в парке, как сказал об этом Карлу и как он решил, что, скорее всего, мне это показалось, потому что никаких новостей о пропавших самолетах не поступало.

— Я и не вспоминал об этом случае, — говорил я, — до тех пор, пока вчера Карл не позвонил мне. Он сказал, что у него в кабинете сидит сотрудник ФБР, который занимается розыском пропавшего самолета.

— Это был агент Бакстер? — поинтересовался Коллинс.

— Да, верно. Нил Бакстер.

Полицейский записал мои слова и задал следующий вопрос:

— Он объяснил, почему ищет самолет?

— Он сказал, что на борту самолета должен был находиться преступник.

— Преступник?

— Да, человек, которого ищет полиция.

— Он назвал имя этого человека?

— Нет. Я спрашивал, но они не сказали мне.

— Они?

— Он и Карл.

— Значит, офицер Дженкинс был в курсе?

— Думаю, да. По крайней мере, мне так показалось.

Полицейский снова записал мои ответы и перелистнул страничку в блокноте.

— Этим утром вы снова видели его?

— Да. Мы собирались поехать на поиски самолета около девяти часов утра. Но моя жена позвонила мне буквально за несколько минут до выезда и сообщила, что наша дочь заболела. Поэтому я вернулся домой.

— И это был последний раз, когда вы видели офицера Дженкинса и агента Бакстера?

Я кивнул:

— Да. Они уехали, а я вернулся домой.

Коллинс перечитал все, что только что записал, потом подчеркнул что-то и закрыл свой блокнот.

— Вы можете мне объяснить, что происходит? — спросил я.

— А вы еще не слышали?

— Только то, что Карла убили.

— Его застрелил тот человек, который искал самолет.

— Агент Бакстер?

— Точно.

— Но почему?

Коллинс пожал плечами:

— Нам известно только то, что рассказали нам вы и миссис Дженкинс: офицер Дженкинс уехал из города вместе с Бакстером около четверти десятого. Около одиннадцати часов миссис Дженкинс увидела в окно, что к полицейскому участку на фургоне шерифа подъехал Бакстер. Офицера Дженкинса в машине не было. Бакстер припарковал машину шерифа напротив участка, пересел в свою машину и уехал. Миссис Дженкинс позвонила домой, подумав, что Бакстер отвез туда ее мужа. Но дома шерифа не оказалось. Поэтому она решила сама съездить в парк. Приехав на место, она обнаружила следы и пошла по ним. В итоге они привели ее к маленькому самолету, который лежал на пузе в заросшем саду. Там она и обнаружила тело мужа.

— Линда сама обнаружила тело? — спросил я, содрогнувшись от одной этой мысли.

Полицейский кивнул:

— Потом она вернулась на дорогу и вызвала нас по рации.

— Но зачем же он убил Карла?

Коллинс немного подумал, потом открыл свой блокнот и спросил:

— А Бакстер ничего не упоминал о пропавших деньгах?

Я покачал головой:

— Нет, ничего.

— Миссис Дженкинс сообщила, будто он рассказал шерифу, что на борту самолета должны были быть четыре миллиона долларов.

— Четыре миллиона? — переспросил я, изображая удивление.

— Так сказала миссис Дженкинс.

— Значит, он убил Карла из-за денег?

— Мы еще не уверены в этом. Бакстер мог соврать. Он сказал, что эти деньги были украдены из инкассаторской машины в Чикаго в прошлом июле. Однако никакого подтверждения его словам мы не нашли. Об этом ограблении никому ничего не известно. Вот и все, что мы знаем.

Коллинс пошел показывать свои записи шерифу Маккеллрою. Я не понял, можно ли мне было уходить, или нет. Шериф по телефону же сказал, что покажет мне несколько фотографий машин и я должен буду узнать машину Вернона. Так что я решил подождать. В кабинете Карла стояло несколько стульев. Я сел у окна. Когда мы с Коллинсом вошли в кабинет, молодой заместитель шерифа, о котором я уже говорил, поздоровался со мной. Но после этого он уже не обращал на меня никакого внимания. Кто-то принес радио. Оно стояло в углу кабинета, шумело и хрипело. На стене висела огромная карта. Иногда шериф Маккеллрой подходил к ней и рисовал какие-то линии.

Я знал — они пытаются выследить Вернона.

Толпа на улице постепенно становилась все больше. К зданию подъезжали все новые и новые машины. Обе телекомпании снимали репортажи, 11-й канал брал интервью у какого-то полицейского, а 24-й — у Сайреса Шталя, восьмидесятилетнего мэра Ашенвилла.

На улице прояснилось. Люди стояли большими группами и о чем-то разговаривали. Несколько детей каталось по улице на велосипедах. Любопытные мальчишки облепили полицейские машины и заглядывали внутрь.

Дождь закончился. Дул прохладный северный ветер. На нем развевался приспущенный в знак скорби по Карлу флаг.

Я просидел, глядя в окно, около часа. В комнате все бурлило и кипело, все суетились, что-то спрашивали, что-то писали.

— Где Митчелл? — наконец услышал я крик шерифа. — Он ушел?

Я обернулся. Один из полицейских показал на меня:

— Нет. Он здесь.

Коллинс и какой-то молодой полицейский одевались и направлялись к выходу.

— Коллинс, — крикнул шериф Маккеллрой, — возьмите мистера Митчелла с собой. Может, он опознает тело.

— Тело? — переспросил я.

— А вы против? — поинтересовался шериф. — Вы бы нам очень помогли.

— Против чего?

— Мы поймали человека, подходящего под ваше описание Бакстера, но теперь нам надо, чтобы вы опознали тело. Они отведут вас, — добавил шериф и показал на Коллинса и молодого полицейского, которые уже ждали меня в дверях.

Я взял куртку и направился к выходу, но остановился посреди комнаты и спросил Маккеллроя:

— А можно мне позвонить жене? Я хочу, чтобы она знала, где я.

— Конечно, — ответил он и подвел меня к столу Линды, на котором стоял телефон.

Я поднял трубку и позвонил домой.

На столе у Линды стояла фотография, на снимке была она вместе с Карлом. Взглянув на фото, я отвернулся к окну. Я не хотел даже думать о том, что сейчас с Линдой и где она. Может, она была дома. Бедняжка, она уже никогда не забудет того, что увидела этим утром, — тело мертвого мужа в грязном снегу. Мне было безумно жаль Линду.

Сара ответила с первого звонка.

— Это я. Я в участке, — сообщил я.

— Все в порядке?

— Карла убили. Тот агент ФБР застрелил его.

— Я знаю, — сказала Сара. — Я уже слышала об этом по радио.

— Но похоже, они уже поймали его. И сейчас я еду на опознание.

— Куда?

— Не знаю. Он, кажется, мертв.

— Мертв?

— Они сказали «тело». Они хотят, чтобы я опознал тело.

— Они убили его?

— Не знаю, но похоже на то.

— О, Хэнк, — прошептала Сара. — Это же отлично.

— Сара, — быстро заметил я. — Я в полиции.

Я быстро огляделся, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает.

Коллинс и молодой полицейский ждали меня у двери. Они оба внимательно смотрели на меня.

Сара замолчала. Я слышал, как у нее играло радио.

— Ты знаешь, когда освободишься? — спросила она.

— Надеюсь, это не долго.

— Хэнк, я так счастлива, прямо груз упал с плеч.

— Тише.

— Сегодня вечером мы обязательно это отпразднуем.

— Сара, мне пора. Поговорим, когда я приеду, — добавил я и положил трубку.

Молодой полицейский был за рулем. Я сидел на переднем сиденье, Коллинс — на заднем. Мы быстро ехали на юг города.

На улице похолодало, и дорога кое-где покрылась льдом. Зато туман немного рассеялся.

— Шериф Маккеллрой сказал «тело», если я не ошибаюсь? — спросил я полицейского за рулем.

Он кивнул:

— Точно.

— Значит, Бакстер мертв?

— Мертв. Его хорошенько нафаршировали свинцом, — ответил Коллинс.

Оба полицейских улыбнулись. Им, кажется, очень нравилось то, что происходит.

— Его убили неподалеку от Апплтона, — снова заговорил Коллинс, — на дорожной заставе. Он напал на солдат, охранявших ее. Одного он ранил в ногу. А второй, которому повезло больше, застрелил его.

— Четыре пули, — заметил молодой полицейский.

— Три из них попали в грудь. Одна — в голову.

— А вас это беспокоит? — вдруг с серьезным видом поинтересовался молодой полицейский.

— Беспокоит? — переспросил я.

— Ну, вас не волнует, что придется осматривать застреленного человека? Там кровь и все такое…

— Выстрелы в голову — это не самое приятное зрелище, — сказал Коллинс. — Будет лучше, если вы просто бросите на него беглый взгляд, не смотрите на него слишком долго. И постарайтесь представить, что это просто мясо, которое…

Молодой полицейский вдруг перебил Коллинса.

— Его брата застрелили, — сказал он.

Коллинс замолчал.

— Помнишь эту историю? Это произошло пару месяцев назад. Парень пришел домой и застал жену в постели с человеком, у которого они снимали дом. И тот так взбесился, что всех перестрелял, помнишь?

— Это был ваш брат? — спросил меня Коллинс.

Молодой полицейский ответил за меня:

— Нет, это был не его брат. Его брата убили, когда он пришел на помощь, услышав выстрелы.

Я почувствовал, что атмосфера в машине сразу изменилась. Как будто мы въехали в тень.

Молодой полицейский включил печку, мне в лицо подул теплый воздух.

— Простите, мистер Митчелл, — сказал Коллинс, — я не знал.

Я кивнул:

— Ничего, все в порядке.

— Как поживает собака? — спросил наш водитель и, обращаясь к Коллинсу, добавил: — У его брата была прекрасная собака. И мистер Митчелл взял ее себе после смерти брата.

— А что за порода? — поинтересовался Коллинс. Они оба, видимо, хотели наладить контакт и исправить не очень хорошее настроение. Они же не знали, что произошло с Мери Бет.

— Помесь немецкой овчарки и лабрадора. Но я убил его.

Все замолчали. Молодой полицейский включил радио, из динамиков полилась странная музыка.

— Пес так и не оправился после смерти брата. Он стал агрессивным и даже укусил мою жену.

— Да, с собаками такое бывает, — сказал Коллинс. — Они сильно привязываются к своим хозяевам. А после их смерти очень тоскуют.

Остальной путь мы ехали молча. Молодой полицейский сосредоточился на дороге, Коллинс закурил. Я смотрел на дорогу.

Вернона убили на дорожной заставе неподалеку от Апплтона. Когда он высунулся из машины, чтобы оплатить переезд, она соскользнула по замерзшей дороге и врезалась в впереди стоящую машину. Та машина врезалась в следующую. Солдаты, которые стояли на заставе, увидели, что произошло, и прибежали на помощь. Сначала Вернон был спокоен. Он понимал, что у него еще был шанс проехать заставу и скрыться. Он уже поменял голубую машину на красную, как только выехал из Ашенвилла. Тогда же он и переоделся — надел куртку и шерстяную шапку. В общем, в нем было трудно узнать человека, который находился в розыске. Вернон начал паниковать, когда увидел бегущих к нему солдат. Тогда-то он и достал ружье.

Нам потребовалось некоторое время, чтобы добраться до места происшествия, потому что застава была перекрыта и у нее образовалась довольно большая пробка. У самой заставы стояло шесть полицейских машин. А когда мы подъехали, с места происшествия уехала скорая.

Мы оставили машину, немного не доезжая до заставы, и дальше прошли пешком. У шлагбаума стояла машина Вернона, вишневый хечбек, марки «тойота». Все двери машины были открыты. Небольшой квадрат вокруг машины был обтянут желтой лентой. На месте происшествия собралось много военных, но никто, кажется, ничего не делал.

Когда мы подошли ближе, у машины я увидел тело, накрытое черным одеялом.

Мы наклонились, прошли под желтой лентой и направились к трупу. Я и молодой полицейский присели рядом с телом, и он приподнял одеяло.

Коллинс стоял рядом.

— Это он? — спросил полицейский.

Это был Вернон. Пуля попала ему в голову, чуть выше уха. Я увидел черное отверстие. Кровь была везде — на лице Вернона, на асфальте, в его одежде, глаза у него были открыты. Его, казалось, удивленный взгляд был устремлен в небо. Я еле сдержался, чтобы не опустить руку и не закрыть ему глаза.

— Да, — сказал я. — Это он.

Полицейский положил одеяло на место, и мы встали.

— Вы в порядке? — поинтересовался Коллинс. Он взял меня под локоть и отвел от трупа.

— Да, я в порядке, — ответил я.

Потом, сам себе удивившись, почувствовал, что начинаю улыбаться. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы поплотнее сжать челюсти и изобразить серьезное выражение лица. Увидев Вернона мертвым, я испытал невероятное облегчение. Это чувство даже заглушило мою скорбь по поводу смерти Карла. Впервые после той ночи, когда мы решили оставить деньги, я чувствовал себя в полной безопасности. Сара была права, все шло просто отлично: теперь в живых не осталось ни одного человека, который бы мог узнать о нашей связи с деньгами. Вернон и его брат, Карл, Луи, Нэнси, Джекоб, Сонни, Педерсон — все были мертвы.

Деньги были наши.

Коллинс пошел в машину и по рации сообщил шерифу Маккеллрою, что я опознал тело. Молодой полицейский разговаривал с военными.

Я пошел к машине. Я замерз, и мне очень хотелось сесть в теплый салон, но на полпути я остановился. Мне было любопытно, нашли ли деньги. И я подумал, что если останусь на улице, могу услышать что-нибудь интересное и полезное. Тогда я быстро вернулся к шлагбауму и встал, стараясь выглядеть как можно менее подозрительно.

Рыжеволосый полицейский начал фотографировать. Он отдернул одеяло и сделал пару снимков тела Вернона. Потом он сфотографировал машину, шлагбаум, кровь на асфальте.

Хотя погода начинала проясняться, день все равно был каким-то мрачным. Полицейский фотографировал со вспышкой.

Через пару минут на большом фургоне подъехали журналисты программы новостей. На ярко-желтом фургоне красными буквами было написано «13 канал. Горячие новости». Журналисты попытались сфотографировать тело, но военные не пустили их.

После желтого фургона подъехала машина темно-коричневого цвета. Из нее вышли двое. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это люди из ФБР. Они выглядели так же, как Вернон, — высокие, худые, коротко подстриженные, в черных пальто, в черных кожаных перчатках, темных костюмах и галстуках. Обуты они были в черные ботинки. Во всех их движениях, походке, жестах и манере говорить сквозила та же уверенность и профессионализм, которую так хорошо изобразил Вернон. И подействовало это на меня точно так же, как и в прошлый раз, — сердце сжалось, пульс участился, на спине появились капельки пота.

В голове вдруг мелькнула страшная мысль о том, что я мог оставить какую-нибудь улику, что-нибудь, что могло вывести их на меня. От мысли, что меня могут поймать и если это и сделает кто-то, так это будут эти люди в черном, по спине побежали мурашки, и я содрогнулся.

Я наблюдал за тем, как они разговаривали о чем-то, стоя у тела Вернона. Потом они сняли с тела одеяло и начали проверять карманы. Один из них взял Вернона за щеки и пару раз повернул его голову, внимательно изучая лицо убитого. Потом он вытер руки об одеяло и сказал что-то своему коллеге. Тот покачал головой.

После осмотра тела они пошли к машине Вернона. Около машины они что-то сказали солдатам, которые потом позвали нашего водителя и представили его агентам. Они поговорили пару минут, после чего он показал в мою сторону.

— Мистер Митчелл? — позвал меня один из агентов и направился ко мне. — Хэнк Митчелл?

— Да, — ответил я и сделал пару шагов ему навстречу. — Я Хэнк Митчелл.

Подойдя ко мне, агент достал свой бумажник и показал мне значок. Этот жест почему-то заставил меня содрогнуться. В голове мелькнула мысль, что он сейчас меня арестует.

— Меня зовут агент Ренкинс, — представился он. — ФБР.

Взглянув на значок, я кивнул.

— Мы с моим коллегой хотели спросить вас, не против ли вы поехать обратно в город с нами. По дороге вы рассказали бы все, что знаете.

— Я уже все рассказал в полиции, — ответил я. — Вы не могли бы взять у них мои показания?

— Мы бы предпочли сами все услышать. Вам ведь это будет не очень сложно? — сказал он и улыбнулся той же холодной улыбкой, что и Вернон.

Я ничего не ответил. Было и так понятно, что выбора у меня нет. К нам подошел второй агент. В руках у него был черный целлофановый пакет.

— Мы оставили машину вон там, — заметил Ренкинс и показал на машину. Потом он повернулся и пропустил меня вперед.

Я сидел на заднем сиденье. За рулем был Ренкинс, его коллега, агент Фремонт, ехал рядом. Мужчины были очень похожи друг на друга: плечи, рост, цвет волос — все было абсолютно одинаковым.

Между ними имелось, пожалуй, только одно отличие, которое практически сразу бросалось в глаза: у агента Фремонта были большие уши. Честно говоря, я не мог удержаться, чтобы периодически не смотреть на них. Наверное, когда он был маленьким, он очень стеснялся своих ушей. Эта мысль заставила меня вспомнить Джекоба в детстве и то, как он стеснялся своего веса.

Мне было очень непривычно сидеть на заднем сиденье машины, учитывая то, что я всегда ездил за рулем. Машина у агентов ФБР была совершенно обычная — черный виниловый салон, маленькие двери, панель управления, но вот сидеть на заднем сиденье было как-то не очень приятно. Я чувствовал, что меня подавляет это небольшое замкнутое пространство, у меня появилось ощущение, что я нахожусь полностью под контролем агентов. В просторном фургоне я никогда не ощущал ничего подобного.

Пока мы ехали к Ашенвиллу, я снова рассказал свою историю. Мои показания они записывали на диктофон. Но, как ни странно, агенты вели себя как-то незаинтересованно. Они не задавали мне вопросов, не оборачивались, когда я замолкал, не кивали и никак не поддерживали мой монолог. Они молча сидели передо мной и смотрели на дорогу. Мы ехали по той же дороге, что и с Коллинсом, проезжали те же дома и фермы. Единственным отличием было то, что туман уже рассеялся, воздух стал прозрачным и сухим. Солнце медленно клонилось к западу.

Пока я говорил, я думал о том, что молчание агентов может означать одно из двух. Либо они уже знали мою историю и сейчас слушали ее из чистой формальности и для того, чтобы записать на диктофон. Либо они уже выяснили что-то, что могло бросить на меня тень подозрения, и теперь просто дали мне время, чтобы я, рассказывая, сам запутался в своей лжи, выдал себя и тем самым предоставил бы им неопровержимые доказательства собственной вины. Они давали мне возможность выговориться, перед тем как сорвать с меня маску и обличить мое истинное лицо лгуна, вора и убийцы. Так что к концу рассказа я стал чаще останавливаться и запинаться, стараясь говорить только то, что не вызвало бы подозрений.

Наконец я договорил.

Фремонт выключил диктофон и только теперь обернулся и посмотрел на меня.

— В вашей истории только одна ошибка, мистер Митчелл, — сказал он.

От этих слов у меня все внутри сжалось от страха. Я посмотрел в окно и сделал над собой усилие, чтобы не заговорить сразу и не выдать своего волнения. Вдалеке я увидел чучело, одетое в черный халат и соломенную шляпу. Издалека чучело напоминало живого человека.

Выдержав паузу, я спросил:

— Ошибка?

Фремонт кивнул. Когда он говорил, его огромные уши смешно шевелились.

— Человек, труп которого вы только что опознали, — не из ФБР.

Облегчение, которое я испытал, услышав эти слова, нельзя описать словами. Это было даже не моральное, а какое-то физически ощутимое чувство.

От испытанного стресса я даже вспотел. У меня появилось такое ощущение, что я теряю контроль над своим телом… по коже пробежали мурашки… мне даже стало смешно, и я чуть было не улыбнулся.

Я вытер лоб рукой.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказал я и заметил, что в моем голосе появилась хрипота и какая-то резкость. Фремонт, кажется, не обратил на это внимания.

— Его настоящее имя Вернон Боровски. На борту самолета, шум двигателя которого вы слышали в декабре, был его брат. Он разбился в парке.

— Он искал брата?

Фремон покачал головой.

— Нет, он искал это, — сказал он, подняв пакет с пола.

— Мусорный мешок? — спросил я.

— Точно, — ответил Фремонт, улыбаясь. — Мешок, полный очень дорогого мусора.

Фремонт открыл мешок, и я увидел деньги.

Я посмотрел на деньги, мысленно досчитал до десяти и поинтересовался:

— Они настоящие?

— Настоящие, — ответил Фремонт, достал одну пачку и показал ее мне. — Это выкуп. В прошлом ноябре братья Боровски похитили дочь Макмартина.

— Дочь Макмартина?

— Его наследницу, которую они застрелили и бросили в озеро.

— Можно мне потрогать их? Я в перчатках, — спросил я, глядя на деньги.

Оба агента засмеялись, и Фремонт ответил:

— Конечно, можно.

Я вытянул руку и опустил ее в пакет. Ренкинс наблюдал за мной через зеркало заднего вида. На его лице блуждала дружеская улыбка.

— Тяжелые, да? — спросил он.

— Да, как маленькие книжечки, — ответил я.

Мы уже подъезжали к Ашенвиллу, уже различались дома на горизонте. С такого расстояния город почему-то показался мне каким-то мистическим и нереальным.

Я отдал пачку денег, которую достал из пакета, Фремонту, и он положил ее на место.

За время моего отсутствия ажиотаж у здания полицейского участка поутих. Съемочные группы уехали, зеваки разошлись. Теперь город выглядел так же, как в любой другой воскресный день. Все вокруг было погружено в сон и спокойствие. Единственное, что напоминало о недавней трагедии, — приспущенный флаг.

Ренкинс остановил машину напротив участка. Мы вышли на улицу, и Фремонт сказал:

— Простите, что впутали вас в это дело. Вы нам очень помогли.

Мы стояли у входа в участок.

— Честно говоря, я до сих пор не очень хорошо понимаю, что произошло.

Ренкинс улыбнулся:

— Произошло то, что в Детройте двое братьев похитили девушку. При этом они застрелили семерых человек, в том числе и похищенную. Потом они сбежали с выкупом в 4,8 миллиона долларов. Один из братьев разбился на самолете. А второй пытался найти его и с этой целью притворился агентом ФБР. Как только он увидел самолет, он сразу же убил офицера Дженкинса.

Ренкинс улыбнулся еще шире и добавил:

— А потом его застрелили солдаты.

— В мешке что, 4,8 миллиона долларов? — спросил я, изображая удивление.

— Нет, — ответил Ренкинс. — Пятьсот тысяч.

— А где остальные?

Агент Ренкинс пожал плечами, посмотрел на Фремонта и сказал:

— Пока точно не знаем.

Я огляделся. Неподалеку на тротуаре две птицы боролись за какую-то добычу. Они громко каркали друг на друга и по очереди пытались поднять что-то, но это оказалось слишком тяжелым для них.

— Значит, сейчас 4,3 миллиона долларов находятся неизвестно где.

— Они еще появятся, — заметил Фремонт.

Я внимательно посмотрел на агента. Ренкинс разглядывал птиц. Его лицо не выражало никаких эмоций.

— В смысле? — спросил я.

— Перед тем как Макмартин должен был выплатить выкуп, деньги были у нас часа два. Мы не могли пометить их, потому что боялись, что похитители заметят это и убьют девочку. Поэтому мы придумали другой выход. За два часа двадцать агентов переписали с большинства купюр серийные номера. Мы переписали около пятисот номеров. Так что каждая десятая купюра, можно сказать, играет на нас.

Я ничего не ответил. Я просто молча смотрел на агента… я не мог, не хотел верить в то, что он говорил.

— Так что рано или поздно деньги где-нибудь всплывут. Да и, я думаю, вряд ли где-то можно расплатиться стодолларовой купюрой, не привлекая к себе внимания.

— Деньги помечены, — медленно произнес я.

Я опустил голову, пытаясь скрыть эмоции и сохранить спокойствие. Я смотрел на свои ботинки и старался сосредоточиться только на них, запоминая их форму и цвет. Я изо всех сил старался не думать о том, что только что услышал, потому что я прекрасно понимал, что, как только я попытаюсь осознать новость, я не сумею справиться с эмоциями и мгновенно выдам себя.

— Да, можно сказать и так, — подтвердил агент.

«Желто-коричневый, — подумал я, — янтарный».

Но, несмотря на то, что я делал все, чтобы не думать о деньгах, мысли о них были как вода, которая затекала в каждую щелку моего сознания… Деньги были меченые.

Фремонт протянул мне руку. Я обменялся рукопожатиями с обоими агентами. Потом Ренкинс добавил:

— Информация о том, что мы знаем номера купюр, конечно, секретна. Это наш единственный шанс найти деньги.

Фремонт кивнул:

— Так что, если вам придется общаться с прессой…

— Да, — перебил я, — я все понял.

— Если вы нам понадобитесь, вы приедете? — поинтересовался Ренкинс.

— Конечно, — ответил я и показал на магазин, — я работаю здесь рядом.

Агенты посмотрели на магазин, и Ренкинс сказал:

— Скорее всего, мы больше вас не побеспокоим. С Бакстером и так все ясно.

— Да, — тихо произнес я.

«Сепия, — подумал я, — терракот».

— Еще раз прошу прощения, что впутали вас в это дело. Мы, как правило, стараемся справляться сами.

Ренкинс по-дружески хлопнул меня по плечу. Потом оба агента поднялись по ступенькам и исчезли за дверью.

Я пошел к машине. Я шел, опустив голову, и смотрел на свои ботинки. Они, как отдельные живые существа, шли по дороге и вели меня к машине. Подойдя к фургону, я остановился. Рука сама вытащила из кармана ключи, открыла дверь. Мое тело наклонилось, и я сел в машину. Я не осознавал своих движений, как будто это было не мое тело, а моя душа случайно попала в него и теперь изнутри наблюдаю за чужим человеком.

Только когда я уже был в машине, когда захлопнул за собой дверь, я начал понемногу приходить в себя. Тогда я разрешил себе подумать о словах Фремонта.

Да, мы не могли использовать деньги.

Услышав эту новость, первое, что я ощутил, было отчаяние. Я изо всех сил старался скрыть это от Фремонта и Ренкинса, было отчаяние. В моем воображении всплыли картины окровавленных тел. Я собственными руками лишил жизни четверых человек: Педерсона, Нэнси, Сонни и Джекоба. И все это только ради того, чтобы сохранить деньги, которые теперь были для меня обычными, ничего не стоящими разноцветными бумажками.

После отчаяния я почувствовал ужасную усталость и изнеможение. Это было физическое ощущение, которое мое тело переживало от ужаса, возникающего при одной мысли о том, что я совершил.

Я сидел в машине, опустив голову на грудь. Я почти три месяца жил в постоянном напряжении. А сейчас все закончилось… больше не осталось цели, к которой я стремился. Честно говоря, я даже испытал легкость… ведь теперь вся эта жуткая история действительно закончилась, и я мог вернуться домой и сжечь деньги, последнее свидетельство моих грехов, и разрубить, наконец, этот узел страха и ужаса.

«Езжай», — подсказало мне сознание, которое до сих пор еще не могло поверить в то, что эта битва за деньги была окончена.

«Если Фремонт или Ренкинс выглянут в окно, они увидят тебя. Это может показаться подозрительным. Заводи машину. Уезжай», — подсказывал внутренний голос.

Я слушал этот голос три месяца и поступал так, как он говорил… и теперь я снова послушался, поднял руку и вставил ключ зажигания.

Но потом я увидел футах в пятидесяти от машины телефонную будку и остановился.

«Уезжай, — сказал мне голос. — Немедленно».

Я осмотрелся. У храма какая-то женщина с маленькой девочкой в коляске переходила дорогу. Женщина что-то говорила, а девочка внимательно ее слушала, подняв голову. Они были одеты в похожие ярко-желтые куртки. Я почти сразу узнал их. Это была Карла и Люси Дрейк, дочка и внучка Алекса Фридмана, владельца химчистки. Я учился с Карлой в одном колледже. Она училась в одном классе с Джекобом. Они были на три года старше меня. Я проводил их взглядом. Карла и ее дочь подошли к церкви и вошли.

Внутренний голос становился все громче и настойчивее.

«Уезжай», — твердил он.

Но я уже не обращал на него никакого внимания. Я посмотрел на окна Фридмана. От него отражались лучи солнца, и я не видел, стоял ли кто у него или нет.

Потом я снова посмотрел на телефонную будку, потом еще раз обвел взглядом улицу — никого больше не было видно.

Я быстро вышел из машины.

Сара ответила с третьего звонка.

— Алло? — произнесла она.

Пару секунд я молчал. Когда я сидел в машине, я думал, что, если все сразу расскажу Саре, мне станет легче, таким образом я передам ей часть горя. Я хотел, чтобы она все знала, чтобы она испугалась и чтобы мне пришлось успокаивать ее, говорить, что все будет хорошо. Мне нужен был стимул, чтобы взять себя в руки и сыграть роль сильного человека. Я знал, что, если буду успокаивать Сару, я успокоюсь и сам и почувствую себя увереннее. Но как только я услышал ее голос, я понял, что не могу говорить о том, что произошло, по телефону. Чтобы все рассказать, я должен быть рядом с ней, должен видеть ее глаза.

— Привет, — сказал я.

— Ты все еще в участке? — спросила она.

— Нет. Я на улице. Звоню по автомату.

— Значит, мы можем поговорить? Рядом никого нет?

— Никого. Можем поговорить.

— Я все видела в новостях.

У Сары был возбужденный, счастливый голос. Она думала, что все худшее уже позади, что теперь мы свободны и богаты. Как бы я хотел думать точно так же.

— Да, — сказал я.

— Теперь все, да? Теперь только мы знаем о деньгах, — говорила Сара. Я чувствовал, как она улыбается.

— Да.

— Приезжай скорее домой, Хэнк. Будем праздновать начало новой жизни! Я уже все придумала.

Ее счастливый голос, как нож, полоснул по моему сердцу.

— Теперь мы миллионеры, — добавила она, — с этого момента все будет по-другому.

— Сара…

Она перебила меня:

— Я думаю, ты не будешь сердиться, Хэнк, но я сделала одну маленькую глупость.

— Глупость?

— Я купила бутылку шампанского.

Я закрыл глаза. Я уже понял, что она сейчас скажет мне.

— Я купила ее на наши деньги. Я взяла одну купюру.

Я совершенно не удивился, услышав это. Я не почувствовал ни страха, ни паники. Я отреагировал так, будто знал об этом с самого начала, когда только достал мешок с деньгами из самолета. Я прислонился головой к телефонной будке, она была холодная.

— Хэнк? — позвала Сара. — Эй, почему ты молчишь? Ты что, с ума сошел от счастья?

Я попытался говорить, но мой голос мне изменил. Я чувствовал себя подавленным, разбитым, сонным… полумертвым.

— Зачем? — наконец выдавил я из себя.

— Что зачем?

— Зачем ты взяла деньги?

Сара сразу же начала защищаться и оправдываться.

— Я подумала, что это будет правильным началом, — сказала она.

— Ты обещала не трогать деньги.

— Но я просто хотела первой купить что-нибудь на них.

Я замолчал, пытаясь понять, что теперь делать.

— Где? — спросил я.

— Что где?

— Где ты купила шампанское?

— Не волнуйся, не здесь. Я съездила в аэропорт и купила недалеко от него.

— Где конкретно?

— Хэнк, что за бред?

— Это не бред. И я не сумасшедший. Я просто хочу знать, где ты купила шампанское.

— Магазин называется «У Александра». Это небольшой магазинчик на трассе. У поворота на аэропорт.

Я ничего не говорил, размышляя, что делать.

— Хэнк, я все сделала очень аккуратно. Ты можешь мною гордиться. В магазине я сказала, что эта купюра — подарок на день рождения и я не хотела ее менять, но банки были еще закрыты, а моей сестре нужны деньги, поэтому она предложила купить что-нибудь и разменять купюру.

— Ты брала Аманду с собой?

— Да, а что?

Я не ответил.

— И ничего в этом страшного не было. Кассир едва ли обратил на меня внимание. Он просто взял купюру и дал сдачу.

— Кроме кассира в тот момент кто-нибудь был рядом?

— В смысле?

— Покупатели? Работники магазина?

Сара подумала пару секунд:

— Нет, только кассир.

— Как он выглядел?

Сара снова замолчала, потом добавила:

— Хэнк, он даже не посмотрел на меня.

— Как он выглядел? — снова спросил я, уже повышая голос.

— Да хватит тебе, Хэнк. Он же не знает меня. Ничего страшного не произошло.

— Сара, я лишь хочу понять, как он выглядел.

Сара раздраженно вздохнула:

— Он довольно крупный. Черные волосы, борода. У него широкие плечи, крепкая шея, как у футболиста.

— Сколько ему лет?

— Не знаю. Молодой. Около тридцати, наверное. А что?

— Сара, больше не трать деньги до того, как я приеду, пожалуйста, — сказал я, стараясь перевести все на шутку.

Но Сара моей попытки не оценила.

— Ты едешь домой прямо сейчас?

— Почти.

— Что?

— Почти. У меня здесь еще пара небольших дел. Я разберусь с ними и приеду.

— Хэнк, у тебя все в порядке?

— Успокойся, все нормально.

— Точно?

Я поднял голову и оглянулся по сторонам. Карла и Люси вышли из храма и пошли по противоположной стороне улицы. Их лица были скрыты под желтыми капюшонами. Девочка, кажется, спала. На меня они не обратили никакого внимания.

— Хэнк? — позвала Сара.

Я вздохнул и сказал:

— Точно. Все нормально.

Мы попрощались.

На полке в будке лежал телефонный справочник. Я нашел телефон магазина, в котором Сара купила шампанское, и позвонил.

Трубку поднял мужчина.

— «У Александра».

— Добрый день, — сказал я. — А во сколько вы сегодня закрываетесь?

— В шесть.

Я посмотрел на часы. Было 4:52.

— Спасибо, — ответил я.

Я уже почти дошел до машины, как вдруг мне в голову пришла еще одна идея. Я остановился и вернулся в телефонную будку.

В справочнике я нашел телефон центрального полицейского участка штата и позвонил.

— Центральный полицейский участок, — ответил женский голос.

— Здравствуйте, — сказал я, изменив голос на случай, если разговор записывался. — Я хотел сообщить о подозрительном человеке.

— Подозрительном человеке?

— Он путешествует автостопом. Я заметил его и решил подвезти. По дороге он достал мачете и начал точить его прямо у меня в машине на переднем сиденье.

— Что достал?

— Мачете. Это большой нож. После этого я попросил его выйти из машины, он и не спорил. Но потом я подумал, что он может быть опасен, поэтому я позвонил вам. На всякий случай.

— Он угрожал вам ножом?

— Нет, ничего такого он не делал. Я попросил его выйти из машины, и он вышел. Я просто подумал, что вы, может, решите проверить его.

— Где вы его высадили?

— Неподалеку от Толедо. У аэропорта. Он еще шутил, что можно похитить самолет с помощью одного мачете.

— Вы высадили его на шоссе?

— Да. Рядом с магазином.

— А вы можете его описать?

— На вид ему около восемнадцати лет. Худощав. Кажется немного странноватым, как будто хочет спать или принял наркотики…

— Кавказец?

— Да. У него рыжие волосы, бледная кожа. Да, и еще веснушки. Из одежды я запомнил серую рубашку с капюшоном.

— А какой рост?

— Средний. Может, футов шесть или чуть меньше.

— Хорошо, а могу я записать ваше имя?

— Лучше не стоит, — ответил я. — Я живу во Флориде. Сейчас еду домой. Честно говоря, не хотелось бы ввязываться в какие-нибудь дела.

— Понимаю, — сказала женщина. — Спасибо за звонок. Диспетчеры предупредят патрульных.

Следующие двадцать минут я просидел в машине. В пять часов в храме прозвонили колокола — сначала короткая мелодия, а потом пять ударов.

Солнце приближалось к горизонту и освещало небо нежно-розовым светом. Воздух был таким чистым и прозрачным, что казалось, будто его и вовсе нет. Проезжавшие мимо машины, дома, храм — все как будто приобрело более четкие очертания.

В городе было тихо.

Я знал, что скорее всего номера купюры, которую разменяла Сара, полицейские на знали. Шансы того, что этот номер все же был в списке полицейских, были десять процентов к девяноста. Казалось, я должен был успокоиться, риск был не так уж и велик. Но нет. Постепенно у меня начали появляться мысли о том, что раз из десяти купюр помечена только одна, то, может, стоит положиться на судьбу и начать тратить деньги… но одновременно я понимал, что все же рискую. А я этого не хотел. Словом, мысли путались у меня в голове, я никак не мог прийти в себя и сосредоточиться.

Я видел, как Фремонт и Ренкинс вышли из участка, уже было начало шестого. Меня они не заметили. Фремонт что-то эмоционально рассказывал, Ренкинс слушал его и кивал. Потом они сели в машину и уехали на восток, по дороге, ведущей в Толедо.

Я подождал, пока часы покажут десять минут шестого. Потом завел машину и тоже поехал на восток. В зеркало заднего обозрения я видел ярко-красное солнце.

Я выехал из города. До аэропорта было примерно полчаса.

Глава 12

Почти до самого аэропорта дорогу окружали поля и фермы. За несколько километров до аэропорта дорога расширилась в четыре полосы. Только тогда начали появляться магазины, таверны, гостиницы и другие постройки подобного типа. И чем ближе я подъезжал к аэропорту, тем вывески становились ярче, а здания выше. Движение на шоссе было довольно оживленным.

Магазин «У Александра» на вид был не очень-то презентабельный. Он скорее походил на какой-то бункер — низкий, с плоской крышей и толстыми стенами. Окна загораживали решетки, над дверью висела реклама пива, мигающая розовыми и голубыми огоньками. Поблизости была припаркована только одна машина — черный, забрызганный грязью джип.

Я проехал вперед, потом вернулся.

Примерно в ста футах от магазина находилась цветочная оранжерея. Она была закрыта, так как был выходной. Я подъехал к ней, развернулся на пустой парковке и остановился.

Параллельно дороге тянулось высокое заграждение, за ним располагалась взлетно-посадочная полоса. Вдалеке я увидел наблюдательную будку. Яркие огни освещали темное небо.

Я вышел из машины и достал чемоданчик Джекоба. Я быстро обшарил его рукой и между простынями и полотенцами нащупал мачете.

Нож лежал там же, где я его оставил. Я достал его и положил на бампер машины. Потом я осмотрел другие коробки. Из одной коробки достал лыжную маску, из второй — спортивную рубашку с капюшоном.

Я снял куртку и надел рубашку Джекоба. Рубашка была мне сильно велика, рукава свисали так, что не было видно рук, капюшон скрывал не только волосы, но и половину лица. Это как раз то, что мне было нужно. Так я вполне мог заглянуть в магазин, убедиться, что там нет посетителей, и потом надеть маску, которую положил в карман джинсов.

Мачете я спрятал в правом рукаве, засунув его рукояткой вперед. Острие ножа я придерживал ладонью. После всех этих приготовлений я закрыл машину и направился к магазину.

Солнце уже село. Машины ехали по шоссе с включенными фарами. Я взглянул на часы — без четверти шесть.

Когда я подошел к парковке у магазина, прямо надо мной у взлетно-посадочной полосы пролетел самолет. На ориентировочных башнях зажглись зеленые огоньки, разрешающие самолету посадку. Я остановился и смотрел на самолет, пока он не приземлился.

Потом я подошел к двери магазина и толкнул ее. Над дверью висел колокольчик, поэтому, когда я вошел, раздался звонок. Продавец сидел за кассовым аппаратом и читал газету. Рядом с ним стояло радио, включенное чуть ли не на полную громкость. Оно было настроено на какую-то религиозную радиостанцию.

— Вы должны быть очень внимательны к тому, что слушаете, — говорил голос из радио. — Ведь есть слово Господа, но есть и слово сатаны. Иногда они звучат очень похоже, но важно уметь различать их и не впадать в соблазн.

Кассир взглянул на меня, кивнул в знак приветствия и снова опустил глаза в газету. Он выглядел точно так, как описала его Сара, — крупный, мускулистый, бородатый. Он был одет в джинсы и белую футболку. На руке — черно-зеленая татуировка в форме птицы с расправленными крыльями.

Я прошел мимо кассира и подошел к одной из витрин. Правой рукой я придерживал мачете. Нож больно кольнул меня в ладонь. Магазин был вытянутым в длину, так что мне хватило и пары шагов, чтобы кассир меня не видел.

Отойдя на безопасное расстояние, я осмотрелся.

Витрина, у которой я остановился, закрывалась на застекленные дверцы. На верхних полках стояли банки с содовой и пивом, ниже лежало мороженое, в самом низу — контейнеры с замороженными продуктами.

Я быстро прошел по всем рядам и убедился, что кроме меня и продавца в магазине никого нет.

По радио продолжалась проповедь: «Будьте набожны и бойтесь Бога своего. Ведь мы ничего не приносим в этот мир, а значит, и не имеем право ничего забирать. Но если у нас есть еда и одежда, мы должны быть благодарны за это Господу». Потом диктор стал читать отрывки из Библии.

В дальнем углу магазина я обнаружил дверь. Она была приоткрыта, за ней было темно. Я подумал, что это, должно быть, вход на склад.

«Господь помогает нам, а мы должны учиться набожности, благодетели, справедливости, честности, любви, терпимости…»

В самом конце центрального ряда витрин стояло шесть бутылок красного вина, по галлону каждая. Они стояли в два ряда, по три бутылки. На них лежала картонка, а на ней стояли еще шесть бутылок вина. Всего было пять уровней, по шесть бутылок на каждом, значит, получалось тридцать бутылок. Высотой эта пирамида доставала моей щеки.

«Я призываю вас не нарушать заповедей…» — говорил какой-то дозвонившийся до прямого эфира слушатель.

Я надел маску. Она пахла Джекобом, его по́том. Запах был просто невыносим, поэтому мне пришлось дышать ртом.

«Это Библия, слово Господне. Однажды нам позвонила одна слушательница…»

Я достал из рукава мачете.

«Она спросила меня: «А кто написал Библию?»…»

Когда я развернулся и пошел в сторону кассы, я, как ни странно, был абсолютно спокоен. С каждой секундой я чувствовал все большую и большую уверенность.

Кассир продолжал читать газету. Он сидел на стуле, положив рука на стол и прижав локтями газету.

Он был явно выше и сильнее меня. И я пожалел, что у меня с собой не было пистолета Карла.

Прошло несколько секунд, прежде чем продавец поднял глаза и посмотрел на меня. Некоторое время он сидел неподвижно. Мне показалось, что он даже не испугался. Потом он очень медленно сложил газету.

Я угрожающе махнул перед ним мачете и показал на кассу.

Он сделал радио потише и спросил:

— Какого черта ты тут делаешь?

— Открывай кассу, — произнес я хрипловатым голосом.

— Убирайся из моего магазина, — спокойно сказал продавец.

Теперь уже я удивленно уставился на него.

От резкого запаха пота Джекоба у меня слегка закружилась голова. И тут я понял, что все идет совершенно не так, как я планировал. От этой мысли у меня появилось странное ощущение в животе, как будто все внутри меня сжалось в комок, потом я почувствовал легкую тошноту.

— Ты что, собрался порезать меня на куски? Захотел убить меня этой штуковиной? — чуть ли не закричал кассир от злости.

— Мне нужны только деньги.

В ярости он стукнул себя по татуировке, потом взял бороду и поднес ее к носу.

— Значит так, я даю тебе один первый и последний шанс, — прорычал он и показал на дверь. — Беги, тогда я тебя не трону.

Я не сдвинулся с места. Я стоял молча, совершенно не понимая, что происходит.

— Выбирай, либо ты бежишь, либо остаешься, — добавил странный парень, — выбор только за тобой.

Я поднял мачете над головой, как будто собирался размахнуться и ударить кассира. Я чувствовал, что поступаю глупо: мое движение смотрелось неестественно, было понятно, что бить я не стану. Тогда я просто махнул мачете в воздухе.

— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал я. Я хотел, чтобы эти слова прозвучали угрожающе, но вместо этого получилось так, будто я умолял и просил. Я сразу же почувствовал это и, чтобы хоть немного исправить положение, добавил: — Мне уже доводилось убивать. Я убийца.

Продавец улыбнулся:

— Так значит, ты остаешься?

— Просто отдай мне деньги, и я уйду.

Услышав мой ответ, продавец встал со стула и медленно обошел прилавок. Я отступил к центру зала, держа нож перед собой. Продавец подошел в двери, и я было подумал, что он хочет убежать, но вместо этого он достал и кармана связку ключей и запер дверь изнутри. Он даже повернулся ко мне спиной, когда закрывал дверь, видимо, чтобы показать, что совершенно меня не боится.

— Что ты делаешь? Прекрати, — пролепетал я, окончательно растерявшись.

Продавец положил ключи обратно в карман и сделал пару шагов в мою сторону. Я вытянул мачете вперед. Я попытался успокоиться и снова взять ситуацию под свой контроль, но эти попытки остались тщетными, как и попытки выглядеть угрожающе.

— А теперь, что бы я с тобой ни сделал, — зло сказал продавец, — это будет расценено как самозащита. У полиции даже сомнений в этом не будет. Ты пришел сюда с ножом, попытался меня напугать и украсть то, что принадлежит мне. Закон на моей стороне.

Он медленно пошел на меня. По-моему, он вообще получал удовольствие от происходящего. Мне ничего не оставалось, как отступать назад.

— Я дал тебе шанс убежать, потому что подумал, что это по-христиански. Но ты не захотел уйти. Так что теперь я буду учить тебя уважать других людей и их имущество. И я не отпущу тебя, пока не буду уверен в том, что ты больше никогда не повторишь того, что сделал.

Говоря это, он наступал на меня. Я держался на расстоянии примерно десяти футов от него. Мачете я держал в правой руке и что было сил размахивал им, но это, кажется, абсолютно не смущало продавца. Он посмотрел полку и взял в руку банку зеленого горошка. Сначала он перебрасывал ее из руки в руку, потом спокойно, без всякой спешки замахнулся и бросил ее в меня. Банка попала мне в грудь. Удар был такой силы, что мне показалось, будто у меня сломалось ребро. Я вскрикнул и согнулся от боли.

— Какой редкий шанс мне представился, — сказал он. — Редко выпадает такая удивительная возможность сделать то, что я собираюсь сделать и при этом остаться безнаказанным.

Я вообще не понимал, что происходит. Этот человек должен был просто отдать мне деньги, потом я бы приказал лечь ему на пол, сам бы нашел ту самую купюру в сто долларов, забрал бы только ее и убежал.

— Более того, меня не то что не накажут, меня поблагодарят за то, что я сейчас сделаю, — продолжал он. — Меня будут называть героем, предотвратившим совершение преступления.

Я продолжал отступать. И тут я вдруг вспомнил о той двери, которую видел, когда осматривал магазин. Я подумал, что надо во что бы то ни стало добраться до нее. Даже если эта дверь вела на склад, то там все равно обязательно должен находиться запасной выход. Это был мой единственный шанс убежать.

Кассир снова потянулся к полке, взял стеклянную банку оливок и снова бросил в меня. На этот раз он попал мне в плечо. Банка отскочила от меня, упала мне под ноги и разбилась. Резкая боль пронзила руку до самых пальцев. Я уронил мачете. Он упал на оливки. Я наклонился и поднял его левой рукой.

— Все, хватит, — сказал я. — Я уйду. Оставь деньги себе.

Кассир рассмеялся и покачал головой.

— Нет, свой шанс уйти ты уже упустил, недоумок.

Когда я подошел к концу ряда, я случайно зацепился за что-то рукой. Не спуская глаз с кассира, я попытался высвободиться. Потом я все же быстро оглянулся и увидел бутылки красного вина. Между третьим и четвертым рядами торчал довольно большой кусок картона. За него-то я и зацепился рукавом рубашки.

Я посмотрел на кассира. Он стоял примерно в шести футах от меня. Еще один шаг, и он бы схватил меня. В панике я резко дернул зацепившейся рукой и вытащил картонку, которая служила перекрытием между рядами. Бутылки пару секунд удерживали равновесие, а потом с шумом и звоном повалились на пол.

Потом последовало несколько мгновений тишины. Радио все еще работало.

«И в чем разница, — говорил падре, — между грехом, совершенным случайно, и заранее спланированным преступлением закона? Разве за них по-разному наказывают в адском огне?..»

Весь пол был залит вином, кругом валялись осколки битого стекла. Я шагнул к стене.

Кассир присвистнул и покачал головой.

— Ну и кто теперь будет за это платить? — поинтересовался он, едко улыбнувшись.

Мы оба смотрели на разбитые бутылки. Кусок картона так и не отцепился от рукава и теперь болтался на моей руке. Я сорвал его и бросил на пол. Каждый раз, когда я вдыхал воздух, боль в правой руке отдавала в грудь. Я подумал, что сейчас подходящий момент для того, чтобы убежать на склад, но ноги меня не слушались. Они были будто прикованы к полу.

Кассир сделал пару шагов ко мне, осторожно обходя лужу. Потом он остановился, наверное, шагах в трех от меня, повернулся ко мне спиной и наклонился, чтобы поднять отбитое горлышко бутылки.

Я понимал, что он хочет использовать осколок в качестве оружия. Как только бы он распрямился, он сразу же ударил бы меня стеклом.

Я посмотрел на дверь. Я был уверен, что если сейчас резко сорвусь с места и побегу, кассир не поймает меня, и я успею забежать на склад. И я уже приготовился бежать, но почему-то не сделал этого. Вместо того чтобы бежать к двери, я сделал шаг к кассиру, поднял мачете, размахнулся, закрыл глаза и ударил со всей силы.

В следующий момент я увидел, как в воздух брызнул фонтан крови.

Наверное, кассир почувствовал приближение удара, потому что буквально за мгновение до того, как нож поразил его, он начал подниматься и поворачиваться ко мне. Поэтому вместо спины я попал по щеке и горлу. Мачете вонзился довольно глубоко, но не настолько, насколько я этого хотел. Как бы жестоко это ни звучало, но я хотел разрубить ему голову, однако на это у меня просто не хватило сил, а может быть, лезвие было недостаточно острым. Так что оно вонзилось только на пару дюймов.

Кассир упал и выдернул нож из раны.

В магазине снова воцарилась тишина.

В этой тишине я опять услышал радио: «И Иисус сказал: «Eli, Eli, lama sabachthani?», что в переводе означает «Боже, Боже, почему ты покинул меня?»»

Кассир лежал на животе, подогнув руки под себя, как будто собирался отжаться от пола. Вокруг него натекла огромная лужа крови. Она была даже больше, чем я мог себе представить. Я никогда не думал, что в теле человека так много крови. Кровь хлестала из шеи и смешивалась с вином.

Должно быть, я задел его сонную артерию.

«И даже если наш Спаситель в трудную минуту обратился к Господу, что же тогда удерживает нас, простых смертных, просить Господа о помощи?»

Я стоял и смотрел на то, как продавец истекает кровью. Мачете я держал осторожно, в стороне, чтобы не испачкать кровью джинсы. Я не был уверен в том, что он мертв, но я знал, что это только вопрос времени. Ударить его еще раз у меня не осталось сил.

«Что-то в вашей жизни идет не так. Вы заболели, потеряли работу и вы говорите: «Как же Бог мог допустить такое? И где же Он, когда так нужна Его помощь?»»

Я наклонился к продавцу и внимательно посмотрел на него. Кровь текла уже чуть медленнее, лежал он абсолютно неподвижно. Я все еще сомневался в том, что мужчина мертв, но видел, что если он еще и жив, то жизнь его висит на волоске, который оборвется через секунды.

«Ты смотришь, как он умирает», — подумал я.

Вдруг в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное. Очень медленно, как будто на спине его лежал огромный груз, кассир поднялся на четвереньки.

Я был настолько шокирован, что отступил назад. Я стоял в паре шагов от продавца и с удивлением наблюдал за ним, немного наклонившись вперед.

Он сделал пару неловких, неуверенных движений и встал на ноги. Теперь он стоял передо мной, держа руки на бедрах, из его шеи текла кровь. Его футболка прилипла к телу и от крови стала ярко-красного цвета. Лицо у него было ужасно бледное.

«Вы говорите: «Значит, Господь либо забыл про меня, либо послал мне испытание». И вы, конечно, не понимаете, чем заслужили такое наказание. Вы же считаете себя благоверными, честными, любящими и милосердными, а Господь, несмотря на это, выбирает…»

Я сделал еще один шаг в сторону от кассира. Мужчина поднял руку, он смотрел прямо на меня. Когда он вдыхал и выдыхал, из его груди доносился странный булькающий звук. Кровь заполняла его легкие. Он положил руку на горло.

Я знал, что надо ударить его еще раз, надо убить его, это было бы даже гуманнее, чем стоять в стороне и смотреть на весь этот ужас. Но я чувствовал, что слабею и даже не могу поднять мачете.

Он попытался что-то сказать: открыл и закрыл рот, так и не издав никакого ясного звука, только то же неприятное бульканье. Потом он медленно опустил руку с шеи и потянулся к полке. Трясущимися пальцами он взялся за горлышко бутылки от кетчупа и попытался бросить ее в мою сторону. Бутылка ударила меня по ноге, упала на пол и разбилась. Я посмотрел вниз — все ноги у меня были измазаны красным кетчупом.

«И вы говорите: «Должно быть, Господь хочет что-то сказать мне. Но что все это значит?» Вы говорите: «Может, это какое-то предупреждение? Или наоборот, эти события безосновательны и у них нет причин и поводов?» И вы спрашиваете: «Где же справедливость?» И вы злитесь, вы же считаете, что достойны ответа…»

Он снова положил руку на горло. Кровь начала сочиться сквозь пальцы.

Потом продавец стал падать. Мужчина падал медленно, и каждое мгновение пытался будто зацепиться за воздух и остановиться. Обычно так падают актеры в кино. Сначала он упал на колени и напоролся на осколки от бутылок. Пару секунд он удерживал равновесие, затем опустился ниже, сел и снова замер. Потом он опустил руки и только после этого всем телом повалился на пол.

Все это происходило как будто в замедленной съемке.

«Давайте представим, что кто-то скажет вам: «Господь не имеет к этому отношения». Что это будет значить для вас? Что это изменит?»

Я смотрел на него и про себя считал, точно так же, как я делал, когда убивал Педерсона. Я досчитал до пятидесяти. Пока я считал, кровь постепенно стала останавливаться и, в конце концов, перестала сочиться из раны.

Я заткнул мачете за пояс и снял маску. Запах Джекоба все еще стоял у меня в носу. У меня было ощущение, что даже кожа на щеках пропахла этим удушающе-неприятным запахом. Я снял рубашку и вытер лицо. Вся спина у меня стала мокрой от пота. Я даже чувствовал, как по коже бежали струйки пота.

«Или вам скажут: «Человек предполагает, а Господь располагает»…»

Я хотел проверить у кассира пульс, но от одной мысли, что надо дотронуться до его запястья, меня передернуло, и я снова почувствовал что-то вроде тошноты. Да и в этом уже не было необходимости. Он был мертв. В этом не могло быть сомнения. Хотя бы судя по количеству крови на полу, кассир не мог остаться жив. Вокруг тела образовалась огромная лужа крови, смешанная с кетчупом и вином, кругом валялись осколки. Эта картина была похожа на кадр из фильма ужасов или ночной кошмар.

«Или вам скажут: «Все это сделал Господь, он даже определил день, когда с вами произойдет несчастье»…»

Я стоял и слушал голос падре. Судя по записи, он находился в какой-то студии, и с ним рядом были какие-то люди, которые периодически произносили «Аминь» или «Слава!» или «Аллилуйя!».

Вокруг были сотни, тысячи людей из Огайо, Мичигана, Индианы, Иллинойса, Кентукки, Западной Виргинии, Пенсильвании — тысячи людей сидели дома или ехали на машине и слушали. Всех этих людей и меня тоже связывал этот голос.

«И они не знают, — подумал я. — И они ничего об этом не знают».

Я почувствовал, что постепенно начинаю успокаиваться. Пульс замедлился, руки перестали трястись.

Придя в этот магазин, я чуть было все не разрушил, но мне удалось спасти ситуацию. И теперь все будет хорошо.

Я поднял майку и посмотрел на грудь. На месте ушиба уже начал появляться синяк.

«Братья и сестры, давайте поговорим о судьбе. Что это слово значит для вас? Если я скажу, что нам всем когда-нибудь суждено умереть. Разве кто-нибудь из вас будет спорить со мной? Конечно, нет. А если я скажу, что вам суждено умереть в определенный день и час, если я скажу, как вам суждено умереть, я уверен, что вы покачаете головой и скажете, что я говорю пустые глупости. И все же, что я хочу сказать вам, так это то, что…»

Я покачал головой, потом подошел к прилавку, где стояло радио, и выключил его. На входной двери висела табличка «Простите, мы закрыты». Я подошел к двери и повернул табличку так, чтобы эта надпись была видна с улицы. Я хотел выключить свет, но после пары минут тщетных попыток найти выключатель бросил эту идею и вернулся к телу кассира.

Без голоса священника в магазине воцарилась зловещая тишина. Любой, даже самый тихий шум эхом отражался от полок.

Я взял кассира за ноги и поволок его к темной двери склада. Он оказался легче, чем я предполагал, тем не менее перетащить его было не так и просто.

От каждого движения я чувствовал резкую боль в груди.

Складская комната оказалось очень маленькой и узкой. Присмотревшись, я понял, что это не склад, а чулан. Здесь хранились швабры и ведра, на полке стояли чистящие средства. У дальней стены я разглядел унитаз и раковину. Тут пахло дезинфицирующими средствами. Выхода на улицу из чулана не было. Так что, если бы я тогда побежал сюда, я бы попал в ловушку.

Я протащил кассира в узкую дверь и положил его на спину, а руки сложил на груди. Места в чулане было так мало, что он с трудом здесь поместился. Мне даже не сразу удалось положить его так, чтобы дверь закрывалась. Потом я взял его бумажник, снял часы, достал связку ключей и положил все это к себе в карман.

Спрятав тело, я прошел мимо лужи крови, подошел к прилавку и открыл кассовый аппарат. Стодолларовая купюра лежала на самом дне ящика. Я сложил ее пополам и положил в карман джинсов.

На прилавке лежали бумажные пакеты. Я взял один из них и положил туда все остальные деньги из кассового аппарата. Я взял все, даже мелочь.

Когда я закрывал кассовый аппарат, я осмотрелся вокруг и прикинул, что бы еще мог украсть бродяга, путешествующий автостопом. Вдруг к магазину подъехала машина. Свет фар будто загипнотизировал меня, я так и замер на месте.

Рубашка Джекоба и очки лежали передо мной на прилавке. Я схватил рубашку и начал ее надевать, но я так торопился, руки меня не слушались, и я никак не мог расправить ее. Наконец я бросил эти попытки и просто приложил рубашку к груди, как будто хотел спрятаться за ней.

Водитель выключил фары и двигатель.

Я вынул мачете из-за пояса, положил его на прилавок и прикрыл газетой.

Лужу крови и вина было видно от самой двери. Кроме того, я испачкал ботинки и кровавыми следами истоптал весь пол. Я с замиранием сердца посмотрел на лужу и следы и подумал о том, почему же я был так неаккуратен. Я оставил слишком много улик после себя.

К двери подошла какая-то женщина. Над магазином пролетел еще один самолет. Женщина остановилась и, так же как и я, проводила самолет взглядом до самой взлетно-посадочной полосы.

Женщина была довольно пожилой. На первый взгляд ей было около шестидесяти лет. Одета она была очень элегантно — темная шуба, жемчужные серьги и черные высокие сапоги. В руках она держала маленькую черную сумочку. Ее лицо, несмотря на довольно толстый слой румян, выглядело немного бледным, как будто бы женщина только оправилась после болезни. У нее было такое выражение лица, как будто она чуть было не опоздала на какое-то мероприятие, которое проводилось в магазине.

Она дернула ручку двери. Обнаружив, что дверь заперта, женщина подняла руку, чтобы постучать в застекленную дверь, и тут же заметила меня, как вкопанного стоящего за прилавком. Она показала мне на свои часы, потом подняла два пальца и сказала что-то. По движению ее губ я догадался, что:

— Две… минуты… до… шести!

Я покачал головой и крикнул:

— Закрыто!

Внутренний голос отчаянно шептал мне:

«Отпусти ее, пусть она уйдет. Она ничего не запомнит. Все выглядит так, будто ты уже закрыл магазин и собираешься уходить. Не открывай дверь. Пусть она уйдет».

Я снова покачал головой, надеясь, что она вернется в машину и уедет.

Но женщина не уходила. Она еще раз подергала за ручку двери и крикнула через стекло:

— Мне нужна только бутылка вина!

Я услышал ее. Голос женщины напомнил мне кого-то, кого я знал. Но вот точно кого, я вспомнить так и не смог.

— Закрыто, — снова крикнул я.

— Пожалуйста, — попросила она и постучала по стеклу.

Я внимательно посмотрел на свои руки, чтобы убедиться, что на них нет крови. Когда я поднял глаза, женщина все еще стояла у двери. Я понял, что она не собирается уходить, она заставит меня открыть дверь.

— Молодой человек! — крикнула она.

Я знал, что мне придется сделать, я знал, чем все это закончится. За эти месяцы обстоятельства научили меня принимать подобные решения молниеносно и исключать возможность другого решения проблемы. Я только что провел три часа в полиции. Если эта женщина запомнит и опишет меня, они сразу же поймут, кто был в этом магазине. И меня поймают и посадят. Как только я представил себе подобное развитие событий, я понял, что это самое худшее из всего, что может случиться и не должен допустить этого.

Я был напуган. Я только что убил человека, мои джинсы и ботинки были измазаны кровью. Каждый раз, когда я вдыхал воздух, я чувствовал запах Джекоба.

Да, я принял решение. Я понимал, что, возможно, буду жалеть об этом всю жизнь. Я не хотел этого делать, тем не менее, против собственного желания, я выбрал этот путь.

Я вышел из-за прилавка.

— Одну бутылку вина, — снова крикнула женщина.

Я подошел к двери и открыл ее ключами кассира. Я быстро выглянул на улицу, посмотрел на машину и убедился, что женщина одна.

— Я очень быстро, мне всего лишь нужна одна бутылка столового вина. В подарок, — добавила она, немного запыхавшись.

Она вошла в магазин, и я закрыл за ней дверь на ключ и положил его обратно в карман.

— У вас есть вино? — спросила она, повернувшись ко мне лицом.

— Конечно, — ответил я. — Вино, пиво, шампанское…

Она, видимо, ждала, что я пойду и покажу ей, где стоит вино, но я не двигался с места. Я стоял между ней и дверью и улыбался. Сейчас я уже принял решение и был абсолютно спокоен. Точно так же было, когда я решил убить Сонни.

— Хорошо, и где оно? — поинтересовалась женщина. Она еще не заметила кровавых следов на полу.

— Сначала мы должны заключить соглашение.

— Соглашение? — удивленно спросила она и посмотрела на меня, да именно посмотрела, причем в первый раз… она заглянула мне в глаза, попыталась прочесть что-нибудь по моему выражению лица. — Молодой человек, у меня нет времени на шутки.

— Я разбил целую полку бутылок красного вина, — сказал я и показал на лужу.

Женщина посмотрела, куда я показывал, и произнесла:

— Боже мой.

— Так вот, — сказал я, — швабра лежит на верхней полке в чулане, так что мне надо лезть туда по лестнице. Мне нужно, чтобы кто-нибудь придержал лестницу.

Женщина снова внимательно на меня посмотрела:

— И вы просите меня подержать лестницу?

— Вообще-то я оказал вам услугу, впустив в магазин после закрытия.

— Услугу? Да вы закрыли магазин раньше положенного времени и хотели побыстрее убежать домой. Вот уж не думаю, что ваш босс сочтет это…

— Вам всего-навсего надо подержать…

Женщина посмотрела на часы:

— Без двух минуты шесть. Услуга! Никогда не слышала ничего подобного.

— Послушайте, — сказал я. — Я не смогу вымыть эту лужу без швабры. А без вашей помощи я ее не достану.

— Кто же хранит швабры на полках?

— Это не займет много времени.

— Я одета для праздничного ужина. Посмотрите на меня! Я не могу в таком виде держать лестницы!

— Что ж, а если за это я отдам вам вино бесплатно? — предложил я. — Любую бутылку, какую вы пожелаете.

Женщина задумалась:

— Вы сказали, что есть шампанское?

Я кивнул.

— «Дон Перьсьон»?

— Да, конечно.

— Тогда я возьму его.

— Хорошо, — ответил я. — Возьмете шампанское.

Я подошел к прилавку и взял мачете, прикрытый газетой. Потом я вернулся к женщине и взял ее под локоть.

— Пойдемте там, чтобы обойти лужу.

Женщина позволила мне вести ее. Когда она шла, каблуки громко цокали по полу.

— Надеюсь, я не испачкаюсь? Я не буду держать лестницу, если там грязно.

— Там все чисто, — ответил я. — Придержите лестницу и все.

Мы шли по крайнему ряду. По дороге я быстро оглядывал полки. Никаких следов беспорядка не было, все лежало на своих местах: хлеб, гренки, соусы, туалетная бумага, салфетки, рис, консервированные фрукты, крекеры, чипсы.

— У меня мало времени, — заметила она и посмотрела на часы. — Я уже опаздываю.

Я держал ее под локоть. Нож был у меня в левой руке, я чувствовал его лезвие сквозь газету.

— Я достану швабру, найду вам шампанское и… — я отпустил ее руку и добавил: — вы уйдете.

— Все как-то очень странно, — сказала она. — Меня никогда раньше не просили ни о чем подобном.

Я снова взял ее под локоть, и она взглянула на меня.

— Знаете, я больше никогда сюда не вернусь, — сказала она. — Это последний раз, когда я заезжаю в ваш магазин. Вот, молодой человек, к чему приводит поведение, подобное вашему. Нельзя заставлять покупателей делать то, что им неудобно. Это отбивает посетителей.

Я кивнул. Я почти не слушал ее. По мере того как мы приближались к чулану, я почему-то начал нервничать. Я чувствовал, как бешено забилось мое сердце.

Лужа растеклась до самой двери чулана. Кроме этого, на полу остался еще красный размазанный след от тела кассира, когда я тащил его в чулан. Женщина увидела все это, резко остановилась и произнесла:

— Я через это не пойду.

Я крепче сжал ее локоть и потащил к чулану.

— Что происходит? Что вы делаете, молодой человек? — закричала она, испугавшись.

Обеими руками я полунес-полутащил женщину к темно-красной луже. Она пыталась сопротивляться и передвигалась маленькими шажками.

— Это возмутительно! — уже визжала женщина.

Мы на секунду остановились у двери, пока я возился с замком. Посмотрев вниз, я увидел ее сапожки, которые уже были измазаны кровью. У нее были очень маленькие ножки, совсем как у ребенка.

— Я… не… собираюсь… терпеть… такое… — кричала она, пытаясь высвободиться из моих рук. Но я крепко держал ее.

— Так… грубо… обращаться… с…

Я открыл дверь и толкнул женщину в чулан. Одной рукой я скинул с мачете газету… нож упал прямо в лужу.

Женщина, как ни странно, не испугалась. Кажется, она поняла, что на полу лежит тело еще до того, как увидела его. Когда я толкнул ее в чулан, она отскочила, но сумела удержать равновесие. Одна ее нога оказалась около головы кассира, а вторая — на уровне груди.

Она повернулась ко мне, начала было что-то кричать, но потом опустила глаза и увидела окровавленное тело.

— Боже мой… — простонала она.

Я хотел сделать все быстро. Так быстро, как только это было возможно. Я решил затолкать ее в чулан и сразу же ударить ножом. Но меня вдруг остановил ее голос… я неожиданно понял, кого же он мне напоминал… Он напоминал голос Сары… у нее был точно такой же тембр голоса, интонации, тон, та же уверенность и твердость… Пожалуй, единственным отличием было то, что у этой женщины голос был старше.

«Таким будет голос Сары, когда она состарится».

Да, пока я растерялся, у женщины было время повернуться ко мне лицом. Теперь она стояла и смотрела на меня. В ее глазах был ужас, смятение и негодование.

— Не… — начала она, но потом вдруг замолчала и покачала головой.

В чулане было темно. Единственным освещением служил свет, который попадал сюда из зала магазина. Я стоял на пороге чулана… в руках у меня был мачете.

— Что здесь произошло? — спросила она. Ее голос немного задрожал, но ей все еще, как ни странно, удавалось сохранять спокойствие. Я наблюдал за тем, как она осторожно переставила ногу, чтобы поудобнее встать и хорошо меня видеть. Она смотрела мне прямо в глаза. Теперь ее ноги были на уровне желудка продавца. Полы ее шубы доставали до тела.

Я знал, что должен убить ее, что чем дольше я нахожусь в магазине, тем больше была опасность, которой я подвергался. Однако, когда я был для всех обычным человеком, я привык всегда отвечать на вопросы, которые мне задают, я с детства был приучен к этому. Вот и сейчас я не мог сдержаться и не ответить. Услышав вопрос, я автоматически, практически не думая, ответил:

— Я убил его.

Она посмотрела на лицо кассира, потом снова подняла глаза на меня.

— Этой штуковиной? — спросила она, показывая на мачете.

Я кивнул и ответил:

— Да, этой.

Потом мы, наверное, секунд десять или пятнадцать молча смотрели друг на друга. Хотя мне показалось, что это продолжалось намного дольше.

Я сжимал рукоятку мачете. Все мое сознание было обращено только на руку, в которой было оружие. «Ударь ее», — говорил мне внутренний голос. Но моя рука, как ни странно, не двигалась.

— Кто ты? Что ты за человек? — произнесла, наконец, женщина.

Этот вопрос очень удивил меня. Я смотрел на женщину и думал.

Мне показалось очень важным то, что я сказал ей правду.

— Я нормальный, обычный человек, как и все, — ответил я.

— Нормальный? Только настоящий монстр способен на…

— У меня есть работа. Жена и ребенок.

Когда я сказал это, она почему-то отвела глаза, как будто не хотела чего-то слышать. Тут она заметила, что пола ее шубы лежит на кассире. Она попыталась переменить позу, но шуба была слишком длинной и все равно касалась бездыханного тела. Тогда она снова взглянула на меня:

— Но как же тогда ты дошел до такого? Зачем?

— Мне пришлось.

— Пришлось? — переспросила она, будто мой ответ показался ей абсурдным. Она с отвращением посмотрела на нож и добавила: — Тебе пришлось убить его этой штукой?

— Я украл деньги.

— Но ты же мог забрать их, не убивая его. Можно было…

Я покачал головой.

— Не у него, — сказал я. — Я нашел самолет.

— Самолет?

Я кивнул:

— Четыре миллиона долларов.

Мой ответ не просто удивил, а шокировал женщину.

— Четыре миллиона долларов? — переспросила она.

— Это был выкуп. За похищение.

Женщина нахмурилась, как будто думала, что я вру.

— Ну и как это связано с ним? — сердито спросила она, показывая на кассира. — Или со мной?

Я попытался объяснить:

— Мы с братом убили одного человека, чтобы он не нашел самолет и ничего не узнал о деньгах. Потом мой брат застрелил своего друга, чтобы защитить меня, а потом я застрелил женщину этого друга и человека, у которого они снимали дом, чтобы защитить брата. Но потом он не выдержал всего этого и начал жаловаться… в общем, он сломался… и тогда я убил его, чтобы защитить самого себя. А потом похититель…

Женщина смотрела на меня глазами, полными ужаса. Увидев выражение ее лица, я замолчал. И тут я понял, как, должно быть, звучали мои слова со стороны — наверное, я казался полным психом и идиотом.

— Я не сумасшедший, — сказал я, пытаясь говорить как можно увереннее и спокойнее. — Это все имеет значение. Все эти события происходили друг за другом.

После этого последовала долгая пауза. Тишину нарушил шум пролетающего мимо самолета.

— Я пытался заставить вас уйти, — сказал я. — А вы все стучали и стучали в дверь. Вы не послушали меня.

Женщина открыла свою сумочку, потом сняла серьги, бросила их внутрь и протянула сумочку мне.

— Вот, — сказала она.

Я уставился на нее, не понимая, что она от меня хочет.

— Возьми, — сказала женщина.

Я взял сумочку.

— Я сделал это не ради денег, — произнес я, — я сделал это, чтобы меня не поймали.

Женщина ничего на это не сказала. Она не понимала, о чем я говорил.

— Это как в старых сказках, когда люди продавали свои души. Так и я. Я совершил одну ошибку, которая впоследствии привела к еще худшей ошибке, которая, в свою очередь, спровоцировала следующую… и так далее. Так продолжалось, пока я не оказался здесь. Теперь все… Это самое дно, — сказал я и показал на кассира. — Это худшее из всего, что я сделал. Дальше я уже зайти просто не могу.

— Нет, — сказала женщина, услышав мою последнюю фразу, как будто думала, что это может спасти ей жизнь. Она посмотрела мне в глаза и сказала: — Ты и не зайдешь дальше.

Она медленно подняла руку и протянула ее мне. Я шагнул назад.

— Мы прекратим все это прямо здесь и сейчас, — добавила она. — Да?

Она попыталась заглянуть мне в глаза, но я отвел взгляд.

— Давай остановим все это прямо сейчас, — повторила она и шагнула вперед так осторожно и неуверенно, как будто стояла на замерзшем озере и проверяла толщину льда.

Ее голос по-прежнему напоминал мне голос Сары. Я пытался избавиться от этого ощущения, не думать об этом, но у меня ничего не получалось. В моей левой руке была сумочка, а в правой — мачете.

— Я помогу тебе, — сказала женщина.

Она была уже совсем близко ко мне, она двигалась медленно и осторожно, постепенно вытесняя меня в зал магазина. Я на секунду подумал, что она ведет себя так, как будто я какое-то маленькое дикое животное, она боится спугнуть меня.

— Все будет хорошо, — говорила она.

Женщина сделала еще один маленький шажок и оказалась на пороге двери. Я внимательно смотрел на нее.

На секунду я подумал, что отпущу ее. Я уже хотел довериться ей, позволить ей за меня прекратить весь этот ужас.

Но когда она повернулась ко мне спиной, обходя лужу, я подошел к ней, размахнулся и ударил мачете ей по шее. Как и кассир, она почувствовала, что я собирался сделать. Женщина начала оборачиваться и хотела поднять руку, но в этот момент я вонзил ей в шею нож. Брызнула кровь. Женщина начала медленно заваливаться на левую сторону. Падая, она задела пару банок, которые стояли на краю полки, и они тоже упали на пол.

В ее смерти не было никаких душещипательных мелодраматических эффектов. Она просто упала в лужу крови и умерла. Банки, которые она уронила, еще пару секунд покрутились и вскоре тоже замерли.

В магазине снова воцарилась тишина.

Когда я приехал домой, было почти семь часов. Я оставил фургон около дома. Опасаясь, что соседи могут увидеть меня в окно, мачете и шубу женщины я оставил в машине.

Рядом с домом пахло дымком и горящим деревом. Сара разжигала камин.

Я снял ботинки на крыльце и занес их в коридор.

В коридоре оказалось темно. Дверь в гостиную была плотно закрыта. Сара что-то делала на кухне. Я услышал звон стаканов.

Сара вышла в коридор и прошла в гостиную. Она была в халате и с распущенными волосами.

— Подожди, — крикнула она мне, — не входи, пока я тебя не позову.

На кухне горел свет. Я слышал, как Сара что-то делала в гостиной. Я стоял в темном коридоре, держа в одной руке ботинки, а в другой бумажный пакет, набитый деньгами. По голосу Сары было нетрудно догадаться, что у нее отличное настроение и что она счастлива. Она-то думала, что теперь мы свободны и богаты. И она хотела это отпраздновать.

— Так, все готово, — крикнула она. — Заходи!

Я почти бесшумно подошел к двери и открыл ее.

— Вуа-ля! — крикнула Сара.

Она лежала на полу, опираясь на локти. Вместо халата она обмоталась шкурой. Под шкурой Сара была абсолютно голая. Волосы у нее были распущены и слегка растрепаны. Она улыбалась.

На полу рядом с ней стояла бутылка шампанского и два бокала.

Свет был выключен. Комнату освещал только камин. В зеркале, которое висело на противоположной от камина стене, отражались язычки пламени. Окна были плотно зашторены.

Еще когда я стоял в коридоре, я увидел пустой мешок из-под денег, который лежал у входа на кухню. Теперь я понял, где были деньги, — Сара разложила их по полу. Получился большой зеленый ковер. Сара лежала на деньгах.

— А вот и мой план, — сказала она и протянула мне бутылку. — Мы немного выпьем, а потом займемся сексом прямо здесь, на деньгах.

Сара начала говорить низким, сексуальным голосом, но под конец фразы она вдруг застеснялась и сбилась на смех.

— Мы сами сделали эту кровать для себя, — добавила она и показала на деньги, — и теперь можем спокойно на ней заснуть.

Я стоял в дверях. Я все еще был одет — на мне были куртка и шляпа. В воздухе повисла довольно продолжительная пауза. Сара ждала, что я скажу что-нибудь. А я молчал. Я вообще с трудом думал, все мысли разбредались как в тумане.

— Может, хочешь сначала поесть? — спросила она немного обеспокоенным тоном. — Ты обедал?

Сара присела. Шкура немного соскользнула с нее и оголила грудь.

— В холодильнике есть холодный цыпленок, — сказала она.

Я молча шагнул в комнату, закрыл за собой дверь и повернулся к Саре спиной. Я не знал, как рассказать ей все. Я чувствовал, что это будет очень жестоко по отношению к Саре.

— Где Аманда? — спросил я, потому что больше в голову ничего не приходило.

Сара убрала волосы с лица:

— Наверху. Спит.

Потом она немного помолчала и спросила:

— А что?

Я пожал плечами.

Сара села поудобнее и внимательно посмотрела на меня.

— Хэнк? — поинтересовалась она. — Что случилось?

Я осторожно, стараясь не наступать на деньги, подошел к роялю и сел на стул. Я наклонился, чтобы поставить на пол ботинки, но потом передумал и положил их на колени, на мешок с деньгами. От ботинок пахло вином.

— Ты пил? — спросила Сара.

Чтобы видеть меня, ей пришлось повернуться и сесть прямо.

Я покачал головой.

— Деньги меченые, — сказал я.

Сара снова внимательно посмотрела на меня:

— Хэнк, ты пьян. Я же чувствую запах.

Сказав это, она натянула шкуру себе на плечи. В свете камина жена казалась неестественно бледной, как будто лицо Сары было из фарфора.

— Они меченые, — повторил я.

— Где ты был? В баре?

— Если мы начнем их тратить, нас поймают.

— Хэнк, от тебя воняет, как от Джекоба, — произнесла Сара, повышая голос. Она злилась. Я испортил ее праздник.

— Сара, я не пил. Я абсолютно трезв.

— Но я же чувствую запах.

— Пахнет от ботинок и джинсов, — сказал я и протянул ей ботинки, чтобы она могла убедиться в том, что я говорю правду. — Они в вине.

Сара сначала посмотрела на ботинки, потом на темные пятна на джинсах. Кажется, она не поверила мне.

— Ну и где же ты был, что у тебя все вымокло в вине? — спросила она с иронией в голосе.

— Неподалеку от аэропорта.

— Аэропорт? — переспросила Сара. Она до сих пор не верила мне.

— Деньги меченые. Сара, нас вычислят, как только мы начнем тратить их.

Она смотрела на меня. Постепенно из ее взгляда пропала злость. Я видел, что она задумалась.

— Хэнк, деньги немеченые, — сказала она.

Я ничего не ответил. Я-то знал, что они были мечеными. И теперь Сара, кажется, начала понимать.

— Но как они могут быть помечены? — поинтересовалась она.

Я почему-то вспомнил, что делал после того, как убил женщину, как я все проверял, чтобы не оставить после себя улик. Я почувствовал ужасную усталость… потом у меня появилось ощущение, что я все же забыл что-то важное.

— У тебя уже паранойя, — сказала она. — Если бы они были мечеными, об этом написали бы в газетах.

— Я говорил с агентами ФБР. Они сами рассказали мне.

— Может, они подозревают, что деньги у тебя и хотят лишь напугать.

Я грустно улыбнулся и покачал головой.

— Хэнк, если бы было так, как говоришь ты, об этом упоминалось бы в газетах. Я уверена.

— Нет, — ответил я. — Это их ловушка. Это их план по поимке того, у кого деньги. Они переписали серийные номера купюр, прежде чем отдавать выкуп похитителям. И теперь, как только мы начнем тратить деньги, нас выследят. Номера купюр хранятся в банке.

— Нет, они не могли этого сделать. Там же сорок восемь тысяч купюр. Это невозможно. Они бы вечно переписывали номера.

— Они переписали номера только с пяти тысяч.

— Пять тысяч?

Я кивнул.

— А остальные чистые?

Я кивнул. Сара думала о чем-то.

— Сара, способа проверить, какие из них меченые, а какие чистые — нет. Каждый раз, когда мы будем тратить деньги, мы будем рисковать. А мы не можем себе это позволить.

Огонь в камине разгорелся еще сильнее, в комнате стало светлее.

— Я могу устроиться работать в банк, — сказала Сара. — И украду список номеров.

— Этого списка нет в обычных банках. Он есть только в государственном банке.

— Тогда я устроюсь работать туда. В Детройте есть филиал этого банка, да?

Я вздохнул:

— Сара, остановись. Успокойся. Все кончено. Ты только хуже сделаешь.

Сара хмуро посмотрела на деньги и произнесла:

— Я уже потратила одну купюру. Сегодня вечером. Я говорила тебе.

Я достал купюру из кармана и протянул ее Саре.

Она пару секунд молча смотрела на деньги, потом бросила взгляд на мои ботинки и спросила:

— Ты убил его?

Я кивнул.

— Все кончено, любимая.

— Как?

Я рассказал ей, как позвонил в полицию, рассказал о подозрительном автостопщике, а потом — как кассир напал на меня и как я ударил его мачете. Я даже задрал рубашку и показал Саре синяк. Но прежде, чем мой рассказ дошел до женщины, Сара перебила меня.

— Господи, Хэнк, — сказала она. — Как ты мог такое сделать?

— У меня не было выбора. Мне надо было во что бы то ни стало вернуть деньги.

— Но зачем было убивать его… Можно было вообще ничего не делать… все бы обошлось.

— Сара, он наверняка запомнил тебя. Он запомнил ребенка, твою историю про деньги. Нас бы сразу же поймали.

— Он же не знал, кто…

— Тебя показывали по телевизору, в сюжете о похоронах Джекоба. Кассир описал бы тебя и кто-нибудь точно бы вспомнил. И они бы поняли, как все это связывается вместе.

Сара замолчала. Шкура снова соскочила с ее плеча, но Сара не обратила на это никакого внимания.

— Ты мог бы прийти с мелкими купюрами и просто попросить его обменять их на эту стодолларовую. Сказал бы, что твоя жена разменяла ее, а это купюра важна для тебя как память.

— Сара, — сказал я, уже начиная терять терпение. — У меня не было времени искать сто долларов мелкими деньгами. Я должен был успеть в магазин до шести, до его закрытия.

— Мог бы съездить в банк.

— Банк был закрыт.

Сара хотела сказать что-то еще, но я не дал ей этого сделать.

— Все уже сделано, Сара. Какой смысл теперь рассуждать о том, что можно было бы сделать.

Сара смотрела на меня, потом шепотом произнесла:

— Ладно.

После этого мы оба молчали пару минут. Мы думали о том, до чего мы дошли и что нам теперь делать.

В камине потрескивали дрова. От огня веяло теплом.

Я слышал, как тикают часы.

Сара взяла в руку одну из пачек и сказала:

— Ну что ж, по крайней мере хорошо, что нас еще не поймали.

Я ничего не ответил.

— Я хочу сказать, что это не конец света, — добавила Сара и попыталась улыбнуться. — Мы просто сейчас вернемся к тому, с чего начали. Мы можем продать квартиру, которую ты подарил, можем продать рояль…

Когда Сара упомянула о квартире, я почувствовал почти физическую боль, как будто мое сердце пронзила стрела. Честно говоря, я уже почти и забыл об этой квартире, вернее, пытался не думать о ней, что у меня вполне хорошо получалось.

— Мы совершили очень плохие поступки, — продолжила Сара, — но все это мы делали только потому, что у нас не было другого выхода.

Я покачал головой, но Сара не обратила на меня никакого внимания.

— Важно то, — говорила она, — что мы на свободе.

Сара пыталась представить всю эту ситуацию с другой, более приглядной стороны, выставить все в розовом цвете, найти хоть какие-то положительные стороны в происходящем. Она всегда так делала, когда случалось что-то страшное. Раньше я всегда восхищался этой ее способностью искать плюсы во всем, но теперь мне казалось это совсем неуместным. Я считал, что к тому, что произошло, нельзя относиться так легко. В конце концов, из-за всего этого погибло девять человек. Шестерых из них я убил собственными руками. Да, это казалось абсолютно невозможным, тем не менее, это была правда. А Сара пыталась спрятать эту правду, забыть, вычеркнуть ее из памяти, объяснить все тем, что мы попадали в ловушку обстоятельств и, соответственно, не несли ответственности за свои действия, потому что у нас якобы даже не было выбора. Она хотела убежать от этой ответственности и от нашего прошлого. А это — невозможно, этого нельзя сделать.

— Мы не можем все это продать, — сказал я.

Сара удивленно посмотрела на меня:

— Почему?

— Рояль я купил на распродаже, его не возьмут обратно, — ответил я, открыл крышку и нажал на клавишу.

Сара пожала плечами:

— Ну, мы можем сами дать объявление в газету.

— Я не купил квартиру, — добавил я и закрыл глаза. Когда я открыл их, то увидел, что Сара удивленно смотрит на меня и ждет объяснений.

— Это были мошенники. И я попался на их крючок. Они украли деньги.

— Я… — начала Сара, — о чем ты говоришь?

— Это был липовый аукцион. Они собрали с людей чеки и исчезли. Этой квартиры и не существует, наверно.

Сара покачала головой, хотела сказать еще что-то, но не смогла. Ей потребовалось некоторое время, чтобы немного прийти в себя.

— Как это произошло? — наконец спросила она.

— Я не знаю.

— Ты обратился в полицию?

— Брось, Сара. О чем ты…

— Значит, ты так просто позволил им забрать наши деньги?

Я кивнул.

— Все наши сбережения?

— Да, — ответил я. — Все.

Сара поднесла руку к лицу и дотронулась до лба.

— Теперь мы навсегда застрянем здесь. У нас никогда не будет возможности переехать.

Я покачал головой:

— У нас есть работа. Мы можем начать копить заново.

Я пытался успокоить ее, хотя понимал, что она абсолютно права. В один день мы из миллионеров превратились в нищих. У нас лежало в банке почти 2 миллиона долларов. А теперь у нас не было ничего… ведь мошенники сняли с нашего счета все деньги…

Теперь мы должны будем каждый день думать о том, как заплатить за дом, машину, телефон, электричество, газ, воду. Придется брать кредиты. Надо будет еще думать о еде и одежде. Теперь каждый день нам придется бороться за существование, постоянно думать о том, как свести концы с концами.

Мы стали бедными. Теперь случилось то, чего я боялся всю жизнь, — мы оказались в таком же положении, как и мои родители.

Мы не сможем жить и в Форте Оттова. Даже если мы накопим достаточно денег, к тому времени нам надо будет думать об образовании Аманды, о новой машине… а там уж и пенсия недалеко. Так что мы навсегда останемся здесь, в этом доме. Теперь всю жизнь эти стены будут напоминать нам о том, что произошло. Мы уже больше никогда не положим мешок с деньгами под кровать… но всегда будем помнить о том, что он когда-то был там… Мы всегда будем помнить о том, как потеряли абсолютно все. Теперь мы никогда не забудем о том, как Джекоб приходил к нам в гости и спал в спальне для гостей… теперь прошлое будет преследовать и мучить нас… всю жизнь.

Нет, мы не просто возвращались к тому, с чего начали, как сказала Сара. Нет, мы потеряли абсолютно все, теперь у нас не было даже того, что было в самом начале всей этой истории.

— Но ведь деньги-то до сих пор у нас, — заметила Сара и протянула мне одну из пачек.

— Теперь это просто бумажки.

— Это наши деньги.

— Нам придется их сжечь.

— Сжечь? Нет, мы не можем их сжечь. Ведь среди них еще есть немеченые.

— Надо будет от ботинок тоже избавиться. Как думаешь, что с ними можно сделать? — спросил я.

— Хэнк, я не позволю тебе сжечь деньги.

— И от бутылки шампанского, которую ты купила, тоже надо избавиться. Еще от его кошелька и ключей.

Сара, кажется, меня не слушала.

— Мы можем сбежать с ними, — сказала она. — Мы можем уехать из страны и потратить деньги, как угодно. Мы можем поехать в Австралию, Южную Америку, куда-нибудь очень далеко. Ну, можно же еще что-то сделать… — прошептала она.

— И про сумочку не забыть. И шуба еще.

— А может стоит еще подождать и о деньгах забудут.

— А как можно избавиться от шубы?

— Шубы? — вдруг переспросила Сара и внимательно на меня посмотрела.

Я кивнул. В этот момент я почувствовал легкое головокружение. Я ничего не ел с самого утра. Я так устал, к тому же мне казалось, что у меня болит каждая клеточка.

— А откуда у тебя шуба?

— Я забрал ее у пожилой женщины. Она пришла в магазин, когда я был там.

— Боже мой. Хэнк!

— Я пытался уговорить ее уйти, но она не послушала меня.

Наверху заплакала Аманда.

Я смотрел на огонь в камине.

Почему-то я начал думать о пилоте самолета, брате Вернона. Я вспомнил, как в первый раз забрался в самолет, потом — про магазин, в котором был сегодня. Я вспомнил, что перед тем как уйти, пытался отмыть следы ботинок. И чем больше я тер их, тем ярче становились пятна, потом они постепенно теряли цвет. Потом я вспомнил Джекоба в момент, когда он стоял над телом Дуайта Педерсона и плакал. Я понял, что есть вещи, которые не забуду никогда… грехи, которые мне предстоит нести в одиночку всю жизнь. Да еще и денег у нас не было…

«У нас ничего не осталось, — думал я. — У нас ничего не осталось».

— Боже мой, — снова прошептала Сара.

Я встал, поставил ботинки на стул и пошел к камину. Сара внимательно наблюдала за мной.

— Хэнк, — позвала она.

Я снял решетку с камина и бросил в огонь мешок с деньгами из магазина.

— Давай оставим деньги, — сказала она. — Просто подождем и посмотрим, что будет дальше.

Пакет моментально вспыхнул. Из него начали сыпаться монеты.

— Хэнк, — добавила она, — я не позволю тебе их сжечь.

Аманда начала кричать еще громче. Мы не обращали на нее внимание.

— Нам надо это сделать, Сара. Это последнее свидетельство против нас.

— Нет, не надо, — произнесла Сара таким голосом, как будто вот-вот расплачется.

Я пододвинулся ближе к камину. Лицо сразу обдало горячим воздухом.

— Помнишь, я обещал тебе сжечь деньги, если что-то пойдет не так. Да?

Сара не ответила.

Я взял одну пачку и, стараясь не смотреть на нее, бросил в камин. Деньги горели плохо — купюры были слишком плотно спрессованы. Деньги скорее тлели, чем горели.

Я потянулся, взял вторую пачку и бросил ее к первой. Она тоже загорелась не сразу. Я понял, что, чтобы сжечь все деньги, мне потребуется очень много времени. А потом надо будет выгрести золу и закопать ее во дворе или спустить в унитаз. Еще надо будет уничтожить ботинки, лыжную маску, рубашку Джекоба, шубу, сумочку, мачете, украшения пожилой женщины, часы, кошелек и ключи кассира.

Вдруг за спиной я услышал какой-то шорох. Сара собирала деньги.

Аманда плакала, но теперь ее голосок казался мне каким-то далеким, как шум на улице.

Я взглянул на Сару. Она смотрела на огонь.

— Пожалуйста, — попросила она.

Я покачал головой:

— Нет, Сара. Мы должны это сделать. У нас нет выбора.

Сара подошла ко мне. Она плакала. В руках она держала примерно пачек двадцать… как будто надеялась спасти их от огня.

— Но что мы будем без них делать? — спросила она, захлебываясь слезами.

Я не ответил. Я просто наклонился к Саре и забрал деньги из ее рук. Потом я аккуратно положил пачки в камин.

— Все будет хорошо, — сказал я, чтобы успокоить Сару. — Вот увидишь. Все будет нормально.

Я жег деньги четыре часа.

На первой странице воскресного «Блейда» была опубликована статья об убийстве Карла с фотографиями самолета, мешка с деньгами и трупа Вернона.

О магазине «У Александра» в газетах никаких новостей не было. Тело погибшего нашли только около пяти часов следующего утра.

Пожилую женщину звали Диана Бейкер. Перед тем, как заехать в магазин, она посадила сына на самолет и спешила на вечеринку в Перрисбург. Когда она не приехала на ужин, ее друзья позвонили домой, потом в полицию. Один из патрульных заметил ее машину около магазина «У Александра» утром следующего дня. Он остановился, чтобы проверить, все ли в порядке. Заглянув в магазин через стеклянные двери, он увидел размытые следы крови.

Кроме сына, который жил и работал адвокатом в Бостоне, у пожилой женщины была еще дочь и четверо внуков. Ее муж умер семь лет назад.

Кассира звали Майкл Мортон. Его родители жили в Цинциннати. У него не было ни братьев, ни сестер, ни жены, ни детей.

Полицейские, конечно, клюнули на мой крючок и решили, что человек, которого я описал по телефону, и убийца — это одно и то же лицо.

Эта история шумела не долго. Как только кассира и женщину похоронили, все сразу, казалось, обо всем забыли.

После того как я сжег деньги, я смыл золу в унитаз. Но у меня все еще оставались предметы, от которых надо было избавляться: мешок от денег, мачете, сумочка, украшения, шуба, часы, кошелек, ключи. Я хотел съездить в лес и все это закопать. Но вот уже прошло пять с половиной лет, а я до сих пор этого не сделал, да и, наверное, уже не сделаю. Все эти вещи хранились у меня на чердаке вместе с чемоданчиком Джекоба. Я знал, что это опасно и довольно рискованно, но я ничего не предпринимал.

Спустя несколько месяцев после убийств я прочитал в газете, что Бирон Макмартин подал в суд на ФБР и обвинил их в смерти дочери. Больше я об этом деле ничего не слышал.

Два года назад у нас с Сарой родился второй ребенок. Мальчик. Я предложил назвать его в честь брата. Сара, как ни странно, согласилась. Так что в нашей семье появился Джекоб. Но мы чаще называли его Джек.

Был июль. Прошло полгода с рождения нашего мальчика. Тогда с Амандой произошел несчастный случай. Во дворе мы установили для нее небольшой резиновый бассейн. Так вот она умудрилась как-то так нырнуть в него, что очень сильно ударилась головой и потеряла сознание. Когда я нашел ее, у малышки посинели губки и она была совсем ледяная. Я крикнул, чтобы Сара вызвала скорую, и начал делать Аманде искусственное дыхание. К тому времени, как приехали врачи, мне уже удалось привести малышку в сознание.

Аманду забрали в больницу, дочь пролежала там две недели. Ей поставили диагноз гипоксия. Врачи порекомендовали отвезти ее на осмотр и лечение в Колумбус, где была одна из лучших клиник головного мозга. Однако мы вскоре узнали, что нашей страховки не хватит, чтобы оплатить полный курс лечения. Тогда при храме Святого Иуды был открыт благотворительный фонд, который организовали, чтобы помочь нам. С его помощью удалось собрать шесть тысяч долларов. Этого было достаточно, чтобы оплатить месяц лечения. Всех, кто вносил деньги, мы записывали в специальный список, чтобы потом иметь возможность отблагодарить людей. И Линда и Рут Педерсон были в списке жертвующих.

Видимых изменений после лечения мы не заметили, но вот доктора были довольны результатами. Однако уже тогда мы с Сарой понимали, что Аманда сильно повредила здоровье и это, должно быть, скажется на развитии ребенка. Доктора говорили, что не стоит терять надежды, но развитие Аманды действительно начало замедляться. Она до сих пор выглядит как девочка двух с половиной лет, которую я вытащил из бассейна. У нее до сих пор такие же ручки и ножки, они абсолютно не выросли, только ее голова продолжала расти и постепенно начала выглядеть огромной по сравнению с крошечным детским тельцем. Она отставала от сверстников в умственном развитии. Она до сих пор очень привязана к мишке Джекоба и никогда не оставляет его. Иногда даже сейчас она просыпается ночью, заводит мишку и в спальне снова играет «Frère Jacques». Сейчас Аманда спит на кровати, которая раньше стояла в комнате для гостей, на старой кровати Джекоба.

У Сары было очень странное отношение к этому несчастному случаю. Она убедила себя, что это наказание, расплата за преступления, которые мы совершили. Мне кажется, что теперь она боялась, что что-то может случиться и с Джеком, поэтому она пыталась предотвратить опасность и опекала сына, как могла.

Я по-прежнему работаю в магазине на той же должности. Саре пришлось вернуться в библиотеку, потому что нам нужны были деньги. Все деньги, которые нам удалось накопить за эти годы, мы потратили на лечение Аманды.

Вам, наверное, интересно, как мы живем после всего того, что совершили. Что ж, мы с Сарой никогда не говорили о деньгах или убийствах. Мы предпочитали делать вид, что ничего этого не было. Иногда, конечно, я хотел поговорить о прошлом, но только не с Сарой, а с посторонним человеком, который мог бы дать объективную оценку моим действиям. Нет, я не собирался сознаваться во всем, просто мне очень хотелось все вспомнить шаг за шагом и чтобы меня слушал какой-нибудь посторонний беспристрастный человек, чтобы он помог мне понять, когда я совершил ошибку и все пошло не так.

Дети не знали о нашем прошлом.

Бывали и дни, когда я вообще не думал о преступлениях, но такое случалось крайне редко. Ну, а когда я вспоминал обо всем, когда представлял, как стою в магазине с занесенным над головой ножом, или дом Луи и себя с ружьем в руках… все эти события кажутся мне выходящими за рамки реальности, как будто их никогда и не было. Конечно, я понимал, что это не сон и не воображение, что все это было… но очень сложно описать, что я чувствую, вспоминая прошлое… Наверное, меня может понять только тот, кто прошел через подобную ситуацию, кто принимал решения и допускал ошибки.

Какой-то период времени мне снилась пожилая женщина. Мне снилось, что я отпустил ее… даже сейчас эти сны иногда повторяются.

Так как мы не говорили о прошлом, я даже не знаю, что чувствует Сара. Я мог судить о ее состоянии только по каким-то намекам. Например, она позволила назвать сына в честь моего брата. Или однажды я нашел ее на чердаке. Сара сидела на чемоданчике Джекоба, а на ее коленях лежала шуба, на которой до сих пор остались пятна крови. Так что я думаю, что Сара чувствует примерно то же, что и я.

Наверное, мы даже и не жили, а существовали, пытаясь не вспоминать о прошлом, что удавалось нам с переменным успехом.

Когда мне кажется, что все в моей жизни плохо, я заставляю себя думать о Джекобе. Я вспоминаю день, когда он возил меня на ферму родителей. Он тогда был в серых брюках, кожаных ботинках и ярко-красной куртке. Ему, наверное, было холодно без шапки, но он не обращал на это никакого внимания. Я вспоминаю, как он показывал мне, где был наш дом, где амбар, навес для трактора, силосная яма. Когда я закрываю глаза и представляю все это, я ясно слышу скрип мельницы вдалеке… Я снова и снова возвращаюсь в своих воспоминаниях к этому дню… и когда я думаю об этом, мне хочется плакать… потому что я чувствую… что, несмотря на то, что совершил, я все тот же слабый человек… такой же, как и миллионы других.

Скотт Смит

УБИЙЦУ СКРЫВАЕТ ТЕНЬ

(роман)

В лесу действует убийца. Таинственный мститель, семья которого погибла в результате лесного пожара, спровоцированного беспечной компанией туристов. Он не знает жалости. Он уносит все новые человеческие жизни — и делает это с поистине звериной, нечеловеческой жестокостью. Как ему удается всякий раз исчезать, не оставляя следов? Соседние городки полнятся темными слухами: тот, кто таится в лесной чаще, — даже не человек…

Но детектив Мак Шрайдер и его помощник Тай Гринвуд, ведущие расследование, не верят в легенды. Они считают: убийца — не демон и не призрак. Его можно и нужно заставить заплатить за содеянное.

Пролог

Хранители Огня позволили огню вырваться. Он своими глазами видел, как они выпустили злодея на приволье. А сами пустились наутек. Великое Пламя занялось быстро, пошло гулять по долине, начало карабкаться по склонам гор, и его оранжевые челюсти пожирали все, к чему оно прикасалось. Невыносимый жар загнал племя на высокие скалы над рекой.

Все случилось так стремительно, что у него не было времени броситься на выручку к своим. Он нашел лысый утес и повис на нем. Великое Пламя злобно щелкало желтыми зубами, пытаясь схватить его, стащить вниз, в свою утробу. Но он терпел и жар, и разъедающий глаза дым — держался из последних сил, потому что не было другой возможности выжить: ни малейшей надежды добраться до спасительной реки. И в конце концов Великое Пламя оставило его в покое — двинуло дальше.

Великое Пламя поглотило всех безвозвратно, а его — только опалило.

Он выложил пирамиду из камней — в память о сгинувшем племени — и устремился на север, в сторону гор. Переходил или переплывал ручьи и реки. Шел, шел и шел. Инстинкт подсказывал верное направление. И действительно, скоро он заметил следы их присутствия. Он угадывал, что скоро встретит и их самих. Не зная устали, он продолжал идти. Вперед и вперед — пока не найдет Хранителей Огня, давших волю огню-злодею!

Глава 1

Джо Уайли давно и думать перестал про то, чтобы хоть в чем-нибудь быть первым. Не везло ему быть первым — нигде и ни в чем. Даже первенцем не посчастливилось родиться. В школе ходил едва ли не в последних. С женщинами не задавалось, карьера не вытанцовывалась. Словом, кругом облом. Правда, Джо был женат, причем уже двадцать четыре года. Но и тут похвастаться нечем. Его супруга Лори ежедневно упрямо пожирала такие количества сандвичей и всяческих хлопьев, что давно весила вдвое больше, чем в день свадьбы. Для полного счастья его девятнадцатилетняя дочь умотала в Сиэтл и связалась с байкером — придурком и наркоманом, а может, и вовсе бандитом. Ну а сын по последней моде вставил в нос кольцо.

Впрочем, когда Джо увидел это чертово кольцо в носу, его это мало колыхнуло — он разучился болезненно реагировать. Шестнадцатилетний сын расхаживает с кольцом в носу, а Джо — по барабану! Ему, собственно говоря, все теперь по барабану! Он так и решил про себя: сорок семь лет, хватит, отволновался! Пусть молодые суетятся и переживают. Даже стремительно увеличивающаяся лысина больше не угнетала. И пива пилось все больше и больше — без прежнего самоедства насчет алкоголизма. Касательно службы тоже не стоило париться: карьеры не сделаешь, зато работка не бей лежачего, и платят не то чтобы плохо. По сути, вся работа — разъезжать по лесу да поглядывать по сторонам, чтобы потом доложить боссу, все ли деревья на месте. Чем не жизнь!

Джо Уайли не имел привычки размышлять о своей работе. Но сейчас он думал именно о ней — руля по Подъездной дороге номер четыре. Лесотранспортные дороги редко удостаиваются изысканных названий типа Хвойный тракт или Оленья стрелка, потому что ими пользуются только малоромантичные лесорубы, работающие на мультинациональные компании, да случайные люди, которые ищут живописный уголок для пикника — подальше от общеизвестных мест. Две разбитые колеи высоко в горах — вот что такое Подъездная дорога номер четыре. Ближайшая цивилизация — вайерхойзерский склад оборудования. От места, где сейчас Джо, до этого склада добрых семь миль и четыре тысячи футов по вертикали.

Накануне кто-то из местных подкинул информацию насчет поваленных деревьев вдоль дороги номер четыре, и Джо велели проверить, в чем там дело. Не иначе как пьяные лесорубы снова балуют. Джо работал на лесозаготовительную компанию «Вайерхойзер» уже двадцать шесть лет. Десять из них — лесным инспектором. Успел навидаться всякого. И мог заранее угадать причину вандализма. Если это не шалость по пьяной лавочке, то, значит, дают выход мстительной злобе или уволенные лесозаготовщики, или конкуренты, из которых «Вайерхойзер» кишки выпустил. Изредка деревья валит какой-нибудь чокнутый — раззудится рука, ну и пошел!.. Всем, кого жизнь достала, Джо не мог не сочувствовать. Но зачем же вайерхойзерский лес тревожить! Идите буянить в национальный заповедник! А если тянет частную собственность портить — извольте в леса, которые принадлежат «Бьюз тимбер».

Джо покрутил ручку радио в надежде поймать Сиэтл, но из динамиков несся один треск. Удивляться нечему: на восточных склонах гор округа Снохомиш приличные радиостанции ловятся через раз. Растопыренные стрелки допотопных часов без зазрения совести показывали шесть сорок. Стоило впирать эти часы в приборную доску, если они с самого начала врут!.. Впрочем, по высоте утреннего солнца опытный глаз Джо мог почти точно определить время: четверть девятого.

Из бумажного пакета на полу Джо выудил еще одну бутылку «Будвайзера». Высокие тонкие горлышки он уважал: удобно держать, когда пьешь за рулем. Само льется в глотку — как музыка в уши.

Утро не предвещало ничего особенного. Однако в семи милях от вайерхойзерского склада оборудования Джо ожидал сюрприз. Он сбросил скорость и смотрел во все глаза. Заурядное нудное утро вдруг бабахнуло в лицо таким зрелищем… За все годы работы в лесах Джо ничего подобного не видел.

Он затормозил и вышел из пикапа на каменистый склон. Запахнув пальто, под парами «Будвайзера», пару минут просто стоял и таращился. Ну, ребята потрудились… Все деревья вдоль дороги на протяжении ярдов пятидесяти были сломаны примерно в одном и том же месте — футах десяти от земли. Обычное хулиганство ограничивалось двумя-тремя спиленными или покалеченными деревьями, изредка полудюжиной. Сейчас, по первой прикидке, пострадало не меньше сотни деревьев. Обалдеть!.. Похоже, кто-то оторвался по полной!

Джо медленно прошел вдоль шпалеры поваленных елей. Он ума не мог приложить, чьих рук это дело. Как можно такое сотворить? И каким образом? Ему доводилось видеть, на какие диковинные подвиги способна компания пьяных лесорубов, когда их души кипят злобой, а в руках хорошая техника. Но даже этим отчаянным ребятам слабо учинить такое. Деревья диаметром больше восьми дюймов — и переломлены, как прутики. Одни верхушки скошены вчистую, другие повисли на лубе. Опытный лесник, Джо не знал, что и думать.

Ветер тут ни при чем — последний ураган был черт знает когда. К тому же крушить деревья такой толщины по силам исключительно торнадо. Но торнадо не может сломать деревья вдоль извилистой дороги, не повредив и сучка у тех, что глубже в лесу! Вывод неизбежен: эта чья-то спланированная акция. Подобная мысль была неприятна Джо. Древесина тут хорошего качества, ценная. Ущерб настолько велик, что о хулиганстве или вандализме уже не приходится говорить. Бери выше: саботаж!

Джо покатал слово «саботаж» на языке. Звучит красиво. Надо вставить в доклад о случившемся.

Гуляя взором от холодного лесного полумрака вокруг к деревьям на залитой солнцем вершине горы и обратно, Джо мрачно соображал: если это спланированная акция, то как удалось ее осуществить? И тут ему, несмотря на выпитое пиво и нестерпимую рань, пришло откровение: лесные пираты! И эти лесные пираты — название удачно сочинилось на ходу — прикатывали сюда с валочно-трелевочной машиной и каким-то образом умудрились… сделать то, что они сделали. Джо отродясь не видел, чтоб валочная машина, работающая по принципу ножниц, переламывала деревья, однако лесные пираты, видать, что-то такое придумали… То, что лихие молодцы не «упиратили» деревья, а оставили лежать на месте кражи, — этот факт как-то ускользнул от его внимания.

Джо довольно усмехнулся: что значит умный человек! Враз все сообразил! И вывел на чистую воду лесных пиратов!

В следующую секунду улыбка сошла с лица лесного инспектора. Он вдруг заметил, что в его древесном царстве ни с того ни с сего повисла мертвая тишина. Лесное население разом замолчало. Птицы и насекомые и все прочее, что в это время суток обычно и подает голос в лесу, — все живое вдруг замолкло. Словно при подъезде ревущего грузовика. На слух Джо тишина была такая оглушающая, словно на дискотеке внезапно вырубили звук.

А через несколько мгновений случилось кое-что пострашнее. Сперва Джо решил, что это лучи солнца вдруг согрели его спину… да только он точно знал, что для солнца в этом месте горы еще рано. Дальше стало еще хуже. У Джо появилось жуткое ощущение: кто-то стоит за спиной! В лесу подобный нелепый суеверный ужас изредка поднимается в душе даже самого бывалого человека. Тогда проворно поворачиваешься — и видишь, что нет, просто почудилось, нервы сыграли дурную шутку… Джо был мастак закрывать глаза на неприятное и ходить путями наименьшего сопротивления, однако сейчас наплевать и забыть не удавалось, живот подвело от ужаса. Джо быстро повернулся и истерично зашарил глазами по лесу. Никого. Тем не менее он ощутил себя таким одиноким и беззащитным, что ноги сами понесли в сторону безопасного чрева пикапа.

Когда Джо был уже в считанных футах от своего старенького побитого автомобиля, внезапный шум за спиной заставил его быстро оглянуться. Ученые говорят, что человеческий мозг способен за одну десятую секунды оценить грозящую опасность. И действительно, до Джо в наикратчайшее мгновение дошло, что он в полном дерьме. Невзирая на шок, он еще успел подумать (чуть ли не с академической невозмутимостью): «Ну вот, столько лет не верил в его существование!»

Для Джо наступил момент полнокровного ощущения жизни. Как будто запыленное окно, через которое он вяло взирал на мир, внезапно протерли. И все вдруг стало важно, и все вдруг стало задевать. И так обидно, что сын вделал кольцо себе в нос, а жену разнесло… Когда тебе сейчас помирать, вся наращенная годами слоновья кожа спадает, как штаны с внезапно отощавшего. И на пике этой оголенности всех чувств и безукоризненной ясности сознания Джо констатировал, что уйти из мира ему доведется препоганым — хуже автокатастрофы, хуже ночного пожара в доме, хуже пули в сердце… Мороз прохватил его от висков к затылку и сбежал по позвоночнику к мошонке — та судорожно сжалась, как кальмар, перед тем как торпедировать себя вперед. Колени Джо подогнулись, а литр пива, скопившийся в мочевом пузыре, выплеснулся в штаны.

Впервые в жизни Джо оказался в роли первого.

В роли первой жертвы.

Двадцать минут назад в семи милях от места происшествия, на вайерхойзерском складе оборудования, Чак Пандлтон приветливо помахал рукой Джо Уайли, когда тот проезжал мимо в своем видавшем виды пикапе. Чак шел через двор, чтобы заправить дизельный двигатель, когда со стороны горы донесся странный звук. Чак прислушался. Похоже на далекие человеческие крики. Словно кому-то заживо сердце из груди вырывают.

Фу-ты, чего только не примерещится!.. Чак сердито передернул плечами и пошел дальше.

Не иначе как ворота скрипят. Надо бы смазать!

Глава 2

Тайлер Гринвуд надумал покончить с собой. Умирать не хотелось, но и жить было слишком тошно. Ворочая в голове тяжелую мысль, что вот они, последние минуты пребывания на Земле, Тайлер потягивал шотландское виски пятнадцатилетней выдержки и мысленно таращился в черный тупик, которым завершалась его жизнь.

Видит Бог, умирать не хотелось, и Тайлер еще раз попытался представить себе, как бы оно было, если б все вдруг уладилось, если б он опять зажил счастливо и благополучно, как в давние, почти забытые времена… Картинка рисовалась соблазнительная. Но он тут же понял ее тщету — еще одна, тысяча вторая попытка увильнуть от удушающей действительности.

«Да, я задыхаюсь! Но сколько можно задыхаться? Не пора ли задохнуться раз и навсегда?»

Как же получилось, что вся его жизнь пошла наперекосяк? И как он потерял все, что для него по-настоящему важно? Все, что по-настоящему важно? Нет, стоп! У него, черт возьми, пара распрекрасных детей и любящая жена, денег куры не клюют и крепкое здоровье… Чего бы, кажется, еще? Если это не важно — то можно только руками развести!

Однако при всем том его чувство собственного достоинства убито и втоптано в грязь.

Так случилось, что правдивый рассказ о том происшествии мало-помалу превратил его во всеобщее посмешище.

Тайлер поднял стакан и произнес:

— За чертовых зубоскалов!

Он сделал глоток, потом снова поднял стакан и обратился к невидимому застолью:

— Эй, народ, неужели никто не верит в то, что по лесу бродит монстр? Никто-никто? Это что же — только я такой чокнутый?

Он осушил стакан и налил себе еще порцию.

По мере того как Тайлер перебирал в памяти лица предателей, внутри поднималась злоба. Его так называемые друзья. Его так называемые добрые коллеги. А ведь он был практически одним из основателей фирмы! И — выжили. Неблагодарные скоты. Жестокие неблагодарные скоты…

«Или я сам хлопнул дверью? Впрочем, какая теперь разница!»

Он поднял тяжелый хрустальный стакан и произнес новый тост:

— Выпьем за неверных поганцев. За людей без стыда и совести!

Алкоголь только сгустил черный туман, омрачавший его сознание. В последний год накаты депрессии случались чаще и длились дольше. Хуже всего то, что и Ронни, мягко говоря, сомневалась в его истории. Как что-то доказать другим, если в собственном доме любящая жена тебе не верит?

«Я попросту неспособен никому ничего доказать. И точка».

Порой он даже сам начинал задаваться вопросом: а правда ли произошло то, что произошло? Было или только пригрезилось?.. Впрочем, он сейчас слишком пьян, чтобы предаваться раздумьям.

Компьютер показывал время в правом нижнем углу экрана: 2:41.

Дело к утру. Если надумал умирать, так нечего тянуть.

Тайлер допил остатки виски прямо из бутылки, не разбавляя всякой дрянью типа воды. Экран компьютера плыл перед глазами.

Тайлер стукнул пальцем по клавише «Сохранить», в последний раз перечитал название документа с более чем внятным названием «ПОЧЕМУ Я ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ» и закрыл текстовый редактор. Ронни рано или поздно обнаружит его исповедь — пусть знает, какие муки он пережил и что привело его к решению выйти из нестерпимой ситуации самым радикальным путем.

Тайлер обвел глазами стены, увешанные фотографиями. Каждая вызывала миллион воспоминаний. Он прищурился, чтобы сквозь алкогольное марево разглядеть себя на снимке с нынешними коллегами из службы охраны лесов — мужчинами в хаки (за вычетом его, все с бородами). Он попробовал взглянуть на себя чужими глазами. Рослый блондин. Хоть и сорок два, лицо не раздалось; такой же, как в двадцать пять. Среди кряжистых коллег, привычных к физическому труду, Тайлер один имел действительно спортивную фигуру, наработанную в спортзале. Лет до тридцати у него был до того мальчишеский вид, что в барах спрашивали удостоверение личности, прежде чем налить спиртное. Более или менее зрелым мужчиной он стал выглядеть только несколько лет назад.

К себе домой коллег из службы охраны лесов Тайлер ни разу не приглашал. Отчасти потому, что ни с кем по-настоящему близко не сошелся. Но в основном из нежелания отвечать на вопрос, откуда у него такая храмина — тысяча квадратных метров, оформленных по последнему слову дизайна и набитых суперсовременной техникой. Тайлер заранее знал, что его объяснения вызовут шок — в лучшем случае вежливый шок. От прежней жизни он сознательно отказался ради… Поди объясни, ради чего. Хотел поступить на такую работу, которая обеспечила бы ему доступ к другому, что он считал более важным, более существенным. Через что он обрел бы самого себя и свое истинное призвание.

Увы, задумка с треском провалилась. За два года Тайлер не продвинулся ни на йоту. Ничего не нашел, ничего не обрел.

А может, в службу охраны лесов он поступил, чтобы излечиться от своей мании: предаться ей целиком и полностью, довести дело до конца — и доказать, что его мания не была манией! К тому же это был и способ ввести в заблуждение Ронни, которая, разумеется, не позволила бы ему просто так бродить по лесам в поисках фантома. В службе охраны лесов Тайлер мог проводить сколько угодно времени в лесу — не вызывая подозрений жены. Не исключено, что обманывал не столько ее, сколько самого себя. Упрямо закрывал глаза на собственное сумасшествие…

Так или иначе, он все поставил на одну карту — и проиграл. Пришло время платить по счету. Собственной жизнью.

Тайлер взял в баре новую бутылку виски, наполнил стакан и с кривой ухмылкой провозгласил тост:

— За грядущего покойника Тайлера Джеймса Гринвуда, бывшего короля программного обеспечения и бывшего уважаемого семьянина.

И тут ему пришло в голову, что, помимо многоречивой и пышнословной предсмертной исповеди, было бы неплохо оставить и простенькую прощальную записку.

С новой, непочатой, бутылкой виски в руке, спотыкаясь и чертыхаясь, он побрел через весь дом к домашнему офису Ронни. Отсюда она руководила «Дидживейр Майкросистемс».

Почти полтора процента «софта», продаваемого во всем мире, было продукцией «Новасофт дидживейр системс» и ее дочерней фирмы «Дидживейр Майкросистемс».

Тайлер искренне гордился достижениями жены и тяготился тем, что в последние годы он камнем висел на ее шее.

«Скоро, скоро, дорогая, ты освободишься от меня!»

Свет он включать не стал. Хранители экранов четырех включенных компьютеров лили пестрый подвижный свет. Он сел к одному из компьютеров, вызвал нужную программу и задумался.

А после долгих размышлений напечатал:

Я ЛЮБЛЮ ВАС

На экране это выглядело глупо и банально.

«И это все, что ты можешь сказать?»

Он прибавил одно слово:

Я ЛЮБЛЮ ВАС ВСЕХ

Смотрелось еще хуже.

«Я люблю вас всех? Ха!»

Он стер к чертовой матери лицемерное «всех».

«Ну-ка, опять с нуля. К черту претенциозно-истеричное «Я люблю вас»!»

«Я люблю вас».

Ах, Бог мой, сколько можно возиться с простенькой прощальной запиской! Легче подохнуть, чем написать прощальную записку!

Тайлер тупо смотрел на единственную строчку — и вдруг ощутил, как глаза наполняются слезами.

Хоть он и сопротивлялся накату эмоций, потребность разрыдаться заставила в срочном порядке снова приложиться к бутылке. Это немного восстановило кураж. И в приливе решимости он постановил написать «Я люблю вас» и тем ограничиться. Затем сделал несколько глубоких вдохов, окончательно взял себя в руки и встал.

В гардеробной он выбрал приталенную кожаную куртку. «В ней и умереть не стыдно — в стиле Джеймса Дина!» У выхода из дома помедлил, в последний раз окинул взглядом просторный зал пятиметровой высоты и мраморную лестницу на второй этаж. Будь все нормально, как раньше, вечно занятая Ронни отложила бы все дела, чтобы посвятить субботу украшению дома перед Рождеством. Тайлер когда-то обожал семейные праздники, однако в последние три года, неуклонно сползая в беспредел отчаяния, утратил интерес и к этим маленьким радостям жизни. В который раз он заверил себя, что с детьми после его смерти ничего дурного не случится: с голоду не умрут и за ними будет хороший присмотр. Правда, сейчас дом к Рождеству уж точно не будут украшать. «Папа дал дуба. Весь праздник нам испоганил». Впрочем, глупости — его дети еще слишком малы для залихватского цинизма.

«Ладно, надо побыстрей довести дело до конца — а не то протрезвею и опять начну юлить и лукавить с самим собой».

Тайлер вышел на крыльцо. На улице было довольно холодно. По длинной галерее он зашагал к огромному гаражу. Там стояли шесть автомобилей. Тайлер прошел мимо рабочего пикапа, заляпанного грязью «додж-рэма» с открытым и укрепленным кузовом и остановился у своего зачехленного любимца. Серебристый «Мерседес-300 SL», год выпуска — 1956-й. Двухместный. Двери открываются вверх. С детства мечтал о таком. И купил, когда появились деньги. Что ж, пусть теперь послужит ему яхтой для отплытия в Валгаллу…

Тайлер стащил чехол, поднял дверцу и опустился на влажно блестящее огненно-красное кожаное сиденье. Прибавить к этому совершенству Тайлер посмел только современную стереосистему и ремни безопасности. Технический ум сочетался в нем с душой художника — и он воспринимал эту машину не просто как великолепный автомобиль, а как материальное выражение идеалов середины двадцатого века, как счастливую встречу искусства и инженерной мысли. Будет в высшей степени естественно уйти из жизни вместе с этим шедевром на четырех колесах — ибо никто не любил и не ценил этот автомобиль больше его!

Как и у прочих автомобилей, ключ зажигания торчал в приборной панели. Кого тут бояться? Живут они в полнейшей глуши, у самого подножия Каскадных гор — хоть и за тридцать восемь миль от центра Сиэтла, но словно на другой планете!

Тайлер повернул ключ, и двести сорок лошадиных сил шестицилиндрового двигателя пробудились к жизни. Он поиграл с мыслью никуда не ехать, остаться в гараже и дать выхлопным газам сделать свое черное дело. Затем явилась идея получше. Тайлер нажал кнопку дистанционного управления, и дверь гаража поползла вверх. Не снимая руки с рычага переключения передач, он незрячими глазами смотрел перед собой в пустоту, которая открывалась за ползущей вверх дверью. В последний раз Тайлер позволил мыслям вернуться к тому времени, когда началось его хождение по мукам. Три года назад…

Глава 3

В то лето даже в Сиэтле было до безобразия жарко, а уж в сердцевине штата Айдахо, к северу от реки Салмон, царило сущее пекло. Когда в продленный уик-энд по случаю Четвертого июля тридцать четыре руководящих кадра «Новасофт дидживейр системс» вместе с супругами собрались у съезда с шоссе номер 93 на грунтовую дорогу к заказнику Фрэнк-Черч-Ривер, то есть в самую что ни на есть безлюдную глухомань, спонтанно возник короткий спор насчет опасности угодить в вероятный лесной пожар. Тайлер про себя отметил, что осторожничали исключительно благоверные, а коллеги, вечно кипящие бесстрашным энтузиазмом, дружно отвергли любые опасения — и взяли верх. Им ли, непобедимым, бояться!

Все отработавшие в процветающей компании больше пяти лет успели сделать свой первый миллион — даже складские рабочие, паковавшие системы бесперебойного электропитания. А в руководстве едва ли не каждый обзавелся пакетом ценных бумаг стоимостью в десятки миллионов — в том числе Тайлер и Ронни. Когда в недобрый час обрушился курс акций большинства интернет-компаний, что кое-кому сломало хребет, потери «Новасофт» оказались почти несущественными — компания устояла и вскоре опять набирала обороты с той же скоростью, что и в достославные времена первоначального интернет-бума.

Караван из дюжины автомобилей тащился по горам в густом облаке пыли и мелких камушков — в уповании обещанных райских мест. И через двадцать страдальческих миль терпение было вознаграждено: места и впрямь оказались райскими. Машины поставили на берегу дивной реки. Брызги на перекатах переливались на солнце алмазами — даже в глазах рябило. Лес по крутым склонам окрестных гор стоял зеленой стеной. Природа почти что девственная. Поначалу, выйдя из машин, новасофтовцы несколько минут просто молча глазели по сторонам — впитывали великолепие и оглушительную тишину.

А потом закипел праздник.

Два дня длился нескончаемый пикник, много было выпито и съедено — и от окрестной тишины остались одни ошметки. У Тайлера и Ронни было предостаточно поводов для празднования. От «Новасофт» только что отпочковалась совершенно новая компания под названием «Дидживейр Майкросистемс», в руководстве которой Ронни стала третьим лицом. А Тайлер, оставшись исполнительным вице-президентом «Новасофт», дополнительно возглавил отдел разработки программных продуктов. Так что голова слегка кружилась от счастья, и Ронни шутливо предостерегла мужа, дабы тот не слишком усугублял головокружение излишней выпивкой. Тайлер был человек заводной, экстраверт, душа любой компании: после пешего перехода по горам, или после заплыва на байдарках, или просто у костра ему всегда было мало одной бутылки ледяного пива, всегда он умел растормошить умеренных и чинных коллег на веселую пирушку с буйными выходками.

На третий вечер, пока остальные жарили сосиски на большом костре, Тайлер и Билл Бэндер, основатель компании и ее президент, отлучились на пару в лес выше лагеря. Оба любили розыгрыши. Родилась задумка — именно теперь, когда коллеги вообразили, что уже окончательно освоились в лесной глухомани, напугать их до смерти. У техноманьяков, естественно, и шутки были технические. Перед отъездом из города Тайлер записал кое-что на MP3-плейер и теперь, тайно от всех, в лесу, подсоединил его к небольшим мощным динамикам. Что президент, что вице-президент, оба были изрядно под мухой и по-детски радовались предстоящей выходке. Оба то и дело прыскали от смеха.

— Так что там, значит, у тебя? — спрашивал Билл, делая изрядный глоток из бутылки с пивом.

— Страшное зверье! — отвечал Тайлер. — Врубаем?

— Врубаем! Чтоб знали наших!

Тайлер поставил плейер на землю, закрепил динамики на ветках и нажал кнопку воспроизведения.

— Через три минуты понесется! Давай ходу к остальным!

Со смехом они побежали обратно, к походному костру.

На их короткое отсутствие никто не обратил внимания. Только Ронни, протягивая мужу новую бутылку пива, рассеянно спросила:

— Вы куда ходили?

Тайлер уклончиво улыбнулся:

— Да так, заметили в кустах что-то вроде собаки. Не иначе как оборотень.

Развить шутку он не успел. С холма, из самой чащобы, вдруг раздался жуткий рев.

Вокруг костра воцарилось внезапное молчание. Все прислушивались. Рев повторился. И как будто ближе.

Тайлер и Билл давились смехом, но делали вид, что и они испуганно прислушиваются.

Один из ведущих программистов, Дон Донован, завороженно выдохнул:

— Это… это ж медведь!

Ответом был еще более страшный рык. Чья-то жена истерично воскликнула:

— Господи! Неужели и правда гризли? Он очень близко!

А «медведь» и дальше рвал глотку.

— Как по-вашему, это большой зверь? — спросил кто-то слабым голосом.

— Дурачина! Медведь — он и маленький все равно медведь — хи-и-ищник!

— Может и задрать?

— А то бы ему тебя не задрать!

Новасофтовцы как-то инстинктивно плотнее сгрудились у большого костра. Медведь к огню, известное дело, не пойдет… Но вдруг зверь какой-нибудь нестандартный, с придурью — и огня не боится?

Стоило всем чуть успокоиться, как после минуты напряженной тишины из чащи вдруг раздался рык… пумы!

— Есть у кого под рукой винтовка? Или хотя бы пистолет? — взвизгнул женский голос. — Мужчины, есть у вас хоть что-нибудь?

Две-три женщины со страху разрыдались. Мужчины робко поглядывали в сторону неблизких палаток, где остались винтовки.

Кто-то дрожащим голосом осведомился:

— Если я не ослышался… там что… медведь и пума?

Тут уж никого не тянуло рассуждать дальше. Повисло мрачное молчание. Все обратились в слух, истерично шаря глазами по ближайшим кустам.

Тайлер и Билл старались не смотреть друг на друга, чтобы не расхохотаться. Они и сели специально так, чтобы пламя загораживало их друг от друга.

Но когда через минуту в лесу внезапно жутко-прежутко… затрубил слон — тут уж ни Тайлер, ни его сообщник не могли дальше сдерживаться. У коллег были такие забавные испуганные рожи! Тайлер и не подозревал, что это его последний искренний смех в ближайшие… месяцы? годы? Или последний искренний смех — в жизни?

Однако их шутку не оценили. Охотников посмеяться над собой не нашлось. Настроение компании было испорчено, и все очень быстро и рано разбрелись по палаткам. С ощущением, что Тайлер и Билл перегнули палку. Шутить шутите, но и меру знайте. Даже Ронни, и та ласково упрекнула мужа:

— Розыгрыш ваш какой-то… дурацкий.

— А, не начинай! Розыгрыш как розыгрыш. И кстати, весьма и весьма удачный.

Даже к следующему утру всеобщее веселое настроение не восстановилось. Работники компании, естественно, тему предпочитали не развивать. Однако их жены открыто ворчали, что не будь Тайлер и Билл важными персонами, после такой «хохмочки» их бы мигом вышибли как минимум из лагеря, а то и со службы. Собирайте вещи и убирайтесь, злые шутники! Впрочем, половина пикникующих уже подобрела и находила розыгрыш вполне безобидным. Но другие продолжали дуться: мол, в этой шутке юмора ни на грош.

Часов в десять утра большая группа новасофтовцев приготовилась штурмовать речные пороги в надувных лодках. Несколько автомобилей выехали загодя, чтобы ждать ниже по течению — вернуть людей и лодки обратно в лагерь. Ронни подбивала Тайлера принять участие в путешествии по реке, однако он вдруг заартачился: пусть уже жарко, и Ронни в бикини смотрится конфеткой, и многие уже простили ему вчерашнюю выходку, но кое-кто все еще смотрит на него волком. Словом, атмосфера в лодках будет не самой лучшей. Поэтому Тайлер чмокнул Ронни и пожелал ей приятно прокатиться. Сам он предпочитает одинокую прогулку в горах. Втайне он надеялся перекантоваться несколько часов вдалеке от всех — а к вечеру, глядишь, народ перебесится, он снова будет душой компании и все пойдет по-старому.

После отплытия лодок в лагере осталось человек пять-шесть, а Тайлер, ничего с собой не прихватив, пустился в путь — вверх по горной тропе. Высокие деревья росли кучно, но неумолимое июльское солнце с макушки неба пробивало лес до самого нижнего яруса, и миллионы разморенных жарой сосновых шишек полнили его неистовым ароматом.

Через полчаса Тайлер сделал привал и напился из ручья. Дальше тропа была совсем малохоженая, местами завалена упавшими сучьями или заросла кустами. Тайлеру снова и снова приходилось останавливаться и приглядываться, чтобы не сбиться с пути. Ему не улыбалось пробиваться наобум, через почти непроходимый подлесок. Впрочем, он никуда не спешил, вошел в правильный ритм — и неторопливое путешествие нравилось ему все больше и больше. Правда, подъем становился круче и круче, тяготея к перпендикуляру, — местами можно было только на четвереньках ползти, хватаясь за камни и кусты. Тайлер рассчитал, что его хватит еще на час такой физической нагрузки. А потом можно поворачивать домой, в лагерь. Подгадает аккурат к тому времени, когда и уплывшие по реке планировали вернуться.

Еще через сорок пять минут Тайлер обогнул всю широченную гору и снова оказался над лагерем, теперь уже в добрых трехстах футах над ним. Он подошел к краю утеса, откуда открывалась особенно замечательная панорама. Самого лагеря не было видно за лесистой излучиной или даже за двумя лесистыми излучинами реки. Жара иссушила Тайлеру легкие, и за время подъема пота из него вышло изрядное количество. Река сверху казалась такой холодной и привлекательной, что он даже подосадовал: и чего его понесло на эту верхотуру, когда самый рай сейчас именно внизу! Все, пора обратно!

Только Тайлер это подумал, как легкий хруст сухих сосновых игл, которыми был устлан склон, заставил его резко оглянуться.

Следующее мгновение изменило его жизнь. Навсегда. Необратимо.

От того, что Тайлер увидел за спиной, каждый волосок на теле встал дыбом. Холод пробежал не только по его спине — морозом обдало и руки, и ноги, и шею. Только лицо словно огнем обожгло — и каждый мускул поджался в первобытном ответе на стимул страха. В густом подлеске, в каких-то десяти ярдах от него стоял… находилось существо, очень похожее на человека… и еще более похожее на обезьяну. Некий волосатый гуманоид, что-то вроде гориллы, стоящей совершенно прямо — как человек. Причем на почти человеческих ногах, только волосатых. Существо неподвижно и молча таращилось на Тайлера… а Тайлер, тоже неподвижно и молча, таращился на него.

Боже правый, ведь это снежный человек!

Ростом страшилище было не ниже семи футов. Стояло на склоне чуть выше его и поэтому казалось еще больше. Мех блестящий, черный. Голова конусообразная, наподобие обезьяньей. Зато морда… то бишь лицо, без волос. И передние лапы… руки?.. тоже голые. Или почти голые. А на животе мех редкий, словно протертый, — кожа просвечивает. Руки, правда, несуразно длинные, почти до колен. И лицо опять-таки чудное — человек не человек, обезьяна не обезьяна… Впрочем, рассматривать подробности у Тайлера не было охоты, ибо прежде всего бросалось в глаза могучее телосложение этого… зверя. Крупная голова, практически без шеи, была словно вбита между могучими плечищами. Бицепсы — у Тайлера ноги в бедрах у́же! Грудь колесом… и колесо это не иначе как от бульдозера! Уже после трех-четырех секунд взаимной визуальной инспекции Тайлер четко понял, что с этим — не поборешься.

Но даже парализованный животным ужасом, Тайлер не мог не заметить, что существо не производит впечатление кровожадного. Оно смотрело на него скорее с любопытством, чем с недоверием и злобой. Они продолжали пристально смотреть друг на друга. То, что Тайлеру почудилось часом, на самом деле длилось секунд двадцать — как он понял уже потом, задним числом. И вдруг существо качнулось вперед, словно собиралось идти в сторону человека.

Этого намека на движение было достаточно.

Столбняку Тайлера мгновенно пришел конец — сам не свой от ужаса, он кинулся наутек.

Бежал как сумасшедший. Потому что и впрямь обезумел от страха.

Знал, что удирать не самое умное, но ничего с собой поделать не мог — тело подчинялось не мозгу, а той его первобытной крохотной части, которая на любую опасность знала один ответ: делай ноги!

Хотя в остальной части мозга билась мысль: «А ведь оно наверняка не только сильнее меня, но и проворнее!»

Стало быть, не уйти — вот сейчас, сейчас, сейчас огромная лапища хапнет за загривок, и… все. Убьет, растерзает — и косточек Тайлера Гринвуда не сыщут в этих дебрях!

Сама смерть — пустячок в сравнении с ежесекундным ожиданием смерти!

Страх перед настигающей лапой был так жуток, что Тайлеру казалось — чуть тронет она его, и он выпрыгнет к чертовой матери из собственной кожи.

Потом до него вдруг дошло, что за ним никто не гонится.

После первой же сотни ярдов существо прекратило преследование. Шум за спиной Тайлера давно стих, но ему пришлось долго собирать в кулак остатки мужества, чтобы оглянуться. Ну да, никого. Он сбавил темп бега, а потом и вовсе перешел на трусцу. Существо исчезло. Словно растворилось за деревьями.

От пережитого голова шла кругом и тянуло присесть. Однако Тайлер приказал себе: «Жми дальше, и без остановки, прямиком до лагеря». Даже в этом случае он доберется до своих минут через сорок, не раньше. И все это время придется трястись от страха — воображая ту тварь где-то поблизости, за своей спиной. Поэтому шут с ней, с усталостью: чем быстрее бежать, тем быстрее кончится невыносимая жуть. И Тайлер опять припустил. Впрочем, через десять минут раскаленный воздух истомленного засухой леса настолько пережег ему горло, что пришлось притормозить — хоть чуть-чуть отдышаться. Похоже, он отмахал без малого милю. Однако впереди оставались еще четыре. Срезать путь через кусты — об этом Тайлер и думать не смел.

Когда бег перестал отнимать все силы, Тайлер стал поглядывать по сторонам и… краем левого глаза вдруг заметил движение в чаще — чуть выше по склону горы. Снова его прошибло животным ужасом. Таким же могучим, как и в первый раз. Оно было там, за деревьями. Следовало за ним. Неотвязно. Тайлер ощутил себя мышонком, за которым крадется на мягких лапках кошка — неторопливо выбирая наилучший момент для нападения. Полная безнадега — как ни рыпайся, а конец один! От этого сознания он едва не остановился совсем. Споткнулся, выпрямился, опять споткнулся — и понял, что этот мерзопакостный животный страх до добра не доведет. Или он соберется, снова станет хозяином своего тела и ума — или же действительно конец.

Его Тайлер больше не видел, зато отлично слышал. В отличие от Тайлера существу не нужна была тропа — оно ломило вперед прямо через чащу. Скрытно, за деревьями и кустами. Однако и не особенно таясь — судя по вызывающему хрусту валежника. Слышал Тайлер и его громкое дыхание — свистящие сапы могучих легких. Рры-рры — как мотор грузовика подвывает. Тайлер поиграл с мыслью остановиться и попытаться наладить контакт с существом. И в итоге отмел эту идею как самоубийственную. Единственное разумное решение — побыстрее добраться до лагеря. В виду массы людей оно вряд ли решится на него напасть. Тайлер уповал на то, что лодки уже вернулись и все уже в сборе: увидят его — и станут шутливо приветствовать блудного начальника, издалека и шумно.

«Господи, сделай так, чтоб они меня пораньше заметили!»

Тайлер думал о детях, о Ронни. Как же ему не хотелось умирать! Умирать так глупо и именно сейчас, когда судьба вознесла его столь высоко и он только-только начал вкушать плоды своего заслуженного успеха! Неужели Господь ни с того ни с сего прихлопнет его столь нелепым, смехотворным образом — через эту немыслимую тварь? Нет, бред какой-то! Однако этот бред был куда как реален — шел за ним в нескольких шагах, шумно дышал и постреливал сухими ветками под гигантскими ступнями. И Тайлер был целиком во власти этого существа, которого вроде бы и существовать в природе не могло.

Полчаса длилась эта пытка. Оно то бежало параллельно Тайлеру, то припускало вперед, чтобы потом остановиться и поджидать его. Не описать того, что за считанные минуты произошло с душой Тайлера. Спустя эти полчаса он был уже другим человеком.

Когда до лагеря оставалось минут пять быстрого бега и забрезжила надежда выйти из этой истории живым, существо медленно, почти вальяжно, вывалило из чащи и перегородило ему тропу. Стоит. Грудь исполинским колесом. Дышит спокойно. Тайлер был вымотан до такой степени, что уже ничего не чувствовал. Ну, раз конец — значит, конец. Он остановился. Чтобы хотя бы перед смертью перевести дух. Усталые ноги отказывались держать. Он смотрел на своего противника — и ждал. Хоть с Тайлера уже и сошло сто потов, теперь он обливался сто первым.

Существо чуть наклонило голову и в течение нескольких бесконечных мгновений безмятежно разглядывало человека. Затем развернулось и заковыляло прочь — по крутому склону в глубину леса. Секунда, и еще, и еще, и еще… и все, ушел, исчез. Тайлер в это не поверил. Ждал — сейчас вернется и прикончит. Но время шло, а оно не возвращалось. Тайлер никак не мог поверить в свое счастье.

А когда поверил — столько адреналина снова выплеснулось в кровь, что он рванул с места и побежал к лагерю так резво, словно и не было пяти миль за плечами! Издалека заорал что было мочи, чтоб кто-нибудь побыстрее отозвался. Лодки еще не вернулись, но несколько человек ладили большой костер — готовить обед. И были в шоке от вида Тайлера Гринвуда, который вбежал в лагерь так, словно за ним гналась тысяча чертей. Исцарапан, облит потом, ловит воздух ртом. Но хуже всего было выражение лица. Жуткое лицо. Две женщины, которые увидели его первыми, потом божились, что за время короткого отсутствия в лагере он ухитрился постареть лет на десять, а то и на все двадцать!

Мало-помалу — очень мало-помалу — он успокоился и смог более или менее связно поведать о том, что же с ним приключилось. К этому времени лодки успели вернуться, а Тайлер — окончательно отдышаться. Первые слушатели его диковинного рассказа, поначалу полные сочувствия — эк человека за несколько часов переменило! — эти первые слушатели первыми засомневались в его истории. А когда и остальные про все узнали и за его спиной пошла дискуссия, тут общее мнение сложилось окончательно: заливает. Поскольку Тайлер настаивал на своей встрече со снежным человеком, люди даже стали злиться и в лицо напоминали Тайлеру его вчерашний розыгрыш с голосами хищников. «Потешился раз — и будет! Уймись. Не смешно».

В конце концов Тайлер отвел в сторонку Билла Бэндера и повторил ему свой рассказ — с чувством и со всеми подробностями. Бэндер серьезно кивал головой, ахал и охал в правильных местах. Но явно единственно из вежливости. Ничуточки не веря. Тайлер в отчаянии кинулся к Ронни. Та поначалу тоже подумала об очередном розыгрыше. Однако по лицу мужа быстро угадала, что дело нешуточное. Он сам верил своему рассказу. Но, как женщина здравого ума, она понимала, что Тайлер несет полную чушь. Как ни называй эту тварь — снежный человек, йети, саскуотч, Большая Нога, — единственное существенное, что можно сказать про это существо, — его не существует. И человек, который на полном серьезе рассказывает, что за ним гнался йети, — этот человек, мягко говоря, не в себе.

Вечером, когда все собрались вокруг костра, Тайлер не удержался от еще одного пересказа своего жуткого приключения. Теперь он говорил уже не сбивчиво, умело расставлял акценты на самых живописных деталях. И повествование захватило всех. Поскольку Тайлер был знаменит сочетанием фантазии и деловой хватки, то сначала Ронни, а затем и другим вдруг подумалось, что они присутствуют при рождении и обкатке его очередной грандиозной идеи — что-то вроде новой компьютерной видеоигры с йети в главной роли. Что ж, их компании не помешает освоить и этот сегмент рынка — там гуляют большие миллиарды! Довольные своей сообразительностью, коллеги Тайлера возбужденно заперешептывались. Но дело шло к ночи, а он пережевывал одни и те же подробности и не торопился колоться о сути нового проекта — ни тебе названия игры, ни даты начала ее раскрутки… Народ заскучал. Может, начальник и впрямь успел за полдня ускоренным темпом сойти с ума? Самые доброжелательные высказались в том духе, что если встреча с йети и впрямь произошла, то напрасно Тайлер весь испереживался: зверюшка не имела ничего дурного в виду — небось поиграть захотелось. Было бы с чего так трусить! Тайлер позеленел от злости. Кто-то простодушно брякнул, что йети, наверное, и сейчас затаился где-то на вершине холма и разглядывает их прямо сейчас, когда они беседуют о нем. Самый пьяный в компании тут же вскочил и предложил всем хватать фонарики и айда на холм — ловить снежного хмыря. К счастью, его идею никто не поддержал. Всего обиднее для Тайлера было то, что именно самые близкие, самые дорогие ему люди ставили под сомнение правдивость его слов.

Спать в палатке Тайлер наотрез отказался — настоял на том, чтобы они с Ронни ночевали в автомобиле. И это была первая из странных выходок мужа, которым не будет конца и края. Конечно, Тайлер всю ночь проворочался, сам не спал и ей не давал, а наутро опять заладил про свое чудесное спасение — так всем надоел, что шестеро коллег нарочно прошли добрую милю по тропе, по которой он накануне удирал от снежного человека. Никаких следов «Тайлерова монстра» не нашлось. Разумеется, следопыты они были еще те — мириады сломанных веток и раскрошенный гигантскими ступнями известняк им были до лампочки. Но их доклад сделал свое черное дело — к концу дня сбрендившим Тайлера считали абсолютно все в лагере.

На следующий день Тайлер в сердцах объявил Ронни, что они уезжают. Как она ни протестовала, он сгреб вещи, усадил жену в машину, и они вернулись в Снохомиш. Пятьсот с лишком миль до дома Ронни молча читала — она понятия не имела, о чем можно говорить с этим новым, незнакомым Тайлером.

Дома Ронни заплатила няне и отпустила ее, потом легла спать. А Тайлер пошел в свой офис и надрался от души. Ронни нашла его поутру храпящим в кресле. Рядом стакан и пустая бутылка виски. Будить не стала. Просто позвонила психиатру и договорилась о консультации для мужа. Но с психиатром тот так и не встретился. Проснулся — и тут же, никого не спросясь, созвал пресс-конференцию. И пошло-поехало, начался этот нескончаемый цирк…

Отныне Тайлер или запирался от всех в своем офисе, или днями или неделями летал над Айдахо и прилежащими районами на севере Канады в специально зафрахтованных самолетах, оборудованных инфракрасными датчиками и автоматическими фотокамерами. Словом, не только прежней жизни не стало. Никакой жизни не стало. Тайлер через телевидение и газеты пообещал баснословные деньги за любую информацию о снежном человеке. Как и следовало ожидать, к нему потянулись тысячи недобросовестных или клинически больных людей с разнообразными фальшивками и россказнями. Ну а СМИ было в охотку потешаться над новоявленным главарем неизбывной шайки йетиманов.

Ему бы, конечно, следовало половчее обходиться с прессой — зря он их против себя восстановил. Можно сказать, сам напросился на всеобщее посмешище… Когда СМИ принялись подкалывать Тайлера, он взял за правило отвечать выпадом на каждый выпад. Что было в принципе делом безнадежным. Рот никому не заткнул, а пишущих собак раздразнил. Следовало с самого начала все насмешки пропускать мимо глаз и ушей. И со временем они бы от него отцепились — сколько можно зубоскалить об одном и том же? Первым по нему прошелся журнал «Уикли уорлд ньюс». Он ответил им хлестко — в лучшем стиле Тайлера Гринвуда, проверенного мастера парой фраз любого поставить на место. Этот впечатляющий обмен колкостями привлек внимание других журналистов — ну и слетелись, как мухи на дерьмо… так и не удалось отогнать.

Хотя, если по совести, когда Тайлер еще только начал подниматься в гору, в глубине души он знал, что все закончится жуткой катастрофой. Вырос-то он в семье пятидесятников, что живут в дельте Миссисипи. И с раннего детства ему вбивали в голову: нет ничего хуже греха гордыни — кто вознесся, того Господь рано или поздно покарает, всякий великий успех означает грядущее великое падение. Евангельские слова «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие»[11] были любимой присказкой его отца. Хотя от истовой детской веры Тайлера мало что осталось, однако сидело в нем занозой убеждение, что Господь долго терпит, да больно бьет. И затылок заранее свербел в ожидании карающей десницы. После того как он в прямом и переносном смысле оторвался от своих корней, собственные блистательные успехи всегда вызывали у него двойственное чувство: радости, конечно, до небес, однако непременно мелькнет по краю сознания: а когда же расплата? Словно троянского коня в чужой компьютер, отец годы и годы назад исхитрился запустить в сыновний мозг ничем не истребимую фразу-вирус: «Чем выше вознесешься, тем ниже падешь!» И когда у Тайлера началась депрессия, а потом и нежная дружба с бутылкой, он почти с радостью сказал себе самому: «Ну, убедился, какая ты дрянь никчемная? Тебе ли было лезть в гору — вот и катись-ка теперь, по предсказанному, вниз, вниз и вниз!»

Глава 4

Тайлера успокоило только одно: что ту ужасную главу своей жизни он переживал в памяти в последний раз. Он включил фары, взялся за массивный руль и нажал на педаль сцепления. «Мерседес» почти бесшумно одолел сотню ярдов подъездной дороги, затем глухо треснул выхлопом и рванул во тьму.

Окно в спальне было приоткрыто, чтобы шел свежий воздух, и далекий лязг одной из дверей гаража разбудил Ронни. Чуть позже она услышала шум мотора — неповторимый низкий басок мужниного «мерседеса»-ветерана. Тайлеру всегда нравилось резко брать с места — чтоб лишний раз насладиться утробным взрыком своего любимца. На часах горели красные цифры: 3:19. Полусонная Ронни вяло констатировала: муж, как обычно, в депрессии и, судя по звуку, в четвертом часу ночи сорвался куда-то на том автомобиле, которым он пользуется раз в сто лет. Ну и шут с ним. Хотя с Тайлером надо бы серьезно поговорить… но это потом, а с утра у нее запланировано общение с их лондонским офисом — туда придет ведущий клиент фирмы. «Совсем в духе японцев-трудоголиков — и дернул же меня черт назначить телеконференцию на субботу!» С этой мыслью она и соскользнула обратно в сон.

«Мерседес» Тайлера катил по узкой Харш-роуд. Справа и слева стена деревьев — и только редкие почтовые ящики подсказывали, что где-то за густым лесом прячутся пяти-, а то и десятиакровые ранчо. Проезжая мимо участка Харрисонов, Тайлер слышал диковинные скорбные вопли эму. Одно время у окрестных фермеров пошла мода разводить этих экзотических птиц ради мяса. Из затеи ничего не вышло — свинина свое место не уступила, и сердобольные Харрисоны теперь скупали остатки эму, спасая их от истребления. Дело, конечно, хорошее. Вот только ночами, учуяв поблизости опоссума или енота, голосят эти птицы так противно — хоть уши затыкай!

Тайлер решительно, со смаком набирал скорость, до самого предела — и был весь на адреналине от того, что теперь можно не думать о безопасности. В пьяной голове крутился вопрос: а вот гонщики-профессионалы — что они испытывают на сумасшедших скоростях? Страх? Или они полностью вырубают страх? Сам он решил напоследок оторваться по полной, в кои-то веки не осторожничать. Вмажется в парапет моста, или в дорожный столб, или в еще что-нибудь упрямо неподвижное — ну и чудесно, тоже способ сдохнуть, и не худший!

Стрелка спидометра перевалила за сто миль, и теперь казалось, что автомобиль, мчащийся по узкому коридору между деревьев, перегоняет свет собственных фар. Тайлер откупорил бутылку виски и сделал добрый неспешный глоток прямо на вираже, управляя одной рукой и балдея от собственной невозмутимости. Потом достал из кармана пиджака нарочно прихваченный компакт-диск и сунул в плейер. Пошло инструментальное вступление — и Тайлер прихлопывал в такт по рулю. А слова песни были, что называется, прямо про него:

…Вы честите меня психом…

…По-вашему, я просто придуриваюсь…

…Только на этот раз все взаправду…

…Целую всех — не поминайте лихом…

…На этот раз ничто меня не остановит…

…Шагнул я невозвратно за черту последнюю…

Только на днях, слушая эту песню на пути с работы, Тайлер впервые по-настоящему вслушался в слова, которые поет Стили Дэн. И ошалел от восторга.

…Пить виски ночь напролет и умереть мужчиной — за рулем…

Да, картинка что надо, впечатляющий конец!

…Застрелиться — фигня. А впрочем, у меня и пушки-то нет.

И пилюли — фигня, бабий способ уйти из жизни.

Выхлопным газом? Скучища. Для маменькиных сынков.

— Для маменькиных сынков, — заплетающимся языком повторил Тайлер и одобрительно захихикал.

…Нет, парень, уходить надо стильно…

Верно! Ох как верно! Надираться добрым виски ночь напролет, пока не одуреешь до степени полной решимости расстаться с жизнью. И сыграть в ящик за баранкой стильной тачки. Чтоб все прониклись: Тайлер Гринвуд сумел и умереть красиво.

…Звонкими именами величают победителей…

Под слова и музыку Уолтера Беккера и Доналда Фейгена Тайлеру предстояло принять следующее решение: в каком именно месте умереть красиво.

…А почему бы не прославиться и мне — своей громкой неудачей?..

Да, так он и сделает — отъедет подальше от города и врежется во что-нибудь очень железобетонное!

…Спиной прижат к стене…

…Удача кажет кукиш…

Но во что конкретно врезаться? «Не ломай заранее голову — что-нибудь да подвернется. Как увидишь подходящее — сердце само подскажет». Он сделал еще глоток виски.

…Развязки круче не придумать…

Тайлер гадал, что это будет за ощущение — когда он пойдет тараном на препятствие. При этом он машинально проверил, верно ли сидит ремень безопасности, который он надел автоматически — невзирая на количество выпитого и твердое решение умереть еще до рассвета. Поймав себя на этом нелепо-бессмысленном жесте, он расхохотался и побаловал свою трусость еще одной порцией виски.

…Пить виски ночь напролет и умереть мужчиной — за рулем…

Кладя бутылку на пассажирское сиденье, Тайлер краем глаза увидел впереди на дороге коричневые силуэты и красные огоньки — отражение фар на звериной сетчатке. Он инстинктивно что было мочи ударил по тормозам. Не имея системы антиблокировки, «мерседес» тормозил по старинке, бестолково цепляясь покрышками за скользкий от утренней сырости асфальт. Даже будучи в плену у жажды саморазрушения, Тайлер не хотел прихватывать с собой на тот свет безвинную олениху и ее оленят. Чтобы вернуть контроль над машиной, он перешел на прерывистое торможение. Между тем оленья семья преспокойно стояла на дороге, словно пришла искупаться в свете фар. Бедняга Тайлер даже руль тянул на себя, словно это могло помочь вовремя остановить автомобиль. Визг шин заставил зверей пугливо напрячься, однако они и не подумали сдвинуться с места.

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Автомобиль остановился до того впритык к оленям, что Тайлер различил в свете фар не только их черные поблескивающие носы, но и поразительно длинные ресницы. Олениха, будто очнувшись, совершенно невозмутимо двинулась прочь с дороги, перебирая длинными тощими ногами-ходулями. За ней потянулись двое оленят — на ходульках. Подгоняя их, Тайлер сердито посигналил.

«А, наконец-то сообразили, что надо убраться!

Проклятие! Зверье тупое!»

Автомобиль сиротливо стоял посреди дороги, стиснутой лесом. Облачко выхлопных газов за ним быстро рассеивалось в холодном предутреннем воздухе. Сердце Тайлера сумасшедше колотилось. Обливаясь холодным потом, двумя трясущимися руками он схватил бутылку виски и, едва не выбив себе зубы, сунул горлышко в рот и стал жадно пить. Бульк, бульк, бульк. Он-то мнил, что мчится на встречу с желанной смертью, а вот побывал на волоске от нее — и так сдрейфил, что в себя прийти не может. Замечательно! И какой прикажете сделать вывод из этого?

Тайлер кое-как взял себя в руки и поехал дальше. Но уже не гнал. Теперь мозги, свободные от упоения скоростью, могли лучше сосредоточиться на том, что он задумал. «Если решил кончать с собой — делай это осмысленно, не пускай такое важное дело на самотек». Он и не заметил, как в его размышления проюркнуло словечко «если».

Через минуту-другую Тайлер вдруг увидел знакомый ориентир на местности и невольно еще больше сбросил скорость. Трудно поверить, но в пьяной горячке он свернул не в ту сторону! И только сейчас это понял! Воображая, что несется прочь от Снохомиша, он приехал прямехонько в Снохомиш. Без чего-то четыре часа утра. Поэтому на улицах хоть шаром покати. Только троица ханыг потягивает пиво на крыльце бара, который давным-давно закрылся.

Через полквартала Тайлер ни с того ни с сего свернул к единственному в городе «Севен-илевен»[12] и затормозил под его окнами, за которыми виднелись стойки с журналами. Продавец, молодой парень, нагло уставился на ночного гостя — впрочем, было очевидно, что его заинтересовал не водитель, а редкостный автомобиль. Тайлер вырубил мотор, еще раз надолго приложился к бутылке и сполз на кресле так, чтоб затылок мог лежать на низкой спинке.

Теперь он рассматривал свои руки на руле. В свете магазинных ламп дневного света он различал каждую складку кожи, каждую вену. Красивые руки, вполне молодые, даром что формально он уже далеко не юноша. Именно эти руки ласкали в постели жену. Именно эти руки когда-то надели кольцо на ее палец. И эти же руки обрезали пуповину их только что родившимся детям…

«Не делай этого. Подумай о своей семье… О да, это так несправедливо по отношению к ним».

И тут левая доля его мозга — та, которой с самого начала не улыбалось сдохнуть за компанию с правой, депрессивной, — торопливо выбросила свой главный козырь. Перед ним, словно на экране телевизора, пронеслись четкие-пречеткие лица Ронни, Мередит и Кристофера. Крупным планом. На этих лицах боль, тоска и — ярость. Они не понимают, зачем он их так обидел. Зачем он добровольно ушел из жизни — в том числе и из их жизни.

На том и закончилась его попытка убить себя. И тут не справился. Еще одно поражение. Вконец потрясенный, Тайлер разрыдался в голос — слезы потекли ручьями по его щекам.

«Нет, нет, нет, я больше не могу терпеть, мне жить дальше невозможно! Но и умереть я не смею… из-за них. Ах ты черт! Нет, нет, нет…»

Затем его ум окончательно зашел за разум. Все эти «за» и «против», все эти «да» и «нет» растворились в море слез. Тайлер скорчился над рулем своего пожилого красавца германца и рыдал, рыдал, рыдал — как может плакать только человек, который утратил всякую надежду получить ответ на свои вопросы к жизни и знает только одно: жить дальше придется. Но как? Ни малейшего представления!

Лет с одиннадцати Тодда Шелтона донимали треклятые чирьи на лице. К девятнадцати годам вся его физиономия была в рытвинах и шрамах — и новых чирьях. Что сильно вредило общению с людьми. Поэтому он решительно предпочитал работать по ночам. В городке Снохомиш, штат Вашингтон, не так уж много охотников делать покупки в ночное время — стало быть, и на его прыщи особенно некому пялиться. За полтора года, что он работал в «Севен-илевен», Тодд на всяких странных типов нагляделся. Однако пижон лет тридцати в немецкой тачке — такой же престарелой и пижонистой, как и он сам, — это что-то! То горбится над рулем, то сосет виски из бутылки такими глотками, словно это пиво, и при этом рыдает как ребенок. Из глаз — сущий водопад. Словно через них вытекают излишки спиртного. Мужик с приветом. Определенно с приветом.

Тодд какое-то время с интересом наблюдал за придурком, который мочится глазами. Потом надоело, и он вернулся к раскладке утренних газет. В этом вопросе его начальник не терпел промедления: свежие газеты должны сей же секунд быть на прилавке!

Местная газета «Снохомиш дейли ньюс» зацепила внимание Тодда особенно сенсационным заголовком.

Слегка заинтригованный, Тодд прочитал несколько начальных строк статьи. В лесу исчез лесной инспектор. Двигатель остался включенным, а самого инспектора словно корова языком слизала. Тодду, не великому любителю читать, этой информации было достаточно. Кладя «Снохомиш дейли ньюс» на ее обычное место, он лениво подумал: «И куда мог запропасть этот мужик? Кому он мешал? Во дела! Весь мир с прибабахом. А впрочем, чего только не случается. Обо всем думать — мозги высохнут».

Тодд еще раз покосился на пижона в немецком суперавто. Тот досасывал бутылку, размазывая свободной рукой слезы по сытой, гладкокожей морде. Тодд задумчиво покачал головой. «Не знаешь ты настоящего горя, дурачина!»

Глава 5

Дневной свет неторопливо завоевывал западную часть штата Вашингтон, а теплый тихоокеанский воздух со стороны залива Пьюджет-Саунд скользил по стылым вершинам Каскадных гор, создавая причудливые воздушные завихрения. Ястреб лениво кружил в полумиле над лентой асфальта, которая змеилась по лесистым горам. По дороге двигалось темное пятнышко, взбираясь все выше и выше по склонам.

В самом пятнышке — год назад купленном темно-зеленом джипе «Гранд-Чероки» — Митч Робертс рассеянно сунул в плейер компакт-диск Брюса Спрингстина, но тут же ударил но кнопке выброса — вспомнил, что рядом, скрестив руки на груди, дремлет его пассажир. Митч был ладно скроенный малый. Массивная нижняя челюсть. Строгим, замкнутым лицом смахивает на какого-нибудь сектанта. Чтобы разогнать скуку, Митч мысленно сравнивал свою жизнь с жизнью коллеги-адвоката Джека Ремсбекера, который тихо посапывал рядом.

Работают в одной юридической фирме. Митч уже пять лет, а Джек только два года. Поэтому именно Митчу, при равных способностях, светит повышение в самое ближайшее время. Руководству грех не сделать его равным партнером и не дать ему долю в доходах! Ведь он только что удачно закруглил дело, которое тянулось не один год, и от многомиллионного мирового соглашения сторон конторе обломился сказочный процент.

Митч — человек семейный. Джек — убежденный холостяк. Соответственно, и предыдущий вечер они провели по-разному. Митч — с семьей в своем особняке на западном склоне горы Квин-Энн — с видом на центр Сиэтла. А Джек — у девицы по имени Шэннон, которую подцепил в баре на берегу Лейк-Юнион. Из ее постели он выбрался лишь два часа назад и только-только поспел в свою квартиру в Киркленде, в дверь которой Митч, как и было условлено, постучал в пять утра. Теперь, на автостраде номер 2, гуляка наверстывал сон.

Митч, заядлый ходок по кручам, подбил Джека подняться на пару на Маунт-Брейтон — гору высотой в семь тысяч двести футов на северо-востоке от Сиэтла. По мысли Митча, это восхождение должно было укрепить их дух товарищества и научить действовать в связке, что и в повседневной работе весьма пригодится.

Митч съехал с асфальта на гравийную дорогу. Пять миль джип сражался с ухабами и озерцами жидкой грязи. Митч только улыбался: наконец-то его «Гранд-Чероки» сподобился получить боевое крещение по-настоящему паршивой дорогой. Ничего, вернется домой и вымоет как следует. У подножия Маунт-Брейтон, где начиналась тропа вверх, была лужайка для парковки. Митч остановил машину, выключил двигатель и тихонько толкнул Джека:

— Подъем! И с песней в гору!

Джек проморгался и посмотрел на часы.

— За сорок пять минут домчались? Ты что, гнал как сумасшедший?

Распахнули дверцы, и потянуло сырым холодом. До Дня благодарения оставалась еще неделя, но в последние дни повадился валить снег — правда, тут же таял. Было зябко. Предрассветное небо затягивали мрачные облака. Митч вышел, открыл заднюю дверь джипа и вытащил два рюкзака. При этом из багажника вывалился динозаврик Барни, надувной дружок его трехлетней Бритни. Митч улыбнулся, поднял Барни с земли, отряхнул и вернул на место.

Достав из пакета-холодильника завернутые в фольгу сандвичи, он спросил Джека:

— Тебе какие? С цыпленком или с тунцом?

Джек подошел ближе. Изо рта у него уже торчала зажженная сигарета.

У Митча слов не было: парень еще толком не проснулся, а уже дымит!

Джек сперва сладко затянулся, потом сказал:

— Мне все равно. Давай какие не жалко.

Митч сунул два сандвича в рюкзак Джека и бросил его хозяину. Тот попытался поймать его левой, свободной от сигареты рукой, но промахнулся. Рюкзак плюхнулся на землю.

Митч впился в сигарету укоризненным взглядом.

— Ну что за польза от пешего туризма, если ты травишь себя двумя пачками сигарет в день?

Джек гордо помахал пачкой «Мальборо лайт»:

— Смолы всего ничего. И потом, я не по две в день смолю. От силы полторы.

Джек хотел было переложить свой мобильник из сумки в рюкзак, но Митч остановил его руку:

— Забудь о телефоне. Мы тут чтобы общаться без помехи, так? К тому же в этой глуши сотовый вряд ли фурычит.

Джек пожал плечами и покорился.

Митч захлопнул дверцы, пискнул кнопкой системы запирания без ключа, сунул дистанционку в карман желтой куртки на меху и показал Джеку на просвет между деревьями:

— Вот она, наша тропа. Вьется до самого верха. Туда и обратно — девять миль.

— То-то счастье! — без особого энтузиазма отозвался Джек. — Всю жизнь мечтал.

Высоко над ними все кружил и кружил ястреб, до того фантастически остроглазый, что мог различать с расстояния в четыреста футов наимельчайшие детали одежды двуногих, которые вышли из темно-зеленого прямоугольника. Как добыча они его не интересовали — уж очень крупны. Однако он инстинктивно следил за чужаками, которые вторглись в его владения. Дрейфуя на набирающих силу утренних потоках воздуха, голодный ястреб высматривал в лесу движение чего-либо съедобного. Восходящая струя вознесла его еще на пару сотен футов выше — и теперь он мог охватить цепким взором и ту часть горного склона, которая не была видна двуногим чужакам. Там ястреб уловил чье-то присутствие. Не увидел, не услышал, не учуял, а просто угадал бывалым нутром.

Снизу шла какая-то непривычная вибрация в том диапазоне частот, которую бесхитростный птичий мозг воспринимал только бессознательно. Как человек иногда без видимой причины настораживается в ожидании чего-то нехорошего, так и ястреб весь напрягся в вышине. Что-то там, внизу, затевается.

Обычно ястреб реагировал на опасность пронзительным вскриком, но тут мозг отчего-то велел помалкивать и сделать пару-другую мощных махов крыльями, дабы оказаться еще дальше от этой части леса. Там, между деревьями, был кто-то. Но в отличие от зверей на двух ногах и с горбом за спиной этот двуногий был явно здешний — свой в своих краях.

Глава 6

Тайлер проснулся и открыл глаза. Только-только начинало рассветать, но и жидкий свет ударил по сетчатке хуже прожектора. Постепенно привыкнув к свету, Тайлер обнаружил, что он по-прежнему в своем «мерседесе» и по-прежнему под окнами «Севен-илевен». Что сворачивал к магазину — это Тайлер помнил. Смутно. А давно ли это случилось — понятия не имел. Чувствовал он себя как подогретое в микроволновке собачье дерьмо. Почти пустая бутылка виски на сиденье подсказывала почему. Тайлер поднял дверь, кое-как выбрался из машины и заковылял в магазин.

Тодд Шелтон уже давно заметил, что блондинистый тип в красной тачке наконец-то ожил. Теперь, когда он стоял в дверях магазина, оказалось, что он высоченный малый.

— Доброе утро, — сказал Тодд. — Машинка у вас — закачаешься! С вами все в порядке?

— Угу, — буркнул Тайлер. — Кофе тут есть?

— А вон там. Только что заварил. И что это у вас за тачка такая особенная? Не иначе как «шевроле-корветт»?

— Не угадал, — сказал Тайлер, шаря рукой по карманам в поисках денег. Его затошнило. Справившись с бунтующим желудком, он сообразил, что бумажник остался дома. Да и зачем его было брать… на тот свет? — Черт…

Даже полуживой и полувменяемый с похмелья, Тайлер не мог не взвиться от того, что этот прыщавый олух мог спутать Рембрандта с картинкой модного мазилы.

— Нет, никакой это не «корветт»! — рявкнул он зло. Собственный громкий голос отозвался мучительными раскатами в голове. Тайлер невольно сбавил тон. Да и этого темного юнца не следует настраивать против себя — а ну как сгодится в теперешней сложной ситуации! Поэтому Тайлер терпеливо пояснил: — Это «Мерседес-Бенц-300 SL Галлвинг» 1956 года.

— Ну, я тащусь! У моего приятеля — точнее, его брата — тоже «галлвинг». Но только мотоцикл.

— Мотоцикл называется «Голдвинг». «Хонда-Голдвинг», — сказал Тайлер, изо всех сил стараясь не быть язвительным. Ласково заглядывая парню в глаза, он добавил: — Вот незадача — забыл бумажник дома! Вы не могли бы угостить меня кофе? А позже я вернусь и заплачу. Честное слово.

Парень-продавец задумался до того основательно, что секунд через десять Тайлер счел нужным повторить:

— Я вернусь и заплачу. Без дураков. Не имею привычки кидать.

— Ну ладно, так и быть, — сказал Тодд. — Только вы уж, будьте добры, обернитесь до конца моей смены.

— Заметано. Спасибо.

Тодд солидно покосился на свои черные пластмассовые часики.

— Учтите — моя смена кончается в восемь!

Но у Тайлера теперь была другая проблема. У него желудок подкатил к горлу.

— Где уборная? — прохрипел он.

— Э-э… вообще-то она только для служащих, но…

Ждать Тайлер уже не мог. Он метнулся к мусорному бачку, который стоял возле стойки с прохладительными напитками, наклонился над ним и в один прием освободил желудок. Поскольку он пил натощак, то и вышло из него только желтое виски двенадцатилетней выдержки. Полегчало мгновенно. Тайлер деловито вытер рот и подбородок, проигнорировал брезгливую гримасу паренька и сказал твердым голосом:

— Извините. Я что-то плоховато себя чувствую… Давайте так… — тут его глаза нашли на груди парня табличку с именем, — давайте сделаем так, Тодд. Похоже, до конца вашей смены у меня не получится съездить домой и вернуться. Поэтому я лучше завтра явлюсь. С долгом и щедрыми чаевыми — за доброе отношение. Устраивает?

Хотя в глазах Тодда не было особого доверия, он не стал препираться.

— Ладно, договорились.

Тайлер налил себе огромную чашку кофе и пошел с ней на улицу. Но по дороге его внимание привлек тот же газетный заголовок, который зацепил и Тодда:

Бесследное исчезновение служащего компании «Вайерхойзер»

Людям шерифа не за что зацепиться

Давний сотрудник компании «Вайерхойзер», Джозеф Д. Уайли, исчез во вторник утром, будучи по делам службы в восьми милях к северо-востоку от Индекса. Сорокасемилетний Уайли, лесной инспектор, исчез после того, как отправился проверить сообщение о большом количестве сломанных деревьев в лесах, принадлежащих компании «Вайерхойзер». Как нам сообщили в полиции, его пикап был найден на одной из лесозаготовительных подъездных дорог — ключ зажигания в замке, в рабочем положении, все горючее выгорело. По словам Джека Келлехера, под началом которого служил Уайли, за плечами его подчиненного было двадцать лет безупречной службы. «Джо — человек серьезный, — говорит Джек Келлехер. — Не из тех, кто может внезапно исчезнуть. Не иначе как с ним случилось что-то нехорошее». Полиция округа Снохомиш ведет расследование в тесном контакте с руководством компании «Вайерхойзер». Однако представитель шерифа признал, что следствие зашло в тупик за отсутствием в деле каких-либо зацепок. Известно только, что в пикапе Уайли нашли изрядный запас алкогольных напитков. Уайли проживал в городе Монро с женой и двумя детьми.

Тайлера пронзили именно эти два слова: «сломанных деревьев». «…отправился проверить сообщение о большом количестве сломанных деревьев». В голове по-прежнему гудело, и соображал он не совсем ясно. Не доверяя своим глазам, заметку Тайлер перечитал несколько раз, снова и снова смакуя сломанные в большом количестве деревья. Нет, он не сошел сума. Тут написано черным по белому. Как это понимать? Как злую шутку богов, которые дразнят его в тот самый момент, когда он дошел до ручки? Или это судьба? Чудесное, многозначительное совпадение — именно тогда, когда он отчаялся уже окончательно!

— Послушайте, Тодд, вы не против, если я прихвачу эту газету? Меня тут кое-что весьма заинтересовало.

Ежедневно десятки нераспроданных экземпляров «Снохомиш дейли ньюс» летели в мусорный бак, поэтому Тодд ничем не рисковал, проявляя широту души.

— Да Бога ради, — сказал он, равнодушно пожимая плечами. — Только не забудьте включить в свой счет.

Вот так новость о возможной беде другого человека влила в Тайлера решимость жить дальше и преодолеть собственное злосчастье…

А тем временем Митч Робертс и Джек Ремсбекер поднимались по склону Маунт-Брейтон. После первых пятисот ярдов крутой тропы Джек люто костерил себя за пристрастие к куреву — надо было бросить еще сто лет назад! А Митч шагал бодро, вовсю наслаждаясь прогулкой. В гору, в гору, в гору — чем не метафора всей его карьеры? И в жизни ничего не дается легко. Лет до тридцати он пахал почти без видимого результата. Зато потом все наладилось и само пошло — и теперь, богатый опытом, на втором дыхании, он любые новые трудности преодолевает играючи. Холостяку Джеку Митч искренне сочувствовал. Ну что это за радость — жить в одиночку и только для себя, когда есть возможность делить бытие с существами, которые стократ выше тебя: дивная жена, а потом и дивные дети! А тех, кто подобные чувства обзывает сентиментально-мещанским «традиционным социокультурным клише», Митч считал убогими циниками, потому что для него любовь была основой бытия — такая же базовая и естественная потребность человека, как еда или сон. Ему даже иногда думалось, что способность самозабвенно любить — едва ли не единственное, что отличает человека от животного.

Находясь в удобной позиции, высоко над путниками, он мог неотрывно наблюдать за медленным передвижением пестро одетых фигурок. Подобно ястребу, по жизни его вел преимущественно голый инстинкт: раздражитель — реакция, раздражитель — реакция. То есть хочется есть — ищи пищу. Сыт — отдыхай. Устал — спи. Но поскольку калорий для поддержания жизни требовалось много, то большую часть дня он проводил в поисках пищи. Однако в отличие от ястреба он был способен еще и думать. И, опять же в отличие от ястреба, двуногих маломерков он рассматривал в качестве потенциальной добычи.

Первую милю отшагали бодрым темпом, который Митч задал сознательно. Но Джек до того запыхался, что был вынужден остановиться.

— Это что за дела! — весело крикнул Митч, чуть сбрасывая скорость и оглядываясь. — Уже спекся?

Джек хватал воздух ртом.

— Да пошел ты! Я в порядке. Только мы сюда пришли не для того, чтоб рекорды ставить!

— Ладно, согласен. Но сам я только-только разогрелся, и ноги зудят идти дальше. Встретимся на вершине.

— Ну иди, иди, — пропыхтел Джек. — А я вот маленько отдохну — и в три минуты тебя догоню.

— На твоем месте я бы не стал держать пари насчет трех минут, — съязвил-таки Митч.

— Хорош издеваться. Все равно догоню.

Митч наддал скорости, и Джек проводил его ироническим взглядом. Вот шествует образцовый мужчина за тридцать: все при нем — и нуль недостатков. Да и с дыхалкой никаких проблем. «И откуда у него силы к такому занудству? Женился на своей школьной пассии и лупит по жизни, как по стреле-автостраде — все по программе, ни шажка влево или вправо!»

Было по-прежнему холодно, и Джек видел свое дыхание. Поскольку он весь испыхтелся, то и стоял соответственно в целом облаке пара из собственного рта. Когда ему не хватало воздуха, рука машинально хваталась за сигарету: голова знала, что это лютая глупость, а рука оказывалась сильнее. Вот и сейчас он прибегнул к испытанному средству. Первая затяжка была как глоток чистого кислорода. Так или иначе, стресс тотчас как рукой сняло. И Джек окончательно остановился, чтобы от души просмаковать свою распрекрасную «Мальборо лайт».

Он видел, как двуножки разделились. Один прошел по тропе мимо него, довольно близко, другого не было видно из-за кустов и деревьев. Тот двуножка, что отстал, зажег что-то, от чего пошел странный, незнакомый по запаху дым. Стало быть, они знают огонь. Да, эти двуногие недоростки принадлежат к Хранителям Огня.

Он не ведал, как они ухитряются так ловко командовать коварным огнем, но это его и не интересовало. Главное, что они управляют огнем — и это они напустили Великое Пламя на его племя. Из того Великого Пламени он единственный ушел живым — и с вечной болью в сердце. За это он и ненавидит всех Хранителей Огня.

Великое Пламя случилось в последнее теплое время — и с тех пор он непрестанно скитался. В здешних краях он задержался, потому что ощутил близость двуногих недоростков. После того как Великое Пламя пожрало его соплеменников, он решил убивать каждого встречного двуножку. Не затем, чтобы съесть, а за то, что они сотворили. Однако, начав убивать двуногих недомерков, он внезапно обнаружил нечто новое. Это убийство оказалось совсем другим, особенным.

Первого двуногого он порешил совсем недавно — всего лишь несколько солнц назад. Перед смертью жертва ошарашила его силой и плотностью волн ужаса, испускаемых ее мозгом. Эти истеричные трепыхания мысли, эти жуткие вибрации он чувствовал в своем сознании так же отчетливо, как лицом, бывало, ощущал теплый ветерок или языком — жгучую прелесть ледяной ключевой воды. Он с удивлением понял, что двуногие ублюдки умирают совсем не так, как медведи, или олени, или лососи, — то есть не с тупым безразличием безмысленной твари. Их ощущения, их ужас куда более похожи на то, что творится в его собственной голове! Телом — хрупкие слабаки, эти двуногие имели поразительно могучие голоса в голове. Разрывать их на части, предварительно упившись до предела исходящими от них волнами дикого ужаса, — это оказалось сродни наисильнейшим эмоциям, которые он испытал в своей жизни: скажем, сродни ненависти к огню или наслаждению от спаривания.

А когда он зажил непрерывно в относительной близости от двуножек, обнаружилась еще одна поразительная вещь: даже находясь на изрядном расстоянии от них, он время от времени слышал их мысленные голоса — странные, сложные, путаные сигналы, идущие из их голов! Иногда при этом он не видел и не мог видеть двуножек, потому что они были по-настоящему далеко — где-нибудь в долине, к которой еще спускаться и спускаться! До сих пор он убивал живых существ без злобы и без жалости и с единственной целью — наесться. И, только начав утолять чувство мести, он открыл в убийстве нечто новое, непредвиденное: удовольствие от самого процесса.

Не прошло и пяти минут, как Джек выкурил последнюю сигарету, а его уже снова тянуло закурить. Умом он понимал, что нет, нельзя курить… и все-таки опять остановился, вытащил сигареты…

«Ну, буду на вершине пятью минутами позже — велика ли беда?»

Доставая зажигалку, Джек услышал за деревьями внятный шорох. Видать, бурундук, или енот, или другая животная мелочь. Было даже интересно увидеть какого-нибудь зверька — чтобы в понедельник хвастаться в конторе: мол, не просто бродил по горам, но даже имел зрительный контакт с дикими четвероногими.

Звук повторился. Только это уже не шорох, а могучий хруст. На белочку мало похоже. Тут кто-то покрупнее. Сигаретный дым застрял во вдруг переставшей дышать груди. Джек боялся спугнуть роскошный образчик местной фауны типа оленя.

А впрочем, это и медведь может быть!

Джек торопливо выдохнул дым, швырнул сигарету на тропу, загасил носком башмака и резвым шагом двинул дальше. Отмахал футов пятьдесят в тишине — и тут за деревьями опять шумнуло. Теперь что-то вроде хруста валежника и сухих иголок под осторожной ногой. Никого не видя, Джек нутром чувствовал, что кто-то следует за ним — скрытно, за деревьями.

— Митч? Это ты балуешь?

Митча он знал как человека, не склонного дурачиться. Однако чужая душа потемки. Митч бывал при нем и коварен, и недобр. А ну как он решил разыграть коллегу — нагнать на него страху? Джеку теперь вдруг почудилось, что Митч уже давно точит на него зуб.

— Митч? Выходи, проказник! Я знаю, что это ты!

В ответ — мертвое молчание.

Джек припустил вверх по склону. Растущей крутизны подъема он теперь попросту не замечал. Сомнения нет — какая-то тварь из любопытства следует за ним. А может, и того хуже — играет, как кошка с мышкой, прежде чем напасть. Джек лихорадочно перебирал в уме возможных в этих краях хищников. Пума? Гризли?

От нового хруста за деревьями Джека прошибло морозом по хребту. Нет, это не медведь. Тот не будет красться — или свернет подальше от человека, или прямо попрет на него. Да и пума вроде бы сразу нападает…

Нет, не стоит так пугаться. Это сто процентов Митч!

Джек остановился и повернулся лицом к зарослям.

— Ладно, Митч, убедил! — крикнул он нарочито спокойным голосом. — Теперь я от тебя ни на шаг! Сдохну, а не отстану.

Молчание.

Будь это Митч, теперь бы он вышел из-за деревьев. Не столько же в нем дряни, чтоб мучить Джека и дальше!

С этого момента Джек испугался не на шутку, и ноги сами понесли его вперед со скоростью необыкновенной. Он припомнил, что в Калифорнии пумы задрали в лесу несколько человек — пару лет назад все газеты об этом кричали. Внутренний голос пытался успокоить его: «Услышал пару гребаных хрустов за кустами и обкакался от страха! Смех, да и только!»

Однако ему не хотелось смеяться.

Джек остановился и стал внимательно вглядываться в лес. В какой-то момент ему показалось, что из-за одного дальнего широкого дерева выдвинулось на долю мгновения что-то большое, темное, несуразно высокое. Затаив дыхание, он щурился до боли в глазах. Нет, почудилось. Или все-таки было — большое и темное? Обман зрения? Со страху привиделось — или действительно…

А ведь это таки медведь, чтоб его разнесло! Не иначе как гребаный гризли!

Но по зоопарку и по фильмам гризли помнился зверем огромным. За таким вот деревом, даже в пару человеческих обхватов, ему не спрятаться. Разве что на задних лапах? Глупость какая-то!

Стало быть, его видение выше пумы и короче медведя. Но в этих лесах, черт возьми, просто не существует хищников подходящего размера. С другой стороны, у деревьев нет привычки красться за людьми…

Не шевелясь, из-за дерева, он спокойно наблюдал за двуножкой и физически ощущал, как растет страх этого существа. Приятное чувство. К тому же ловить этих двуногих проще простого. И кормиться ими удобно — зверь крупный, сразу много-много мяса. Первый, пестрый, слой кожи на вкус или никакой, или противный. Зато мягкая плоть под второй кожей вкуснее всего, что он едал прежде.

Он стоял в тени огромных деревьев и наблюдал за двуногим лакомством, которое стояло на тропе и вертело головой из стороны в сторону. Старики учили: «Не торопись, дай жертве подойти поближе к тебе».

Внутри Джека все ходило ходуном от страха, и он внимательно осматривался. Секунд через двадцать Джек убедил себя, что нет, только почудилось. Он ничего не видел, потому что в этом лесу просто некого увидеть. Нисколько не успокоившись, он пустился трусцой вверх по тропе, на бегу вытаскивая пачку «Мальборо». Ничего, ему уже случалось прикуривать на ходу.

А потом он вдруг ощутил тепло за спиной. Это было чувство одновременно реальное и ирреальное — до того отчетливое, и неуловимое, и странное, что он резко остановился и оглянулся — с почти полной уверенностью, что увидит солнце, выглянувшее из-за туч. Но увидел он совсем другое. Ярдах в пятнадцати за ним на тропе стояло существо на двух ногах… Казалось, все в организме Джека пошло кувырком, потом в долю секунды перестроилось. Рука, сжимавшая пачку сигарет, разжалась сама собой.

Сознание сладко затуманилось, и он уже не воспринимал происходящее с ним как происходящее с ним. Для подобных трагических моментов человеческое тело выработало исключительный защитный механизм, который на время устраняет мозг от руководства, потому как тот, если недоглядеть, разошлет во все стороны такие жуткие сигналы паники, что психическое потрясение или сердце остановит, или вырубит другие жизненно важные органы. Когда мозг решил: все, дальнейшее сопротивление бесполезно, — тело продолжает функционировать, предпринимая последнюю отчаянную попытку самоспасения — уже без помощи деморализованной головы. В случаях, когда этот механизм не срабатывает, человек может умереть от страха — буквально.

Джеку не посчастливилось умереть от страха.

Из своего скованного ужасом, абсолютно неподвижного тела — ноги словно приросли к тропе — ему довелось пронаблюдать весь процесс своего убиения. Он видел быстрое приближение двуногой машины уничтожения. Его тело, казалось, само знало, что убегать бесполезно, — убийца куда проворнее. А что он убийца — легко прочитывалось в глазах этого невероятного существа. Когда оно подошло вплотную, мускулы Джека словно разжижились и он стал заваливаться на спину. Зверюга сгреб лапищей его лицо и остановил падение. Подержал так, под наклоном, потом медленно поднял в воздух. За растопыренной гигантской ладонью зверя Джек мало что видел. В сдавленных глазных яблоках запрыгали красные пятна.

Джек чувствовал, как его, почти осторожно, волокут в лес, прочь с тропы. Потом зверь остановился, перехватил его в другую лапу и, держа теперь за шею, приблизил голову человека к своей. Между их глазами было меньше фута. Зверь зловонно дышал в лицо Джека, могучими пальцами пережимая его гортань. Глаза были желтые, налитые яростью.

Джек услышал, как в его собственной, но словно чужой шее что-то весело защелкало — будто поп-корн в микроволновке. От боли он хотел в голос зарыдать. Однако воздуха в легких не было — поп-корн в микроволновке означал, что сломаны шейные позвонки С-2 и С-3, а значит, все его тело — от плеч до пяток — превратилось в мешок неуправляемого мяса и костей. Джек ощутил на лице горячее дыхание из раскрывающейся все шире и шире зловонной пасти. Зубы этого исчадия ада впились в его голову, как в спелый персик: нижние — в подбородок, верхние — в переносицу. Какую-то долю секунды глаза Джека еще видели, а плоть выше шеи испытывала невыносимую боль. И мозг успел до самого донца испить весь ужас древнейшего из человеческих страхов — страха быть заживо сожранным другим существом. Агония плоти была пустяком в сравнении с этой изысканной жутью последних хаотических трепыханий духа.

Глава 7

Пока, будто косточки цыпленка, начисто обгладывались останки утащенного глубоко в лес и расчлененного Джека Ремсбекера, Тайлер загонял «мерседес» в гараж, на его обычное место. Часы над верстаком показывали шесть пятьдесят две. Тайлер знал, что Ронни уже проснулась, обнаружила его отсутствие и будет молча дуться, пока он не даст внятное объяснение своему поступку.

Он прошел через просторный двор к дому, повесил обратно в шкаф кожаную куртку, которая так и не сподобилась поучаствовать в стильной смерти а-ля Джеймс Дин, и торопливо зашагал к офису Ронни — в надежде вовремя удалить из ее компьютера свое загадочное прощальное послание.

В кухне он застал шестилетнюю дочь Мередит. Толком не проснувшись, в полукоматозном состоянии она сидела за столом в пижамке и ела кукурузные хлопья с молоком. Вот уж кто в семье не жаворонок!

— Привет, золотце, — сказал Тайлер. — Мама встала?

— Ага, — отозвалась девочка сонным шепотом.

— Уже в своем рабочем кабинете?

— Угу.

По экрану компьютера Ронни плыли те же уточки хранителя экрана, что и раньше. Тайлер коснулся клавиши и обнаружил, что его послание уже пропало. Опоздал. Прочитала. «Черт!» — тихо ругнулся он.

— Привет, — раздалось за его спиной.

Тайлер вздрогнул и резко оглянулся. В дверном проеме стояла его жена — в белом махровом халате, влажные волосы обернуты полотенцем, руки сложены на груди.

Тайлер изобразил приятное удивление.

— Привет.

Ронни казалась спокойной, но Тайлер угадывал тревогу в ее темных, как терн, глазах. Она сняла полотенце с головы и стала вытирать им короткие локоны своих каштановых волос. При этом настороженно-испытующе поглядывая на мужа. Тридцать восемь, а выглядит на десять лет моложе. Дьявольски хороша и женственна. Короткие волосы придают вид наивной девочки. Но Тайлер неспроста имел привычку шутливо рассказывать всем, что в их семье «мужчинистей всех» именно Ронни.

Этим утром Тайлер отчаянно томился по ней — и душой, и телом. Но прекрасно понимал, что сегодня он не заслуживает даже находиться в одной комнате с великолепной утренней Ронни. Их отношения в последнее время зашли в тупик. Ронни мечтала, что мужнино помрачение ума в один прекрасный день закончится, что он станет прежним и их чудесные любовные отношения восстановятся. Оба боялись, что былое счастье потеряно навсегда. Однако ни один не хотел сделать шаг к сближению первым. Умным людям свойственно усложнять даже самые простые вещи.

— Я тоже тебя люблю. Все мы тебя любим, — сказала Ронни, отвечая на его компьютерное послание. Она опустила полотенце и озабоченно прищурилась: — Ну и видок у тебя сегодня! Что происходит?

Их глаза наконец встретились, и Тайлеру стало бесконечно стыдно того, что он планировал сделать несколько часов назад. Дезертировать на тот свет, предательски бросить жену и детей — да за одну мысль об этом человек заслуживает гореть в аду до скончания времен! Не готовый к тяжелому разговору, Тайлер предпочел срочно ретироваться.

— Со мной все в порядке, — сказал он, чмокнул жену в щеку и быстро пошел прочь.

Ронни проводила мужа глазами. Прежде она боялась, что их брак развалится. А теперь вот думай о том, как бы ненароком не овдоветь…

Тайлер вошел в свой офис, куда он совсем недавно, под парами виски, поклялся никогда не возвращаться. Присев за рабочий стол и развернув газетку, зажатую в руке, нашел два заветных слова: «сломанных деревьев». Он любовался этими словами так истово, словно автор заметки в плохонькой местной газете взял и напечатал рецептуру философского камня, который битое тысячелетие искали великие умы мира сего. Так или иначе, заметка с этими двумя словами обещала Розетту Стоуну Тайлеру Гринвуду восстановление попранной репутации и возврат к нормальной жизни.

На ту единственную тему, что его интересовала в последние три года, он прочитал массу всяких туфтовых сообщений. Но в этой заметульке явственно пульсировала правда. И событие произошло буквально по соседству. Правда, его подлинное значение понимал только Тайлер Гринвуд — и больше никто. Он схватил трубку телефона — звонить в редакцию, — но тут же с печальным вздохом положил ее на место: кого там застанешь в субботу утром в начале девятого!

Оставалось только смотреть на заголовок и смирять бурю эмоций в своем сердце.

На его глаза даже слезы навернулись от радости и волнения. «Господи, не дай этому сообщению быть очередным ложным следом!» Тайлер редко просил Бога о чем-либо конкретном, но тут — взяло за горло. «Почему Ты выложил мне на глаза эту вот газету — и в такое мгновение? Неужели это только шутка с Твоей стороны, чтобы продлить мою агонию? Или это Твой ответ на мои прежние мольбы?»

Тайлер опять схватил телефонную трубку. Ждать не было мочи. Он должен как можно скорее узнать, ложный след или нет. Если опять неудача… неужели снова повторится вся мука и снова он помчится по темной дороге навстречу небытию?

Заморосил дождь, и Митч раздраженно посмотрел на наручные часы. Прождав Джека на развилке тропы добрых десять минут, он начал сердиться. Результаты нездорового образа жизни коллеги грозили испортить всю прогулку в горах. Почему Митч должен страдать — ведь это не он курит без меры, не он болтается по ночам черт знает где и черт знает с кем!

«Фу ты, Господи, и как можно так плестись?! В нашем-то возрасте!»

Вот наглядное объяснение, почему Митч на отличном счету и скоро станет партнером в фирме, а Джек тащится в хвосте. Митч себе никаких эксцессов не позволяет, весь сосредоточен на работе и держит себя в отличной физической форме!

Еще через десять минут бесплодного ожидания Митч плюнул в сердцах и пошел к вершине в одиночку. Пусть это будет метафорой всего их негласного соперничества в фирме: Митч и там, и тут будет первым! Митч даже нарочно прибавил шагу — чтобы прийти к вершине с максимальным отрывом.

Джон Бакстер как раз вставил ключ в замок стеклянной двери, когда раздался телефонный звонок. Он быстро открыл дверь и со всей прытью, на которую способен семидесятичетырехлетний тучноватый мужчина, подошел к конторке. Нет и половины восьмого. В такое время обычно звонят, чтобы поместить объявление о пропавшей собаке или кошке.

Будучи издателем «Снохомиш дейли ньюс», Бакстер не терял тайной надежды, что в один прекрасный день раздастся звонок из «Бургер-Кинга» или из сети супермаркетов «Албертсонс», а то и из самого «Макдоналдса»: ребята осознали свою долговременную ошибку и желают отныне помешать целые рекламные развороты в его скромной, но достойной газете. И сейчас он снял трубку не без душевного трепета. Впрочем, тут же самого себя осадил. Грандиозные предложения не поступают в субботу и в половине восьмого. Стало быть, можно гадать только об одном: кошка пропала или собака.

— «Дейли ньюс». Слушаю вас.

— Доброе утро. Мне бы поговорить с кем-нибудь из редакции…

У говорящего была едва заметная южная растяжечка.

— Ну я из редакции, — сказал Джон Бакстер.

— Вы опубликовали заметку о пропаже сотрудника «Вайерхойзер». Знаете, о чем я говорю?

— Конечно.

— Вы ее автор?

— Нет, — сказал Бакстер. — Одна студентка из Вашуни. Она для меня часто пописывает.

Университет штата Вашингтон, главный поставщик молодых журналистов, местные для краткости звали Вашуни.

— Зовут Верна Маккей, — продолжал Бакстер. — А что у вас, собственно, за вопрос?

— Я хотел бы обсудить с ней детали этого происшествия… А эта Верна Маккей, часом, не рядом с вами?

— Нет. Сегодня не появится. Может, я могу помочь?

— Меня крайне интересуют подробности — то, что не вошло в заметку. Наверно, у вас сохранились рабочие заметки по теме?

— Да. Но эти материалы только для внутреннего, редакционного, пользования. Вам-то они зачем?

— Простите, а с кем я разговариваю? — спросил Тайлер.

— Джон Бакстер, редактор и издатель. А я с кем имею честь?

— Тайлер Гринвуд, — не без помпы представился Тайлер и тут же понял, что надменность и агрессивность никуда не приведут. Надо брать вежливостью и хитростью. — Я был бы вам искренне, очень и очень благодарен за возможность взглянуть на эти конфиденциальные рабочие заметки. Я, видите ли, из… из службы охраны лесов… И мы тут крайне обеспокоены тем, что в последнее время в лесах участились случаи загадочного исчезновения людей.

— А что, есть и другие подобные случаи? — спросил Бакстер, по-журналистски навострив уши.

— Да, изрядное количество, — солгал Тайлер. На самом деле в ближайшем соседстве это был первый и единственный случай, о котором он знал.

— А вы правда из службы охраны лесов? — задумчиво переспросил Бакстер. Носам подумал: «Какой резон кому-то выдавать себя за сотрудника этой не бог весть какой престижной службы?» — Ладно, уговорили. Можете заезжать, но выносить ничего не позволю — читайте все материалы здесь.

— Большое спасибо. Огромное спасибо! Заеду прямо сегодня, только ближе к полудню.

Джон Бакстер повесил трубку. «Большое спасибо. Огромное спасибо!» И чего этот парень так затащился от того, что ему разрешили просмотреть материалы о пропавшем без вести лесном инспекторе? Будто люди в лесах впервой пропадают!

Дойдя до вершины, Митч смахнул снег с подходящего валуна, присел и достал сандвич из рюкзака. Жевал и размышлял о достойном жалости Джеке Ремсбекере, который попусту растрачивает жизнь и здоровье.

Покосившись на часы, Митч покачал головой. Джека он не видел уже больше двух часов. Но тот не мог отстать от него больше чем на полчаса — не старая же развалина он, в конце концов!

Быстро покончив с первым сандвичем, Митч предался созерцанию. Красотища! Вид открывался замечательный. С одной стороны пара гор еще выше, с другой стороны гряда высоких зеленых холмов. Где-то в ложбине шоссейная дорога, но сверху ее не рассмотреть. Ни единого следа цивилизации вокруг. Благодать!

И воздух был дивно чистый, приятно-холодный, легкие радовались ему. Митч решил съесть еще сандвич и, благо уже девять тридцать, начать потихоньку спускаться вниз. А Джек пусть как хочет. Митч улыбнулся, представляя себе, с каким ядовитым юмором он будет в понедельник рассказывать коллегам об одышке Джека. Тот, конечно, будет возражать и ерепениться, но поверят, разумеется, Митчу, бывалому ходоку по горам.

Однако сорок минут спустя веселое раздражение Митча сменилось некоторым беспокойством. На обратном пути Джека он не встретил. Похоже, тот сдался и вернулся к «Чероки» — засесть в машину и отоспаться после пьянки-гулянки. Хотя нет… ключи-то от машины у Митча! Расстались они уже больше трех часов назад. Как бы с Джеком какой беды не случилось… Митч стал поглядывать по сторонам: нет ли следа несчастного случая? Он знал, что его коллега не был знатоком природы и отправился с Митчем покорять вершину единственно за компанию, поддавшись уговорам. И теперь Митч почувствовал укол совести: зная, что Джек в горах не в своей стихии, не стоило так жестко обращаться с ним — надо было проявить побольше терпения, не превращать прогулку для общения в соревнование двух мужчин.

Митч торопливо спускался вниз, внимательно оглядывая все ложбины и склон выше и ниже тропы. Наконец он заметил впереди на земле что-то пестрое. Подошел ближе. В грязи торчала бело-золотистая пачка «Мальборо лайт». Митч поднял ее. Внутри еще много сигарет. Митч насупился, сунул «Мальборо» в карман куртки и стал озираться. Должно было произойти что-то очень нехорошее. Джек, заядлый курильщик, не швырнет в грязь почти не початую пачку сигарет просто так, за здорово живешь!

— Джек! — крикнул Митч. — Джек, отзовись! Ты где?

Его голос отозвался громким далеким эхом. Митч надеялся на ответ… или хотя бы на стон, который выведет его к приятелю.

— Джек!!! Эй, Джек!!!

Снова эхо и никакого ответа. Только белый шум слабого дождя. Изредка пропорхнет птица или шумнет у корней какой-нибудь мелкий зверек.

— Джек! — еще раз крикнул Митч, водя глазами направо-налево.

Не любитель ругаться, тут он не удержался.

— Ч-ч-черт! — произнес он почти шепотом.

Горько сожалея о собственном запрете на мобильную связь, Митч решил бежать к машине, взять телефон и, если тот сработает, вызвать кого-нибудь на подмогу. Ребята из спасательной службы Снохомиша или Кинга будут тут уже через несколько минут — так что Джека найдут и благополучно вернут домой еще до обеда.

Да, теперь уж точно будет о чем рассказать коллегам в понедельник!

Тропа шла по склону резко вниз, поэтому бежалось совсем легко. Минут через пять Митч притормозил, чтобы посмотреть на небо, — ему показалось, что солнце выглянуло из-за туч. Ничего подобного. Похоже, он просто инстинктивно угадал неладное.

Митч перешел с трусцы на быстрый бег, а потом рванул вперед так, словно за ним гнались.

Не выбирая дороги, он мчался прямиком по лужам, время от времени оскальзываясь и с трудом восстанавливая равновесие. Он нутром чувствовал, что его кто-то преследует. Это было иррациональное, вроде бы ни на чем не основанное ощущение. Но казалось надежнее довериться животному инстинкту…

Через минуту он все же опомнился и остановился. Нелепо и думать, что где-то за кустами за ним крадется Джек. Но откуда же взялось такое острое ощущение опасности? Митч внимательно прислушался. Легкий шум дождя и… ничего. То есть совсем ничего. До странного тихо. Нигде ничего не шелохнется, не шумнет, не пискнет, не зажужжит. Словно всякая жизнь и движение в лесу пресеклись. В другой день он, наверное, и не заметил бы это диковинное отключение звука, но сейчас все чувства были напряжены — и эту противоестественную тишину Митч не только услышал, но и воспринял как недобрый знак. Без дальних размышлений он кинулся бежать дальше: быстрее вниз, к машине. К мобильному телефону!

Через десять минут бега на пределе сил он определил по ориентирам, что до «Чероки» осталось меньше полумили. Но тут ясно услышал, что его топот по тропе перекрывает параллельный топот где-то в подлеске. Это, вне сомнения, не Джек. Топочет и хрустит сухими ветками кто-то очень большой. И встретиться с этим большим Митчу не улыбалось. Он побежал как угорелый, мыслями полностью сосредоточившись на заветном автомобиле — быстрее бы удрать ко всем чертям с этой проклятой непонятной горы…

Дождь перешел в ливень. Но Митч на это и внимания не обратил. Не сбавляя темпа, он на бегу заранее вынул из кармана автомобильные ключи. Просто ощущать их в руке давало большую уверенность в близости спасения. Однако гигантский преследователь явно нагонял. Судя по характеру топота, теперь он выскочил из леса и бежал по тропе. И Митч слышал за собой его дыхание. Ритмичное, басистое, могучее, нечеловеческое.

Митч не решался оглянуться — это потеря драгоценного времени, да и пелена дождя слишком густая…

И вот он, вот, его родной «Чероки». Митч держал палец на кнопке дистанционного отмыкания дверей. Сейчас, сейчас одним нажатием кнопки он закончит этот кошмар… Еще секунд тридцать и…

…и он будет в безопасности…

…в машине с ним ничего не случится…

…в машине он спасен…

Митч нажал заветную кнопку и мысленно уже открывал дверь и садился в машину, когда…

…когда оно его схватило.

Грубо и больно схваченный за талию и шею, взлетев над землей на два, три, четыре фута, Митч уже не сомневался, что его настигла не человеческая рука. За спиной он слышал однозначно звериный сап. Митча оледенил ужас: он ощутил себя маленьким беспомощным зверьком в лапах огромного хищника. И хищник приступил к убийству Митча Робертса. Для начала он так прогнул его назад, что у Митча сперло дыхание и круги пошли перед глазами. Его позвоночник должен был вот-вот переломиться. Митч перестал чувствовать ноги.

По-прежнему не видя своего противника, который рычал за его спиной, Митч сделал единственно возможное: поскольку его руки были свободны и все еще действовали, он замолотил ими по врагу — бить приходилось назад, не глядя, и не каждый удар достигал цели. Однако сам факт сопротивления так взбеленил зверя, что он схватил левую руку Митча и без заметного усилия вырвал ее из плечевого сустава. Боли Митч уже не ощутил, только видел разорванную окровавленную кожу, ошмотья белых сухожилий, розовых мышц и синевато-красных связок. Зверь размахнулся оторванной рукой и ударил ею Митча по голове. В лицо, заливая глаза, брызнуло липкое, ярко-красное… И все же Митчу хватило сил и мужества повернуть голову и в первый и последний раз взглянуть в нечеловеческую рожу своего убийцы.

Глава 8

Сызмала приученный правильно бегать и экономить движения, юноша-индеец в джинсовом полукомбинезоне и сорочке из джинсовой ткани скользил по лесной тропе словно на крыльях, почти не касаясь земли, даром что на его ногах были тяжеленные разношенные ботинки. Юноша был высокий и стройный, длинные черные волосы перехвачены сзади веревочкой в конский хвост. Бежал он через мрачный, полутемный лес, погруженный в такой густой туман, что даже деревья не были различимы с расстояния четырех-пяти ярдов. Сосредоточенное лицо юноши не выдавало того, что происходило в его душе. А в его душе царила жуткая паника: ведь он убегал от неминучей смерти.

За ним, в нескольких десятках ярдах, надежно скрытое туманом, размеренно бухало что-то страшное, что-то бесконечно злое. Порой его громадная тень отражалась на клубах тумана — тень фантастическая, немыслимая и в то же время леденяще ужасная, потому что она была не сама по себе, а принадлежала вполне реальному существу, которое преследовало юношу.

Молодой индеец чувствовал мысли этого существа. А существо угадывало его мысли. Оно играло с человеком. Оно упивалось тем, что может настичь и уничтожить его в любой момент. И юноша понимал: его единственная надежда — держать существо и дальше в полной уверенности, что он в его власти. Пусть оно наслаждается процессом охоты, пусть не торопится и не думает о скором завершении. Но этот лес юноша знает как свои пять пальцев: скоро, скоро деревья расступятся и справа будет просвет, который он даже за туманом не должен пропустить. Туда — и до родного дома уже рукой подать! И если очень-очень повезет, то его дедушка, внутренним голосом давно услышав его испуганные безмолвные вопли о помощи из глубины леса, — его любимый дедушка уже будет стоять на дорожке к дому с ружьем навскидку…

Однако невидимая тварь за его спиной, похоже, угадала эти его мысли и прибавила скорости. На бегу существо теперь крушило ветки. И то, с какой легкостью сучья ломались под исполинской лапищей, помогало отчетливо представить, что будет с шеей юноши, когда существо нагонит его и одним ударом завершит охоту.

Хрусь, хрусь, хрусь…

Ближе, ближе.

Бух, бух, бух…

Все громче, все ближе. И тень уже прямо над ним, и могучее сопение прямо за спиной. Кажется, это дыхание обдает жаром и от него шевелятся волосы на его затылке… Сейчас все кончится, сейчас…

Хрусь, хрусь, хрусь…

«Мамочка! Дедушка!»

Бух, бух, бух…

— Эй, Вождь, с вами все в порядке? Вы там живой? — донесся приглушенный голос.

Стук! Стук! Стук!

Старик индеец резко проснулся, привстал на лежанке, несколько секунд одурело мотал головой. Он был все еще там, с гнусным сапом за спиной, за мгновение перед гибелью — и этот стук в дверь спас его от смерти.

— Эй, Вождь… вы что там — спите? — Молодой, отчасти раздраженный, отчасти обеспокоенный голос. И новый стук в дверь трейлера, еще громче, уже кулаком.

Юный индеец, в мгновение ока превратившийся в древнего старика, осмотрелся более осмысленно. В оконце через занавески лупило ядреное южнокалифорнийское ноябрьское солнце. Старик покряхтел, встал, медленно подошел к двери и открыл ее. Утреннее солнце ударило ему в глаза теперь напрямую и ослепило.

— Ну, слава Богу, наконец-то! А то я уже начал волноваться! — произнес все тот же молодой голос. — С вами все в порядке?

Высокий худой старик в хлопчатобумажной сорочке и джинсах, с длинными черными и по-прежнему густыми волосами, перехваченными резинкой в конский хвост, постепенно проморгался и различил своего двадцатидвухлетнего личного секретаря. За спиной того происходила обычная суета, характерная для многолюдной съемочной площадки блокбастера. Индеец окончательно сориентировался во времени и пространстве: он стоит возле своего трейлера на студии «Парамаунт пикчерз», которая находится в Лос-Анджелесе на Мелроуз-авеню. Отдельный трейлер для отдыха — это потому, что он кинозвезда. И в этом фильме играет одну из главных ролей.

— Вождь, с вами действительно все в порядке? — встревоженно осведомился секретарь. — У вас какой-то странный вид.

— Все о'кей, никаких проблем, — ответил старый индеец. — А что случилось-то?

— Вам пора гримироваться, сэр. Вас ждут через пять минут.

Актер кивнул, вернулся в трейлер, наклонился над умывальником и ополоснул свое изрытое морщинами древнее-предревнее лицо. Больше шестидесяти лет ему снова и снова снится один и тот же кошмар… Шестьдесят с лишком лет! Бывает, не то чтобы заснешь, а просто прикорнешь — и опять гонится за тобой эта гнусная тварь… Иногда поганый сон не повторялся годами, иногда не отпускал неделями. Вот и сейчас пошла черная полоса: последнюю неделю он почти не спал. Отчасти из-за боязни, что кошмар повторится. Отчасти от того, что его поселили в роскошном, но шумном отеле на бульваре Санта-Моника.

С годами сон становился все ярче, все неотличимее от реальности. И — парадокс — во время дневного сна был страшнее, чем ночью. Днем оно практически окончательно его настигало. Теперь он просыпался в самый-рассамый последний момент. Поэтому и было так страшно засыпать: а ну как на этот раз он не успеет выскочить в реальность, а ну как на этот раз оно его таки схватит!..

Тогда, в начале 1945 года, он удрал от него. Возможно, во сне и столько лет спустя ему меньше повезет…

Теперь индеец был стар, и силы подорвал не только возраст, но и две с половиной пачки сигарет в день. Теперь ему от него не убежать даже во сне — и ноги не те, и легкие съедены дымом… Умирать не хотелось — и меньше всего хотелось умереть во сне от лапы или зубов этого зверя. Нет, любая другая смерть — только не эта! Однако на протяжении лет у этого кошмара была своя логика, свое развитие. И престарелый актер понимал, точнее, всем своим существом чувствовал: конец близок. Не уйти!

Он вздрогнул от собственных мыслей и уставился на свое отражение в зеркале над умывальником. Семьдесят девять лет. И он выглядит ни днем моложе…

Индеец вытер руки, достал из гардероба свою куртку из оленьей кожи, выудил из кармана пачку сигарет и закурил. Эта неизменная куртка — с бахромой и стеклярусом — была частью имиджа, который он поддерживал на протяжении многих лет. В ней он появлялся на людях во время съемок или путешествий, потому как Вождь Орлиный Коготь был немыслим в другой одежде. Дома, в южнокалифорнийском городке Юрика, старик Бен Кэмпбелл ходил в самых обычных ветровках и свитерах.

Первая затяжка не принесла облегчения. Ничего не почувствовал. Бен сел на лежанку и задумался. В его голове все решилось само собой, и теперь он только прикидывал, как поделикатнее обрушить эту новость на своего агента. Да, Бен Кэмпбелл собирался серьезно подгадить Орлиному Когтю — и тот, как лицо, сочиненное для публики и потому бессильное, не был способен остановить Бена Кэмпбелла… А Бена Кэмпбелла властно тянула прочь какая-то неведомая сила. Он понимал: так и не получивший ответа вопрос шестилетней давности настиг его и требует ответа. Если не сейчас — то когда же? Однако Бену чудилось, что тут не только прошлое. Тут нечто сегодняшнее, живое. Оно ждет его где-то, манит к себе, требует к себе. И оно как бы присутствует постоянно в самом дальнем и темном углу его подсознания — он словно в неуловимом непрерывном контакте с чем-то далеким. Сколько Бен ни напрягал ум, деталей этого контакта, этого притяжения, этого властного требования он понять не мог. Но так или иначе — в ближайшие минуты будут приняты практические решения, которые в корне изменят его бытие. «Извини, Орлиный Коготь, у Бена Кэмпбелла свои планы…»

Тайлер добрался до редакции «Снохомиш дейли ньюс» в половине одиннадцатого. И с удивлением обнаружил, что там, невзирая на субботний день, царит оживление. После пьянки и ужасов этой ночи Тайлер, как бы восставший от смерти, еще не вполне пришел в себя. На нем была новенькая униформа сотрудника службы охраны лесов. Эту форму он надевал предельно редко, только при крайней необходимости. Сегодня была именно такая необходимость.

Тайлер побрился и старался выглядеть под стать своей новенькой форме. Однако главный редактор Джон Бакстер в момент его расколол. «Ну, роскошно! — подумал он. — Пьянь из лесной конторы явилась разыгрывать из себя детектива!» Джон четырнадцать лет как завязал, но по-прежнему в два счета отличал человека с похмелья от человека после запоя.

— Джон Бакстер, — представился он, пожал Тайлеру руку и вручил ему темно-зеленую папку. — Можете присесть за вон тот стол и сделать выписки, если желаете. Не обижайтесь, но выносить оригиналы за пределы редакции по понятным причинам нельзя.

— Никаких обид, — сказал Тайлер, беря папку. — Я вам только благодарен.

Бакстер ушел за перегородку, а Тайлер присел на виниловую софу в углу редакционной приемной. Не обращая внимания на хождение сотрудников, на их разговоры и смех и близкий стук клавиш пишущих машинок и компьютеров, Тайлер углубился в чтение полученных материалов. Это была подробная запись разговоров автора заметки с начальником исчезнувшего Джо Уайли, а также с помощником снохомишского шерифа по имени Билл Александер. Точные координаты места пропажи Тайлер так и не узнал. Однако примерный район угадывался. Тайлер переписал в свой блокнот имена опрошенных и все фамилии, мелькавшие в разговорах. В материалах имелся домашний телефон Уайли. Это хорошо. Из дома он первым делом позвонит жене исчезнувшего лесного инспектора.

Перед тем как уйти, Тайлер через стекло помахал Бакстеру: мол, спасибо и всего доброго. Тот кивнул в ответ.

Бывалый журналист, Джон Бакстер вдруг почувствовал, что с этим алкашом из службы охраны лесов что-то не так. Испитой, но холеный. И гонор скрытый — мелкому чиновнику не по рылу. К тому же лицо вроде как знакомое. Только где он мог его видеть?

Бакстер скосил глаза на имя, записанное утром на отрывном листке блокнота.

— Тайлер Гринвуд, — прочитал он тихонько вслух. Даже имя казалось знакомым.

Впрочем, Гринвудов на свете миллион. Бог с ним, с этим чудаком. Однако листок с именем Бакстер инстинктивно не выбросил. «Надо бы звякнуть в службу охраны лесов — узнать, чем их заинтересовали эти пропажи. Впрочем, это не к спеху. Гринвуд как пить дать опять объявится. Тогда я и устрою ему проверочку».

Через пять минут после того, как его разбудили, Бен сидел не в кресле гримера, а в электромобиле, который вез его через огромную территорию «Парамаунт пикчерз» к стоянке, где он оставил свой автомобиль. Своему секретарю он наплел, что у него в семье неожиданные неприятности и нужно срочно ехать домой. Тот кликнул режиссера, и Бен повторил свое вранье вторично — с большей убедительностью, уже частично веря в собственную выдумку.

Не без скандальчика и под обещание как можно быстрее вернуться он получил официальное разрешение покинуть съемочную площадку. И только после этого вдруг окончательно осознал, какую лавину событий вызывает своим внезапным решением.

Ни с того ни с сего Бен стал действовать, слепо повинуясь исключительно своему индейскому нутру, — вот уж чего он от себя никогда не ожидал!

Внутренний голос позвал — и он похерил фильм, в котором у него прекрасная роль, едва ли не лучшая в жизни. А что, собственно, произошло? Просто случился очередной сон о событии шестидесятилетней давности. Но Бен почувствовал, что не может больше противиться инстинкту…

«Черт бы побрал мое индейское нутро! Молчало, молчало — и вдруг сказануло!»

Сидя в электромобиле, Бен поневоле перебирал в уме свою голливудскую карьеру, которая нынче, похоже, пришла к концу.

Началось все неожиданно.

В сорок шестом, отслужив на тихоокеанском военном флоте и сойдя с корабля в Сан-Франциско, он отправился не на север калифорнийского округа Гумбольдт, где находились земли его племени, а рванул с группой приятелей, таких же демобилизованных, поглядеть Голливуд.

Однажды вечером он стоял в толпе, ожидавшей появления лимузина Бетти Грейбл и Джун Хавер, — была премьера… да, «Сестричек Долли». И вдруг к нему подходит носастый человечек и протягивает визитную карточку. Мол, я подыскиваю индейцев для съемок. Особенно нужны такие вот — высоченные, статные. Вы не думайте, что я какой-нибудь. Я в бизнесе. Бен слышал полулегендарные рассказы, что вот так же нашли Лану Тернер. Словом, человечку он поверил и, несмотря на подколки друзей, позвонил по стоящему на карточке номеру — и получил работу в массовке. Играл воина-апачи. Его заметили, стали приглашать снова и снова. Через месяц он был воином-шошоном. Потом воином-мускогом — уже на студии «Уорнер бразерс». И режиссерам, и публике племенные тонкости были до лампочки. Краснокожие для белых все на одно лицо. Разве что перьями на голове отличаются. Несмотря на это, Бен искренне радовался: за роскошную по тогдашним временам плату — тридцать пять баксов в день — он скакал на лошади, глотал пыль и живописно умирал от пули Дьюка Уэйна или Уорда Бонда. Чем не жизнь!

Когда Бен снялся в своей первой эпизодической роли и его фамилия должна была появиться в титрах, Эл Левин — тот самый носастый человечек, что рекрутировал его в киноиндустрию, а теперь был его агентом, — решил переименовать Бена: играя такие экзотичные роли, негоже оставаться прозаическим Кэмпбеллом. Необходимо что-то звучное, сугубо индейское. Поскольку Эл связывал смену имени с большими заработками, Бен противиться не стал. В итоге появился Орлиный Коготь. Когда много-много лет спустя другой Бенджамин Кэмпбелл, его полный тезка и тоже индеец (по прозвищу Ночной Скакун), стал первым в истории страны сенатором-индейцем, их никто не путал — все давно забыли, что знакомый всем по экрану Орлиный Коготь прежде звался иначе.

Внешне Бен постарел рано. Ему не было еще и шестидесяти, когда он перешел с ролей отважных воинов на роли умудренных индейских вождей, знахарей и мудрецов. Обходился без грима — тридцать лет курения по три пачки сигарет в день избороздили лицо внушительными морщинами. Элу Левину, его бессменному агенту, в то время стукнул восемьдесят один. И старый лис решил, что подошло время нового витка в карьере его друга и подопечного. Пора Бену величать себя Вождь Орлиный Коготь — что непременно положительно скажется на гонорарах. Это был последний совет Эла — так сказать, его завещание. Потому что через час после ужина, за которым прозвучало это предложение, Эл скончался от инфаркта.

Бена крайне смущала легкость, с какой Эл обращался с индейской культурной традицией: индейцы сами себе имена не присваивают, а называться без права вождем так же неприлично, как белому, не имея диплома, представляться профессором. Однако — отчасти из уважения к памяти покойного советчика, отчасти из вполне шкурных соображений — Бен таки стал представляться вождем. На его памяти индейцы в глазах общества из коварных краснокожих превратились в «коренных американцев» и благородных носителей мудрости веков. Правда, в результате этого положительного сдвига количество индейцев в кинофильмах резко сократилось. Однако Вождь Орлиный Коготь без труда получал роли индейских мудрых старцев. Если такой роли в фильме не было, ее вводили по его «бескорыстной» подсказке — он и как консультант подвизался. Словом, Бен удачно одолел возрастной барьер и продолжал сниматься — иногда получая довольно интересные роли.

Подъезжая к парамаунтовской автостоянке, Бен думал о покойном Эле Левине. Что-то он поделывает сейчас в раю, или в небесной деревне праведных, или куда там попадают славные евреи после смерти? Эла в качестве агента сменил его партнер по фирме Сид. Десять лет назад Сид передал бизнес своему сыну Джею — и тот, хороший парень, не отказался от Бена как от клиента. Да, будет тягостно сообщить Джею о своем поступке: ни с того ни с сего слинял с картины — такого с ним прежде не бывало. Бен вздохнул и покачал головой.

«Ох уж это индейское нутро! Ну, ей-же-ей, не понимаю, что я делаю и зачем…»

Он опять вздохнул и по рассеянности повторил уже вслух:

— Ох уж это индейское нутро…

Сидевший за рулем секретарь переспросил:

— Простите, что вы сказали, сэр?

— А, это просто строка из индейской песни, — отговорился Бен. — Песня о прошлом… и будущем.

Парнишка почтительно улыбнулся:

— Могуче!

Бен покосился на него. Эх, молодо-зелено! Из мамкиного живота в уютный отчий дом, потом хорошая школа, выпускной бал — и работа на киностудии, на фабрике грез. Бен про себя добродушно усмехнулся: дурашка купил за мудрость идиотскую фразу только потому, что ее произнес с умным видом снявшийся в чертовой уйме фильмов древний старик, и к тому же индеец.

Но тут же его поразила другая мысль: а может, это и не чепуха? Может, это «индейское нутро» что-нибудь да и значит?

Он давно чувствовал внутренний конфликт между киношным Орлиным Когтем и подлинным индейцем, принадлежащим племени тснунгве, которое ныне проживает в округе Гумбольдт. Хоть подлинного индейца зовут «скучно» — Бенджамин Кэмпбелл, но только он — настоящий. И вот этот настоящий наконец одолел высосанного из пальца Вождя. И теперь этот настоящий правит жизнью Бена. А Орлиный Коготь волен ехать дальше на сиденье пассажира. Но Бен так отвык руководствоваться в жизни забытыми древними индейскими инстинктами, что теперь ему было боязно. Сам себе не вполне доверял…

Садясь в свой «Крайслер-300» и прощаясь с секретарем, Бен улыбнулся ему с неожиданной теплотой. А ведь наивный мальчишка навел его на правильные мысли! Вот как оно в жизни бывает…

«Ну что ж, тряхнем-ка собственной индейской стариной — есть еще порох в пороховницах!»

Глава 9

Жена была на телеконференции с японцами. А его дочурка Мередит на пару с семнадцатилетней приходящей няней Эми сидела на кухне и смотрела допотопный, еще черно-белый, телесериал «Три бездельника». Мередит заливисто хохотала, а Эми явно скучала.

Тайлер, только что вернувшийся из редакции, одобрительно улыбнулся: девочка растет умная, неординарная. По его наблюдениям, если существо женского пола любого возраста — будь оно шести или шестидесяти лет — въезжает в юмор сериала сороковых и пятидесятых годов «Три бездельника», оно явно особой породы и воистину «марширует под другого барабанщика». Ронни где-то в начале их пылкой любовной связи однажды проболталась Тайлеру, что, перед тем как стать серьезной-пресерьезной взрослой женщиной, она обожала старые комедии про дубиноголовую троицу. И это признание (о чем Тайлер, конечно, помалкивал) сыграло далеко не последнюю роль в его решении жениться на ней — другими мотивами были ее красота, светлая голова и доброе сердце.

— Когда миссис Гринвуд обещала быть дома? — спросил он Эми.

Пока Эми тянула: «Ну, по-моему, она сказала вроде как…» — шустрая Мередит, не отрывая глаза от экрана, бросила лаконичное:

— В час.

Тайлер прошел в свой кабинет, снял трубку и набрал нужный номер.

— Да, слушаю?

— Миссис Уайли?

— Да.

— Меня зовут Тайлер Гринвуд. Позвольте выразить вам мое сочувствие в связи с исчезновением вашего мужа. Вы позволите задать вам несколько вопросов? Конечно, если вы в данный момент свободны.

— Время-то у меня есть — да только кто вы такой?

Тайлер пояснил, что номер ее телефона он получил в редакции местной газеты, вновь выдал себя за работника службы охраны лесов, которая озабочена загадочными исчезновениями людей в горах. Лори Уайли успокоилась и согласилась отвечать — не подозревая, что разговор быстро примет неприятный оборот.

— Ваш супруг никогда не рассказывал, что во время своих патрульных поездок по лесу он видел нечто… странное?

— Странное? Что именно вы имеете в виду?

— Ну, необычное. Что-нибудь из ряда вон выходящее. Не сталкивался ли он с чем-нибудь… экстраординарным?

Чтобы не напугать прежде времени и не показаться сумасшедшим, Тайлер был вынужден говорить обиняками.

— Послушайте, а вы правда из лесной службы?

— Да, разумеется.

Однако теперь Лори Уайли занервничала.

— Видите ли, мистер Гринвуд, или как вас там, мой муж пропал. Мы с детьми в полном шоке. Я понятия не имею, что с ним случилось. Но молюсь о его благополучном возвращении и верю, что он жив-здоров и может объявиться в любую минуту. Я стараюсь держать себя в руках и успокаивать детей. Но проклятое ожидание в бездействии медленно убивает меня. А вы имеете наглость звонить и пугать меня всякими страшными разностями…

— Миссис Уайли, я ведь ни словечка дурного не сказал. Я, наоборот, хочу вам помочь…

— Извините, у меня дела. И пожалуйста, больше не звоните мне.

Она повесила трубку. Тайлер тут же перезвонил, но нарвался на упрямые короткие гудки.

В бербэнкском аэропорту Бен попытался здраво спланировать будущее.

Сначала нужно заехать домой и попытаться объяснить происшедшее жене.

Внутренний голос подсказывал направление дальнейшего движения — на север, к горным лесам.

Но с Дорис надо переговорить непременно. Она женщина деликатной душевной организации и слабого здоровья. Он прожил с женой так долго, что мог предугадать их диалог и теперь слышал ее реплики так ясно, словно разговор происходил наяву.

— …Какая такая срочная необходимость?

— …Почему нужно окончательно отказываться от фильма?

— …Сделай по-быстрому, что задумал, и возвращайся на съемочную площадку.

— …Бен, а сколько мы потеряем на этом? Ведь тебя по головке не погладят за нарушение контракта!

— …Что ты скрываешь от меня? Куда ты собрался?

— Куда вы летите?

— А? Что? — растерянно спросил Бен.

— Куда вы летите, сэр?

Он стоял у стойки авиакомпании «Саутвест эрлайнз», и молоденькая служащая, широко улыбаясь, старалась привлечь его внимание.

Бен виновато улыбнулся:

— Простите, замечтался. Видать, старею. Пожалуйста, до Сан-Франциско, оттуда в Юрику.

— Хорошо, сэр.

Девушка застучала по клавишам компьютера. Однако не удержалась, подняла глаза и сказала:

— Я ваша большая поклонница с самого детства. И по сию пору стараюсь фильмы с вами не пропускать.

— Увы, теперь я только это и слышу: я ваша поклонница с детства, — отшутился он.

Уже через несколько минут он был в самолете и примостился у окна — длинные ноги, как обычно, приходилось поджимать. Из окна была видна бетонная пустыня аэропорта. Мысленно он представил себя в лесу, где скоро окажется. Какой контраст!

Но когда самолет взлетал, киношного Орлиного Когтя словно обухом по голове ударило: «А ведь я сюда действительно больше никогда не вернусь…» До этого ему не верилось окончательно, что подлинный индеец возьмет верх. Однако Бен Кэмпбелл был неумолим.

— Да, дружище, мы сюда больше не вернемся!

После часа дня Карен Робертс начала волноваться. К пяти она была вне себя от тревоги. Ее муж, Митч, был человеком педантично пунктуальным. Если обещал вернуться во столько-то — значит, так и будет.

В шесть часов вечера Карен находилась на грани нервного срыва. Ее благополучный мирок грозил разлететься в прах.

Она набрала 911, но ей достаточно сухо сказали, что о пропаже человека можно заявлять лишь после того, как он отсутствовал двадцать четыре часа. Тут Карен окончательно потеряла контроль над собой. Наорала на оператора Службы спасения. Затем переполошила истеричными телефонными звонками дюжину друзей и знакомых — в том числе и босса Митча, Сета Олинка. Сет велел ей успокоиться и не пороть горячку — он берет это дело в свои руки. И действительно, он тут же позвонил члену городского совета Дику Райту, а тот связался со своим другом — мэром Сиэтла. Через считанные минуты десять округов и пять ведомств стояли на ушах. От перевала Снокуолми и чуть ли не до канадской границы все ответственные за патрульную службу или несущие патрульную службу были в курсе, что следует искать зеленый «Чероки», пропавший где-то на этих малолюдных просторах, в тумане и холодном дожде.

В итоге без пяти одиннадцать в горах над шоссе номер два фары машины Билла Александера, помощника шерифа округа Снохомиш, высветили объявленный в розыске зеленый «Чероки». Автомобиль был припаркован на полянке у начала туристической тропы. Внутри никого. Через свое залитое дождем ветровое стекло Билл Александер мог различить номерной знак «Чероки». Он сверился с записью в своем блокноте. Совпадает.

Билл доложил о находке диспетчеру. Ему ответили, что бригада поисково-спасательной службы будет на месте минут через двадцать.

Отложив микрофон, Билл взял с сиденья пассажира свою водонепроницаемую шляпу. Внутри машины было светло, тепло и уютно. Снаружи — темно, холодно и мокро. Билл поймал себя на том, что выходить чертовски не хочется. Неуместное чувство в душе полицейского, который к тому же вырос на природе, в самой гуще здешних лесов.

Несколько дней назад, осматривая пустой пикап пропавшего лесного инспектора — с открытой дверцей и ключом в зажигании, Билл невольно поежился от необъяснимого страха. Впрочем, как раз накануне двадцатипятилетний помощник шерифа смотрел очередную серию «Секретных материалов», где инопланетяне опять похищали людей. И поэтому пустой пикап невольно вызвал у него прилив полумистического страха.

Вот и сейчас он испытал тот же суеверный страх. Но сразу взял себя в руки.

Не выключая мотор и оставив гореть потолочный плафон, Билл вышел из патрульной машины.

Фонарик высветил в салоне «Чероки» спортивную сумку и пиджак на сиденье пассажира. В багажном отсеке лежал надувной динозаврик. Ничего подозрительного. Машина была заперта. Билл медленно зашагал к началу горной туристической тропы.

— Эй! Слышит меня кто-нибудь? — крикнул он.

Пропитанный влагой воздух не отозвался эхом. Билл прислушался. Ничего. Только шорох дождя. Билл двинулся дальше, прилежно светя фонариком во все стороны в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку.

— Эй, Митчелл Робертс! Джек Ремсбекер! — заорал он во всю глотку. — Отзовитесь!

Он постепенно приближался к каменистому склону, но далеко в лес заходить не планировал. Во-первых, не по себе как-то. Во-вторых, совсем скоро прибудут профессиональные спасатели.

Когда Билл отошел от патрульной машины во тьму ярдов на пятьдесят, его остановило что-то вроде того бессознательного защитного рефлекса, который помогает нам отскочить от мчащейся на нас машины или вовремя отдернуть руку от горячей кастрюли. Но Билл и с этим рефлексом справился — заставил себя идти дальше. Еще через пятьдесят ярдов, в самом начале тропы, на которую он не собирался ступать в силу сегодняшней непривычной робости, Билл высветил фонариком какой-то предмет. Это оказался брелок дистанционного отмыкания дверей с привешенными к нему несколькими ключами.

Билл не сразу взял его в руки. Сперва пригляделся к тому, как именно он лежит.

Что с ним произошло? Швырнули на землю по какой-то причине? Выронили? Если выронили, то на пути в гору или с горы?

Сделав посильные выводы, он поднял брелок с ключами, стер с него грязь и положил в карман. Вполне возможно, что эта дистанционка именно от «Чероки».

Чуть в стороне от места, где лежал брелок, фонарик выхватил из темноты довольно большое красновато-коричневое пятно. Билл сел на корточки, чтобы рассмотреть его как следует. Очень похоже на свернувшуюся кровь. Пятно размером с пол-ладони. Если действительно кровь, то с учетом дождя пятно вначале было куда больше…

И тут Билл вдруг ощутил за собой что-то вроде тепла — будто солнце вышло из-за туч и пригревает ему спину. Лупит через дождевик и толстую куртку. Однако в это время никакого солнца на небе быть не могло. Не вдаваясь в более подробный разбор своих ощущений, Билл вскочил на ноги и сломя голову помчался к патрульной машине. Одолев сотню ярдов в рекордное время, юркнул в дверь, машинально заперся — и тут же рванул машину задним ходом с такой решимостью, что грязь полетела из-под колес. Потом развернулся и погнал к шоссе.

Плевать, если кто спросит, почему он не остался. Отговорится как-нибудь. Но оставаться в одиночку в том чертовом месте — нет, дудки! Лучше он поболтается на шоссе и дождется спасателей. И дай Бог, чтобы их прикатила целая толпа.

А пока что ну их к ляду, этих туристов. Своя шкура дороже.

Глава 10

В одной из комнат снохомишского управления полиции детектив Мак Шнайдер приканчивал главное блюдо своего ужина — купленную в «Сабвее» индюшачью грудку под дижонским соусом. Его коллега, детектив Карл Карильо, потянулся к Маку от своего стола.

— Эй, ты чипсы все смолотил? — спросил он.

Мак еще не притронулся к пакетику чипсов. Их он обычно оставлял на десерт.

— Ладно, угощайся, — махнул он рукой.

Карильо надорвал пакет, почти все содержимое ссыпал в свою горстищу и отправил в рот. Мак не стал оплакивать потерю: меньше калорий в себя — меньше потеть в спортзале. Карильо тридцать три, то есть он на восемь лет моложе. Его более молодой организм проворнее сжигает излишки энергии.

— Звтрабдшьсмотртьмтчншхребят? — спросил Карильо со все еще набитым ртом.

— Что? Повтори на человеческом языке!

Карильо проглотил чипсы и сказал:

— Завтра будешь смотреть матч наших ребят?

Мак знал, что Карильо — заядлый болельщик «Сиэтл сихокс». Но сам он, даром что уехал из Лос-Анджелеса три года назад, продолжал болеть за тамошнюю команду.

Из озорства Мак сказал:

— Разве ты не знаешь, что я футбол не-на-ви-жу?

Результат был предсказуем — Карильо сделал большие глаза.

К счастью, в глазах Мака была лукавая улыбка. Шутит, слава Богу. Карильо было страшно и представить, что он мог шесть месяцев, ни о чем не подозревая, общаться с уродом, который не любит футбол. Именно столько — шесть месяцев — Мак и Карильо трудились бок о бок.

Карильо вынул из портмоне двадцатку и положил на стол перед собой.

— Давай дружеское пари. Я ставлю на наших, а ты на «Иглз».

Мак рассеянно таращился в темноту за окном, на залитый дождем асфальт полицейской парковки.

— Странное у тебя, Карл, понимание дружеского пари. За победу «Сиэтл сихокс» ставят семь к одному. На что ты меня подбиваешь?

Карильо фыркнул, сгреб двадцатку обратно в портмоне и добродушно кинул:

— А, кишка тонка!

Мак привык, что Карильо строит из себя крутого мачо. В определенной степени его партнер и был крутым мачо — со всем набором сопутствующих прибабахов.

Каждый из них был завален собственными делами, но время от времени они вели следствие и на пару. Карильо пришел в полицию из морской пехоты — и по сию пору сохранил привычку стричься коротко, «ежиком». Зато имел усы. Холил их и гордился ими. Карильо хоть и на четыре дюйма ниже высоченного Мака, выглядел внушительнее — намного чаще Мака работал с железом в спортзале и был соответственно мускулистее. Да и в тире он проводил куда больше времени, чем его напарник. И вообще он больше Мака подходил под тип людей, которые с охотой идут служить в правоохранительные органы и потом чувствуют себя на своем месте: обожал мотоциклы; комфортные легковушки на дух не переносил и ездил в одиночку на несуразно большом пикапе; любил выпить и позубоскалить с коллегами. Впрочем, при этом он и в голове явно кое-что имел — поэтому детективом стал быстрее многих других амбициозных ребят. Работал Карильо с энтузиазмом, дотошно, никогда не рубил концы.

Мак же, напротив, считал мотоциклы душегубками, а пикапы — машинами узкоспециального назначения. Себя с усами не представлял. А общение с большинством коллег относил к разряду тягостного долга, ибо оно не очень-то обогащало его интеллектуальный опыт. Незнакомые люди никогда не угадывали, что Мак служит в полиции. Будучи детективом, он не был обязан носить форму и всегда ходил в штатском, как и во время работы в лос-анджелесском управлении полиции.

Всегда добротный пиджак. Постоянно отглаженные брюки. И манерами Мак Шнайдер походил не столько на полицейского, сколько на врача или адвоката — особенно привычкой внимательно и терпеливо слушать. Его красивые умные темные ирландские глаза смотрели внимательно и как бы говорили любому собеседнику: «Смелее, я уважаю вашу точку зрения, я понимаю ваши чувства, говорите дальше».

Затрезвонил телефон, и Мак схватил трубку.

— Шнайдер.

На другом конце провода был Мэл Бенедикт, сержант поисково-спасательной службы.

— Мне только что звонил босс, — сообщил он. — Две большие шишки из Сиэтла — адвокаты с друзьями на самом верху — пошли гулять в горы на востоке округа и не вернулись. Их машину уже нашли. Пустая. Может, это и ложная тревога, но наш патрульный обнаружил неподалеку на тропе дверную дистанционку — валялась в траве.

— Ну, могли просто выронить… А что звонишь?

— Не мог бы ты взять это дело на себя? Я в долгу не останусь, — сказал Мэл Бенедикт.

— А чего тут брать? Пока никакого дела не вижу.

— Мак, штука в том, что нам велено активность проявить. Думаю, эти ребята вскорости сами найдутся. Но мы должны показать, что без дела не сидели.

— Э нет. И не надейся. Заблудившиеся туристы не мой жанр.

— Да брось ты! Если я не подсуечусь — получу по шапке! К тому же лучше тебя никто не справится.

— Ой, не смеши меня, — сказал Мак. — Я на такие дешевые подъезды не покупаюсь.

Мак привык, что в Снохомише им пытаются все дырки затыкать. Десять лет он верой и правдой прослужил в лос-анджелесском управлении полиции — в отделе разбоя и убийств. Бывал не раз и не два под пулями. Имел отличия и награды. Когда перевелся на северо-восток штата Вашингтон, его приняли с соответствующим уважением — как личность легендарную, с огромным опытом. И поэтому иногда просили совета или помощи где надо и не надо. Мак уже научился отбиваться от дел, которые не стоят и выеденного яйца.

— Ну сделай, старик! Буду по гроб обязан, — канючил Бенедикт. — Там вроде как пятно крови на тропе…

— Ты что, всерьез требуешь, чтоб я, профессиональный следователь, сорвался на поиски заблудившихся туристов?

Мак надеялся на отрицательный ответ. Очень не хотелось тащиться в горы по дождю — и без видимой нужды. Но Бенедикт почувствовал, что детектив прогибается, и надавил:

— А Карильо где? Рядом?

— Ну.

— Есть у него дело?

Мак оглянулся на Карильо:

— Есть у тебя дело?

— На мне двадцать два дела. Я в полном замоте. А что?

Бенедикт расслышал слова Карильо и отреагировал по-своему:

— Где двадцать два, там и двадцать третье пристыкуется как-нибудь. Прихвати лоботряса с собой. На пару будет веселей. Разумеется, Мак, это все только на публику. Смотайся, чтоб успокоить народ. Мне сверху четко намекнули — дело первейшей важности. Поэтому мне нужен не абы кто, а человек проверенный, ответственный. Вы с Карильо собирайтесь на выход, а я подкину вам пару помощников шерифа. Ну и поисково-спасательная команда, конечно, будет на месте. Вполне возможно, что эти пропавшие объявятся раньше, чем вы туда доберетесь.

— Ладно. Но только ты мой должник! Я не шучу! — сказал Мак и повесил трубку.

Карильо вопросительно уставился на него.

— В лесу пропали два адвоката, — пояснил Мак. — Путешествовали в выходные по горам — вполне возможно и скорее всего, просто заблудились. Но — большие шишки. Их коллеги гонят волну. Ты не против поехать со мной? Бенедикт сказал, что от тебя может быть польза.

— Черт, я думал, что-нибудь занятное.

Мак улыбнулся:

— А тебе бы только грандиозные партии наркотиков отслеживать! Давай, собирайся.

Карильо потянулся было за курткой, но остановился: его взгляд прикипел к экрану телевизора, закрепленного на стене. Была только картинка, без звука. В итоговых субботних новостях вела репортаж с улицы новенькая журналистка — блондинка сказочной красоты. Она стояла где-то под зонтиком, по которому хлестал дождь, и что-то рассказывала.

Для Мака прямолинейный мачо Карильо был открытой книгой, и он не упускал случая подковырнуть своего коллегу.

— С каких это пор ты интересуешься новостями?

— Да плевал я на них! — фыркнул Карильо. — Ты погляди, какая киска эти новости исполняет! Пир для мужского глаза!

Мак осуждающе покачал головой:

— Мало тебе той киски, что у тебя дома?

Карильо был женат, имел двоих детей. Однако подколку Мака решительно пропустил мимо ушей.

— Ну хороша, стерва! Рука к ширинке так и тянется!

— Размечтался, Ромео грошовый! Давай, член вниз, сам вверх. Быстрей уедем — быстрей вернемся.

Карильо с горестным вздохом оторвал взгляд от экрана и поплелся к двери. Выключая телевизор, Мак тайком глянул на репортершу. А прав Карильо, прав. Та еще штучка!

Спускаясь пятифутовыми шажищами по мягкой лесной подстилке горного склона, он слышал в ночи громкое зудение — внизу, на жесткой серой полосе, по которой обычно бегали твердошкуры на круглых лапах. Он выглянул в прогалину между кустами. Как и всегда, он заранее почувствовал приближение двуногой мелюзги.

Через несколько мгновений внизу, прямо под ним, появились и сами шумные и вонючие твердошкуры. Они остановились на поляне, закрыли свои светящиеся ночные глаза, и из них, один за другим, стали вылезать двуножки. Зрение у него было отличное, и он мог различать все подробности — в темноте и с такого расстояния. Двуножки ходили между своими твердошкурами. Он до сих пор не понимал, какую власть имеют двуножки над этими очень разными — большими и маленькими — твердошкурами, которых объединяло только наличие круглых и быстрых лап. Он только догадывался, что эти загадочные твердошкуры в услужении у двуножек. Он никогда не видел, чтобы твердошкуры бегали сами по себе. Всегда в них, как улитка в домике, сидел хотя бы один двуножка.

Поначалу он вообразил, что эти твердошкуры — живые существа, но от них не шло никаких голосов — а ведь он, слабее или сильнее, мог воспринимать мысленные волны от любой твари. Так или иначе, было очевидно, что твердошкуры полностью во власти двуножек. И поскольку двуножки отныне его новая дичь, полезно знать все тонкости их взаимоотношений с круглолапыми твердошкурами.

Сейчас он сообразил, что двуножки явились разыскивать в ночи тех, кого он недавно убил. Подкатывали все новые и новые твердошкуры. Из них вылезали новые двуножки. Они то сбивались в стаю, то расходились по горному склону. По его подсчетам, этих зверюшек собралось две пятерни и еще четыре пальца. Вот бы напасть на них! Скопом они испустят такое количество страха, что для него это будет несравненным, дивным удовольствием. Если накинуться неожиданно, они так потеряются от ужаса, что он — раньше, чем они опомнятся, — успеет перебить всех до одного. Было так соблазнительно просмаковать предсмертные истерические голоса в трусливых мозгах целой стаи двуножек! Но он был достаточно умен, чтобы понимать: если хотя бы один из двуногой мелюзги ускользнет в своем быстром твердошкуре, он предупредит остальных. И начнутся сложности. Двуножек — он уже это выяснил — было кругом что камней на берегу горной реки. Много-много и еще столько же!

Нет, пока что он всего лишь понаблюдает. Желудок набит до предела — поэтому торопиться некуда. При необходимости двуногая мелкота ловится до смешного просто. Теперь он совсем близко от их жилья. И может в любой момент подкараулить и убить какого-нибудь двуногого — утолить голод или так, для удовольствия, из баловства. С каждым разом месть становилась все слаще и слаще.

Сытый и довольный, он посиживал в лесном мраке и приглядывался к озабоченной суете мелкой трусливой двуногой твари.

Глава 11

Та самая роскошная телеблондинка, которая недавно сразила своей красотой обоих детективов с экрана телевизора в снохомишском управлении полиции, сейчас бодро рассказывала, глядя в камеру:

— …поскольку массивный теплый фронт смещается к югу, то весь регион Пьюджет-Саунда, судя по всему, ожидают новые обильные осадки. Это была Крис Уокер, программа «Глазами очевидца», с прямым репортажем из предельно мокрого Ботхелла. Передаю эстафету ребятам в сухой студии. Джерри, Триш?

С маленького монитора громыхнул раскатистый голос Джерри Вэнса:

— Спасибо, Крис! Теперь в машину, хватай фен и суши свои чудесные волосы.

Крис улыбнулась в ответ тысячеваттной улыбкой. Ее льдисто-голубые глаза были прекрасны и лучились энтузиазмом. Ветер успел занести под зонтик предостаточно воды и превратил золотистые волосы репортерши в копну мокрой соломы. Оператор вырубил подсветку, и Крис Уокер опустила микрофон.

— Мы ушли из эфира? — спросила она, машинально продолжая улыбаться, но уже не так ослепительно.

— Ага, — отозвался оператор, поспешно затаскивая свое оборудование с дождя в передвижную репортажную телевизионную станцию.

— Сунь себе в задницу свое «спасибо», Джерри! — в сердцах процедила Крис Уокер телеведущему, который сидел двадцатью пятью милями южнее, в уютной студии, и уже не слышал ее. Из жизнерадостной очаровашки Крис в одну секунду превратилась в разъяренную мегеру. — А теперь сваливаем отсюда по-быстрому. Баста, натерпелась!

Наученная горьким опытом, новостная бригада не смела ей перечить. Крис швырнула микрофон и зонтик ассистенту и зашагала к телефургону. Оказавшись внутри ПРТС, на месте пассажира, она тут же вынула пачку сигарет и закурила. Оператор, Рик Кититани, полноватый мужчина под пятьдесят японского происхождения, сел за руль и повернулся к ней:

— Слушай, Крис, я ведь тебя миллион раз просил: ради всего святого, не кури в машине! Во-первых, смердит. Во-вторых, вредно для аппаратуры.

Крис со смаком, неторопливо затянулась и нарочито выпустила дым в сторону Рика.

— С неба хлещет, а ты хочешь, чтоб я снаружи курила? И без того заставил меня торчать целых двадцать минут на дожде. Прическа — к черту, и на экране я наверняка смотрелась мокрым огородным пугалом. И в награду я должна курить под дождем? Накось, выкуси!

— Я не зверь, — терпеливо возразил Рик. — Просто в машине курить не надо. Если уж так невтерпеж — сверну к какому-нибудь дому. Кури под навесом сколько влезет.

— Размечтался! — фыркнула Крис. — Нашел дешевку под чужими стенами с сигаретой жаться!

В подобные моменты Рик был готов ее задушить. А ведь когда они познакомились, она была — хотя бы внешне — сама скромность. Почти новичок на телевидении — только что перевелась из филиала в Такоме, где проработала всего ничего, хотя достигла о-го-го как много. Но красивее женщины — живьем! — Рик отродясь не видел. Волосы как из рекламы, зубы как с картинки, пропорции лица идеальные, фигура — с ума сойти. Родилась с тем, что иным не дается и после двух десятков пластических операций. Однако если верить, что глаза суть окна души, то из этих прозрачных сапфировых оконец на мир взирало напористо-агрессивное, весьма неглупое, но далеко не доброе существо. Всего три недели Рик проработал с Крис Уокер — оператором, а при необходимости режиссером и учителем, — но уже на дух ее не переносил. Про себя называл не иначе как Венера Мымросская или Афродита Гнидская. И боялся с каждым днем все больше и больше. Такая обидится на что-нибудь и с легкой душой обвинит в приставании — затаскает по судам, а то и в тюрьму посадит! Есть в этих гипнотизирующе-прекрасных ледяных очах нечто обещающее мужчине весь ассортимент неприятностей.

Крис была сыта по горло бодряческими репортажами, которые ей поручали. «Поезжай-ка ты, Крис, в Ботхелл и забацай репортаж про тамошние ливни». А какого рожна туда переться? Будто и так непонятно, что в Ботхелле льет как из ведра! Городок в получасе езды от долбаного Сиэтла. Если в Сиэтле дождь — то и в Ботхелле, естественно, не засуха! Это называется разбазаривать великий талант по мелочам! Нет чтобы допустить ее до по-настоящему крутых сюжетов!

Скажем, облава на наркодельцов в самом центре Сиэтла — вот где можно было развернуться и набрать очки! Или парень, которого в доках раздавило упавшим краном, — тут бы все увидели, с каким искусством она умеет вербально воссоздавать душераздирающие драмы. А уж совсем конфетка — та семья из шести человек, которая вмазалась на шоссе в бетономешалку! Куча человеческого мяса, море кровищи! Уж она бы выжала из этой истории все до самого донца, чтоб телезрители рыдали на своих диванах! Только такие истории достойны ее могучего дара.

Крис догадывалась, что Рик ее люто ненавидит, и поэтому уже готовила почву для его увольнения: в разговоре с важными персонами упоминала его только в отрицательном контексте — не то чтобы в чем-то обвиняла, а так, зарождала сомнения. Для нее, кстати, не было ничего важнее важных персон — Крис тщательно и быстро обрастала связями. И чувствовала, что совсем скоро ей будет легче легкого угробить любого коллегу, который ей не угодит или посмеет вякнуть против. Ее пока что короткая, но стремительная карьера на телевидении, собственно, и состояла из того, что Крис ловко выдавливала коллег с насиженных мест, умело расчищая себе дорогу наверх. Самой себе она напоминала злого мальчишку в одной из серий «Сумеречной зоны»: того, кто ему не понравился или обидел его, он посылал на… кукурузное поле, которое на самом деле было чем-то вроде жуткого чистилища, где жизнь утекала из человеческих тел. Крис нравилось думать, что и она может любого своего недруга послать не просто куда подальше, а прямиком на заветное кукурузное поле. Вот и теперь она прокручивала в голове возможные меры наказания ее зажимщиков, сидящих в сухой и уютной студии.

И самоуверенного Рика, который посмел устоять перед ее чарами, она однажды спровадит на кукурузное поле…

Она снова пустила в его сторону облачко дыма и насмешливо сказала:

— Ах, прости, Рик. Нет сил ждать обещанного тобой навеса.

Запуская двигатель и отъезжая от тротуара, Рик продумывал ответ этой хамке. Ответить хотелось хлестко и вместе с тем юридически корректно — чтобы эта божественно красивая сучка потом не притянула его к суду за сексизм, харассмент или какой другой «изм» или «мент». Но тут ожил радиопередатчик, соединяющий их со студией в центре Сиэтла.

— Мобильная бригада пять, вы меня слышите? Рик? Крис? Отзовитесь!

Знакомый девичий голос студийного диспетчера.

Рик и Крис обменялись быстрым взглядом. Она курила, он вел машину. Оба выжидали. Кто первым сломается? В итоге Рик досадливо крякнул и взял микрофон.

— Ну, слышим вас, слышим.

— У нас есть сюжет для одиннадцатичасовых. Пропали два адвоката. Пошли этим утром прогуляться в горы. Шериф нашел их машину, а сами они словно в воду канули. Есть слушок, что пропавшие адвокаты — добрые приятели сиэтлского мэра. Ваша бригада ближе других к месту происшествия. Это где-то на шоссе номер два, выше Голд-Бара. Давайте сразу туда, а мы здесь выясним точные координаты и сообщим. Крис рядом?

Рик передал микрофон Крис. За три недели он не слышал, чтоб она перекинулась хоть одной шуткой с диспетчером. Деловита как сто чертей.

— Добудете информацию — перекиньте прямо на мой карманный компьютер, — сказала Крис. — И пусть кто-нибудь в отделе иллюстраций подготовит к показу карту. Кто сейчас на месте происшествия?

Хотя большую часть энергии Крис Уокер тратила на подсиживание коллег, журналистская хватка у нее действительно была.

— Там кто-то из управления шерифа округа Снохомиш. Ваш репортаж запланирован на одиннадцать десять — значит, пленку от вас мы должны получить не позже десяти пятидесяти. Иначе будете работать в прямом эфире. Выясню точные координаты — тут же опять выйду на связь.

Крис вернула микрофон на его обычное место.

— Ну, это уже что-то! — воскликнула Крис и с мольбой возвела глаза к небу, где находилась Самая Важная Персона. — О, пожалуйста, сделай так, чтоб они не нашли их до того, как я сооружу из этого грандиозную историю!

Рик насмешливо покачал головой. Но это были строго выверенные, практически невидимые движения головы, которые при всем желании нельзя было подверстать к делу о злостном преследовании молодой хорошенькой репортерши.

Карильо не был в восторге от того, что приходится работать в горах и под дождем. Но когда подкатила передвижная репортажная телевизионная станция «Седьмой канал» и из него выпорхнула златокудрая богиня-репортерша, настроение Карильо заметно поднялось. Но он не успел обменяться соленой шуточкой с Маком — блондинка в пестром макинтоше быстро подошла к ним и протянула Маку руку:

— Крис Уокер, «Седьмой канал». Вы здесь главный?

Мак пожал протянутую руку:

— Да, я отвечаю за следствие.

Несмотря на холод и сырость, рука репортерши была теплая и сухая и добровольно задержалась в руке Мака на секунду-другую дольше, чем требует официальное рукопожатие. «Черт, а в жизни она еще лучше!» — ахнул про себя Мак. На него даже некоторый столбняк нашел.

— В вас сразу видно начальника, — сказала Крис и со значением, медленно улыбнулась. — А зовут вас?..

— Мак Шнайдер, детектив из управления полиции округа Снохомиш. А это мой коллега, детектив Карл Карильо.

Крис пожала руку и Карильо. По тому, как он схватил и давил ее руку, она безошибочно угадала: женат, но не прочь гульнуть на сторону. Крис решила держаться Шнайдера — комплимент ему она сделала машинально, по заученной тактике. Однако он и на самом деле производил впечатление человека основательного, волевого, прирожденного вожака.

Крис взглянула на наручные часы и сказала:

— Мне предстоит вести репортаж в прямом эфире примерно через двадцать пять минут. Поэтому я должна по-быстрому выяснить факты, кое-что заснять, а потом мы подготовимся к интервью в прямом эфире. Согласны?

— Какое интервью? С кем?

— С вами.

— Э нет! У нас все заявления делает сотрудник информационной службы, — сказал Мак.

— Да бросьте вы! Зачем так официально? Нужно просто подтвердить уже известные факты. У меня нет времени дожидаться парня из вашей информационной службы.

Действительно, все важные заявления от лица полиции делал специальный представитель, но… но тут, уговаривал себя Мак, речь идет о пустячной информации… ну и конечно, не всякий день случается давать интервью такой фантастической красавице!

— Да тут и рассказывать пока нечего…

— Ну, это мы сейчас и выясним… — Крис вынула карманный компьютер с функцией диктофона и стала наговаривать на него: — «Митчелл Робертс и Джек Ремсбекер, адвокаты известной и солидной юридической фирмы «Аддисон, Олинк и Котран». Дружеские отношения с мэром, губернатором, бла-бла-бла. Робертс женат, двое детей. Ремсбекер — холостяк. Ровесники, по тридцать шесть лет». Итак, оба бесследно пропали. Не тот или другой, а разом. Схода снежных лавин не наблюдалось. Что же предположить? Как могут потеряться двое взрослых мужчин? Как могут потеряться два адвоката, про которых всем известно, что они ни при каких условиях не теряются? Тем более тут и заблудиться-то негде: судя по карте, к вершине и обратно ведет одна-единственная тропа — среди густых, непроходимых зарослей.

Мак и Карильо переглянулись. Похоже, репортерша знает больше их самих! Этот быстрый обмен растерянными взглядами Крис не только заметила, но и намотала на ус: стало быть, пока что известно удручающе мало — и поэтому она ради пущей занимательности и лучшего рейтинга вольна делать в эфире самые сенсационные предположения.

Ронни сидела за кухонной стойкой и пила травяной чай. За плечами был долгий и тяжелый день. Где-то после полудня она вернулась домой. Тайлер опять куда-то пропал. Няня Эми болтала по телефону со своим дружком, а шестилетняя Мередит вместе с двумя подружками-одногодками гоняла по краю бассейна губки вместо корабликов. Телескопический защитный навес над бассейном задвинулся не до конца (что-то не сработало), и осталась открытой достаточно широкая полоса воды: привлекательное место для детских забав, которые могут кончиться трагедией, если дети оставлены без присмотра. Ронни, разумеется, отругала девочек и увела прочь от бассейна. Было страшно даже представить, что одна из них могла упасть в узкий зазор между краем бассейна и краем защитного навеса — оказаться в ловушке и утонуть. Этот инцидент переполнил чашу ее терпения: Ронни окончательно решила, что приходящей няни мало. Нужна воспитательница, живущая в семье.

Она в который раз проклинала себя за то, что когда-то именно она настояла на необходимости бассейна. Когда они планировали будущий дом и Ронни пожелала иметь во дворе большой бассейн, Тайлер резонно возразил, что в этом климате его можно будет использовать от силы два месяца. Она не сдалась: нашла установщика солнечных батарей и вручила мужу брошюру, в которой расписывались преимущества этого вида энергии: уютное тепло круглый год и почти нулевой расход на подогрев воды в бассейне. Впрочем, у Тайлера тоже был свой бзик: он хотел иметь в доме винный погреб — и не простой, а огромный, правильно оборудованный, и чтоб в него можно было попасть через потайную дверь по потайной винтовой лестнице — такой он видел в одном баварском замке, путешествуя по Европе. Ронни отвергла затею с винным погребом как претенциозную — если честно, много ли они вина употребляют за год? Однако Тайлер уперся рогом. В итоге после долгой торговли все закончилось компромиссом: Ронни настояла на бассейне, а Тайлер — на винном погребе.

И что же? Десять месяцев в году вода в бассейне практически ледяная: хваленым солнечным батареям не хватает для правильной работы одного пустячка — постоянного присутствия солнца. А Тайлер похоронил в подвале вина на сорок тысяч долларов, хотя в три года они осилили только шестнадцать бутылок — да и то с друзьями. Одно утешение: детишкам до чрезвычайности нравится потайная лестница в погреб — они обожают прятаться среди стоек с «Шато Марго» и «Лафит Ротшильд».

Взгляд Ронни остановился на часах на микроволновке. Пять минут двенадцатого. Она схватила пульт дистанционного управления плазменного телевизора, висящего на стене кухни, и нажала кнопку «Седьмого канала». «Посмотрю-ка я лучше новости — пусть чужие проблемы отвлекут от своих!»

Глава 12

В холодильнике опять хоть шаром покати. Это совершенно предсказуемое открытие снова повергло Расса Тардифа в черную меланхолию. Где вы, славные женатые времена, когда в доме имелся волшебник, следивший за тем, чтобы все холодильники — и в доме, и в мастерской — всегда ломились от всяческих напитков и разных разностей, которые хорошо идут под коку, содовую и пиво? Расс с досадой захлопнул дверь бесполезного холодильника размером с гардероб и задумался. Темно, двенадцатый час. От мастерской до дома бежать добрых сто ярдов под проливным дождем. Потом обратно. Нет, перебьемся без содовой!

То, что небо прорвало всерьез, можно было определить на слух: ниже мастерской шумел-бесновался вздувшийся Колд-Крик. Сарайчик, переделанный в мастерскую, стоял в пятнадцати футах над рекой и на самом обрыве. Был год, когда Расс опасался, что в очередной раз разбушевавшийся Колд-Крик подмоет берег, мастерская ухнет вниз и все его во всех смыслах дорогое оборудование окажется в воде.

Днем Расс, обильно татуированный слесарь-механик, по восемь часов трудился в Эверетте в цехе по сборке «Боингов-747». Цех был исполинский — почти сто акров под одной крышей. После работы Расс ехал домой — конец немалый — и спешил в свою мастерскую: днем он работал ради денег с алюминием, а вечером для души — с деревом.

Именно столярное дело — хобби, переросшее в одержимость, — угробило или, вернее сказать, добило его брак. Жизнь в браке почти с самого начала оказалась далеко не так сладка, как ее малюют. Регулярный супружеский секс — дело, конечно, хорошее — лучше привычного онанизма, но хлопотнее и дольше, а времени на любимые поделки из дерева и так не хватало. Вдобавок жена непрестанно ныла, что ей скучно в этой лесной глуши, вдали от людей. Она хотела жить в Эверетте или хотя бы в Снохомише. Словом, не приходилось удивляться тому, что они в итоге разбежались. Расс слышал, что время лечит раны. Но в его случае время оказалось особенно проворным и искусным доктором. Единственное, по чему Расс искренне тосковал после развода, — это по своевременно и правильно заполненному холодильнику в мастерской.

Думать об опасностях непогоды и о незадавшемся браке было лень и противно, поэтому Расс встал к отрезному станку, чтобы продолжить работу. Но тут его внимание зацепил телевизор: на десятидюймовом экранчике красивая как картинка цыпочка что-то вдохновенно рассказывала на фоне леса за пеленой дождя. Но его заинтересовала не репортерша, а карта над ее левым плечом — чертовски похоже на район, где он живет. И хоть Расс обитал в глубине леса, далеко от другого жилья, были ориентиры, по которым он узнал свои окрестности. Он потянулся к телевизору, смахнул опилки с рукоятки громкости и прибавил звук.

— …в последний раз их видели этим утром около пяти утра. Рядом со мной детектив из округа Снохомиш Мак Шнайдер, который возглавляет расследование этого дела. Детектив, что в данный момент предпринимает полиция с целью обнаружения пропавших туристов?

В кадре под огромным зонтом, который держал ассистент, рядом с хорошенькой репортершей появился мужчина.

— Поисково-спасательная бригада работает на месте происшествия, — сказал Мак в микрофон. — Прибыла и команда с собаками-ищейками.

— Есть ли у пропавших шанс дожить до утра? — спросила Крис.

— Надеюсь, мы найдем их раньше. Но, насколько мне известно, они туристы с опытом, одеты тепло — так что ночь в принципе должны перетерпеть.

— К поискам подключен и второй детектив, так?

Мак кивнул:

— Совершенно верно. Детектив Карл Карильо.

— Но почему в деле поиска пропавших в горах туристов задействованы сразу два детектива?

— В этом нет ничего необычного. Мы помогаем друг другу, когда нужно действовать предельно быстро.

— Насколько я знаю, на земле неподалеку от машины вы нашли дистанционный открыватель дверей. А один из помощников шерифа предположительно видел пятно крови на тропе, — сказала Крис. — Считаете ли вы, что тут совершено преступление?

— Пока что нет ни малейшего повода думать о насилии. Что касается человеческой крови на тропе, то это неподтвержденная информация. Там, где помощник шерифа якобы видел кровь, ничего не оказалось.

— Итак, — не сдавалась Крис, — если верить вам, это рутинная спасательная операция? Но почему же все-таки сразу два детектива? Это куда больше напоминает расследование убийства, чем поиски заблудившихся туристов!

Мак нахмурился. Не мог же он бухнуть в прямом эфире, что вся чрезмерная суета — по звонку сверху!

Медленно, взвешивая каждое слово, он сказал:

— Два человека не вернулись из туристического похода. И на земле поблизости от их машины действительно была найдена дверная дистанционка. Этот факт ни о чем не говорит. Ее могли просто случайно уронить. Не исключено, что на тропе где-то и есть человеческая кровь, но мы пока ничего не обнаружили. Поэтому на данном этапе расследования экстраполировать одну неубедительную находку и говорить о преступлении даже как о потенциальной возможности было бы безответственно.

Мак вдруг развернулся и пошел прочь.

— Но вы-то лично что думаете, детектив? Было преступление или нет? — крикнула Крис ему вдогонку.

Мак даже не оглянулся.

— Детектив Шнайдер, признайтесь, вы тут для расследования убийства, да?

Крис была впечатлена. Сроду не слышала о полицейском, который употребляет слово «экстраполировать». И вот — сподобилась познакомиться.

Он вообще был особенный — не похож на полицейских, с которыми Крис в силу своей профессии общалась довольно часто.

Крис выждала несколько мгновений, чтобы зрители могли просмаковать драматический момент бегства Мака от камеры, и сказала с нарочито хитрой улыбкой:

— Итак, поисковая бригада будет работать еще как минимум несколько часов, чтобы найти двух пропавших туристов. Если поиски не дадут результата, утром они будут продолжены. Хотя мы надеемся на то, что туристы найдутся в самое ближайшее время — целыми и невредимыми. Это была Крис Уокер, программа «Глазами очевидца», с прямым репортажем из гор высоко над Голд-Баром.

Расс Тардиф приглушил звук телевизора. Он несколько удивился тому, что детектив столь грубо повел себя с такой смазливой девицей. Затем его мысли перескочили на пропавших адвокатов. Похоже, они исчезли буквально в нескольких милях от него, то есть, считай, совсем рядом… Расс включил электропилу. Не исключено, что эти ребята постучат в его дверь. Ну, прогнать он их не прогонит, однако угощать их ему нечем. В холодильнике хоть шаром покати.

От Крис и съемочной бригады Мак направился вверх по склону — к помощнику шерифа Биллу Александеру, тому самому, что обнаружил пустой «Чероки». Мак кипел злостью по двум причинам: во-первых, репортерша не по делу наехала на него в прямом эфире и ему пришлось показать характер; во-вторых, у него было неприятное ощущение, что девчонка таки права и тут действительно не обошлось без насилия. Он разделял раздражение Карильо: их совершенно бессмысленно погнали ночью в лес — вполне хватило бы спасательно-разыскной команды. Предстояло просто ошиваться рядом со спасателями, которые делают свое дело. Однако здесь, в горах, он уже не был уверен, что приехал зря. Помощник шерифа божился, что видел кровь на тропе. Но молодой лопух не сообразил законсервировать след — и дождь, естественно, смыл то, что могло оказаться важной зацепкой. Мак негодовал на глупость помощника шерифа, но знал, что подобные ошибки повторяются снова и снова не только провинциальными полицейскими — в Лос-Анджелесе он тоже сталкивался с подобной безалаберностью.

Выйдя из прямого эфира, Крис сунула микрофон звукооператору, схватила зонтик и побежала за Маком. Она была очень довольна тем, что мистер Экстраполяция невольно помог ей разыграть перед камерой маленькую драму. Но в ее интересах было преувеличить свою обиду на его грубость. Что ж, попытка не пытка, а вдруг он поверит, что оскорбил ее… и утешения ради возьмет и выболтает что-нибудь существенное!

— Эй, чего вы так взъерепенились? — крикнула она Маку в спину. — И что это за хамство — уходить посреди интервью!

Мак, не замедляя шаг и не оглядываясь, ответил резким тоном:

— До эфира мы обсудили ход предстоящего разговора. И я прямо сказал вам, что ваши предположения беспочвенны и высказывать их перед камерой безответственно. Вы вроде бы согласились. И что же? Вы меня обманули.

— Все равно это не повод поворачиваться спиной к микрофону!

Мак остановился, и Крис смогла нагнать его.

— Вы же меня дураком выставили в прямом эфире! — в сердцах сказал Мак. — Да, два детектива помогают спасательно-разыскной службе вести стандартный поиск пропавших туристов. Обычно именно начальник этой службы собирает вещественные улики на случай возникновения уголовного дела. Но сегодня он не смог выехать на место происшествия. Отправились, по дружбе, мы. Вот и все. А вы накручиваете! По-моему, до вас просто не доходит, что есть семимильное расстояние между терминами «пропали без вести» и «предположительно нет в живых». А от «возможно, уже мертвы» до «возможно, убиты» — еще семь миль!

— Как журналистка, я вольна высказывать любые предположения, — огрызнулась Крис.

— А я, как детектив, обязан решительно опровергать любые идиотские предположения! — Мак прибавил шагу, чтобы наконец отвязаться от настырной журналистки. — Пустыми домыслами вы себе же вредите в глазах публики. Так-то, дамочка!

— Да будет вам! — примирительно сказала Крис, упрямо семеня за детективом. — Я виновата и прошу прощения, — почти искренне добавила она. — Но я же не со зла, я всего лишь хотела дожать сюжет. Пропали два туриста, видные адвокаты, в поисковой команде с самого начала аж два детектива… Что прикажете думать?

— А вы не думайте, — сердито отозвался Мак. — Просто факты излагайте.

— Да остановитесь вы, я уже запыхалась! — сказала Крис. — Послушайте, я не дурочка. Если я вижу, что от меня что-то скрывают, я поневоле начинаю строить предположения.

Мак резко остановился и повернулся к ней. Они вдруг оказались почти нос к носу.

По мнению Мака, в последние десять лет телевизионные новостные репортажи выродились в поиск сенсаций. Если материал не содержал повода для сенсации, его отчаянно раздували до подобия сенсации — подавали с нарочитым драматизмом, не жалея гипербол и дешевых гипотез. И эта журналисточка манерой мало отличалась от прочих — устраивает ненужный цирк в эфире!..

Машинально он отметил ее рост — их глаза были почти на одном уровне… И на руке, держащей зонтик, нет обручального кольца. Не замужем и не помолвлена. Поймав себя на явном интересе к этой вздорной особе, Мак рассердился пуще прежнего и отчеканил:

— Два человека пропали всего лишь несколько часов назад…

— Двенадцать часов назад.

— Ладно, двенадцать часов. Но это еще ничего не значит. А вы торопитесь раздуть это в драму или даже в трагедию. Семьи и друзья пропавших, мягко говоря, обеспокоены их судьбой. А вы, не имея на то ни малейшей причины, кроме собственных амбиций, бесстыже подбрасываете им с экрана повод для еще большей тревоги!

Крис чувствовала, что она воюет с глухой стеной. Мак нервно почесал бровь — и она отметила про себя, что на его руке нет обручального кольца. «Женат и скрывает или разведен? Готова биться об заклад — разведен».

— Хорошо, — сказала она, — пусть я плохая. И тем не менее, пожалуйста, объясните мне, бесстыжей дуре, что вы тут делаете на пару с Карильо — при такой-то уверенности, что дело пустячное?

Мак снова предпочел обратиться в бегство. И почти столкнулся с помощником шерифа Биллом Александером. Тот браво доложил ему:

— Спасатели прошли уже несколько миль по тропе — с нулевым результатом.

Парню еще никогда не доводилось давать телеинтервью, и поэтому присутствие журналистки, да еще такой хорошенькой, сильно будоражило его.

— А ведь тут, насколько я понимаю, и заблудиться негде, — сказала Крис, обращаясь к заробевшему Биллу Александеру. — Тропа-то одна. Только ближе к вершине раздваивается. Я смотрела по карте.

Мак ожег ее сердитым взглядом — дескать, нечего приставать к нашим сотрудникам! Однако Крис спокойно игнорировала его гнев.

— Да, тропа действительно одна, среди густых зарослей, — сказал Билл. — Где-то в середине раздваивается, но оба пути ведут прямо к вершине.

— А вне тропы поиски ведутся? — спросила Крис.

Тут Билл метнул быстрый взгляд на Мака: колоться или нет?

Мак вздохнул и взял ответ на себя. С одной стороны, репортерша у него в печенках сидела. С другой стороны, не хотелось, чтоб она думала, будто они что-то скрывают от нее.

— Сейчас, в кромешной темноте, — сказал Мак, — это слишком опасно. Даже с фонарями — неоправданный риск. Если до рассвета не найдем, подключим вертолет, увеличим количество спасателей — тогда и склоны обыщем.

— А вы-то сами поднимались по тропе — видели, насколько там опасно? — спросила Крис Мака.

Тот с непроницаемым лицом проигнорировал ее вопрос.

Крис опять повернулась к Биллу:

— А скажите-ка вы мне, почему в сегодняшних поисках задействованы два детектива?

Билл захихикал, словно оценивая подколку в вопросе. Крис в ответ рассмеялась. Да так заразительно, что вслед за ней рассмеялся и сам Билл… не зная почему. Мак криво улыбнулся — мол, смейтесь себе, не страшны мне ваши заходы. Он чувствовал, что от этой Крис Уокер будут только неприятности.

К ним подошел Карильо.

— Никаких следов, — сообщил он, мрачно качая головой. — Ждем доклада последней поисковой группы с собаками. Если в ближайшее время ничего не всплывет, придется закруглиться и сделать паузу до семи утра.

Это значило — завтра вставать ни свет ни заря. Утро выходного дня коту под хвост!

— Ты все-таки попробуй проверить, не объявились ли они где-нибудь, — сказал он Карлу Карильо. — Судя по карте, все-таки существуют возможности спуститься с другой стороны горы. Вдруг они вышли там и добрались до жилья…

Карильо ушел. Помощник шерифа Билл Александер зябко пожимал плечами — то ли от холода, то ли от неприятного воспоминания о том, как он испугался, будучи у начала этой тропы в одиночку. Теперь они стояли практически на том самом месте, откуда он сломя голову убежал к своей патрульной машине.

— Совсем такое же таинственное исчезновение, как во вторник, — брякнул он.

И Мак, и Крис с одинаковым интересом уставились на него.

— Что за исчезновение? — раздраженно спросил Мак. Этот Билл действительно лопух. Льет новую воду на мельницу этой напористой девицы! Одно утешение — хоть не перед камерой.

— Вы разве не знали? — продолжал Билл, довольный произведенным эффектом. — Пропал лесной инспектор фирмы «Вайерхойзер». Остановился в лесу, вышел из своего пикапа, мотор оставил включенным — и с концами. Словно испарился. Я был на месте, видел пустую машину с открытой дверцей. Ключ в зажигании, топливо успело выгореть. А парень исчез бесследно. Зага-а-адка!

Крис сразу учуяла, какую потрясную историю можно соорудить из двух исчезновений в течение недели.

— Где это произошло?

— Да совсем недалеко. Через ущелье-другое к востоку отсюда. По эту сторону лесного заповедника.

Не было ничего удивительного в том, что Мак ничего не слышал об этом происшествии. В окружном управлении полиции больше трехсот сотрудников. На севере штата Вашингтон в их юрисдикции огромная территория от побережья Тихого океана до горных цепей глубоко на континенте — тут спокойно уместятся разом штаты Род-Айленд и Делавэр. Плотность населения невелика — однако в итоге набегает три четверти миллиона жителей. Соответственно никто из трехсот сотрудников окружного управления, которое находилось в Снохомише, не мог быть в курсе всех более или менее заурядных инцидентов. А пропажа лесного инспектора не относилась к впечатляющим происшествиям.

— А вы расследовали это дело? — спросил Мак Билла Александера. — Может, тот тип просто слинял — подальше от каких-нибудь личных проблем?

— Да нет, не похоже. Я беседовал с его женой. Вроде как благополучная семья, счастливая. Правда, у сына кольцо в носу.

— Вы это о чем? — удивилась Крис, не улавливая логики в словах Билла.

— У пропавшего лесного инспектора сын носит кольцо в носу.

Мак про себя усмехнулся. Видать, молодой помощник шерифа редко бывал в больших городах и редко видел кольца в носу, поэтому в его глазах причуда сына могла стать достаточной причиной для бегства отца. Так сказать, причина не хуже других. Но с другой стороны, пропавший инспектор тоже местный — для него это кольцо могло оказаться еще большим шоком, чем для Билла, потому как не в чьем-либо носу, а в сыновнем!

— Нашли какие-нибудь следы насилия? — торопливо осведомилась Крис.

— Нет, на преступление вроде не похоже, — сказал Билл. Но после короткой паузы вдруг прибавил: — Разве что деревья…

— А что с деревьями? — насторожился Мак.

— Ну, тут любопытная вещь… — Билл теперь уже сознательно сделал пазу. Ему было приятно, что репортерша лучшего местного телеканала и лучший детектив окружного управления ловят каждое его слово. — Вокруг того места, где я пустой пикап нашел, у десятков деревьев макушки сломаны. Примерно на одной высоте. Футов десять. Будь это не деревья, а одуванчики, я бы подумал — мальчишка прошел и палкой маковки сбил. То ли там диковинная такая буря случилась, то ли еще что…

Крис хищно прищурилась.

— «То ли еще что» кажется мне более убедительной версией, — сказала она.

Из темноты вынырнул рослый бородатый старик в дождевике. Он держал на сворке трех бладхаундов — черных, с подпалинами. Билл узнал его и крикнул:

— Привет, Харли!

Харли Квайверс подошел к ним поближе. Его собаки держались до странности тихо: сворку не натягивают, хвосты поджаты.

— Ну дела! Который год работаю с этими псами, а такого не бывало! — озадаченно-сердито громыхнул Харли и для пущего эффекта плюнул на тропу. — Им что человек, что медведь, что пума — никого не боятся. Прут по следу. Уж такая порода. А тут вдруг словно от страха обделались. Никогда не видел, чтоб собаки так пугались. Сперва след-то взяли, а потом вдруг уперлись — ни вперед по тропе, ни в заросли. Скулят, словно их на живодерню тянут. Чудеса — да и только!

Харли Квайверс поворчал еще и пошел вниз, к своей машине. Билл Александер молчал. То смутное чувство суеверного ужаса, которое он испытал в лесу в одиночестве, теперь возвращалось — хотя рядом были люди.

Крис посмотрела на Мака. Теперь он не отвел глаза. Пропавший лесной инспектор, пропавшие адвокаты, напуганные до смерти бесстрашные бладхаунды… Выстраивалось что-то нехорошее. И Мак уже подозревал, что Крис Уокер в итоге получит-таки желанный душераздирающий сюжет.

Тайлер зашел в кухню и взял из холодильника бутылку диетической колы. Он вконец вымотался. И не имел ни малейшего желания дискутировать с женой о чем бы то ни было. Однако за день они почти ни словом не перемолвились. Поэтому он из вежливости осведомился:

— Ну как прошла встреча с японцами?

— Без осложнений, — отозвалась Ронни и убавила звук телевизора (как раз на обещании диктора, что дожди будут лить всю предстоящую неделю). — Когда я вернулась, Мередит с подружками была во дворе у открытого бассейна, а Эми в кухне трепалась по телефону.

Тайлер язвительно хмыкнул:

— Эми пользуется нашим телефоном больше, чем мы сами.

— Вот именно. С этим надо кончать. Пора гнать эту Эми в шею. Нам нужна круглосуточная няня. Или иностранка-помощница, которая будет жить в семье.

Ронни обычно мучило, что по причине занятости она недодает детям материнской заботы. На самом деле она была хорошая мать и ради детей могла горы свернуть. Тайлер это знал и ценил.

— И где же нам найти такую помощницу? — сказал он.

— Я наводила справки. Мне рекомендовали одно вроде бы хорошее агентство.

— Будут присылать девушек по программе «An-Pair»[13] для знакомства и беседы?

— Да. В случае если мы все согласимся на этот вариант. У нас достаточно свободных комнат, чтобы разместить постоянную няню. Ты что по этому поводу думаешь?

— А что тут возражать? Я обеими руками «за». Если приличная иностранка…

Но Ронни, казалось, сама все еще колебалась.

— Надо бы сперва с самими детьми поговорить. Согласен?

Тайлер улыбнулся про себя. Милая добрая Ронни, великая сторонница демократии даже в воспитании! Самому Тайлеру и в голову бы не пришло советоваться с детьми по такому вопросу: с ними он чувствует себя начальником, решения которого обсуждению не подлежат. Однако деликатность Ронни имеет резон: ведь именно детям предстоит вдруг получить как бы полноправного заместителя родителей в виде совсем незнакомого поначалу человека.

— Что ж, давай посоветуемся с детьми, — сказал Тайлер. — Не думаю, что они будут упираться. Появится еще один человек, которого можно мучить.

Лицо Ронни просветлело.

— Ну вот и хорошо, — сказала она.

Простенькая шутка Тайлера напомнила ей о старых добрых временах, когда они жили весело и беззаботно, когда еще не было этого мрачного, много пьющего и депрессующего Тайлера, когда он любил шутить и посмеяться. Сейчас ей отчаянно хотелось коснуться его, очутиться в его объятиях… но это было совершенно невозможно. Между ними словно каменная стена. Уже давно.

Ронни взяла пульт дистанционного управления и выключила телевизор.

— Я совсем сонная, — сказала она. — Ты тоже ложишься?

Тайлер кивнул:

— Да, прямо сейчас.

Ронни положила свою чашку в раковину и после секундного колебания сказала:

— Завтра воскресенье. Не обязательно вставать рано. Хочешь ко мне?

На их языке это значило только одно.

Тайлер не знал, способен ли он в его нынешнем душевном состоянии на секс и ласку — даже при том, что он безумно стосковался по телу жены… Однако грех не попробовать.

— Отлично. Спим вместе и до полудня!

Ронни послала ему воздушный поцелуй и пошла к лестнице.

А Тайлер продолжал сидеть за кухонным столом. Потягивал колу и задумчиво смотрел на высоченные черные окна, прилежно провожая взглядом бегущие по ним струйки дождя…

Он наблюдал за двуножками, которые суетились внизу. Некоторые из них двинулись вверх по тропе и прошли мимо него. Он знал, что собаки чуют его. И с удовольствием ощущал на расстоянии их страх. Правда, их страх был неинтересный, какой-то хилый и тусклый — словно пасмурный день. В сравнении с ним страх, шедший из сознания двуножек, был как солнечный день — яркий, насыщенный, многокрасочный. Но даже этого блеклого страха было достаточно, чтобы собаки уперлись намертво и не стали его преследовать.

Когда последний из двуножек забрался в свой твердошкур, все твердошкуры открыли свои огненные глаза и убежали прочь.

Обычно он днем спал, а ночью бродил. Однако ночи, когда лил дождь, он имел привычку пересиживать в каком-нибудь сухом убежище. Этой ночью было иначе: он не ощущал ни дождя, ни холода — только невнятное возбуждение и зуд что-нибудь совершить.

С легкостью, без помощи рук спустившись по склону такой крутизны, что двуножки поднимались бы по нему на четвереньках, он двинул в сторону речки. Зашел на мелководье, напился. Ледяная вода приятно холодила натруженные ступни. Река, вздутая дождем, шумно бурлила.

Вдалеке на склоне его внимание привлек огонь. Берегом реки он пошел в его сторону. Оказалось, что огонь горит в деревянной пещере над берегом реки. Он знал, что двуножки строят себе большие пещеры из дерева. Но эта пещера была совсем-совсем маленькой.

Он чувствовал, что в деревянной пещерке кто-то есть.

Когда он подошел совсем близко, из пещерки донесся внятный громкий визг. Он озадаченно поводил ушами. В его лапах вот так визжали многие умирающие зверьки, но этот визжал на одной ноте и так долго, что никакого дыхания не хватит. Вдобавок он не воспринимал даже малейших волн страха, сопровождающих умирание. Слышал он только мысли двуножки в пещере. Спокойные-преспокойные. Очевидно, именно этот двуножка каким-то образом производил однотонный визг.

Голода он не испытывал. И даже однотонный визг из пещеры его никак не будоражил. Но в его мозгу еще носились предыдущие картины: суетящиеся многоножки и как он хотел их поубивать, а потом передумал. В сознании вдруг ни с того ни с сего всплыли сцены Великого Пламени; вспомнилось, что и как пригнало его в эти края. Ощутив внезапный прилив ярости, он вперил хмурый взгляд в деревянную пещерку. Двуножка, который производил непрерывный писк, был там, в надежной ловушке.

Глава 13

Не в силах пассивно ждать результата усилий дружественных политиков и полиции, Карен Робертс весь вечер обзванивала знакомых, прося совета и помощи. Живее всех на ее горе отозвался Стив Кинер, энергичный и инициативный старший партнер фирмы, в которой работал Митч. Он с ходу пообещал лично разыскать мужа Карен и Джека. И действительно уже через двадцать минут Стив Кинер выходил из своего роскошного прибрежного особняка неподалеку от Мэдисон-парка, чтобы поднимать других служащих фирмы на поиски пропавших коллег.

Мак покосился на наручные часы: да, скоро уже полночь. Он провел рукой по своим темным волосам, мокрым от упрямого дождя, то моросящего, то припускающего до ливня. Поблизости от него Карильо сидел в автомобиле и что-то записывал в свой блокнот. Дальше стоял ПРТС «Седьмого канала» — с тарелкой на крыше. Телебригада убирала оборудование и готовилась к отъезду. Крис Уокер сидела на кресле пассажира, курила, выпуская дым в открытую дверь, и делала какие-то заметки.

Мак чувствовал себя единственным бездельником. Курево он ненавидел. Но сейчас красивая женщина с белым цилиндриком сигареты в руке показалась ему зверски сексуальной. Он смотрел на нее, пока она не подняла голову. Их глаза встретились. Крис чуть заметно кивнула ему, словно бы извиняясь: мол, если я на вас и наехала не по делу, то единственно из журналистского усердия, а вас лично я обижать не собиралась. Что на самом деле значил этот кивок — одному Богу известно. Но Мак решил трактовать его именно как извинение.

Крис не раз тайком поглядывала на детектива. Ей вообще нравились высокие мужчины, благо она и сама была изрядного роста. У этого Мака умные-преумные глаза, мужественное лицо. И копна черных волос — приглаженных и в то же время живописно слегка взъерошенных…

При этом она не забывала обдумывать то, что узнала за последний час.

Прорисовывался очень любопытный репортаж. По крайней мере в перспективе. Три пропавших человека: два адвоката и лесник. Сдрейфившие собаки-ищейки. Потерянная дверная дистанционка и пятно крови на тропе. Что за всем этим — непонятно. Однако такой наворот странностей не может закончиться пшиком. Не должен!

Карильо подошел к Маку:

— По-моему, пора сваливать отсюда.

— Все члены поисково-спасательной бригады вернулись? — спросил Мак.

— Так точно.

Мак пронаблюдал, как отъезжает машина телевизионщиков, потом перевел взгляд на Билла Александера, который разговаривал с двумя другими помощниками шерифа и старшим поисково-спасательной бригады.

— Карильо, а что ты думаешь о пропавшем лесном инспекторе?

Карильо тоже посмотрел в сторону Билла Александера, насмешливо хмыкнул и сказал:

— Ну, этому «герою» большой веры нет. Даже когда просто рассказывает о том, как он нашел очередную пустую машину, впечатление — вот-вот обмочится от страха. И кровь, которую он якобы видел, оказалась сказкой. Но адвокаты исчезли — и это факт. Будем над этим работать. А если и лесной инспектор пропал — значит, поработать придется всерьез.

За деревьями мелькнул свет фар. Затем на поляну выехал новенький «рейнджровер». Машина остановилась, и из нее вышли четверо мужчин. Они сразу угадали, где начальство, и направились к Маку и Карильо. Главным у них был, похоже, спортивного вида поджарый мужчина под шестьдесят.

Карильо встретил их не очень дружелюбно, с подозрением.

— Чем можем служить? — спросил он угрюмо.

— Здесь пропали Митч Робертс и Джек Ремсбекер? — ответил вопросом на вопрос поджарый мужчина.

— Ваши друзья? — догадался Мак.

— Друзья и коллеги. Позвольте представиться — Стив Кинер.

Мак и Карильо пожали протянутую руку.

— А это другие добровольцы из нашей фирмы: Алан Эриксон, Адам Олинк, Джон Котран.

Маку и Карильо пришлось пожать руки и остальным.

— Мы детективы из снохомишского окружного управления, — сказал Мак. — Осмотр места происшествия завершен, и мы прекращаем работу до утра. Предварительные поиски закончились ничем, и мы отозвали спасательную бригаду. Ночью тут опасно. Дождь, крутые склоны, обрывы. Возвращайтесь с рассветом. Вы нам пригодитесь. Подъезжайте к семи или к половине восьмого.

Кинер покачал головой:

— Спасибо, но нам ждать до утра не по сердцу. Начнем поиски прямо сейчас. Если Митч и Джек попали в передрягу и ранены, то могут не дожить до рассвета.

Карильо, не стесняясь, закатил глаза. Им только новых пропавших адвокатов не хватало!

— Послушайте, мы понимаем ваши чувства, — сказал он. — Однако не можем позволить вам такой безответственный поступок. Ночью в горах слишком опасно!

Тут вмешался второй из группы юристов — Адам Олинк, на вид совсем молодой, словно только что со студенческой скамьи:

— Послушайте, детектив, эти люди — наши друзья и коллеги. И мы обещали их семьям найти их. Юридически вы не имеете права помешать нам. Что вы спасовали перед темнотой — на вашей совести, а мы, уж извините, свое дело до конца доведем!

Карильо этот очкастый юноша не понравился. Он, может, и жутко башковитый, но изображать из себя крутого ему не стоит. Ну, блистал в баскетболе или прилежно занимался гимнастикой — вот и все его подвиги. А бывал ли он хоть раз в по-настоящему серьезных переплетах, когда на кону твоя жизнь? Сомнительно. Навстречу опасности он прет с такой легкостью только потому, что никогда с близкого расстояния не нюхал смерти.

Карильо скривил рот и повернулся на каблуках.

— Ладно, дружок, топайте прямиком в могилу. У нас действительно нет юридического права останавливать дураков.

Мак знал, что Карильо на дух не выносит богатых интеллектуалов, считает их надменными задаваками. Наденут туфли за пятьсот долларов и часы за пять тысяч — и гордятся собой. А на поверку — слабаки слабаками.

Сам Мак никому не завидовал и никого не презирал. И решимость юристов ему импонировала. Хотя и он считал ночные поиски бессмысленной авантюрой.

— Напрасно вы хорохоритесь, — сказал он примирительным тоном. — Я сам только что прошел несколько сот ярдов по этой тропе. Фонарь мало помогает. Тропа скользкая, с крутыми поворотами, местами идти приходится по карнизу. Если все-таки надумаете идти — смотрите в оба. Эта тропа хороша исключительно в дневное время.

Кинер сухо кивнул и спросил:

— Есть какие-либо предположения, что случилось и где они могут быть?

— К сожалению, никаких зацепок, — сказал Мак. — Единственное — нашли на земле ключи от «Чероки». Но всем полицейским патрулям вокруг велено быть начеку — не исключено, что ваши коллеги спустились с горы в каком-то непредсказуемом месте и могут соответственно объявиться там, где их никто не ждет. Ну а мы с напарником и бригадой спасателей возобновим поиски с первыми лучами солнца.

— Ладно, и на том спасибо, — сказал Олинк, фамильярно хлопнув Мака по плечу. — Не забудьте с утра прихватить термосок кофе для нас.

После этого вся четверка двинула по тропе, а Мак и Карильо направились к своей машине.

По дороге Мак несколько раз удрученно оглядывался и видел, как свет мощных фонарей мечется между деревьями. Но когда он садился в машину, густой подлесок уже съел промельки света, да и голосов Кинера и его друзей не было больше слышно.

Севший за руль Карильо рвал и метал.

— Теперь нам спасать задницы еще и этих козлов!

— Не исключено. Хотя я думаю, с ними ничего страшного не случится. Не совсем ведь дураки…

Карильо яростно надавил на педаль сцепления, и гравий полетел из-под колес рванувшейся вперед машины.

— Жалкие придурки! — бесновался Карильо. — Надеюсь, сдохнут в лесу. Буду счастлив выше крыши застегнуть молнию мешка с этой шибко умной очкастой паскудой.

Мак покосился на Карильо. В сердцах чего не скажешь, но есть же предел!

— Надеюсь, Карл, ты это не всерьез, — сказал он. — За такие слова на том свете по головке не погладят. Дурная карма и все такое.

Карильо вырулил машину на шоссе и бросил на коллегу свирепый взгляд:

— Да пошел ты со своей кармой! Еще один умник!

Глава 14

С чем бы ни работал Рассел Тардиф — с алюминием в цехах «Боинга» или с деревом в сарайчике-мастерской, — он умел предельно сосредотачиваться на своем деле. В этот момент для него не существовало ничего вокруг: мозг следил лишь за четкостью и точностью движений его рук, и сам Рассел как бы превращался в приложение к станку или электропиле. Всякие «высокоумные» занятия типа чтения он презирал, зато был, можно сказать, поэт в своей профессии: обожал сам процесс превращения сырой заготовки в готовое изделие — безупречное произведение его искусства.

Вот и сейчас — не успел Рассел вернуться к работе, как телевизионное сообщение о пропавших туристах напрочь вылетело из его головы. Его нисколько не беспокоило, что было почти два часа ночи. Этим утром он мог спать сколько угодно: не только воскресенье, но и первый день его двухнедельного отпуска.

Рассел закончил обрезку для соединения в ус, приложил заготовки друг к другу и остался доволен результатом. Как всегда у него — тютелька в тютельку. Откладывая заготовки в сторону, он краем глаза заметил какое-то движение за одним из окон. Озадаченный, он быстро повернулся в сторону маленького оконца с двойными рамами, которые он в свое время лично изготовил и установил. Но снаружи была лишь кромешная тьма. Ручейки дождя на стеклах поблескивали в свете из мастерской. Не желая ломать голову, Рассел списал загадочное движение за окном на бурю: небось пролетел отломленный ветром кедровый сук. А что нынешний дождь лил при полном штиле — это как-то не вспомнилось. Рассел вернулся к прерванной работе.

В голове того двуножки, что был в деревянной пещере, было так мало мыслей, что они почти не улавливались с расстояния. Осторожно заглянув внутрь пещеры, он определил, что двуножка производит бесконечный визг с помощью чего-то похожего на круглый камень, только диковинно блестящий. Сразу же обнаружить себя и насмерть напугать двуножку было неинтересно. Надо, чтоб его тревога нарастала постепенно. Чтоб сначала он был сбит с толку, потом заволновался, затем запаниковал — и наконец ощутил смертельный ужас, неспешное нарастание исходящих из его мозга волн страха будет так приятно просмаковать! От этого венчающее дело убийство будет еще более сладостным.

Расселу не случалось переживать землетрясение. И поэтому на протяжении нескольких секунд он ломал голову, что же происходит. Неужели землетрясение?

Весь сарайчик вдруг ходуном заходил.

Не слишком сильно. Однако достаточно, чтобы Рассел почувствовал неладное и прервал работу.

Висящие по стенам инструменты странно подрагивали. Нет, на землетрясение не похоже: пол под ногами вроде бы неподвижен. Неужели… неужели река таки подмыла берег и мастерская сейчас обрушится вниз? Вот ужас-то! Подобная гибель мастерской, со всем дорогим оборудованием, была его давнишним кошмаром — и, похоже, теперь придется пережить его наяву. Рассел кинулся к двери…

Но тут к почти неслышному сотрясению добавился звук.

Не успел Рассел и пары шагов сделать, как снаружи словно включилась гигантская фреза для обработки огромных листов алюминия. Накаты этого жуткого звука совпадали с раскачиваниями сарайчика. Рассел с ужасом понял: прямо за дверью его ожидает тот, кто способен… издавать такие звуки!

Пульс Рассела в одну секунду зашкалило. В панике он очумело шарил глазами по оконцам — стараясь высмотреть за ними того, кто этак вот проказит… В то же время вопреки очевидности он надеялся, что снаружи все-таки никого нет. Нутром Рассел угадывал, что виновник происходящего не землетрясение, не падающее дерево, не оползающий берег, не падение метеорита, не какие-то сверхсекретные испытания военной техники… Тут беснуется какое-то живое существо.

Он лихорадочно соображал, как можно защититься. В мастерской был пистолет… но Рассел решительно не помнил, куда он его сунул. Лежит где-то в завалах инструментов и заготовок… А тем временем звук фрезы превратился во вполне однозначный животный рык. Рассел лесные звуки знал. Это не медведь и не пума. А тиграм или орангутанам тут неоткуда взяться. Получалось, что леденящий душу рык не мог принадлежать ни одному известному живому существу.

Тут за окном мелькнул наконец сам нападающий. Рассел знал, что окно заканчивается в шести футах и десяти дюймах от земли — на уровне макушки какого-нибудь баскетболиста-переростка. Тем не менее в темноте он разглядел только нижнюю часть торса, покрытую рыжевато-черной шерстью. Ни плеч, ни головы нападающего видно не было. Это какого же роста должен быть зверь, чтоб его плечи еще и не начинались на высоте шести футов и десяти дюймов! Из глаз Рассела брызнули слезы животного ужаса. Его мутило. Поганец, который раскачивал его мастерскую, был некий неизвестный монстр — однозначно агрессивный и чудовищно, небывало огромный. Чтобы не рехнуться от страха, Рассел стал убеждать себя: нет, это все-таки медведь! Огромный, волосатый и ревет оглушающе. Конечно, медведь. Расселу вспомнился какой-то фильм, в котором мужчина убегает от медведя-убийцы. В фильме все кончилось хорошо. И если Рассел не станет рыпаться из мастерской, медведь рано или поздно отвяжется.

Но тут в окне вдруг появилась голова нападающего. И глаза Рассела уперлись в его глаза.

Головища зверя заполняла почти весь просвет двухфутового окна.

Какой там медведь!.. Уж теперь яснее ясного, что это не медведь.

Растерянный до невменяемости и парализованный страхом, Рассел, словно загипнотизированный, неотрывно смотрел в глаза за окном. Рожи кошмарнее он не видел даже в фильмах ужасов. И страшнее всего было не то, что эта морда была исполинская, невиданной и странной формы, а то, что эта морда, при всем своем безобразии и необычности, определенно напоминала человеческое лицо. И сердце каменело как раз от этого сходства с человеком.

Монстр молчком внимательно вглядывался в Рассела, злобно растягивая темные узкие губищи. Расс ясно видел длинные желтые зубы — резцы были размером с большой палец человека. Зрачки у чудовища были золотистые, как у кошки, только совсем круглые. Сразу за глазами начинался резко срезанный, покрытый черной шерстью лоб. Бровищи яростно сдвинуты. И каждая бровища была шириной с человеческую ладонь.

Рассел невольно попятился — прочь от дикого видения. При этом он споткнулся обо что-то и упал на пол. Когда вскочил, в окне уже никого не было. Вытирая пот со лба, Рассел внезапно полюбил жизнь — ему, вечно ворчавшему по поводу того и сего и не ценившему чудо бытия, вдруг стало ясно, что его жизнь до сегодняшней ночи была, по сути, прекрасна. И умирать нисколько не хотелось.

Рассел заметался по мастерской в поисках пистолета. Домик больше не трясло. Да и рык не возобновлялся…

Но тут вдруг что-то грохнуло по крыше и проломило ее — в дыре появился мохнатый кулачище размером побольше портативного телевизора.

Грязные ногти на массивных черных пальцах были что спичечные коробки.

После этого зверь заработал обеими лапищами: крушил кровельную дранку, раздирал рубероид и, словно хворост, ломал толстенные стропила.

Рассел кинулся к двери, но тут под напором чудища рухнула дальняя стена сарайчика, увлекая вниз чуть ли не половину крыши. Рассел стремительно обернулся — его гигантский противник уже нависал над ним. Без видимого усилия отшвырнув верстак, словно тот был из пенопласта, монстр потянулся к своей жертве. А Рассел именно в этот момент сообразил, что за зверь сейчас схватит его. Тот самый, в существование которого никто не верит.

В последнем безнадежном усилии спасти себя Рассел распахнул дверь. Но поздно — гигантские лапы уже налегли на его шею. Слитной массой человек и его убийца налетели-навалились на стену с дверью. Теперь и эта стена начала валиться, а с ней и примыкающие. С добычей в лапах зверь проворно выпрыгнул из рушащегося дома через остатки дверного проема. Контуженный, одурелый, с передавленным горлом, Рассел успел ощутить на лице холодный воздух и дождь — и тут же потерял сознание.

Домик был начисто разрушен. Где-то среди его обломков соприкоснулись порванные электрические провода. От искр мгновенно полыхнули опилки и стружки на полу, и огонь оказался проворнее дождя. Через считанные мгновения развалины мастерской ярко пылали.

Наполовину придя в себя, Рассел увидел вдали что-то вроде огромного костра. Это горело его любимое детище, его мастерская, преданная не воде, как он боялся, а огню… А самого его волок за шею дьявол-гигант — так ребенок рассеянно тащит за собой куклу, не замечая, что ее ноги влачатся по земле. Ногам Рассела было мокро, холодно и больно: монстр шагал по мелководью, и стопы Рассела бились о камни на дне реки.

Рассел в Бога верил не то чтобы очень и в церкви был редким гостем, но тут он, как многие люди перед лицом верной смерти, поневоле задумался о том, что́ нас ждет за пределами сего бренного мира. Он молча молился — единственно о том, чтобы умереть быстро и безболезненно.

Однако жизнью и смертью, похоже, правил не иначе как жестокий дядюшка Дарвин, и в одиночку, ибо молитвы Рассела услышаны не были. Впрочем, Рассел погибал не в наказание за какие-то грехи и не в отместку за безбожный образ жизни. Даже беспощадный закон, по которому более сильный поедает слабого, не имел прямого отношения к его злой судьбе. Нет, Рассел стал случайной жертвой возмездия, широко задуманного в полузверином мозгу.

На горных склонах много выше своего дома Расселу довелось провести добрый час в ожидании конца — было время пофилософствовать о жизни и смерти и о быстротечности нашего бытия. Монстр неторопливо волочил его в какое-то определенное место — возможно, к своему логову. Как только они достигли места назначения, зверь тут же свернул Расселу шею. Но тот все еще жил. Затем монстр сорвал с него одежду. Рассел все еще жил. Монстр лапищами разодрал его живот и стал пожирать его внутренности. И лишь тогда, да и то опять-таки не сразу, сознание Рассела наконец-то необратимо угасло.

Глава 15

Мак был на рабочем месте в шесть тридцать пять — на пять минут позже, чем они с Карильо договаривались. Дома, чуть проснувшись, Мак позвонил в полицию и справился, не объявились ли, часом, пропавшие адвокаты. Нет, не объявились. В отделе он первым делом налил себе чашку кофе и принялся искать в компьютере информацию по поводу того лесного инспектора, о пропаже которого рассказывал Билл Александер. Этот Билл лихо напортачил накануне: слинял с места происшествия до приезда поисково-спасательной службы, не законсервировал то, что он посчитал пятном крови. Надо будет при случае отвести этого желторотого парня в сторонку и прочитать ему маленькую лекцию, чтоб освежить в его голове правила поведения на месте происшествия!

Мак по собственной инициативе обзавелся изрядной коллекцией карт округа — это были преимущественно детальнейшие карты глухих областей к северу и востоку от Сиэтла, изданные Геологической службой США. В этой глухомани он бывал по службе редко, однако в свободную минуту за своим рабочим столом с удовольствием изучал ее на картах. За эту привычку коллеги в шутку величали его Маком Карточеем. Он не обижался. Карты любил с детства. После перевода из Лос-Анджелеса в Снохомиш он сразу же стал собирать местные карты — это был его обычный метод знакомиться с новым местом жительства и деятельности.

Найдя в компьютере материалы относительно исчезновения лесного инспектора, Мак вытащил из стола карту того района, где пропал Джо Уайли. Прошелся пальцем по трелевочному волоку — Подъездной дороге номер четыре — до места, где помощник шерифа Билл Александер нашел пикап без хозяина. В рапорте упоминалось, что возле пикапа валялись пустые пивные бутылки. Мак не без осуждения покачал головой. Похоже, этот Уайли попивал. Однако женат и имел вполне неплохую, надежную работу. Словом, вроде бы не того сорта человек, чтоб в один прекрасный день махнуть на все рукой и удрать из собственной жизни. Но если он все-таки того сорта — что за смысл учинять побег из самой что ни на есть лесной глухомани и пешком? Это не способ рубить концы. Куда проще и разумнее сесть на паром или рвануть в аэропорт — и ищи-свищи! Нет, на бегство в новую жизнь это ни с какой стороны не похоже.

Затем мысли Мака перешли на ночное поведение собак-ищеек. Добро бы бладхаунды струхнули на минутку-другую — чего не бывает. Но собаки — дрессированные, опытные и по натуре бесстрашные — испугались до такой степени, что наотрез отказались исполнять привычную и любимую работу. Абсурд. Это сильно интриговало: Макс гордился своим умением любое происшествие подводить в два счета под верную категорию, а тут — осечка. В памяти всплыла шекспировская строка: «Дичь на ногах — вперед, за ней…»

Мак давно научился доверять своим инстинктам, которые славно работали в связке с его личным алгоритмом раскрытия преступлений. Пропажа трех человек, странное поведение собак, загадочно обломанные верхушки деревьев, о которых поведал Билл Александер, — так и подмывало найти какие-то точки соприкосновения этих внешне как бы не связанных друг с другом событий. Однако сколько Мак ни думал, никакой скрытой взаимосвязи не обнаруживалось.

Тут в комнату вошел Карильо.

— Вот, приперся с утра пораньше, а зачем — сам не знаю! — сказал он и бросил на свой стол ключи от машины.

— Тебе тоже доброе утро, — ядовито отозвался Мак.

— Надеюсь, за те двадцать пять минут, что я сюда ехал, адвокатики уже нашлись? — осведомился Карильо, наливая себе огромную чашку кофе.

— Нет.

— Ах ты черт! Стало быть, опять переться в лес? Долбаное политиканство! Кинули нас на поиски этих туристов только потому, что они богатенькие и имеют связи на самом верху…

— Я не уверен, что эти двое когда-нибудь найдутся сами собой, — сухо сказал Мак, прерывая сердитую тираду коллеги.

Карильо отставил кофе и удивленно воззрился на Мака:

— Это что за заявление?

Карильо не переоценивал свои аналитические способности — он преимущественно человек действия, а вот Мак Шнайдер — голова. Недаром был на отличном счету в Лос-Анджелесе. Поэтому к мнению Мака Карильо всегда относился почтительно. Сейчас Мак неопределенно пожал плечами:

— Я ни в чем не уверен. Только на сердце как-то неспокойно… Ладно, будет трепаться. Поехали.

Карильо Мака, конечно, уважал, но порой его доставала психологическая заумь коллеги.

Не то чтобы этим утром было теплее и солнечнее, чем накануне, но сегодня Тайлер был совсем в другом настроении и мог радоваться новому дню. За ночь ему чего только не приснилось, и, проснувшись, он долго таращился в потолок, перебирая в памяти странные видения. Впрочем, каждая секунда бодрствования размывала воспоминания, словно волны прибоя — песочные домики на берегу. Казалось, сами усилия восстановить детали снов приводили к необратимому уничтожению этих деталей… Тайлер повернул голову в сторону Ронни. Та, почти полностью утонув головой в подушке, спала как убитая.

Тайлер залюбовался видимой частью ее лица. Ураган депрессии, который часов тридцать назад вымел его из дома на поиски смерти, теперь не просто закончился. Было ощущение, что все это произошло с ним как минимум неделю назад… или вообще в другой жизни. Тайлер осторожно протянул руку и отвел локон, упавший на бровь Ронни. При этом он коснулся ее кожи — и был поражен ее забытой нежностью. Да, долго он был лишен возможности касаться этой чудесной, нежной кожи! Боже, как он любит это тело! И, Боже, как он любит — ее! Теперь он гладил ее по волосам — едва ощутимо, чтобы не разбудить. Тайлер боялся спугнуть это ощущение полной безмятежности и полного единства, старался продлить блаженное мгновение. Если Ронни проснется — не миновать разговоров, выяснений…

Но через какое-то время Ронни шевельнулась, потянулась и открыла глаза. От ее первой реакции у него еще больше потеплело на сердце: еще не совсем проснувшись, Ронни одарила его ласковой, любвеобильной улыбкой. Пусть их любовь была хрупка, но любили они друг друга — несомненно.

— Привет, — шепнул он.

Она снова улыбнулась ему — чуть более сознательно и внятно. По-прежнему сонная, Ронни придвинулась к нему, обняла и прижалась всем телом. Их губы встретились. Постепенно Ронни просыпалась больше и больше — во всех смыслах, — и поцелуи мало-помалу превращались в настоящие. В конце концов Ронни ухватила руками голову Тайлера и они — душой и телом — слились в страстном долгом поцелуе. Тайлер стащил с Ронни футболку, отшвырнул одеяло, чтобы без помех любоваться дивным телом жены. Когда он оказался над Ронни, та разнеженно раскинула руки и ноги, потом обняла Тайлера и потянула к себе…

В спальне по другую сторону залитого солнечным светом холла Мередит, в пижамке с картинками песика Снупи, уже больше часа была занята игрой. Проснувшись не в пример обычному рано, она не стала выбираться из постели. Родители и брат наверняка еще спят, поэтому не было надежды на компанию. Стены ее более чем просторной спальни были выкрашены в веселые цвета и увешаны плакатами с любимыми героями мультиков и кинофильмов.

Мередит играла в Барби и Кена. По сценарию в отношениях Барби и Кена возникали проблемы вследствие труднообъяснимого отчуждения Кена, предположительно связанного с травматическим событием, которое он пережил некоторое время назад (дети не впустую смотрят телевизор). Кен, по его словам, наблюдал нечто фантастическое. Люди ему не поверили, стали над ним смеяться. Это задело его самолюбие, и он закрылся в своей раковине. Хотя шестилетняя девочка уже смело жонглировала взрослыми словами, строгие причинно-следственные связи ее мало занимали. Соразмерна ли пережитая Кеном обида с его решением стать аутсайдером? Подобные вопросы были слишком сложны для Мередит. Она просто чувствовала, что Кен надулся на людей и выпал из нормальной жизни. Она тоже так делала: обидится, убежит в дальний угол дома. Только она потом возвращалась. И довольно быстро. А папа никак не возвращается.

Вот так, незаметно, от игры в драму она перешла к прямому размышлению о реальности. Внезапно она ощутила острую потребность быть рядом с родителями. Чтобы они обняли ее и повторили серьезно-серьезно, что они любят ее… и любят друг друга. Потому как если они не любят друг друга — разве могут они любить ее по-настоящему?

Язык Тайлера ритмично ходил туда-сюда, приближая Ронни к оргазму. Но сквозь собственные вскрики она ясно различила посторонний звук — стук в дверь. Миг — понять, что это кто-то из детей. Еще миг — соскочить с Тайлера. Дверь скрипнула, и на пороге появилась Мередит в пижаме. У Ронни, сторонницы современного воспитания, не было комплексов насчет обнаженного тела, и Мередит не раз видела своих родителей в чем мать родила. Однако всему свое место и время. Сейчас было не место и не время. Ронни проворно натянула длинную футболку. Тайлер быстро прикрылся подушкой, нашарил на полу трусы и надел их, стараясь поменьше светить голым задом.

— У вас все хорошо? — наивно спросила малышка.

Ронни машинально поправила сбившиеся простыни.

— Конечно, золотце, у нас все хорошо. Тебя, наверное, напугал Ко-Страшко?

Ко-Страшко был порождением фантазии Мередит. Этот своевольный малый появлялся в любое время дня и ночи. Точнее, именно тогда, когда Мередит становилось одиноко и она нуждалась в алиби, чтобы мчаться к папе и маме. Каждый раз она описывала его по-разному. Но всякий раз он был ужасный-преужасный.

Вопрос матери Мередит приняла как приглашение зайти и пошлепала к кровати.

— Нет. Он ни при чем. Я просто хотела проверить… где вы.

Тайлер улыбнулся и откинул край одеяла.

— Ну-ка, запрыгивай, моя ненаглядная. Хочешь?

Дважды приглашать не пришлось. Для того она и прибежала!

Ронни взбила подушки, и Мередит с сияющим личиком забралась на кровать и улеглась между родителями. Переполненный чувствами Тайлер не мог насмотреться на жену и дочь — и невольно представлял другой вариант развития событий, во веки веков исключавший эту утреннюю идиллическую сценку. Да, не остановись он вчера вовремя, сейчас бы Ронни не нежилась в постели, а хлопотала о его похоронах. И его дочь не млела бы в безмятежном покое между папой и мамой, а гадала бы, совершенно прибитая внезапной переменой, что такое смерть и почему папа больше никогда не вернется…

Ронни, не подозревая о его мыслях, блаженно улыбалась. Оргазм у нее, можно сказать, украли из-под носа. Однако она не огорчалась. Мир в душе, который она испытывала в этот миг — рядом с мужем и дочерью, стоил десяти оргазмов. Карьера — дело хорошее, и материальное благополучие — штука приятная, но по-настоящему важно только это — муж, дочь и сын, которого одного сейчас не хватает в этой комнате.

Ронни с чувством чмокнула Мередит в щеку. Разнеженную обилием эмоций, Ронни снова потянуло в сон. Но тут она увидела, что Тайлер плачет. Не то чтобы у него глаза блестели растроганной влагой — нет, слезы так и лились. Взгляды Тайлера и Ронни встретились. Тайлер виновато улыбнулся и поспешил вытереть лицо. Ронни поневоле напряглась: его истеричная реакция напомнила ей, что их проблемы отнюдь не разрешены — просто отложены в сторону. Она опять ощутила себя загнанной в угол — на пределе понимания и терпения, в ужасе от тех загадочных и необъяснимых процессов, которые уже так давно происходят в словно помраченном сознании мужа. Ронни закрыла глаза, крепко обняла дочь и дезертировала в сон.

Глава 16

Бен сел на гостиничной кровати, и дешевая жесткая спинка впилась в спину. Пришлось подложить подушку. Он закурил и приглушил звук телевизора, в эфире шла «Встреча с прессой». С кровати ему был виден плоский пасмурный пейзаж по берегам Колумбии. Из серой массы в небе появился «боинг», идущий на посадку в портлендском международном. Похоже, занимается типичный орегонский поздненоябрьский день. Несколько лет назад Бен снимал в этих краях телефильм — то лило, то моросило точно так же. Правда, был ранний май. Что без разницы. Орегонцы не зря острят про свою погоду — мол, к нам нужно с ластами.

Бен толком не понимал, какая нелегкая его сюда принесла. Из родной Юрики он вымелся еще быстрее, чем там появился. Был словно на автопилоте — в свои поступки почти не вдумывался. Стравил милой любимой Дорис какую-то жутко неубедительную байку — и был таков. На встревоженные вопросы Дорис он отвечал рассеянно, недоконченными и неясными фразами. Чуть ли не небрежно чмокнул на прощание и оставил в полной растерянности. После стольких лет счастливого брака такое поведение не может не шокировать.

Происходящее и самого Бена шокировало. Его жизнью вдруг стало править событие шестидесятилетней давности, которое столько раз прокручивалось в его снах, что мало-помалу утратило статус факта. Может, оно и в самый первый раз только приснилось?

Затягиваясь сигаретой, Бен пытался отделить реальный факт от деталей, которыми он оброс за шестьдесят лет периодического не вполне точного воспроизведения во сне. Где правда, а где накрученная за эти годы, так сказать, личная мифология? Поди вспомни — память ведь стариковская!

Если то, что случилось, произошло на самом деле, как же давно это было! До высадки наших в Нормандии, до телевидения. В ту незапамятную эпоху, когда великий режиссер Орсон Уэллс был не только жив, но и умещался на одном стуле. Иногда Бену казалось, что за восемьдесят лет его мозг вконец износился. А порой он сам себя ошеломлял свежестью воспоминаний, которая под стать двадцатилетнему.

Так было или нет? Что под наслоением снов? Факт или самый первый сон?

Если не было — хорош же он! Потерял огромный гонорар, зазря навредил себе в глазах киномира — и, возможно, непоправимо испортил свою актерскую карьеру… то бишь остаток актерской карьеры. Что его, такого старого, все еще снимают — завидный подарок судьбы. Подобное счастье легко профукать. Стоило ли рисковать всем на свете ради внезапной дури? Конечно, у него первоклассная страховка и денег на старость отложено немало. Под мостом он не подохнет. Но Дорис, с ее хворями, страхами и потребительским неврозом, была его всегдашней заботой — Бен продолжал трудиться ради нее, чтобы она ни при каких обстоятельствах не осталась на мели.

Жене только пятьдесят три года, а он не в пример здоровее. Из-за частых болезней бедная Дорис проводила столько времени перед телевизором, что мало-помалу свихнулась: теперь у нее был, считай, единственный свет в окошке — канал «Хоум шопинг», заказ товаров по телерекламе.

Дорис покупала все подряд, орудуя дюжиной кредитных карточек с мастерством профессионального шулера — деньгами с одних покрывала долги на других, чтобы делать новые долги. Время от времени Бен топал ногой и пресекал эти безобразия. Однако приступы бездумного «покупательства» повторялись. Бен был вынужден построить во дворе сарай для ненужных вещей, заполонивших весь дом. По его звонкам банки действительно устанавливали лимит перерасхода по карточкам, которыми пользовалась Дорис. Однако со временем у них там что-то не срабатывало — случайно или нарочно, — всплывали чудовищные переборы, за которые надо было платить соответственно непотребные штрафы. Мало-помалу Бен перестал сопротивляться — отчасти из любви, отчасти из жалости.

Вдобавок к этому несколько лет назад Дорис втравила их в спекуляцию с недвижимостью, которая закончилась предельно печально. Они крупно погорели, и на ветер была пущена кругленькая сумма (Бен в шутку повторял, что во всей стране они единственные пролетели во время последнего бума на рынке недвижимости). За десятилетия успешной работы в кино Бен заработал более чем достаточно денег, однако не сумел распорядиться ими правильно — всегда вкладывал или не туда, или туда, но не вовремя. То, что Дорис стала шопоголиком, лишь усугубило нарастающую финансовую нестабильность семьи.

Доктора давно вынесли приговор, что Дорис никогда не будет иметь детей. Скупка ненужных вещей стала как бы эрзацем материнства — заполнила брешь в ее существовании. Одно время они хотели усыновить ребенка, но Бен столько времени проводил на студиях, что все было как-то недосуг, постоянно откладывали на потом. Ну и дооткладывались… То, что он недодал обожаемой Дорис тепла, ласки и, особенно, времени, постоянно грызло душу Бена. Все чудилось, что он упустил и то, и это и не в полную силу тянул лямку. Хотя, если вдуматься, куда ж было больше выкладываться!..

Бен прикурил было вторую сигарету от первой. И тут индеец из его подсознания, настоящий индеец, вдруг строго одернул его: «Ну-ка брось!» Это не имело никакого отношения к вреду курения как такового. Внутренний голос подсказывал, что предстоит битва. И к ней организм надо готовить, то есть не отравлять попусту. Бен решительно загасил вторую сигарету. Что ж, будем копить силы.

«Очисти свой ум и тело!» — подсказал внутренний голос.

«Мне скоро восемьдесят стукнет, — огрызнулся Бен, — тут очищайся не очищайся…»

«Возраст не имеет значения, — стоял на своем внутренний голос. — Чтобы побить такого противника, нужна решимость, ясная голова и крепкое тело. Никаких поблажек себе».

Бен не мог не спросить себя: «А не свихнулся ли я?» Однако факт был фактом: внутренний голос звучал предельно внятно и казался… знакомым. Слова в голове звучали так громко, словно у него в ушах были наушники от плейера. Бен схватил пачку сигарет на тумбочке. Не давая ему опомниться и отговорить себя от задуманного акта вандализма, внутренний голос погнал его в ванную комнату. Там он высыпал сигареты в унитаз и нажал ручку смыва. Пока могучий поток уносил их, Бен не без ужаса думал, что отныне он в полной власти собственного инстинкта. Следует слепо доверять ему и впредь действовать только по его подсказке.

Внутренний голос громыхнул опять:

«Используй свое внутреннее око — оно приведет тебя к тому, что ты ищешь».

С самого детства Бен никогда не вспоминал этот термин — «внутреннее око». Что с ним происходит? Возможно, это какая-то галлюцинация?

А тем временем голос продолжал:

«Используй внутреннее око, найди его в себе… все, что тебе нужно, уже имеется — в тебе и в окружающем тебя мире».

Отец Бена был человеком сугубо земным, предельно прагматическим: индейскую мистику считал романтическими бреднями, позднейшим сочинением белых, которые таким образом развлекали себя и заодно пытались искупить свою вину перед краснокожими за их истребление — физическое и духовное. Не в пример ему дедушка Бена уделял больше внимания духу. Когда отец Бена пал жертвой несчастного случая на охоте, дедушка взял мальчика под свое крыло. В Бене он видел не только внука, но и ученика и преподал ему тот комплекс знаний, что нынче подпадает под рубрику эзотерики и метафизики. Дедушка Бена открыл ему, что в мире много ускользающего от нашего понимания, но в нас на самом деле от природы имеются инструменты для понимания тех удивительных вещей, что остаются за пределами нашего повседневного понимания. Нужно только довериться этим инструментам и позволить им действовать.

«Твое внутреннее око приведет тебя в нужное место в нужное время…»

Бен подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный городской воздух. Бен кинул взгляд на горизонт, потом закрыл глаза. Он вымел из головы все мысли о Дорис, о кинобизнесе, о перерасходах по кредиткам и попытался сосредоточиться на самом главном. Хотя Бену было всего лишь десять лет, когда дедушка учил его мобилизовывать тайные ресурсы духа, это умение не забылось. Сейчас оно возвращалось к нему — наставления дедушки оказались так свежи в памяти, словно были получены лишь вчера. Примерно четверть часа простоял Бен у раскрытого окна — неподвижный, предельно сосредоточенный, восстанавливая связь с собственными скрытыми духовными силами. Мало-помалу он настраивал себя, как скрипку, которая пролежала в футляре десятки лет и уже забыла, что когда-то умела звучать.

«Обрати свой взор внутрь себя, Бенджамин! — звучал в нем теперь дедушкин голос. — Обрети ясность и единство со всем сущим в мире. Когда обретешь эту ясность и это единство, у тебя будет ключ к миру и полная свобода. Твой ум есть твое духовное око, а твое духовное око есть высшее зрение. Используй свое внутреннее видение так, как задумано природой, и ты узришь необходимое».

Бен ощущал себя десятилетним мальчиком. И ощущал присутствие рядом любимого дедушки.

Уже через несколько минут самососредоточения он перестал чувствовать идущий от окна холод. Он как бы вывел себя за пределы материального. Внезапно Бен ощутил такой покой, какой не испытывал, возможно, даже ребенком или юношей. И этот покой, он знал, есть необходимое условие предстоящего ему свершения. Мысли Бена вдруг потекли сразу несколькими потоками, и картинки в его голове — виденные места и лица, эпизоды жизни — замелькали перед внутренним оком в умопомрачающем темпе, словно он смотрел фильм с ускорением во много-много раз. Темп мелькания нарастал, пока изображение не слилось в одно пятно. Но именно с этого момента Бен вдруг стал различать смысл того, что мелькало неразличимо. Его мысли вдруг стали отчетливыми картинками, а все остальное — невнятным фоном. Эти мысли-картинки были чем-то вроде пиктограмм чужого, совершенно незнакомого языка, который он теперь запросто читал и понимал, хотя еще десять минут назад понятия о нем не имел. То был язык чистой мысли, носительницы элементарных, исконных истин. Все коды для расшифровки этих образов или уже имелись в его подсознании в дремотном состоянии и пробуждались по мере необходимости, или по ходу дела с готовностью возникали в мозге, который теперь работал по совсем другому принципу.

Мысли Бена были живые, подвижные, и он воспринимал их как искрение металлических опилок, брошенных в луч стробоскопа. И вдруг явилось ощущение, что он летит, поднимаясь все выше и выше, рассекая время и пространство. Он весь отдался ощущению невесомости, бестелесности, упоительному чувству полета без какой-либо механической помощи. Затем с радостью обнаружил, что может управлять своим путешествием через время и пространство, задавать цель своему полету. Теперь ему ничего не стоило увидеть свой повторяющийся ночной кошмар как бы со стороны — наблюдать за своим преследователем, с другой позиции в пространстве разглядывать места, где все когда-то происходило в реальности. И Бен выбрал новую цель своего путешествия — настоящее время и то же существо, от которого он только чудом спасся столько десятилетий назад.

Получив команду, его движение через пространство и время резко изменило направление, самонаводясь в нужную сторону. Он угадывал, что летит в северном направлении, через облака, через ливни, даже сквозь идущий снег. И вдруг он оказался в безоблачном синем небе — солнце слепило его мысленный взор. Под ним, далеко внизу, были горы с заснеженными вершинами и дремучими лесами по склонам, сквозь которые вились трелевочные волоки. Между горами блистали чаши озер, вознесенных высоко над уровнем моря…

Он спустился ниже, к долине, и летел теперь над вершинами елей, различая внутренним оком мельчайшие детали леса. Для Бена каждый лес имел свои неповторимые особенности — так сказать, свое лицо, даже характер. И сейчас Бен угадывал, что он летит не над одним из лесов Орегона или, скажем, Британской Колумбии, где ему довелось сниматься четыре или пять раз. Нет, этот лес находился где-то на севере страны и неподалеку от большого города. Он и знал это, и чувствовал.

Взгляд его духовного ока заскользил по высоким деревьям к затененному подлеску. Бен отлично понимал, что тело его по-прежнему находится в номере мотеля, но сам он в совсем другом месте. То, что он искал, находилось дальше. Он перелетел через горный хребет и резко пошел на снижение в речную долину. По мере того как берега укрупнялись и Бен различал все больше деталей, он заметил на мелководье что-то вроде человеческой фигуры. Ниже, ниже… О нет, это не человек! И тут существо вдруг резко повернуло лицо в его сторону…

Да ведь это… Оо-Маа!

Словно наяву, взгляды человека и Оо-Маа встретились. Каждый читал мысли другого…

И тут глаза Бена открылись — он вернулся из духовного путешествия. Он стоял у открытого окна в номере мотеля. Рука машинально потянулась за сигаретой, но Бен тут же вспомнил, что с курением покончено. Он сел на край кровати, потрясенный тем, что с ним только что произошло. Но вместе с тем в душе Бена не было никаких сомнений. Происшедшее не было галлюцинацией. Отныне это его образ бытия. В памяти стояло повернутое к нему разъяренное лицо Оо-Маа. Противник могуч и страшен. И Бену понадобятся все его духовные силы, чтобы справиться со зверем. Да, именно такая тварь когда-то преследовала его в лесу. Случившееся шестьдесят лет назад не было ни сном, ни видением. Теперь Бен имел тому свежее подтверждение и знал, что ему следует предпринять.

Итак, предстоит двигаться на север. Перед самым бегством со студии «Парамаунт» Бен уже знал, что его путь лежит на север, но теперь цель конкретизировалась: район поблизости от Сиэтла. Да, в его голове вдруг возникло готовое знание: где-то возле Сиэтла. Он мысленно представил себя в самолете, летящем в Сиэтл. И это было приятное чувство — имелось ощущение правильности того, что он делает. «Помни, отныне тебя должен вести инстинкт!» То существо, Оо-Маа, где-то там. И будущее Бена накрепко связано с этим существом.

Через минуту-другую Бен окончательно пришел в себя и занялся вполне прагматической подготовкой грядущего свершения. К югу от Сиэтла в городке Буриен жил его племянник Дэвид, специалист по обслуживанию компьютеров. Женат, две девочки, собственный дом. Там, у племянника, можно временно обосноваться и начать разведку района. Бен позвонил Дэвиду, и тот принял идею на ура: он не только любил и уважал дядю, но и разделял его интересы к индейским мифам и легендам. Дэвид сказал, что Бен может рассчитывать на лучшую комнату в доме, и к его приезду все будет готово. Бен отшутился, что лучшая комната ему не нужна, только угол, где переночевать. Затем заказал по телефону авиабилет до Сиэтла. То, что ему предстояло, не походило на съемки в кино — ни дублера, ни подстраховки, ни людей, готовых кинуться на выручку в случае непредвиденных сложностей. Однако именно это будоражило кровь. Было так чудесно вновь ощутить себя настоящим, некиношным индейцем. Этого индейца он вроде бы окончательно вырезал из фильма своей жизни. Но он вернулся! И теперь именно он рвался на север — на встречу с неизвестной судьбой…

В его голове вдруг возник образ престарелого двуногого зверька — настолько яркий, что он завертел головой в поисках старика. Он внятно слышал голос его духа. Голос этой двуножки нисколько не походил на голоса его жалких соплеменников. Спокойный, могучий. В свое время старики племени рассказывали, что среди двуножек встречаются такие, что способны слышать наши внутренние голоса точно так же, как мы слышим их внутренние голоса. Эти особенные двуножки жили в лесах, и у них было для нас имя. Все это он слышал давным-давно, но только теперь это знание вдруг приобрело значение.

Он наконец сообразил, что старик где-то очень далеко и только его мысленный голос гуляет по лесу. Это успокоило, и вдруг закипевшая ярость улеглась. Но инстинкт подсказывал: старик скоро придет и сам.

Глава 17

Когда Мак и Карильо подъехали к подножию горы, где начиналась тропа, «рейнджровер» юристов, прибывших на выручку коллег, стоял на месте. Рядом две снохомишские патрульные полицейские машины. И — ни души.

Карильо презрительно хмыкнул:

— Ну разве я не говорил, что этих горе-спасателей самих придется хоронить!

— Не каркай! — сказал Мак, выходя из автомобиля. — Если ты, не дай Бог, окажешься прав — дополнительной писанины будет не на один день. А за то, что мы своим попустительством угробили еще четверых дружков мэра, нас так взгреют, что мало не покажется.

Небо немного прояснилось, но теплее не стало. Мак взял с заднего сиденья куртку на меху. Опережая его ярдов на двести, Карильо пошел по тропе первым. Шагал он не быстрее свадебной процессии в церкви — чтобы не прозевать ничего существенного.

Минут через сорок Мак умаялся от постоянного напряжения и остановился перевести дыхание, прогнуть спину и дать отдых шее. Карильо все в том же темпе шагал дальше. Глядя с горы на чудесный пейзаж, расстилающийся внизу, Мак пообещал себе почаще откладывать в сторону работу, чтобы бывать в этих благословенных местах: обидно жить в Эдмондсе, то есть меньше чем в часе езды отсюда, и упускать возможность общения с этой почти не тронутой природой. Мак с наслаждением вдыхал холодный чистый воздух и наслаждался прекрасными видами.

По иронии судьбы именно в этот момент полного расслабления он заметил нечто любопытное для следствия.

В нескольких ярдах от себя — там, где крутой склон примыкал к ровной тропе, — Мак увидел в гладкой почве какое-то неуместное углубление. С более близкого расстояния оно оказалось свежей ямкой в форме округлого совка — дюймов десять в ширину. В этом месте небольшой ручеек разрыхлил твердую почву и позволил появиться ямке. Теперь в ямке стояла вода — примерно четверть дюйма. Мак долгие секунды рассматривал это подобие следа, затем резко вскинул голову вверх — в том направлении, куда указывала вмятина на склоне.

Не теряя времени на дальнейшие размышления, он стал быстро карабкаться по склону. Ноги скользили, пробираться приходилось между кустами, по влажному травяному покрову и гумусу. Чтобы не загреметь с кручи вниз, Мак опустился на четвереньки. Через несколько ярдов он неожиданно оказался на горизонтальной площадке, параллельной тропе. Тут он мог встать и идти нормально. Инстинкт подсказывал, что он вот-вот должен найти нечто. Что именно — он понятия не имел. Так сказать, увижу — сразу узнаю.

Однако на самом деле Мак до того не представлял, что именно он ищет, что чуть не вступил в него.

К счастью, в последний момент он заметил, куда ступает, и отскочил назад так проворно, словно наткнулся на гремучую змею.

Поначалу Маку показалось, что с его зрением что-то не так. Он даже пару раз сморгнул для настройки фокуса. Но глаза не обманывали. Он видел то, что он видел. Никакой оптической иллюзии. Находка настолько выходила за рамки ожидаемого, что он таращился на нее без всяких профессиональных соображений. Не-по-сти-жи-мо! Мак Шнайдер, некогда один из самых крутых детективов лос-анджелесского управления полиции, перевидал столько страшного, что уже вроде бы ничего и не боялся. Но теперь струсил как мальчишка.

Повинуясь животному инстинкту, Мак быстро огляделся. И только потом позволил себе снова опустить глаза на землю. И опять его охватил непонятный ужас. Детектив смотрел на свою находку так пристально, словно надеялся, что под его взглядом она исчезнет или превратится во что-нибудь более объяснимое, более приемлемое. То совковообразное углубление, что он видел внизу, выглядело странно. Уж больно широко для человеческого следа. Но было легко предположить, что эта странность связана с обувью — ботинок или сапог большеногого человека мог надавить на почву под самым диковинным углом и оставить на первый взгляд невероятный след. Однако второй след — след голой ноги — не поддавался никаким объяснениям. Что же это такое?

Карильо был весь поглощен осмотром тропы, когда сзади раздался крик Мака. Ну чего отвлекать-то? Однако Мак позвал вторично. Ладно, придется спуститься. Может, нашел что-нибудь действительно интересное…

За поворотом тропы Карильо увидел Мака, сидевшего на корточках.

— Ну-ка, Карл, глянь сюда.

Карильо подошел, пригляделся.

— Что думаешь? — спросил Мак.

Карильо уставился на вмятину в почве почти у самой тропы. Потом пожал плечами:

— Ямка. Ну и что?

Мак махнул рукой:

— Давай-ка за мной!

Карильо посмотрел, по какому крутому склону поднимается Мак, покачал головой и проворчал:

— Ну погоди, если ты меня из-за пустяка карабкаться заставляешь…

Через несколько ярдов Мак остановился и уставился в землю.

Карильо нагнал его и тоже уставился в землю.

— Мать честная… — выдохнул он после долгой паузы.

Перед ними был четкий отпечаток босой ноги — вроде бы однозначно человеческой… только размеров абсолютно нечеловеческих. Отпечаток гигантской ступни. Мак вскинул руку, показывая на разлапистые сучья ели вверху:

— Ветки не дали дождю размыть. Только поэтому и цел.

Теперь Мак заметил чуть дальше второе углубление — на расстоянии почти в четыре фута. Но этот отпечаток сохранился куда хуже. Не будь первого, ступню в нем было не угадать.

— А вот, похоже, и другой, — сказал Мак.

Карильо пожевал губами и рубанул:

— Гребаный розыгрыш.

Приговор Карильо пришелся Маку по сердцу. Словно гора с плеч. Пару минут он был готов поверить в невероятное. Хорошо иметь коллегу, у которого фантазии ни на грош. Он всегда вовремя спустит тебя с неба на грешную землю. Карильо относился ко всему и всем с подозрением, ничего на веру не принимал. Но в полицейском деле подобная патологическая, «тупая» недоверчивость очень часто помогала отсекать всяческие басни и лживые навороты и весьма успешно ломить к правде. Именно эту черту, которая делала из него отличного детектива, Мак в Карильо очень любил. Хотя временами ту же черту ненавидел и проклинал. Сегодня — только любил.

— Думаешь — подделка?

Карильо одарил Мака язвительным взглядом — дескать, а у тебя что, другая версия?

— Получается, какой-то досужий бездельник не поленился залезть сюда и оставить поддельный след? — удивился Мак. — Но чего ради? И почему так далеко от тропы? Ведь тут вероятность обнаружения почти нулевая!

Карильо подошел ко второму, невнятному следу и уверенно изрек:

— Вот, приглядись. Наш проказник хотел сделать второй отпечаток подальше, чтоб шаг казался действительно исполинским. Да только тут еще более крутой склон и схватиться не за что. Поэтому второй след у него вышел плохоньким. Стопроцентная фальшивка. Так что тут и думать нечего.

— Это может быть связано с пропавшими туристами? — спросил Мак.

Карильо еще раз внимательно огляделся.

— А черт его знает! — сказал он. — Штука в том, что мы так и не знаем, пропали эти засранцы или нет. А ты что думаешь?

Мак не сводил глаз с четкого отпечатка гигантской ноги.

— Да, пропали они или нет — тут ясность отсутствует. Но если этот след имеет отношение к ним, то какое? Кому охота такие шутки шутить? Что-то тут не складывается…

Оба присели на корточки. Мак указал на край следа:

— Явно свежий. Не больше суток.

Карильо ковырнул землю рядом со следом и задумчиво сдвинул брови.

— Любопытно, как этот сукин сын умудрился получить такой глубокий отпечаток?

Мак покачал головой.

— Что ни говори, — сказал он, — а надо бы нам сделать гипсовый слепок этого… этой штуковины.

Карильо удивленно покосился на него:

— Будешь гробить время экспертов на подобную чепуху?

— А, по-твоему, у нас есть выбор? Эта хреновина почти рядом с тропой, и у нас нет ни малейшего представления, связана она с нашим делом или нет. Неужели наплюем? Как бы нам боком потом не вышло.

— Ладно, — согласился Карильо, — только давай сразу договоримся. Если подключим специалистов, пусть они держат рот на замке. Окажется эта хрень связана с нашим делом — тогда это наш туз в рукаве. Но в такой поворот мне мало верится. Тут дурацкое что-то. Как бы не стать посмешищем. Давай покажем Райсу и Баркли — как они решат, так и будет.

Мак кивнул:

— Согласен.

Шериф, Рик Баркли, и его заместитель, Том Райс, были людьми толковыми и умели держать язык за зубами.

Мак взял несколько упавших еловых сучьев и прикрыл ими загадочный след.

— Ладно, пошли дальше, — сказал он.

Карильо спускался по склону первым. Мак осторожно двигался за ним. Несмотря на железобетонную уверенность Карильо, что след не более чем глупый розыгрыш, Мак машинально сунул руку под куртку и тронул свой пистолет — для успокоения души. Не отнимая руку от рукояти пистолета, он опасливо оглянулся. Все кусты да деревья, а что за каждым — одному Богу известно!

Когда Мак и Карильо совершили весь путь к вершине и обратно, у начала тропы они увидели целую толпу добровольцев-спасателей — чуть ли не тридцать человек! Кто-то соорудил тент, под которым две женщины раздавали стаканчики с кофе, пончики и сандвичи. Похоже, эта группа прибыла недавно и к делу еще не приступала, спонтанно затеяв маленький пикник. К удивлению Мака и Карильо, тут же была и четверка более серьезных спасателей — те адвокаты, что ушли в горы на ночь глядя. Правда, одиннадцать часов назад они выглядели как огурчики, а теперь смотрелись побитыми собаками.

Мак подошел к Стиву Кинеру, вожаку четверки, и спросил:

— Ну что? Есть какие-нибудь результаты?

Кинер удрученно покачал головой. Вид у него был не столько усталый, сколько пристыженный.

— Нет. Ни следа.

— А каким чудом вы оказались внизу? Мы прошли всю тропу, а вас не видели.

Кинер показал в сторону вершины:

— А мы ночью добрались до самой макушки и стали возвращаться. В темноте приняли прогалину за тропу. Заблудились. Кончилось тем, что пришлось ломиться через заросли, не разбирая дороги, по обрывам и кручам. Только чудом никто не расшибся. Совсем недавно спустились. — Вся давешняя бравада с него слетела, и он с искренней болью добавил: — Короче, мы полностью облажались.

В приливе неожиданной симпатии Мак ободряюще хлопнул Кинера по плечу — эти четверо едва не погибли от своей самоуверенности, но в горы их привело искреннее желание спасти друзей, что дорогого стоит!

— Не оговаривайте себя, — улыбнулся он. — Вы проявили себя молодцами. Выпейте пока кофейку, позавтракайте. А мы продолжим поиски.

В сторонке ребята из поисково-спасательной команды успокаивали какую-то женщину. По ее безумному взгляду Мак догадался, что это жена Митча Робертса. Он подошел, представился и отпустил поисковиков делать свое дело. Следующие двадцать минут детектив беседовал с Карен Робертс. Не столько потому, что ему нужны были какие-то сведения от нее, сколько потому, что ему больше нечем было заняться и хотелось хоть немного поднять настроение несчастной. Это ему не очень удалось. Никакие слова в подобном случае не помогают. Только время лечит раны. Разумеется, он и словом не упомянул невероятный отпечаток невероятной ноги, который они с Карильо видели над тропой.

После разговора с женой Митча Робертса Мак подошел к Карильо — спросить, нет ли новостей. Новостей не было. Пока они общались, на полянку въехал фургон «Седьмого канала». Из него вышла Крис Уокер. Карильо хихикнул и, отходя, ткнул Мака в спину:

— Ну, тигр, смелее вперед!

Мак встретился взглядом с Крис. Она помахала рукой и пошла в его сторону.

— Здравствуйте, — сказала она. — Народу-то сколько набежало! Есть чем похвастаться?

— Пока что нет. Но теперь, при свете дня, есть надежда, что спасатели их найдут. Насколько я знаю, и вертолеты на подлете.

Крис со значением осмотрелась, будто хотела переговорить с ним наедине.

— Может, отойдем в сторонку? Вон туда.

Это было сказано интимно-тихим голосом.

Мак кивнул, и они отошли к лесу, подальше от гомонящей толпы. Крис, цепким репортерским взглядом поглядывая на «набежавший народ», сказала Маку:

— Думаю, они их не найдут.

Тут она резко повернула голову и заглянула Маку в глаза — чтобы оценить его реакцию. Детектив изобразил на лице любопытство.

— Подобные масштабные поиски имеют смысл только в том случае, — продолжала Крис, — если пропавшие ждут, что их найдут. К примеру, они ранены и не могут передвигаться. — Не спуская глаз с Мака, она добавила: — Я много думала о происшедшем. У меня на этот счет есть своя теория.

Мак поневоле свысока улыбнулся:

— Своя теория? Ну-ка, не стесняйтесь, выкладывайте.

Крис проигнорировала его сарказм. Она действовала в согласии со своим проработанным планом.

— Послушайте, мне сейчас нужно быстренько набрать материал для репортажа и лететь в другое место. Нельзя ли нам поговорить позже? К примеру, завтра. У меня есть кой-какие идеи, и мне не терпится выслушать ваше мнение на их счет.

Крис нутром чуяла, что из происходящего в лесу можно состряпать грандиозную историю. И эта история должна была принадлежать ей, и только ей, и стать прорывом в ее карьере. Читая мужчин как открытые книги, она прекрасно понимала, что Мак уже у нее на крючке. Это было приятно само по себе. И приятно вдвойне, потому что Мак был важнейшим источником той информации, которая могла поддержать ее теорию. Жизненно необходимо расколоть его и выпытать все-все, что он знает по этому делу.

Мак отлично понимал, что связываться с Крис себе дороже. Будь он счастливо женат, он бы справился с ее чарами и отклонил авансы. Но он был свободен.

— Ладно, согласен, — кивнул он. — Можно даже завтра. Позвоните.

По дороге обратно, к остальным, Крис протянула ему свою визитную карточку.

— Вы человек занятой, вас отловить трудно, — сказала она. — Будет проще, если вы мне позвоните, когда у вас появится окно. Тут все мои рабочие номера. А свой домашний я записала на обороте.

С этими словами Крис ушла, а Мак все стоял как вкопанный и вертел в руках ее карточку. Вряд ли ее домашний телефон красуется на обороте всех ее визиток. Любопытно, в какой именно момент она дописала его, планируя вручить Маку.

Ни с того ни с сего он весело замурлыкал себе под нос песню из древнего альбома:

— Злая женщина, дурная женщина…

После полудня Мак и Карильо уехали в управление полиции. А поисково-спасательная команда продолжала работу. В следственном отделе Мак по-быстрому расправился с бумажной работой и опять рванул в горы. Карильо пригласил туда свою знакомую из отдела судебной экспертизы. Пригласил неофициально. И она согласилась только по дружбе. Мак ее тоже знал, и из вежливости надо было лично пообщаться и объяснить ей, что к чему.

На лужайке у начала тропы слонялись те же люди. В своей «акуре» его поджидала миловидная женщина лет тридцати — американка азиатского происхождения. Увидев Мака, она выскочила из машины.

— Привет, Сьюзи, — сказал Мак. — Извини за опоздание.

— Ладно, проехали, — отозвалась она. — Что вы тут затеваете, рыцари плаща и кинжала? Тайную операцию на пару с Карильо? Ой узнает Миллер — всыплет по первое число и вам, и мне!

— Буду по гроб обязан, если ты никому докладывать не станешь. А насчет Миллера не беспокойся. Мы с Карильо переговорим с боссом, и в случае чего он угомонит Миллера. Гипсовый чемоданчик при тебе? Доставай из машины и пошли.

Со Сьюзи Чанг, заместительницей начальника отдела судебной экспертизы, у Мака давно установились теплые, дружеские отношения. Она тоже некогда жила в Лос-Анджелесе, и любовь к этому городу и его своеобразной культуре тотчас сблизила их.

Когда они поднялись по тропе и Мак молча показал ей то углубление, что первым задело его внимание, она внимательно исследовала ямку странной формы, пожала плечами и сказала:

— Это может быть что угодно.

Мак показал на обрывистый склон:

— Идем дальше.

Они вскарабкались к нужному месту, и Мак раскидал еловые ветки.

Сьюзи уставилась на гигантскую вмятину в земле. Ее глаза полыхнули гневом, а щеки покраснели.

— А уж тебе-то, Мак, совсем стыдно! — вскричала она и в ярости принялась озираться по сторонам. — Карильо, придурок, я знаю, что это твоя шуточка! А ну выходи из-за дерева! Я как раз собиралась в Эдмондс — пообедать, посмотреть футбольный матч в баре. А ты меня сюда сдернул. Не смешно. Ты где, Карильо распроклятый? Выходи, Карл! Я в твою глупую скрытую камеру играть не желаю!

Тут ее взгляд остановился на Маке. Все время ее сердитой тирады он стоял с невозмутимым, чтобы не сказать — торжественно-серьезным лицом. Сьюзи осеклась, разом успокоилась и впилась изучающим взглядом в лицо детектива. Тот и глазом не моргнул.

— Ладно, Мак, извини, — нахмурилась Сьюзи Чанг. — Моя реакция не по делу. — Она впервые внимательно пригляделась к отпечатку гигантской ноги и села на корточки. — Этот поганец Карильо не счел нужным меня предупредить… даже словом не намекнул, о чем речь.

Мак присел рядом.

— Карильо считает, что это фальшивка. Розыгрыш.

Сьюзи, невзирая на грязь, бесстрашно опустилась на четвереньки.

— Так-так, любопытно… Не знаю, что страшней — отсутствие у Карильо воображения или вероятность, что это не розыгрыш…

Закончив изучение следа, она подняла взгляд на Мака:

— А ты-то сам что думаешь? Фальшивка?

Мак кивнул.

— Не иначе как, — сказал он, но без особой уверенности в голосе.

Сьюзи опять уставилась на него — а ну как все-таки разыгрывает? А ну как из-за кустов выскочит-таки его дружок с кинокамерой?

— Ладно, — сказала она, — но поводу этой хохмы у меня такое мнение: у вашего шутника уж очень неуемная фантазия. Экую ножищу сочинил — ни в какие ворота! Если фальсифицировать всерьез, было бы разумней не преувеличивать размеры до совершенно неправдоподобных. Ты без дураков хочешь, чтобы я сделала слепок? Не знаю даже, хватит ли у меня гипса…

Прежде чем Сьюзи занялась раствором, Мак показал ей на второй, «подпорченный» след:

— А как ты объяснишь вот это?

Сьюзи встала и исследовала второй след. Даже землю потрогала в нескольких местах.

— Ну, тут все просто, — заметила она. — Там почва мягкая, а тут твердая. Поэтому шутник сумел сделать только один четкий глубокий отпечаток. И ему повезло — именно там ветки надежно прикрыли след от дождя. А тут, на твердой почве и на узком выступе, ему пришлось тянуться — он то ли оступился, то ли еще что…

— «То ли еще что»? Какая ненаучная формулировка! Разве ты не специалист по следам?

Сьюзи рассмеялась:

— Между судебным экспертом и лесным следопытом существенная разница. Дайте мне кровь, слюну, другие телесные выделения — тут я вам все по науке разложу.

— Хорошо, — бросил Мак. — На твой ученый взгляд — фальшивка или нет?

Сьюзи еще раз внимательно посмотрела на гигантский отпечаток, еще раз потыкала пальцем в землю.

— Фальшивка, тут двух мнений быть не может, — отчеканила она. Но после паузы задумчиво прибавила: — Одно только любопытно: как этот парень изловчился оставить след такой глубины? Нужна зверская сила. Глубина меня поражает, а не размеры.

Мак вздрогнул. Зверскую силу в этом контексте лучше не поминать.

Глава 18

В понедельник перед Днем благодарения Ронни всерьез занялась поисками помощницы-иностранки. И ей тут же послали первую девушку для беседы-знакомства. Ронни уехала с работы пораньше, для скорости бросила во дворе обычно стоящий в гараже «лексус» и торопливо прошла в дом. Не успела она повесить пальто и наскоро просмотреть почту, как раздался звонок в дверь.

На пороге стояла миловидная бледная рыжеволосая девушка — примерно на полголовы выше Ронни. Девушка смахивала на Валькирию с какой-то картинки, только вид имела вполне миролюбивый и улыбку — добрую. Одновременно она была похожа на актрису, фамилию которой Ронни не могла вспомнить.

— Миссис Гринвуд? Меня зовут Грета. Грета Сигардсон. — У девушки был небольшой характерный акцент.

— Добрый день. Проходите. Вы шведка?

— Да, угадали. Какой у вас чудесный дом! И такой… колоссальный!

Девушка споткнулась на определении явно не потому, что плохо знала английский язык. Ронни рассмеялась. Девушка тоже. Похоже, обе сразу понравились друг другу. Ронни нажала кнопку интеркома и вызвала детей. Когда они прибежали, Ронни познакомила их с Гретой, а сама, извинившись, ушла в свой кабинет — сделать несколько деловых звонков. Вернувшись, она обнаружила, что Грета воистину шведская Мэри Поппинс — троица уже увлеченно играла во что-то.

В этот момент домой вернулся Тайлер — в перепачканной форме сотрудника службы охраны лесов. Видом и одеждой он никак не соответствовал теоретическому образу владельца такого «чудесного и колоссального» дома. У Ронни не было ни малейшей охоты объяснять шведке малоприятные обстоятельства, которые привели к подобному расхождению имиджа и реальности. Тайлер чмокнул Ронни в щеку, взъерошил волосы Криса, наклонился и поцеловал Мередит в лоб. Затем он встретился глазами с Гретой.

— Добрый день, — улыбнулся он, направляясь к холодильнику за апельсиновым соком.

— Дорогой, это Грета, — сказала Ронни. — Ее нам прислало агентство. Она как раз знакомится с детьми.

Тайлер рассеянно пожал руку девушки.

— Добрый день, мистер Гринвуд. — Она зарделась и нервно хихикнула. Тайлер в ответ широко улыбнулся и вышел из комнаты.

У Ронни слегка округлились глаза, когда до нее дошла суть только что разыгравшейся сцены: хорошенькой и молоденькой шведке явно понравился ее муж. Ронни внезапно увидела Тайлера глазами этой девушки: моложавый импозантный мужчина с темновато-песочными волосами а-ля Роберт Редфорд, в ладно сидящей форме, с мужественной двухдневной буроватой щетиной.

Тут Ронни как-то внезапно вспомнилось, что уже семь двадцать и скоро появится следующая кандидатка. Она торопливо спровадила Грету, сухо поблагодарив и пообещав сообщить о своем решении в самое ближайшее время. Когда прибыла очередная «Au-Pair», Тайлер наверху принимал душ. Новая девушка была датчанка — хоть и молоденькая, но среднего роста, пышненькая и кривоногая. Ронни посчитала ее подходящей. Только, на беду, в отличие от Греты общего языка с детьми ей найти не удалось. Ни сразу, ни потом. Окончательно ее судьбу решила одна фраза: «Ах, как мне будет приятно сидеть за рулем вашего «лексуса»!»

Ронни поблагодарила ее и захлопнула дверь за ней так нарочито неловко, что та хорошенько наподдала по жирной датской заднице.

Несколько часов спустя Ронни пришла в спальню. Муж уже лежал в постели и читал книгу. Она представила его в форме, Робертом Редфордом в роли лесничего, и нырнула под одеяло.

Тайлер отложил книгу и закрыл глаза. Час был еще не поздний, однако он ощущал гнетущую усталость. Не столько физическую, сколько душевную. Тут он вдруг почувствовал руку Ронни на своей груди. Рука стала скользить ниже. Тайлер резко открыл глаза. Утренний прилив страсти уже сменился в нем недоверчивой отчужденностью. Тем не менее он попробовал ответить на поцелуи жены. Вышел только конфуз. Тайлер мягко отвел руки Ронни.

— Извини, малыш, я выжат как лимон. Может, завтра утром, — прошептал он и отвернулся к стене.

Она взяла книгу, почитала минуту-другую, потом вскочила с кровати и вышла из спальни.

Тайлер раскаивался в том, что грубо отверг Ронни. Она пойдет в свой офис, поработает за компьютером, потом запрется с вибратором в одной из пяти ванных комнат на первом этаже… Дальше думать не хотелось. Тайлер вспомнил рыжую шведочку и то, как она на него отреагировала — совсем как школьница! Он заметил, что Ронни правильно расценила ее красные щеки и хихиканье и взревновала. Конечно, ему немного польстило, что девятнадцати- или двадцатилетняя хорошенькая девушка сочла его интересным, но ему было решительно наплевать на всяческих девушек — и без того хватало проблем с женой.

На следующий вечер у Тайлера настроение было еще хуже. По возвращении домой он принял душ, заплатил няне, отпустил ее и заперся в своем офисе. Еще один безрезультатный день! Возможно, ему стоит наврать Ронни, что он опять поступил в службу охраны леса, а самому снять под тайный рабочий офис квартирку в Снохомише? Оттуда до леса ближе, там при необходимости можно и ночевать, чтобы избегать ненужных расспросов жены… Скорее всего Ронни даже не уловит разницы. Загвоздка была лишь в том, что он никогда жене не лгал — и ломать традицию не собирался. Правда, частенько он ей не все рассказывал. Но это немножко другое. А вот чтобы лгать — нет, упаси Бог!

После наступления темноты он некоторое время шел вдоль реки и видел все больше и больше признаков близости двуножек. Там и тут были деревянные пещеры — намного больше той, которую он недавно разнес вдребезги. Почти перед каждой деревянной пещерой покорно стояли круглолапые твердошкуры, готовые бежать куда угодно по приказанию их маленьких двуногих владельцев.

Он спустился с гор, дабы узнать побольше о своих врагах, изучить их обычаи и привычки. Ему все было интересно. Убивать двуножек доставляло удовольствие — и знание их обычаев и привычек могло бы еще больше увеличить его власть над ними. У него было подозрение, что двуножек в мире больше мошкары: чем более ровной становилась местность, тем больше двуножек он замечал, а по количеству их скорлупок, бегавших по серым твердым тропам, угадывалось, что где-то дальше должны быть целые рои двуножек.

Горы почти безраздельно принадлежали ему. Зато плоская земля кишела двуножками.

Он несколько раз пересекал серые твердые тропы. Он уже понял, что эти тропы проложены двуножками, чтобы по ним легко бегалось твердошкурам. Так близко от больших поселений двуножек он был впервые и видел бесчисленное количество следов их деятельности. Они не таились и вели себя так беспечно, что он только диву давался: как можно быть такими слабыми существами и ничего не бояться — не прятаться, не оглядываться постоянно по сторонам, не забиваться с темнотой в норки!

Во многих пещерах — деревянных и каменных — вечерами и ночью внутри горел огонь. Двуножки умели держать его в узде. Однако он знал, что огонь иногда вырывается. А иногда ему нарочно дают волю, и он ненасытно сжирает все вокруг.

Это снова и снова напоминало ему о Великом Пламени, во время которого он выжил только случайно, повиснув на скале. В тот день погибло все его племя, его самка, его потомство. Они сгорели в страшных муках на его глазах. Великое Пламя ревел так громко и кровожадно, что заглушал их предсмертные вопли. От прежней жизни ничего не осталось. Только пепел. И ненасытная ярость в душе.

Он прошел много-много гор, пока не оказался здесь. Желание мести по-прежнему жило в нем и не знало угомону. Открытие, что у двуножек вкусное мясо, а убивать их легко и удивительно приятно, привело к тому, что он отныне желал быть поближе к ним — дабы они всегда были под рукой в достаточном количестве.

Совсем рядом, на свободном от леса участке, он увидел очень большую деревянную пещеру. В ней горел огонь, и он услышал в себе голоса нескольких Хранителей Огня, бывших в этой пещере. Рядом с большой пещерой были две поменьше, но оттуда не шло никаких голосов. Три твердошкура стояли возле маленьких пещер. Он подошел к самому большому из трех.

Впервые он мог изучить твердошкура с близкого расстояния. И даже потрогать.

Его кожа оказалась даже более твердой, чем он ожидал. Твердая и холодная. От твердошкура не шло ни единой мысли, поэтому он пришел к убеждению, что это все-таки не живое существо. Когда он потыкал этого незверя в бок, тот слегка закачался. Вверху в его боках были дыры. Однако рука в эти дыры не проходила. Они были прикрыты чем-то жестким — словно воздух превратился в лед.

Он несколько раз трогал этот мерзлый воздух, пытаясь понять, что это такое.

Холодный. Но намного теплее льда. Глядя сквозь этот теплый лед, он увидел, что твердошкур полый, словно кто-то выгрыз ему внутренности. Он помнил, что лед на реке иногда можно пробить кулаком, и ударил по этому замерзшему воздуху. И действительно, теплый лед рассыпался. Неожиданно ему пришло в голову, что дыры, которые есть в деревянных пещерах, прикрыты таким же теплым льдом. Он подошел к небольшой пещере и пригляделся. Да, дыра в ее стене была прикрыта теплым льдом. Он пощупал его, но крушить не стал. Вернувшись к твердошкуру, он сунул руки через разбитый теплый лед в его нутро, схватил и потянул на себя бывший там большой круглый предмет. Тот не поддавался. Он рванул сильнее, и круглый предмет оказался в его руках. Обнюхав, ощупав и попробовав круглый предмет на зуб, он швырнул его обратно в пустое и неинтересное чрево твердошкура. После этого он еще немного послонялся между твердошкурами, затем решил идти дальше.

Но перед уходом вдруг захотелось оставить двуножкам знак, что он был рядом.

У семнадцатилетнего Рики Эллисона перед свиданием была та же проблема, что и у многих его ровесников. Не вовремя вскочивший прыщ. Рики принял душ, принарядился и вернулся в ванную, чтобы хоть как-то замаскировать подлеца. Раньше он выдавил гной, но не очень удачно. Получилось препоганое багровое пятно с более темной дыркой посередине. Теперь Рики, рискуя опоздать на встречу со своей зазнобой, неумело экспериментировал с косметикой из маминых запасов. В разгар именно этого занятия со двора донесся невероятный грохот.

Рики застыл. Ничего подобного он в своей жизни, кажется, не слышал. Оглушительный короткий металлический звон, похожий разве что на звук при лобовом столкновении двух машин. Но громыхнуло не на шоссе, а во дворе! Там, правда, стояли их машины и отцов внедорожник.

Рики выскочил из ванной и вбежал в гостиную, где родители сидели за ужином. Телевизор был включен на полную мощность и гремела музыкальная заставка «Колеса Фортуны».

— Эй, ребята, вы слышали эту фигню? — спросил он своих родителей.

Отец отложил свиную отбивную.

— Что ты говоришь?

— Я спрашиваю, вы слышали эту фигню? — повторил Рики, повышая голос, чтобы перекричать музыку.

— Какую фигню?

— На заднем дворе громыхнуло!

Дональд, его отец, посмотрел на жену:

— Ты слышала что-нибудь?

Марджи, не отрываясь от еды, отрицательно мотнула головой.

Рики решил сам проверить, что произошло на дворе, и щелкнул выключателем в прихожей. Год назад они с отцом установили на двадцатифутовом столбе огромную лампу дневного света. Фотонов она испускала не меньше белого карлика и распугивала своей яркостью оленей, которые повадились объедать растения в саду. Заодно она ярко освещала весь задний двор, включая гараж и сарай.

Ртутная лампа только-только разгоралась, а Рики уже распахнул заднюю дверь, промахнул крыльцо, сделал два шага по ступенькам вниз… и обмер. С отвисшей челюстью он таращился на двор, окончательно залитый ярким светом. Ошеломленный и напуганный, Рики тут же кинулся обратно в дом.

Кто и зачем мог такое учудить? И главное, каким образом? Есть же в мире идиоты…

— Папа, мама! — закричал Рики. — Срочно идите сюда! Тут такая… — Он осекся, чтобы не вылетело неприличное слово.

Дональд и Марджи встревоженно отодвинули тарелки. В голосе сына звучали истерические нотки.

Выйдя на крыльцо, они поняли, отчего он кричал так истошно.

На ярко освещенном заднем дворе на первый взгляд все было как обычно. За исключением «малости»: любовь и гордость Дональда, его могучий «шевроле-тахо» со всеми новейшими прибамбасами, стоял примерно на том же месте, где Дональд его оставил… но только колесами вверх.

В этом положении колеса смотрелись как задубевшие на морозе лапы дохлой таксы.

Рики, Дональд и Марджи несколько секунд стояли словно парализованные от увиденного. Дональд пришел в себя первым и взял на себя командование.

— Сынок, тащи сюда по-быстрому мой «кольт-пайтон». И самый большой фонарь. А ты, Марджи, звони шерифу. Чтоб приезжал, и побыстрее.

Рики обернулся мигом. Дональд сунул внушительных размеров револьвер за пояс. С винтовкой в одной руке и фонарем в другой он стал опасливо продвигаться в сторону перевернутого «тахо».

Фонарь пригодился: под внедорожником было темно. Дональд обошел его вокруг, но ничьих следов не обнаружил. Посветил на ближайшие кусты, словно подозревал за ними затаившихся вандалов. Тут ему пришло в голову, что это может быть дело рук шпаны из школы, где учился Рики.

— Ты на кого-нибудь думаешь? — спросил он сына.

Тот вопрос сразу понял и возмущенно отозвался:

— Нет, это не из школы! Для такого дела нужны две дюжины крепких мужиков!

Дональд недоверчиво повел бровью.

— А кому бы еще?

Тут сам Рики задумался. Нет, он со всеми в школе в хороших отношениях. Были, конечно, всякие контры, но лютых врагов он не имел. Да и внедорожник перевернуть — не из разряда школьных проказ. Хулиганство такого размаха под стать каким-нибудь крутым чокнутым типа байкеров, а с ними он никогда не знался.

— Нет, папа, честное слово — мои знакомые тут ни при чем.

— Ну, тогда я без понятия…

Дональд встал на колени, направил луч фонаря в кабину автомобиля — и впервые выругался. Новый гнусный сюрприз: за вычетом крыши, в кабине ничего не пострадало, но рулевое колесо было вырвано, что называется, с мясом. Какая силища у кого-то! И какая злоба! Ну и сволочи!

Марджи крикнула с крыльца, что дозвонилась шерифу и что его человек уже в пути. Поднимаясь с колен, Дональд углядел поодаль в луче фонаря нечто странное на земле. Система дренажа подъездной дороги работала в общем и целом хорошо. Однако дожди размягчили часть почвы на площадке, где парковались машины. Дональд пригляделся и увидел в этой раскисшей грязи то, от чего у него душа ушла в пятки и заколотилось сердце.

Рики заметил, что на вставшем с земли отце лица нет и его бьет мелкая дрожь. Рики самого прошиб холодный пот: таким он отца никогда не видел!

— Что, что такое?! — испуганно закричал он.

Отец молча направил фонарь на клочок раскисшей земли. Широкий луч высветил четкий отпечаток босой ноги.

Рики присвистнул. Потом выдохнул:

— Боже правый!

Он для сравнения осторожно приставил к следу свой «Рибок» десятого размера.

Его нога, над большим размером которой смеялись одноклассники, смотрелась ножкой младенца.

Не обменявшись больше ни словом, отец и сын побежали к дому — дожидаться полиции за надежными стенами.

Глава 19

Не успел Тайлер начать свои розыски в Интернете, как в дверь постучал Кристофер.

— Ты чем занят? — спросил мальчик, робко заглядывая в кабинет отца.

В последнее время Тайлер до такой степени позабыл-позабросил детей, что сейчас в нем заговорила совесть — он призывно махнул рукой и придвинул к столу стул для сынишки.

— Ищу кое-что в Интернете. Хочешь помочь?

Личико Кристофера просветлело.

— Конечно. А что ты ищешь?

— Газетные статьи.

— Про что?

После секундного колебания Тайлер ответил:

— О пропавших в лесу людях.

— Пап, а почему мы не получаем газет? — очень серьезно спросил Кристофер. — Родители всех моих друзей получают!

Точности ради можно было сказать, что Ронни читала «Сиэтл таймс» — правда, не дома, а в офисе фирмы. Сам же Тайлер, грубо осмеянный газетчиками, решительно бойкотировал бумажные средства массовой информации. Но объяснять все это мальчику было слишком сложно, поэтому Тайлер ответил коротко:

— Газеты нам не нужны. Ведь есть телевизор.

Кристофер с любопытством наблюдал, как папа открывает найденные по запросу странички. Он знал, что несколько лет назад у папы были большие неприятности. Нет, не с полицией. У него были какие-то взрослые непонятные неприятности. Ребята дразнили Кристофера, говорили, что его папа чудила. Но Кристофер не обижался. Его папа самый умный, самый сильный и самый хороший. И никакой не чудила! Поэтому нет смысла обижаться на глупые дразнилки. А вот папа почему-то очень обижался, когда его дразнили в газетах. Словно не знал, что он самый умный, самый сильный и самый хороший!

Внезапно что-то на экране захватило отца. Это было видно по тому, как изменилось его лицо.

— Папа, нашел что-то? Пап, что ты нашел?

Отец ничего не отвечал, весь поглощенный чтением. Кристофер прочитал на экране большой заголовок. Что-то о пропаже в лесу двух адвокатов.

— Они твои знакомые, да? — спросил Кристофер.

Тайлер отрицательно мотнул головой.

— Нет… знаком я с ними… не был… — рассеянно пробормотал он.

Мыслями Тайлер был за тысячу миль от сына. Надо мчаться в город — может, в газетах больше подробностей!

Когда в снохомишское полицейское управление позвонила женщина и истеричным голосом сообщила, что какие-то злоумышленники «раздолбали» их внедорожник, стоящий на заднем дворе, диспетчер постаралась успокоить ее и обещала как можно скорее направить на место происшествия патрульную машину. Округ огромен, но по его просторам одновременно курсируют сотни патрульных машин. Таким образом, полиция может оказаться в любом месте довольно быстро. Диспетчер проверил нужный квадрат. Ближе всех оказалась машина помощника шерифа Билла Александера.

То, что адвокатов-туристов до сих пор не нашли, и угнетало, и пугало Билла Александера. Он не стыдился того, что удрал с тропы. Нутро подсказало ему недоброе. И у Билла имелись смутные мысли насчет того, в чем это недоброе заключалось. Мысли смутные лишь потому, что додумывать их до конца было страшно. Если б не этот страх, он бы довольно четко сформулировал свои подозрения… Но выскажи он их вслух, его бы засмеяли… Словом, просьба диспетчера разобраться со случаем вандализма пришлась кстати — хоть временное отвлечение от мрачных мыслей.

Место, куда Билл ехал по адресу, полученному от диспетчера, находилось в восточной половине населенной части округа Снохомиш — на одной из бесчисленных проселочных дорог, которые вьются между высокими стенами кедров и елей. В этих краях дома отстоят друг от друга иногда на мили. На дорогах, если не светит луна, царит кромешная тьма. Но люди забираются в эту глушь не для того, чтобы перекрикиваться с соседями через забор или расхаживать по ярко освещенным тротуарам. Большинство участков — площадью не меньше пяти акров, длиннющий подъездной путь обычно не заасфальтирован.

Увидев на обочине столб с номером дома и почтовый ящик с надписью «Элиссон», Билл Александер свернул с проселочной дороги. Подъездная дорога вывела его к хорошо освещенному заднему двору дома. Там он сразу увидел причину вызова — перевернутый колесами вверх внедорожник. Выйдя из машины, он узнал «шевроле-тахо». Сам когда-то мечтал купить, да только очень дорого показалось.

Из дома ему навстречу выскочил мужчина с винтовкой. За ним шагал подросток — очевидно, сын. Билл доложил диспетчеру, что прибыл на место. Когда хозяин дома подошел ближе, Билл заметил еще и оттопыренный карман, из которого торчала рукоять револьвера.

Дональд протянул полицейскому свободную руку:

— Ну слава Богу, наконец-то приехали…

Билл перебил его:

— Сэр, я вынужден потребовать, чтобы вы убрали прочь огнестрельное оружие.

Дональд раздраженно фыркнул, но покорно отдал винтовку и пистолет сыну.

— Отнеси в дом, Рики.

Лишь после ухода Рики Билл раскрыл блокнот и задал первый вопрос:

— Итак, когда вы обнаружили акт вандализма?

— Примерно полчаса назад. Мой сын слышал, как машину переворачивают.

Билл медленно обошел лежащий вверх колесами автомобиль.

Дональд нетерпеливо наблюдал за ним.

— Лихо кто-то пошутил, а? — сказал он.

Билл ничего не ответил. Он приглядывался к бокам внедорожника. Потом сказал:

— Машину никто не переворачивал.

Дональд воззрился на него как на сумасшедшего.

— Вы это в каком смысле?

Билл посветил фонарем на бок машины.

— А вы сами поглядите! Ни царапинки. Автомобиль подняли, перевернули в воздухе и опустили на крышу.

Дональд, в свою очередь, пригляделся и кивнул:

— Ваша правда. Что ж, меня это не удивляет.

Билла этот комментарий так поразил, что он счел нужным переспросить:

— Простите, не расслышал?

— Говорю, меня это не удивляет.

Билл внимательно посмотрел на Дональда:

— Стало быть, вы видели вандалов?

Дональд вместо ответа махнул Биллу рукой — идите за мной.

В ожидании полиции внутри Дональда шла мучительная борьба: показывать след или не показывать. Он решил не показывать. Но увидел полицейского, и вдруг стало стыдно: неприлично — не приучен! — скрывать от блюстителей порядка правду. Даже такую дикую.

Когда обошли перевернутый автомобиль, Дональд осветил фонарем отпечаток гигантской ноги.

Билл молча уставился в землю. Секунды шли, а помощник шерифа все тупо глядел на след.

Что — до него не доходит смысл? Или он слишком ошарашен, чтобы выдавить из себя хоть слово?

Билл внезапно закрыл блокнот.

Ну вот, отвлекся от мрачных мыслей!

Он наконец посмотрел на Дональда.

И тот с облегчением понял, что полицейский врубился в смысл происшедшего.

Все просто, как дважды два. Автомобиль, поднятый в воздух и опущенный на крышу. Отпечаток гигантской, нечеловеческой ступни.

Что Дональд, что Билл — оба выросли в этих краях и еще детьми слышали соответствующие истории. Хотя даже детьми они в эти истории никогда не верили. А Билл Александер из интереса прослушал в университете курс антропологии плюс самостоятельно много читал по теме. Он знал, что в последние десятилетия нескольких профессоров не очень вежливо попросили из учебных заведений за публичное утверждение, что существование йети — научный факт.

Теперь Биллу Александеру предстояло решить, готов ли он присоединиться к осмеянной толпе тех, кто свидетельствовал о существовании снежного человека. На кой черт такие приключения ему и прежде всего хозяину перевернутой машины? Зачем на дни, недели, а то и месяцы превращать жизнь мистера Элиссона и его семьи в ад?

Дональд, похоже, тоже проиграл в воображении предстоящее: орды репортеров, миллион вопросов, недели свистопляски без минуты покоя… а потом скорее всего итоговый хохот всего света…

Билл прочел весь этот страх в его глазах.

Покончив с долгими размышлениями, Билл решительно сказал, указывая на отпечаток в грязи:

— Я не могу точно определить, что это такое. А вы, сэр?

Дональд начал было машинально возражать: «Да вы разве не пони…», — но осекся. Он сообразил, что от него хотят.

Билл повторил медленно, почти по слогам:

— Я не знаю, что это такое. А вы, сэр?

Дональд под спокойным взглядом помощника шерифа проворно затоптал след исполинской босой ножищи.

— И я без понятия, — заметил он, закончив свое дело.

Билл одобрительно кивнул. Он записал еще кой-какие мелочи для протокола, затем пожал руку Дональду и направился к патрульной машине. Формула для рапорта была уже готова: «Автомобиль опрокинут неизвестными правонарушителями».

Прежде чем захлопнуть дверь свой машины, Билл в последний раз посмотрел на перевернутый «тахо».

— Вы понимаете, сколько он весит? — поинтересовался он.

Дональд с печалью посмотрел на своего покореженного любимца.

— Понимаю.

— Надеюсь, что понимаете… — сказал Билл. Он обвел медленным взглядом пространство, освещенное могучей лампой на столбе, и добавил: — Я бы на вашем месте свет никогда не выключал.

Дональд тоже обвел взглядом освещенное пространство. Квадрат света с трех сторон облегал глухой лес. Спорить с Биллом не приходилось. Эта тварь и сейчас могла наблюдать за ними из мрака. Билл потянулся, чтобы закрыть дверь машины, и опять остановился.

— У вас какая — шестидесятка? — спросил он, имея в виду винтовку Дональда.

Дональд мотнул головой:

— Нет, калибр ноль тридцать.

Билл снова метнул угрюмый взгляд в сторону леса.

— Я бы на вашем месте обзавелся чем-нибудь с большей убойной силой. Конечно, если добудете и в рамках закона.

Дональда крепко резануло замечание об игрушечности его винтовки. А ведь опять не поспоришь. Билл захлопнул дверцу и тронулся с места. Дональд с тяжелым сердцем помахал ему вслед.

Рики вышел из дома и подошел к отцу.

— Ну, что он сказал?

Дональд ответил не сразу. Вздохнул, потом сдавленным голосом произнес:

— Говорит, нам лучше сваливать из этих мест.

Рики хохотнул. Но по лицу отца сразу же понял — тому не до шуток.

Глава 20

После обеда Мак устроился в большом мягком кожаном кресле и включил телевизор. Но его взгляд то и дело отвлекался на гипсовый слепок гигантской ступни, лежащий на столе рядом. Сегодня утром Мак отвел в сторонку заместителя шерифа Тома Райса, показал ему этот невероятный слепок и сообщил, что они с Карильо решили пока помалкивать о своей странной находке. Райс целиком и полностью с ним согласился — нечего сеять панику, ведь до сих пор нет ни малейшей ясности, что именно произошло с пропавшими адвокатами.

— Плюс к этому, — сказал он, — у прессы появится нездоровый интерес к этому делу. Ну и сразу же повылезут и заголосят всякие чокнутые.

В итоге начальство решило: слепок к делу приобщить, но в качестве «конфиденциального вещественного доказательства». Доказательства чего? Чем больше Мак вдумывался в этот простенький вопрос, тем неспокойнее становилось у него на душе…

Тут зазвонил телефон, оторвав от мрачных мыслей.

— Мак Шнайдер, — сказал детектив в трубку.

— Добрый день. Это Крис Уокер, — раздалось на другом конце провода. — Вы заняты?

Взгляд Мака опять невольно метнулся в сторону загадочного слепка на столе.

— Да, я тут обмозговываю одну рабочую проблему…

— Касательно пропавших адвокатов? — уточнила Крис.

— Нет, — солгал он. — Кое-что другое. А что, насчет адвокатов у вас есть какие-то новые соображения?

— Угадали. Вы не против встретиться и обсудить?

— Когда?

— Я почти в двух шагах от вашего дома, — сказала Крис.

— Откуда вы знаете, где я живу?

— На то я и журналистка.

— Ладно, ваша взяла, — улыбнулся он. — Давайте встретимся в мексиканском баре на моей улице. Через десять минут.

— Договорились, через десять минут, — отозвалась Крис.

Мак завернул гипсовый слепок в газету и положил — чтоб с глаз долой — в ящик письменного стола. Надевая пальто, он обнаружил, что пистолет все еще при нем. В отличие от большинства коллег Мак предпочитал носить оружие по старинке — в наплечной кобуре, а не на поясе. Снимая кобуру, он с удовольствием поймал себя на том, что нервничает перед предстоящим свиданием с женщиной, даром что свидание деловое. В Лос-Анджелесе Мак все время проводил на работе — что в итоге стало причиной краха его брака. Потом переехал на север, осваивался на новом месте — и опять совершенно запустил личную жизнь. А тут подвернулась эта репортерша — и вдруг вернулось давно забытое волнение в крови. Мак решил: «Гульну-ка я сегодня, позволю себе в баре «Маргариту»!»

Мак был в баре через восемь минут. Вопреки ожиданиям Крис там не оказалось, хотя она, будучи «в двух шагах» от его дома, должна была опередить детектива. Впрочем, зря он удивился ее отсутствию: Крис явно из тех женщин, которые любят нарочито опаздывать и появляться предельно эффектно. Ближайшие двенадцать минут он имел возможность гадать о том, что за человек эта Крис Уокер. А затем в бар вошла она. Как Мак и предполагал, без спешки и с расчетом помедлив в дверях.

— Извините за задержку, — сказала Крис, бросая свое пальто на диванчик рядом с Маком. — Надо было переговорить по телефону со студией. Я сейчас вернусь.

Пока она шла к уборной, все присутствующие в баре — и мужчины, и женщины — не отрывали от нее глаз. Те, кто ее не узнал, таращились просто на женщину головокружительной красоты.

Крис вернулась, Мак заметил, что она подправила макияж. Ее пронизывающие холодные голубые глаза и золотые кудряшки напомнили Маку один старый английский фильм, в котором была куча адски хорошеньких блондинок. Но спору нет: вне экрана краше женщины он никогда не видел. А может, и на экране.

Подошла официантка.

— Пару фирменных?

Мак кивнул, и девушка ушла.

— Очень кстати, — сказала Крис. — Есть что отпраздновать. Собирала материал о мошенничестве в магазинах автозапчастей и приперла к стене парня, который заведовал обучением менеджеров в этой торговой сети. С ведома кое-кого из начальства и вполне сознательно он преподавал им искусство накалывать покупателей. С ума сойти! — Она схватила из вазочки чипс и отправила его в рот. — Когда я это обнародую, кое-кто наверняка вылетит с работы, а может, и из этого бизнеса вообще.

Мак не мог не заметить, что такой результат ей очень по сердцу. Он тоже любил разоблачать преступников, но знал по опыту, что это редко приносит удовлетворение. У каждой истории столько наворотов, столько противоречивых оттенков, что не всегда радуешься, посадив кого-то в тюрьму, даже по справедливости…

— Вам, похоже, по вкусу профессия репортера, — сказал он.

— Ну да, еще бы! А вам нравится ваша работа?

— С годами все меньше и меньше. Если постоянно занят мрачной стороной жизни, что-то от этого мрака заползает тебе в душу.

— А вы давно в полиции? — осведомилась Крис. Она никак не могла угадать его возраст. Теперь вот решила, что ему лет тридцать восемь — просто он выглядит моложе.

— В будущем году исполнится двадцать лет. Начал сразу после колледжа.

О, значит, ему не меньше сорока одного года. Что ж, выглядит он впечатляюще: ни морщинки, ни сединки!

— Женаты? — спросила она, хотя в его ответе не сомневалась.

— Разведен. С женой остались друзьями.

А это уже минус, подумала Крис. Дружить с экс — глупая, ненужная блажь.

— Она живет где-то здесь?

— Нет, в Лос-Анджелесе. Преподает в колледже. А вы давно репортерствуете?

— Еще в Вашуни начала, студенткой. Практику проходила на телевидении. Потом пробивалась все выше и выше. Вот оказалась здесь. Промежуточная станция на пути к большому успеху.

Официантка принесла две исполинские «Маргариты» — каждый бокал размером почти с кувшин. Крис весело тряхнула головой:

— Если я прикончу такой коктейль, будете вытаскивать меня из-под стола!

Они подняли «Гранде маргаритас» и сделали первый глоток. Мак выдернул из четвертинки лайма на краю бокала мексиканский флажок и, помешивая им свой коктейль, поинтересовался:

— Стало быть, в Сиэтле особенно не задержитесь?

— Не хотелось бы, — ответила Крис. — Город большой и чудесный. Но я тороплюсь с карьерой и ме́чу выше. Нью-Йорк. Вашингтон, округ Колумбия. А может, Си-эн-эн в Атланте.

— А семья?

— Родители живут в Спокане, штат Вашингтон, — сказала Крис. — Я единственный ребенок.

— Видитесь с ними часто? — По мнению Мака, незамужняя женщина лет двадцати пяти хотя бы поневоле сохраняет привязанность к родителям.

Крис равнодушно пожала плечами:

— Заглядываю при случае. С отцом у меня уже нет былых близких отношений.

Это замечание давало повод для дальнейших расспросов, но Мак благоразумно решил не углублять тему.

— Поедете к родителям на День благодарения?

— Хотелось бы. Да времени нет. Сейчас по горло занята сбором материала, а в праздник могут в любое время вызвать для работы. А вы поедете к своим?

— Надолго не получится, — нахмурился он. — В нынешний День благодарения я с утра на службе. Но потом забегу домой и сразу рвану к своим старикам в Аризону.

Крис высоко подняла свой коктейль:

— За бедолаг, которым приходится работать в День благодарения!

Мак поднял свой бокал, и они чокнулись.

— За несгибаемых, которые трудятся и в праздники, — сказал он, приглядываясь к ее рукам. Сильные, с длинными пальцами. Ногти красивой формы, покрыты прозрачным лаком. Но обрезаны коротко. То есть практично.

Он довольно смело заглянул в глаза собеседницы — алкоголь начинал действовать и добавлял куража.

— Ну, так что у вас за теория насчет пропавших? — поинтересовался он.

Крис подалась вперед, словно в этом шумном месте их разговор мог кто-то подслушать, и прошептала:

— Думаю, это серийный убийца.

Мак сделал большой вальяжный глоток, съел пару чипсов и только после этого, выдержав достойную паузу, сказал как бы после долгих размышлений:

— Пропало в двух случаях три человека. Оба адвоката и лесной инспектор вроде бы ничем не были связаны. Так вы думаете — серийный убийца? Гм…

Крис сухо кивнула. Она-то надеялась на бурную реакцию. И на благодарность за свою гениальную догадку.

— Они ведь исчезли примерно в одном районе, — продолжила Крис. — А что касается сломанных деревьев… Возможно, это обрядовое действие какого-нибудь культа, так как в том районе сломаны верхушки у доброй сотни деревьев…

— А сами вы видели покалеченные деревья? — перебил ее Мак.

— Нет, но про них написано в полицейском протоколе. Я читала.

— Ладно, давайте дальше.

— Лесной инспектор оставил включенным двигатель своего пикапа. А сам бесследно исчез. Двое туристов в горах — та же судьба. Словно испарились. И собаки учуяли убийцу — или группу служителей какого-то кровавого культа!

Мак улыбнулся:

— Жаль разрушать ваш сценарий, но полицейские собаки-ищейки не какие-нибудь домашние собачки, чтобы сдрейфить от одного запаха самого распреступного преступника или даже целой ватаги убийц. Они поджали хвосты и не пошли по следу — и это крепко озадачивает.

— Да, это странно. Однако я немного порылась в архивах. Не так давно, в середине семидесятых, в Айдахо существовала секта, которая останавливала машины, похищала и убивала их водителей. Жуткие типы!

Мак кивнул:

— Да, помню, я читал об этом. Якобы случалась такая жуть в окрестностях Ратдрума. Только говорят, это просто газетная утка. Про факты полиции неизвестно.

Крис откинулась на спинку диванчика, какое-то время задумчиво крутила свой мексиканский флажок, затем нанесла ответный удар:

— Ну ладно. А у вас-то есть собственная версия?

Мак опять улыбнулся.

«Нет, красавица, никакой эффектной версии у меня нет. Дома, правда, лежит гипсовый слепок исполинской ноги. Но этот след — чья-то хохма. И я сильно подозреваю, что адвокаты просто сорвались в какую-нибудь пропасть. К примеру, один оступился, другой пытался спасти — и в итоге оба погибли. Со временем найдутся их искалеченные трупы…»

— Ну? Так почему же пропали эти трое? — настаивала Крис.

Мак подбодрил себя еще одним глотком ледяной текилы, смешанной с соком лайма и ликером, и сказал:

— А было вот что. Наши адвокаты-путешественники налетели на медведя, а тот, невоспитанный малый, возьми и сожри их, невзирая на их замечательные юридические дипломы. Что до лесоруба, то он увидел колечко в носу своего сына и с горя драпанул в какую-нибудь Австралию или просто в соседний штат, пока приятели лесорубы не задразнили насмерть сыном-педиком.

Крис смотрела на него, по-прежнему нахмурившись. Мак понял, что он пролетает со своим неуместным юморком.

— Ладно, давайте начнем с сына, — строгим тоном сказала Крис. — Кольцо в носу абсолютно ничего не говорит о сексуальной ориентации. У рокера Томми Ли по меньшей мере восемь колец во всех мыслимых местах, но он столько девушек перепортил, что ни у кого не повернется язык назвать его геем. То же с Ленни Кравицем. Лютый гетеро. И весь в кольцах. Что касается невоспитанных медведей — они решительно предпочитают лососей адвокатам. В адвокатах мало полезных омега-три жиров. Медведи хоть и в лесу живут, но в правильном питании толк знают. Желаете и дальше состязаться в остроумии?

Крис сменила гнев на милость и игриво заглянула ему в глаза.

Потом они примерно полчаса болтали о том о сем — уже не упоминая о деле, для обсуждения которого встретились. Мак почувствовал, что его начинает разбирать от выпитого. Да и устал он после рабочего дня. Ему не хотелось, чтобы Крис видела его подвыпившим, и он поторопился распрощаться.

— Ну, мне пора домой. Завтра рано вставать.

— Чтобы поймать банду наших серийных убийц? — лукаво ввернула репортерша.

— Тоже дело! Благо теперь я знаю, кого искать: чокнутых сектантов, которые рыскают по горам в поисках жертв. Особенно оголтело они охотятся за пикантными штучками с телевидения.

— Вы и впрямь находите, что я пикантная штучка? — игриво прищурилась Крис.

Мак улыбнулся и промолчал. Но в его глазах нельзя было не прочитать: будто сами не знаете!

Он встал и положил на стол двадцатку за «Маргариты».

Крис подняла бокал с остатками коктейля и провозгласила:

— Пока я под защитой такого человека, как вы, мне нечего бояться.

— Совершенно верно, — сказал Мак и повернулся к двери.

Крис проводила его долгим, задумчивым взглядом. Эту встречу она затеяла единственно для того, чтобы выпытать у детектива дополнительную информацию. Но в процессе он сумел ее заинтриговать. Посидел полчаса — и спокойно откланялся. Обычно мужчины прилипали к ней — не отвяжешься. Даже не обычно, а всегда. Этот же какой-то… непробиваемый. Что она ему понравилась, и даже очень, в этом Крис не сомневалась. Но — встал и ушел. Нашел в себе силы… В сознании забрезжила ужасная, леденящая мысль: а не влюбляется ли она? Крис была убеждена, что любовные страсти-мордасти — помеха карьере. В жизни чего-то достигает лишь тот, кто целиком и полностью сосредоточен на главной задаче. А если ты вся в сладких мечтах и мыслями с любимым, то конкуренты мигом подсидят и слопают.

Взмахом руки она подозвала официантку и заказала стопку текилы. Потом достала сотовый и позвонила на студию. Отдел новостей был уже закрыт, поэтому ей ответила практикантка по имени Гвен. Крис велела ей собрать максимум биографической информации о каждом из трех пропавших в лесу, а также о некоем снохомишском детективе, которого зовут Макдоналд Шнайдер. Второе поручение: хорошенько проверить, не было ли в последние двенадцать месяцев других случаев исчезновения в горах — особенно в восточной части округа Снохомиш.

В колледже Крис Уокер именовалась Кристина Банковски. Позже, в Вашингтонском университете, числилась среди лучших студенток, была звездой на курсе журналистики и с огромным успехом работала на студенческом телевидении: умная и бойкая, настойчивая и контактная, прилежная и талантливая — плюс сумасшедше красивая. Уже тогда Крис точно угадывала, кого из своих конкурентов и когда надо толкнуть под автобус.

После университета ее сразу приняли на работу репортером на студии в городе Якима, штат Вашингтон. Там-то она и сочинила из прежней Кристины Банковски блистательную Крис Уокер. В Якиме она с первого же дня работала как одержимая. Ни от каких поручений не отказывалась, норовила чаще мелькать на экране — только бы побыстрее обратить на себя внимание и начать путь к деньгам и успеху и месту на общенациональном канале. В своем боевом раже Крис, без году неделя на настоящем телевидении, смело подражала великим образцам — интервью вела в напористо-агрессивном стиле, брала собеседников в крутой оборот, что в тихой провинции не очень-то любят. В результате ее не раз вызывали на ковер и строго отчитывали. Сначала начальник отдела новостей. Когда не подействовало — главный менеджер студии.

Словом, что-то не вытанцовывалось. Всеамериканский успех задерживался. После двух месяцев в Якиме, просматривая один из своих репортажей на мониторе, Крис вдруг поняла, чего не хватает этой бойкой раскрасавице с микрофоном. Имиджа.

Красота красотой, но нет в облике какой-то изюминки, единственности. Так, одна из провинциальных девчушек-журналисток — ну, немножко смазливее прочих, тоже далеко не уродин. Чтобы стать величиной, надо было срочно найти уникальный имидж.

И Крис рванула в Сиэтл — к тамошнему лучшему стилисту, который обслуживал преимущественно миллионеров. Все свои деньги вбухала в новую прическу и макияж и новый великолепный гардероб. Вдобавок в жуткие долги залезла. Такие расходы нипочем знаменитости, которая огребает по двадцать пять тысяч в месяц и продает свои репортажи лучшим студиям страны. Но для начинающей журналистки, дочери неприметного водителя молоковоза в Спокане, это была чистая авантюра. Однако риск окупился с лихвой — уже через несколько месяцев стильную репортершу-красавицу заметили, предложили работу в Такоме. И студия не в пример больше, и зарплата сразу утроилась!

В Якиме она трудилась под именем Кристины Уокер. При переезде в Такому ей вдруг ударило в голову, что есть в этой «Кристине» нечто вялое, провинциальное. И она тут же нареклась Крис. Крис Уокер. Само ложится на язык! Тает во рту как конфетка! В тот же день она поклялась себе, что на пути к успеху и славе Крис Уокер не остановит ничто и никто.

Что действовать придется не всегда честными методами, она понимала. Настоящих друзей у Крис не было — не тот характер и не тот настрой души. Зато добрыми знакомыми и солидными знакомствами она обрастала стремительно — и беззастенчиво использовала подружек и приятелей и благосклонных к ней важных персон для своих далеко идущих целей. К мужчинам относилась чисто утилитарно. Спала с кем нужно. Как раз сейчас у нее была такая связь, которую она называла про себя «стопроцентная страховка». Если закрутить с Маком — это может очень напрячь ее «стопроцентную страховку». Так стоит ли рисковать?

Молоденькая официантка поставила перед Крис стаканчик текилы с кусочком лайма и сладким голоском осведомилась:

— А вашему… супругу что-нибудь принести?

Крис уже давно заметила, что хорошенькая мексиканка неровно дышит к Маку, и решила вернуть ее на грешную землю.

— А, этот старый придурок? Он уже слинял. — Она взяла солонку, лизнула тыльную сторону ладони и сыпанула на нее соли. — «Супруг»! Сказать же такое! — По-прежнему глядя официантке прямо в глаза, она слизнула соль с ладони, разом выпила текилу и закусила лаймом. — Он всего лишь коп, с которым мне придется трахнуться ради хорошего телесюжета. — Крис вернула стаканчик ошарашенной официантке и оскалила два ряда безупречных жемчужных зубов. — Спасибо, милочка.

Глава 21

Насчет того, что ему завтра на работу, Мак солгал. В канун Дня благодарения он взял отгул, чтобы провести кое-какие исследования. Встал он, правда, действительно рано. Несколько часов шарил по Интернету. Потом решил немного размять ноги и переместиться в городскую библиотеку — где, кстати, тоже есть Интернет, причем бесплатный. И может, там найдутся те книги, которые он высмотрел в ссылках на заинтересовавших его сайтах. Он чувствовал, что должен как следует углубиться в тему, прежде чем делать какие-либо выводы.

Рыская по стеллажам, Мак отмел всю популярную литературу, в которой много высосанной из пальца чепухи, и вышел на ряды угнетающе научных трудов по археологии и антропологии. Продравшись через завалы незнакомых слов, он прочитал историю находки окаменелых останков существа, которое не было ни обезьяной, ни человеком. Этот Gigantopithecus производил впечатление прямого предка того, кто оставил найденный Маком отпечаток гигантской ноги. Облик гигантопитека антропологи реконструировали на основе того малого, что у них имелось: нескольких зубов, фрагментов челюсти и скелета. Выходило, что существо было почти трехметрового роста и на древе эволюции занимало место где-то между людьми и другими крупными приматами.

Согласно антропологам, гигантопитек жил несколько сотен тысяч лет назад на территории современного Китая. Это поразило Мака. В масштабах развития жизни на Земле «несколько сотен тысяч лет» — это, считай, не далее как позавчера! Значит, по планете не так уж давно расхаживал на двух ногах довольно продвинутый примат трехметрового роста — еще не человек, но уже и не обезьяна. Если гигантопитек дожил до последнего ледникового периода, когда Азия не была отделена от Северной Америки проливом, он мог без труда перебраться на другой континент. И потихоньку эволюционировать дальше в те сорок-пятьдесят тысяч лет, что оставались до нашего времени.

В голове Мака начало складываться вполне рациональное объяснение тому, как в густых лесах в стороне от западного побережья Северной Америки — от Калифорнии до Британской Колумбии — мог объявиться исполинский гуманоид. С растущим удивлением он листал книги дальше. Оказывается, на юго-западе США было обнаружено несколько почти полных скелетов прямоходящих гуманоидов необычайного роста — под три метра. Но этот факт почему-то упрямо игнорировали. Практически все антропологи снова и снова на голубом глазу повторяли, что современные люди, так называемые гомо сапиенс, являются единственными гоминидами, то есть прямоходящими приматами, которые остались на планете. Мак усмехнулся про себя: «Не исключено, что ученая братия тут немножко ошибается».

Затем он взялся за рассказы людей, которые будто бы видели живого снежного человека. Как ни странно, тот казался им более или менее робким и безобидным существом. Было даже несколько баек про то, как йети спасал людей, попавших в беду. Однако по мере чтения Мак обнаружил истории, которые рисовали пресловутого снежного человека совсем в другом свете. В начале пятидесятых годов двадцатого века он вроде бы похитил и наполовину сожрал нескольких женщин в Юго-Восточной Азии. Позже одна деревенская женщина примерно в тех же краях божилась, что ее изнасиловала целая стая йети — все трехметрового роста и прямоходящие.

Мак подсел к библиотечному компьютеру и вынул из кармана листок с кодом входа на сайт окружной полиции. В газетном архиве на этом сайте он нашел несколько статей о жителе Снохомиша, который якобы лично и с небольшого расстояния видел снежного человека — относительно недалеко, в Айдахо, где он был на отдыхе! В этой истории Мака заинтересовало то, что загадочную тварь якобы наблюдал не какой-нибудь бродяга, или невежда, или местный дурачок, а один из руководителей компьютерной фирмы с мировым именем! Звали его Тайлер Гринвуд. И то, как зло и долго его высмеивали газетчики, лишь укрепило Мака в убеждении, что ему не следует спешить с обнародованием своих предположений и поднимать шум вокруг найденного отпечатка гигантской ноги. Мак скопировал статьи, чтобы показать Карильо. И решил в ближайшее время пообщаться с этим Гринвудом — а ну как тот окажется полезен следствию?

Униформу сотрудника службы охраны лесов Тайлер носить не любил. Но тут надел специально — для нового визита в редакцию «Ньюс». Он собирался и дальше делать вид, что официально уполномочен собирать информацию о людях, пропадающих в горах.

Секретарша сообщила Джону Бакстеру о приходе мистера Гринвуда, и тот появился в приемной уже через минуту.

Тайлер протянул ему руку.

— Я прочитал заметку о пропавших адвокатах, — сказал он, — и надеюсь получить от вас дополнительную информацию…

Однако Бакстер протянутую руку нарочито проигнорировал и с предельно сердитым лицом рявкнул:

— Какого черта вы так навалились на бедную Лори Уайли?

Тайлер был озадачен.

— Я всего лишь задал ей пару вопросов…

Но Бакстер, казалось, готов был кинуться на него с кулаками — невзирая на разницу в возрасте и комплекции.

— Не надо мне рассказывать! Женщина не в себе от горя — муж необъяснимым образом пропал в лесу, а вы берете ее за горло. Вы нашли ее телефон в наших конфиденциальных материалах. Так вот, извольте его навсегда забыть!

— Да я хотел только… — начал было Тайлер, но Бакстер резко повторил:

— Не хотите неприятностей — вымарайте ее телефон из записной книжки!

После этого он развернулся и ушел в свой кабинет.

Через минуту после отъезда растерянного и удрученного Тайлера Бакстер набрал номер своей секретарши.

— Салли, найдите-ка мне телефон регионального отдела службы охраны лесов, — попросил он. — Хочу поинтересоваться, чем это их так обеспокоили исчезновения в лесу!

Имя настырного сотрудника — Тайлер Гринвуд — еще не выветрилось из памяти Бакстера, и он подсел к компьютеру, чтобы проверить в Интернете, что он за птица такая. Хотел сделать это раньше, да все руки не доходили.

Но тут в его кабинет без стука вбежала Салли. Вид у нее был взволнованный.

— Джон, вам звонят из «Нэшнл инвестигейтор»!

Бакстер снял трубку в полной уверенности, что это чья-то глупая шутка. С какой стати кому-то из общенациональной прессы интересоваться его скромной персоной!

— Бакстер слушает.

— Мистер Бакстер, это Джойс Хайд из журнала «Нэшнл инвестигейтор». Мы отслеживаем публикации во всех газетах нашей страны и обнаружили в вашем издании интересную заметку. Я хочу поговорить с ее автором. А может, это лично вы ее написали?

Что за напасть! Сначала Гринвуд, теперь эта дамочка.

— Какая заметка? — почти зло спросил он.

— О перевернутом внедорожнике.

— А что именно вас зацепило?

Он искренне не понимал, как эта заметулька могла остановить на себе чье-либо внимание. Подумаешь, балует пьяный народ. Перевернули автомобиль. Бывает озорство и похуже!

— Видите ли, — продолжал женский голос в трубке, — по нашим данным, это транспортное средство весит пять тысяч триста тридцать фунтов и стояло в саду его владельца. Внедорожник был перевернут, когда его владелец находился в доме. Но, по словам владельца, никаких людей в своем саду он не видел и грохота не слышал.

— Видать, сад немаленький! — огрызнулся Бакстер.

— Сын тоже четко помнит момент, когда автомобиль с грохотом перевернулся. Но он опять-таки утверждает, что до этого во дворе царила абсолютная тишина. Мы тут в редакции прикинули: для такого подвига — не просто опрокинуть автомобиль, а поставить его на крышу — нужно от пятнадцати до двадцати крепких мужчин. И почти невероятно, что они могут совершить это в один прием и молчком — чтоб ни один не крякнул, ни один не выругался! Далее. Мы тщательно проверили метеосводки той ночи: в ваших краях не было ни урагана, ни бури, ни какого другого из ряда вон выходящего атмосферного явления.

«Ах ты, черт, и это называется — с презрением! — таблоид? Вот бы мои сотрудники умели работать с такой же обстоятельностью!»

Тут ему вспомнилось, что автор заметки в свое время жаловался на членов пострадавшей семьи: они как-то странно мялись, темнили и о происшествии с внедорожником рассказывали без большой охоты. Но Бакстер вовремя прикусил язык — эта информация только подольет масла в огонь. Вместо этого он спросил с деланной небрежностью:

— Ну и каково ваше объяснение?

— У нас его нет. Загадочная, нелепая история. Поэтому вас и беспокоим: есть у вас какие-либо соображения по этому поводу? Может, вам известно что-нибудь сверх опубликованного?

Бакстер был в том возрасте, когда человек с резким характером окончательно изгоняет деликатность из общения с другими людьми.

— Нет у меня никаких соображений, — буркнул он. — А вам что чудится? Проделки инопланетян? Или козни сатанистов?

Джойс Хайд пришлось перейти в оборону.

— Я всего лишь делаю свою работу, — сказала девушка.

— А мне вот любопытно — что у вас за работа такая? Публиковать безответственные гипотезы? Вы не журналисты, вы жалкие плодители газетных уток!

— Спасибо, что уделили время для разговора, — сухо сказала его собеседница и повесила трубку.

Джон Бакстер возмущенно затряс головой.

Где вы, добрые старые времена, когда по́том и кровью собирали новости? Нынешние сочиняют сенсации, не выходя из кабинета!

Вошла Салли и вручила ему телефон службы охраны лесов. Бакстер благодарно кивнул и потянулся к телефону. Настроение у него было хуже некуда, а тут подворачивался случай распечь кого-нибудь за присылку этого Тайлера Гринвуда, который бесцеремонно лезет в частную жизнь ни в чем не повинных людей.

Тайлер заехал в «Севен-илевен», чтобы вернуть долг прыщавому Тодду Шелтону.

Парня на работе не застал. Конверт с благодарственной запиской и двадцатью долларами отдал менеджеру — с просьбой передать Тодду.

Затем он направился в Эверетт, где находится окружное управление полиции, чтобы побеседовать с помощником шерифа Биллом Александером. Билла Александера на месте не оказалось — пришлось оставить ему записку с номерами своего сотового и пейджера.

Вернувшись в пикап, Тайлер пролистал прихваченный из управления вчерашний выпуск «Ньюс».

Глаз остановился на кратеньком сообщении о перевернутом внедорожнике. Имя жертвы хулиганского поступка. Марка автомобиля — «шевроле-тахо». И заявление подростка, сына пострадавшего, что он не слышал никаких странных звуков до момента, когда грузовик взял и с грохотом перевернулся. Да, не просто завалился на бок, а оказался лежащим вверх колесами! И снова помощник шерифа округа Снохомиш Билл Александер неловко отбивался от вопросов репортера: выясним, найдем, пока непонятно…

Тайлеру тут же вспомнилось, как много-много лет назад в компании крепко подвыпивших университетских однокурсников он пытался перевернуть стоявший на улице старенький грузовичок. Это был послевоенный «форд», который по весу и в сравнение не идет с могучим «тахо». Двенадцати бравым студентам, при всей их пьяной удали, пришлось отказаться от изначальной идеи перевернуть машину колесами вверх — как ни корячились, удалось только опрокинуть на бок. Тайлеру врезалось в память, что было ужасно много возни и шума и процесс занял немало времени. Совершенно немыслимо, чтоб целая семья недослышала, как в их саду переворачивают на крышу полномерный внедорожник! Разве что в деле участвовал отряд глухонемых цирковых силачей!

Тайлер открыл ноутбук и вошел в Интернет, чтобы найти адрес некоего Дональда Р. Эллисона.

Глава 22

К тому времени когда проходящий мимо библиотекарь вполголоса поставил его в известность, что они скоро закрываются, Мак окончательно проникся ощущением, что имеет дело с чем-то воистину экстраординарным. Если он докажет, что найденный гигантский след не чья-то искусная шутка, а реальный след реальной ноги, тогда… О, лучше об этом не думать! Такая свистопляска начнется! Это все равно что развязать мешок со змеями! Нет, лучше по-хорошему согласиться с Карильо, что этот след — чья-то хитроумная проказа. И — забыть. Но голос совести подсказывал Маку: «Не торопись, посоветуйся со специалистом».

Во время его поисков в Интернете несколько раз всплывало имя некоего ученого в Университете штата Вашингтон, который, похоже, мог бы отнестись к проблеме без насмешки. Вернувшись к себе домой, Мак набрал номер университетской кафедры антропологии. Представился и сказал секретарю, что хотел бы как можно скорее получить ученое мнение профессора Уэйда Фрейзера по поводу обстоятельств дела, которое он сейчас расследует. Переговорив с профессором, секретарь вернулся к телефону и сообщил, что Уэйд Фрейзер сможет принять детектива через два дня, то есть сразу после Дня благодарения.

Чутье полицейского подсказываю Маку, что ниточку с исполинским следом необходимо тянуть дальше. Но здравый смысл не велел ввязываться — впереди рисовалось что-то жуткое, полное непредсказуемых последствий!

Племянник Бена Дэвид жил с семьей как раз под воздушным коридором, по которому авиалайнеры шли на посадку в международный аэропорт Сиэтл-Такома. Порой с интервалом в минуту-другую. Бен и без того страдал бессонницей, а под реактивными самолетами и подавно не мог заснуть! Да и хотелось инстинктивно быть поближе к горам. Поэтому Бен поводил пальцем по карте и выбрал городок Беллвью: с одной стороны, все удобства цивилизации, с другой — рукой подать до глухих лесов на северо-востоке.

Бен упаковал сумки, извинился перед Дэвидом, хотевшим искренне помочь ему любым образом. Бен в общем и целом был врагом компьютеров — избегал ими пользоваться. Однако ценность Интернета отрицать не мог. Поэтому он попросил Дэвида пошарить в Сети — может, найдется что-либо интересное по теме. Племянник был, можно сказать, единоверцем. Поэтому Бен был уверен, что он ни о чем не проболтается ни Дорис, ни своей семье и никаких лишних разговоров не возникнет.

Из гостиничной комнаты в Беллвью Бен первым делом позвонил Дорис и сообщил о своем переезде. Чем сильно ее огорчил. Теперь окончательно отпала надежда, что День благодарения он проведет со своей семьей.

— Дорогой, чем ты так плотно занят? И почему с тобой нельзя связаться? — сказала Дорис обиженным тоном. — Звонил твой агент. Потом разные киношники. Все тебя ищут. А я отвечаю: «Сама толком не знаю».

Бен слегка рассердился: ведь он четко велел ей всем говорить, что он в отъезде по важному личному делу!

— Бенни, душа моя, когда ты наконец вернешься?

В голосе Дорис было столько тревоги и ласки, что Бену поневоле стало стыдно за свое внезапное и необъяснимое бегство из дома.

— Когда вернусь — не знаю. Если получится, то скоро, — лаконично ответил он. Однако потом добавил иным тоном: — Я скучаю по тебе, Дорри.

— Я тоже, Бенни, — сдавленным голосом произнесла Дорис. Казалось, она едва сдерживает слезы. — Я люблю тебя.

— Я тоже, — неловко отозвался Бен. Он стеснялся выражать чувства вслух. За все годы жизни с Дорис он только пару раз внятно сказал жене, что любит ее. Глупо. Такие вещи не грех и чаще повторять.

На прощание они коротко пожелали друг другу приятного Дня благодарения. Распаковывая свои вещи, Бен досадовал, что в праздник он будет далеко от Дорис. И печально, что он и на этот раз не сказал ей прямым текстом, что любит ее. А ведь понимал, как ей хочется услышать именно это!

Глава 23

Тщательно и по мере возможности всесторонне изучив биографию Греты Сигардсон и не найдя ничего компрометирующего, Ронни утром позвонила в агентство и сообщила о своем согласии нанять шведку в качестве круглосуточной няни. В расчете, что Грета начнет работу тем же вечером, Ронни заранее подготовила девушке одну из спален в южном флигеле — просторную комнату на первом этаже, с высокими эркерами. Ну а поварские способности, которыми успела похвастаться «шведская Мэри Поппинс», будут проверены только на следующий день после ее вселения.

Ронни нарочно уехала с работы пораньше. По дороге раздался звонок из агентства: Грета «вне себя от счастья» и подъедет с вещами в семь часов.

Ронни вошла в дом, полная планов по подготовке к предстоящему Дню благодарения. В ближайшие двадцать четыре часа предстояло многое успеть. На автоответчике было шесть сообщений. Четыре — примерно одинакового содержания — от непосредственного начальника Тайлера. Три оставлены утром, последнее — в середине дня. Шеф был обеспокоен: Тайлер без всяких объяснений не явился на работу, его сотовый не отвечает, от звонков на пейджер тоже никакого толка. Ронни раздраженно и озадаченно вскинула брови. Ладно, посмотрим, что Тайлер предъявит в качестве оправдания на этот раз.

В самом начале смены помощник шерифа Билл Александер нашел на своем автоответчике сообщение от некоего Тайлера Гринвуда. Прослушал, стер и решил не отвечать. Менее всего на свете ему хотелось беседовать с кем-либо именно на эти две темы: «пропавшие в горах адвокаты» и «инцидент с перевернутым внедорожником».

Этот Тайлер Гринвуд небось работает на какой-нибудь платный кабельный телеканал и ищет материал для телешоу типа «Диковиннее вымысла». Угодить в такую передачу и по такому поводу Биллу не улыбалось. Нет, его туда и на аркане не затащат!

Стоя почти на самом верху двадцатифутовой алюминиевой лестницы и цепляясь за нее одной рукой, Ронни выронила из другой руки большущий искусно сделанный праздничный венок, который пыталась закрепить повыше. Когда — после стольких ее усилий! — венок шлепнулся на пол и развалился, сын и дочь весело захихикали, а Ронни мысленно чертыхнулась и решила в виде наказания за неуместную веселость озадачить детей поисками рождественских гирлянд в чулане на втором этаже. Что хорошо в Рождество, сойдет и в День благодарения!

Но тут позвонили в дверь, и Кристофер побежал открывать.

Это оказалась Грета.

Не успела Ронни спуститься с лестницы, как шведка уже взяла чрезвычайную ситуацию под свой контроль: шуткой успокоила хозяйку, перемигнулась с детьми, собрала отлетевшие части венка и в считанные мгновения привела его в более или менее божеский вид. Ронни восприняла это маленькое чудо как доброе предзнаменование.

Зато с Тайлером было по-прежнему трудно. Вернувшись домой, он тут же хотел юркнуть в свой кабинет, но Ронни остановила его и учинила маленький допрос. «Почему шеф был вынужден тебя искать? Где ты пропадал?» Тайлер отговаривался тем, что по дороге на работу ему вдруг захотелось устроить себе выходной — заслужил. Только вот боссу забыл об этом сообщить. Но ничего страшного — у него с начальством хорошие отношения, он позвонит на службу и все уладит.

Ронни смолчала (потому что Грета и дети были рядом), но про себя негодовала.

Тайлера она помнила как ответственного человека и исполнительного работника, который никогда не манкировал своим долгом и посреди недели не устраивал себе выходные дни просто так, за здорово живешь.

Если уподобить семью кораблю, а мужа капитану, то Тайлер производил впечатление капитана, который во время бури смылся дрыхнуть в свою каюту. Конечно, Ронни могла и в одиночку рулить и справляться с непогодой. Только разве в этом случае капитан не становился балластом, который и за борт не жалко выбросить?

Ронни терпеть не могла выяснять отношения, но при необходимости умела топнуть ногой и постоять за себя. Она чувствовала, что назревает час серьезнейшего разговора с Тайлером. Уж очень близко к сердцу он принял то, как немилосердно обошлась с ним пресса. Спору нет, ему крепко вломили, однако на то он и мужчина, чтобы держать удар. Слишком долго он киснет и депрессует. Она нашла ему первоклассного психотерапевта, но Тайлер после пары сеансов бросил лечение и уперся рогом — мол, со мной уже все в порядке. Если бы! Его нынешнее поведение говорило о противоположном.

Тем временем Грета увлекла детей в кухню — помогать готовить ей ужин.

— Бросьте, не хлопочите! — сказала Ронни. — Мы просто закажем пиццу.

Грета замахала руками:

— Никакой пиццы! Сегодня готовлю я!

Ронни открыла было рот, чтобы возразить, но в глазах Греты прыгали чертики.

— Сопротивление бесполезно, — заявила она. — Да вы не пугайтесь, на самом деле у шведов — вопреки слухам — не одни тефтели хорошо получаются.

После ухода Греты и детей Ронни на минуту задумалась, потом вышла в холл и неподалеку от входа на кухню нажала замаскированную кнопку. В стене открылась потайная дверь в редко посещаемый винный подвал. Выбрав бутылку лучшего вина и поднимаясь обратно по винтовой лестнице, Ронни подосадовала, что Тайлер опять засел в кабинете и не примет участие в сегодняшнем маленьком празднике по поводу вселения в дом Греты.

Однако наверху, ища штопор, Ронни философски улыбнулась и подумала: «Ну и черт с ним! У нас сегодня девичник!»

Ронни, дети и новоприбывшая шведка уже давно спали, а Тайлер все еще корпел над разложенными на его столе картами Геологической службы. Он сопоставлял три пункта: место пропажи двух адвокатов, место пропажи лесничего и дом, на заднем дворе которого был перевернут колесами вверх автомобиль. Его визит к Эллисонам закончился плачевно. На все вопросы Дональд Эллисон отвечал сквозь зубы, а когда Тайлер хотел тщательно осмотреть пострадавшую машину, хозяин попросту послал его куда подальше. Пришлось уезжать несолоно хлебавши. Единственный положительный результат: он почувствовал, что Эллисон что-то скрывает — иначе зачем ему было так нервничать и лезть в бутылку? Тайлера бесило, что и другие не шли на контакт с ним. Джон Бакстер самым хамским образом пропесочил его за попытку разговорить жену пропавшего лесничего Уайли. С кем бы Тайлер ни говорил — он снова и снова наталкивался на недоверие и подозрительность, быстро переходящие в открытую враждебность. Но он поклялся себе — на этот раз он не отступит и дознается до правды вопреки любому лютому сопротивлению!

А правда на сей раз была на осязаемом расстоянии. Тайлер это чувствовал, и это подогревало его решимость бороться до конца. События развивались так, что он мог вот-вот получить ответ на вопросы, которые мучили его на протяжении целых трех лет.

В первый год после того, как Тайлер «сбился с пути», Ронни взорвалась не сразу — долго терпела, прежде чем сказать в открытую, что ее достала «клоунада», в которую он втравил себя, ее и детей. Вечером после его возвращения из пятинедельной экспедиции по северным округам Калифорнии она предъявила мужу увесистую пачку счетов: его «блажь» в короткое время пожрала миллион семьсот тысяч долларов. Ей нестерпимо видеть, как «нелепые поиски несуществующего зверя разрушают семью». Из любви и уважения к нему она молчала… Но эта винтовка — это ведь уже предел всему! Тут Ронни окончательно перешла на крик:

— Ты что, действительно рехнулся?

От счета за винтовку глаза и впрямь лезли на лоб. Но Ронни не деньги жалела. Для нее абсурдный размах трат был свидетельством силы болезненной одержимости. Покупка винтовки по цене чуть ли не горсти бриллиантов говорила о том, как далеко зашло безумие мужа. Семье грозил развал.

— Я выходила замуж за нормального человека! — орала она. — Мне и в страшном сне не снилось быть женой капитана Ахава, который гробит жизнь на погоню за белым китом!

Впрочем, она тут же призналась, что любит его по-прежнему и дети любят его по-прежнему — им всем плевать, что говорят о нем другие.

— Но это сумасшествие должно прекратиться, — жестко добавила Ронни. — Начиная прямо с этой вот секунды. Тебе никогда не найти того, что не существует в природе.

Так прямо она и сказала: «Тебе никогда не найти того, что не существует в природе». Эта фраза жены часто вспоминалась ему, жгла мозг огнем. Ронни так и не поверила…

В итоге Тайлер сломался: уже на следующий день после этой бурной сцены свернул все поиски и сделал заявление для прессы, что отменяет награду, обещанную охотникам за йети. По приказу Ронни винтовка, из-за которой разгорелся давно назревавший скандал, была сослана на вечное поселение в гараж.

До этого момента Тайлер был, можно сказать, энергичным и целеустремленным мономаньяком. Мономаньяком он и остался — только предмет одержимости сменил на сомнительный. И отныне его уделом стала тоска и бездеятельность. Наступила жестокая депрессия. Днями он не выходил из дома. Пил, глотал антидепрессанты. Виски и антидепрессанты сочетались плохо. Когда стало совсем худо, Тайлер отыскал врача, который подмахнул ему несколько рецептов на оксиконтин. На этом болеутоляющем наркотике и алкоголе Тайлер продержался почти год — когда лафа с рецептами закончилась, он обнаружил мексиканскую аптеку, где «своим» продавали любые пилюли. К счастью, из той депрессии ему удалось выйти — даже с оксиконтина он соскочил без посторонней помощи. Однако через год навалилась новая депрессия — еще более лютая. И Тайлер быстро вернулся к проверенным товарищам — «Оксику» и «Джеку Дэниелсу». Разумеется, он был в курсе смертельного потенциала этого совмещения болеутоляющего и виски, но душу томила такая черная тоска, что в борьбе с ней любые средства казались хороши…

Вот и сейчас Тайлер вынул из кармана ключ, с которым никогда не расставался, и открыл тот ящик письменного стола, что был всегда на запоре. Там он хранил таблетки и «пожарный запас» виски. Он сыпанул в горсть тройную дозу оксиконтина и налил стакан «Джека Дэниелса» — для запивки. В последнее время кайф от оксиконтина заметно ослабел — приходилось снова и снова повышать дозу. Тайлер утешал себя лукавой мыслью, что вот уладится все — и он постепенно покончит с таблетками и алкоголем.

Запирая ящик, он машинально подумал: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным». Эту фразу любил повторять его отец. И она всплывала в голове Тайлера всякий раз, когда жизнь припирала его к стене.

Было очевидно, что Тайлер унаследовал от отца поганый ген пессимизма. «Сверху один путь — вниз». «Чем выше заберешься — тем больнее падать».

«Да, папа, тут ты дьявольски прав. Сверху один путь — вниз».

Тайлер откинулся на спинку кресла, закрыл глаза — и в мозгу замелькали картины его бегства от йети в Айдахо… Картины настолько реальные, что он ощутил, как кожа на руках и шее пошла пупырышками. Секунду-другую он представлял, каково бы это было — если бы его тогдашний преследователь объявился сейчас у него во дворе. Содрогнувшись от этой мысли, Тайлер поставил пустой стакан на стол, резко встал и направился в гараж.

Там, в высоком стальном шкафу, хранилось оружие. Среди коробок стояли два больших футляра — вытянутые, плоские. Один — черный, пластиковый. Второй — пошире, светлый, из полированного алюминия. Тайлер достал черный пластиковый футляр и открыл его. Внутри была винтовка-транквилизатор и коробочка размером с автомобильную аптечку. В коробочке хранились шесть шприцев-дротиков, наполненных медового цвета жидкостью — быстродействующее снотворное. По словам продавца, одним таким выстрелом можно угомонить даже слона.

Тайлер задумчиво повертел в руке один из дротиков и положил его на место. Потом открыл ящик с разнообразным оборудованием — тут был самый современный прибор ночного видения и сенсоры, реагирующие на движение. Тайлер давно не трогал эти вещи, поэтому оказалось непросто быстро и правильно закрепить инфракрасный монокуляр на голове. Но все это баловство было лишь оттяжкой перед главным. Не без внутреннего трепета он наконец потянулся к блестящему алюминиевому футляру.

Изящная полировка. Длина — почти шесть футов. Ширина — пятнадцать дюймов. Толщина — шесть дюймов. На маленькой позолоченной пластине рядом с кодовым замком гордое имя: «Холланд и Холланд, Лондон». Тайлер набрал код и распахнул футляр. Внутри было истинное сокровище — шедевр оружейного производства. С подобающим благоговением, двумя руками и так осторожно, словно он имел дело с хрусталем, Тайлер извлек из футляра массивную винтовку с ореховым прикладом. Чудо весило изрядно — почти двадцать фунтов.

Тайлер не без усилия приладил винтовку к плечу, нашел в восьмикратном оптическом прицеле газонокосилку на другом конце огромного гаража, нажал на спусковой крючок и тихо произнес: «Паф!!!»

Затем с печальным вздохом опустил приклад. Сколько было неприятностей из-за нее в разгар его лихорадочных поисков йети! Ветераны-единомышленники пытались отговорить Тайлера от самой мысли идти в одиночку на снежного человека: это зверь умный и коварный, дьявол во плоти, его и пушкой не так-то просто уложить! Тайлер и слышать не хотел о капитуляции, однако нутром чувствовал, что для одоления этой твари ему действительно понадобится чуть ли не сверхъестественное оружие — что-то типа копья Лонгина с каплями крови Иисуса или Экскалибура, легендарного волшебного меча короля Артура. В итоге таким супероружием для него стала легендарная «Королевская двойная винтовка», рассчитанная на патроны «Нитро экспресс» британского калибра ноль семьсот. С ней можно без страха идти на таких гигантов, как слоны-самцы, африканские буйволы или носороги.

Хотя Тайлер изрядно приплатил за срочность, супервинтовку ручной работы, изготовленную на заказ, пришлось ждать несколько месяцев. А влетела она ему в конечном счете в сто пятнадцать тысяч фунтов стерлингов, то бишь в двести тысяч долларов. Что, естественно, не понравилось Ронни. Это стало последней каплей, переполнившей чашу ее обычно бесконечного терпения. Правда, сколько она ни скандалила, Тайлер чудо-оружие так и не продал — просто вынес по приказу жены из дома и запер в гараже. Однако инцидент имел куда более печальные последствия, чем бессрочная ссылка винтовки. С этого момента Ронни больше не поддерживала его ни морально, ни материально. И широкомасштабные поиски, пожирающие временами десятки тысяч в неделю, пришлось свернуть.

Самое смешное, что Тайлер, потратив двести тысяч на винтовку, был так скоро и внезапно вынужден от нее отказаться, что в итоге он имел к ней один-единственный патрон — из оружейной лавки в северной части Сиэтла. Да и этот единственный патрон был куплен случайно. В разговоре с владельцем лавки Тайлер упомянул свою «Королевскую двойную винтовку», и тот вспомнил, что у него завалялся суперпатрон, который он купил давным-давно и для хохмы, — одно время этот монстр лежал в витрине, делая обычные патроны карликами.

Словом, Тайлер так ни разу и не выстрелил из этой драгоценной винтовки, даже для пробы.

Сейчас он решил вернуть страдалицу из ссылки.

Если Ронни узнает, что он вопреки запрету опять внес оружие в дом, скандал выйдет капитальный. Но он сделает по-умному: в его кабинете есть высокий шкаф — можно приставить футляр с винтовкой к задней стенке и завалить вещами…

Глава 24

В День благодарения Тайлер проснулся очень рано. Стараясь не шуметь, выбрался из-под одеяла и вышел из спальни — пусть Ронни хорошенько отоспится. Он направился в кухню — хлебнуть крепкого кофе, а потом уединиться в кабинете. Была надежда, что в ближайшие час или два его никто не побеспокоит.

На кухне кто-то шумел. Тайлер ожидал увидеть Кристофера, а там оказалась Грета, уже хлопотавшая по хозяйству.

— Доброе утро, — бодро сказала шведка. — Приготовить вам завтрак?

Тайлер с утра обычно ничего не ел, только кофе пил, поэтому он сказал:

— Нет, спасибо, я обычно не…

— О, пожалуйста, позвольте мне приготовить вам что-нибудь! — почти взмолилась она. — Я тут нашла яйца и немного сыра. Я сделаю вам омлет. И тост. А дети с вечера заказали просто хлопья с молоком… У меня омлет хорошо получается. Давайте я угощу вас настоящим завтраком!

— Нет, я на самом деле… — вяло отбивался Тайлер.

— Ну пожалуйста, — повторила она, скроив кокетливую печально-безутешную мину.

Что и говорить, эта шведочка весьма мила! И личико хорошенькое, и глазки умненькие. Судя по избытку энтузиазма, хозяйственно-домашние дела для нее в новинку… И как-то не хочется, чтоб она сразу обнаружила, какой хаос, чтобы не сказать бардак, царит в их семье в этой области жизни… равно как и в прочих областях…

Тайлер нехотя придвинул высокий табурет к столу-стойке.

— Ладно, от пшеничного тоста не откажусь, — сказал он.

Позавтракав, Тайлер отодвинул тарелку, которую Грета тут же схватила и унесла мыть.

— Понравилось? — спросила она.

— Объеденье, — сказал Тайлер, вытирая салфеткой рот. — Кстати, вы водите машину? Есть у вас права?

Грета кивнула:

— Да, но только шведские.

— Думаю, сойдет, — заметил он, вставая с табурета. — Идемте.

Они пошли к выходу из дома. В этот момент на верхней площадке лестницы появилась Ронни в халате.

— Доброе утро, Ронни, — улыбнулась Грета.

Спускаясь вниз, Ронни спросила:

— Вы куда собрались?

Тайлер, открывая парадную дверь, отозвался:

— Думаю, Грете понадобится автомобиль, чтобы ездить в город по хозяйственным нуждам.

Тайлер и Грета прошли через просторный двор к гаражу. Ступив в огромный гараж, Грета невольно захлопала глазами. Машин хватило бы на посольство небольшой страны. Тайлер подвел ее к роскошному и относительно новому красному «шевроле-сабербану».

— Вот вам ключи, — сказал он Грете. — Пользуйтесь без стеснения.

Бен позвонил из номера Дорис и пожелал ей и всем членам семьи приятного Дня благодарения. Затем спустился на ранний ленч в ресторан «Красный лев». Даром что Бен был в непритязательной ветровке, несколько человек узнали его и двое малышей, мальчик и девочка лет десяти, подбежали к нему за автографом. Расписавшись, Бен взял несколько местных газет в надежде найти пару-другую интересных статей.

Подошла официантка и вручила ему меню.

— Добрый день. Меня зовут Синди. Что вам принести? Может, индейку — в честь Дня благодарения?

Бену вдруг ударило в голову: «А мой ли это праздник — День благодарения? Белые явились в Новый Свет, торжественно разделили трапезу с моими предками, для которых эта земля была старым и единственным светом. В следующие четыреста лет пришельцы почти вчистую истребили всех краснокожих. Так, собственно, кого и за что благодарить индейцам?»

Он быстро просмотрел меню и отдал его официантке.

— Синди, принесите-ка мне большой-пребольшой бургер. И побольше лука и сыра. Хорошо?

Она кивнула и двинулась было прочь, но остановилась и добавила:

— А знаете, мне фильмы с вами очень нравятся. Честное слово.

Бен вежливо улыбнулся в ответ:

— Спасибо.

Утром в День благодарения Мак забежал на несколько часов на службу и к часу дня вернулся в свою квартиру в многоэтажном доме. Он оплатил кое-какие счета через Интернет, сунул в духовку кусок говядины и уже в третьем часу мог приступить к задуманному — всю вторую половину дня детектив решил посвятить чтению, дабы внимательно изучить скопившуюся на его столе гору материалов о снежном человеке.

Пока мясо жарилось, распространяя по квартире аппетитный аромат, Мак лежал на диване с книгой и читал рассказ престарелого лесоруба по имени Бауман, записанный в девяностые годы девятнадцатого века будущим президентом Тедди Рузвельтом. Этот Бауман утверждал, что в 1840-е годы в глухом углу штата Айдахо его и его товарища-лесоруба в течение двух дней преследовало и терроризировало некое двуногое гигантское существо. Они видели его только издалека, за кустами и деревьями, пытались отсидеться в хижине, но в итоге нападавший «зверским манером» убил его товарища, а Бауман спасся только чудом — благодаря смекалке и быстроте ног. Внешний вид существа лесоруб описывал довольно расплывчато: мол, не до разглядывания было.

Тут Мак живо вообразил себя на месте Баумана. Один. Лесная глушь. Разорванный на части… Карильо! Куда бежать? Как скрыться от монстра?.. Жуть!

На кухне зазвонил брошенный там радиотелефон, и Мак вздрогнул от неожиданности.

— Да, Шнайдер.

— Привет, это Крис Уокер. Я не вовремя?

Мак сообразил, что дышит как паровоз.

— Нет-нет. Я просто бежал к телефону через всю квартиру. Вы по какому поводу?

— Да я вот подумала — я одна в День благодарения и вы, похоже, один. Не объединиться ли нам, сиротам, где-нибудь за ужином?

— Да я, собственно говоря, как раз и затеваю готовку праздничного ужина…

— А стало быть, у вас свои планы, и я все-таки некстати…

— Нет у меня никаких планов, — перебил он ее. — А про ужин дома я к тому… отчего бы вам не заглянуть ко мне? Готовлю я вполне сносно. Других гостей не будет. Так что решайтесь — приезжайте!

— Мужчина, который готовит для себя одного праздничный ужин в День благодарения! Это что-то! Такое зрелище было бы досадно пропустить!

Повесив трубку, Мак по-быстрому сменил тренировочный костюм на джинсы и тенниску, поставил второй прибор на обеденный стол, зарядил музыкальный центр подходящим к случаю компакт-диском и откупорил бутылку доброго вина, чтобы оно успело «надышаться» и развить аромат до прихода Крис. Ну, теперь он готов.

В дверь постучали неожиданно скоро. Мак мысленно улыбнулся: получается, репортерша позвонила ему с дороги — выехала к нему еще до того, как они сговорились о встрече! От центра Сиэтла до его квартиры в Эдмондсе добираться как минимум тридцать пять минут — и это если нет пробок. Что и говорить — ушлая девица!

В последний момент, уже на пути через гостиную в прихожую, Мак заметил на журнальном столике возле раскладного кресла то, что Крис не должна была увидеть — по крайней мере сейчас. Там лежал слепок гигантской ступни, который детектив планировал на следующий день показать антропологу. Мак прихватил слепок с собой и сунул его в платяной шкаф в прихожей, под высокие резиновые болотные сапоги, которые он надевал при расследовании дел, связанных с рекой.

На лестничной площадке стояла Крис — в длинном черном пальто, с бутылкой шампанского в руках. Темный воротник из искусственного меха эффектно оттенял ее золотые волосы.

— С Днем благодарения! — торжественно произнесла она.

Мак взял шампанское и жестом пригласил Крис заходить. Пока он помогал ей снять пальто, она успела стрельнуть глазами во все стороны и сказала:

— Очень симпатичная у вас квартира. И просторная. Совершим экскурсию?

Идея пришлась Маку не совсем по вкусу, однако отказаться было неловко. Впрочем, в кабинете он свет включать не стал — авось в полумраке глазастая репортерша не заметит, что за литература на его столе. В противном случае она так и вцепится — что да почему. Он только приоткрыл дверь и показал свой кабинет с порога. Зато в его спальне Крис не поцеремонилась — не спросясь, прошла прямо к окну.

— Ой, какая прелесть! — заахала она. — И залив отсюда как на ладошке! Сами комнату обставляли?

— Да. После развода, когда мне вдруг осточертел Лос-Анджелес и я перевелся сюда, захотелось начать совсем новую жизнь. И было в охотку возиться с дизайном…

Крис заметила, что он все еще держит ее пальто на руке. Чертики запрыгали у нее в глазах. Она сдернула пальто с его руки, швырнула на кровать и с плутовской победительной улыбкой зашагала обратно в гостиную. Только дурак мог не увидеть во всем этом откровенного обещания.

* * *

Тайлер уже составил список людей, из которых можно было выжать какую-либо информацию касательно трех пропавших мужчин и грузовика, перевернутого «загадочной силой». Против некоторых имен имелся телефонный номер. Однако везде его ждало только разочарование. Теперь все упования Тайлера были связаны с помощником шерифа Биллом Александером — его фамилия мелькала в каждом случае, и было ощущение, что он как бы объединяющее звено во всех этих историях. Тайлер взялся за трубку телефона — не исключено, что Билл Александер работает и в День благодарения. Но тут дверь открылась. На пороге стояла Ронни.

— Ты разрежешь индейку?

— Да, разумеется, — отозвался он. — Подойду через пару минут.

— Слушай, золотой мой… чем ты тут занят, а?

— Да так, кой-какими исследованиями…

Ронни обежала взглядом его кабинет. На стенах висели новые карты и свежие вырезки из газет. Ронни с ходу завелась:

— Успокой мою душу — скажи, что это только твое хобби, а не навязчивая идея! Или этот кошмар пойдет по второму кругу?

Она пыталась говорить спокойно, но в ее голосе были различимы истерические нотки.

Тайлер выключил компьютер и пошел к жене, ласково протягивая ей руки. Она попятилась от него.

— Так что — все по второму кругу? — упрямо повторила она свой вопрос.

Тайлер прижал ее к стене и обнял.

— Нет, не жди от меня ничего дурного. С этим покончено. Я люблю тебя, я люблю наших детей. Вы трое — самые главные люди в моей жизни. И я не хочу и не стану причинять вам боль. Ты мне веришь?

Ронни молчала. Только смотрела на него умоляюще: не обмани!

Тайлер взял ее за руку:

— Ну, пошли пробовать индейку.

Так или иначе, но он уклонился от прямого ответа на ее прямой вопрос.

И Ронни боялась, что прямого ответа она никогда не получит.

Глава 25

В День благодарения Скип Колдуэлл ехал к родителям Никки в препаршивом настроении. Никки почти силком вытащила его из дома. Предстоял традиционный обильный семейный обед, и Скип, профессиональный спортсмен, чутко следящий за тем, что он «принимает в себя», заранее бесился от того, сколько холестерина, крахмала и разнообразного многокалорийного барахла ему придется сегодня заглотить просто из вежливости. Никки пообещала не засиживаться в гостях и к двум часам доставить его обратно домой, потому что в это время начиналась ежедневная тренировка. Пропустить хотя бы одну было бы сущим преступлением: до соревнований в Аризоне оставалось всего лишь три недели, и по мере приближения судьбоносной даты он нервничал все больше и больше.

Горный велосипедист мирового класса, Скип только что подписал сказочный контракт с одной из ведущих фирм по производству горных велосипедов — и надо было из кожи вон вылезти, но соответствовать ожиданиям спонсоров. Предстояло выложиться до последнего. Но и в этом случае требовалось чудо, чтобы обойти главных крутых соперников — и прежде всего чемпиона мира по горному велоспорту Дьюи Девлина. Только так можно было доказать спонсорам, что они не ошиблись в своих надеждах и вложили денежки в правильного парня. Словом, Скип ощущал на плечах груз небывало огромной ответственности и во время праздничного обеда не сумел взять себя в руки: дулся и куксился, и Никки сочла за благо увести его сразу после того, как хозяева и гости прикончили индейку.

В машине по дороге домой картина была противоположной: обиженная Никки сидела надутая, а Скип расцветал улыбкой в предвкушении тренировки. Чтобы заранее нагнать адреналин, Скип врубил на полную альбом «Хартуорк» своей любимой группы «Каркасе».

Дома, в Монро, Скип тут же забросил велосипед в кузов своего «форда-рейнджера». Никки, закрывая задний откидной борт, тяжело вздохнула: ей было тоскливо оставаться одной в этот праздничный день. Скип на прощание с чувством поцеловал ее, потом ласково мазнул пальцем по кончику носа.

— Не скучай, к семи я буду дома. Не позже. До скорого!

Никки уныло кивнула и проводила глазами его автомобиль. Возможно, Скип зря так себя изнуряет. Сейчас четверть четвертого — то есть уже через два часа стемнеет. И он будет мотаться по горам в кромешной темноте, что в общем-то не очень безопасно. Однако разве со Скипом поспоришь — совсем одержимый. За то она его и любит.

Семья Эллисонов в этот день не знала покоя. Сперва во время матча Национальной футбольной лиги, потом дважды во время праздничного обеда с индейкой в доме появлялись потенциальные покупатели в сопровождении агентов по продаже недвижимости. Эллисоны сбывали дом в пожарном порядке, по бросовой цене. Дональд каждого из агентов ошарашил хладнокровным заявлением: «Продаю по любой цене и первому, кто согласится». Поэтому ребята бешено суетились и не гнушались работать даже в День благодарения. Дональд отчаянно боялся, как бы во время осмотра двора кто-нибудь не углядел свежий след гигантской ноги. Перед каждым визитом он выбегал проверить, не имеется ли каких сюрпризов в пределах его собственности. Но пуще всего Дональд страшился, что один из пройдошливых агентов потащит потенциальных покупателей любоваться лесом, который начинается прямо за домом. А ну как все они… не вернутся?

Он переселился на плоскую вершину лесистой горы, откуда ему были видны жилища двуножек. Спать он мог и просто под кронами, но он предпочитал устраиваться более удобно: ломал деревья и составлял их в уютное укрытие. Однако в остальное время он был предельно осторожен и старался оставаться невидимкой: закапывал свои экскременты, норовил ступать так, чтобы не оставлять следов, а если ступня отпечатывалась на мягкой почве, не ленился уничтожать след; останки убитых им двуножек он также тщательно прятал. От стариков племени он знал, что двуножки по-своему очень умные и любая неосмотрительность может обернуться против него.

Инстинктивно он следовал заветам старейшин, но его собственный опыт подсказывал другое: двуножки жутко боялись его, а убивать их было легче легкого. Он даже недоумевал, к чему вся эта кропотливая осторожность! Но сила привычки была так велика, что он продолжал скрываться и ночевал только там, куда двуножки ночью никогда не забредали — высоко-высоко и подальше от их жилья.

После того как он полакомился двуножкой из деревянной пещеры, он был сыт два солнца. Остатки туловища и обглоданных рук он надежно схоронил, а ноги носил с собой еще два солнца — как запас еды. Но тот двуножка кончился как раз перед тем, как он перевернул круглолапого твердошкура. Теперь он снова проголодался. Поэтому уже в первых сумерках он двинул вниз — поохотиться.

Жертву долго искать не пришлось.

Почти в самом начале спуска он ощутил в своем сознании близкое движение чужих мыслей.

Это был двуножка. И он был совсем рядом.

Только спортсмен мирового класса может не свалиться замертво после «разминочки», которую устроил себе Скип Колдуэлл в этот день. Ехал он знакомым маршрутом, однако на одной развилке дал маху и свернул не туда. Теперь он оказался на незнакомой дорожке, которая вела к вершине холма. Скип, по-прежнему полный нерастраченной энергии, был даже в восторге от того, что он так удачно заблудился. Предстоял классный подъем и соответственно спуск с о-го-го каким ветерком. Скоро он был, по ощущению, на высоте приблизительно четырех тысяч пятисот футов, но вершина была еще где-то выше, за деревьями. Скип прилежно налегал на педали в надежде, что впереди еще несколько сот футов подъема, а затем обалденный скат. Кто-то ему говорил, что спуск на противоположной стороне этой горы едва ли не вертикальный. Быстро темнело, но до полной темноты, по его прикидке, оставалось минут тридцать. Так что бояться тут нечего. Главное — успеть на вершину. А оттуда он покатит с такой скоростью, что в пять минут одолеет даже двухмильный скат!

Чтобы дать ногам максимальную нагрузку, Скип ехал медленно, на низшей передаче. Ни с того ни с сего ему вдруг стало казаться, что кто-то за ним наблюдает. Он оглянулся — в надежде увидеть других велосипедистов. Если у этих ребят достанет духа последовать его примеру, будет весело нестись вниз на полной скорости и большой компанией — пусть полюбуются на аса крутых спусков! Но за его спиной никого не оказалось, и Скип опять полностью сосредоточился на подъеме: он нарочно ехал на такой медленной скорости, что еще чуть сбавить — и упадешь.

Но вот появились признаки того, что он совсем недалеко от вершины. Ну, теперь начнется главная потеха! Скип был приятно возбужден. Его организм производил столько эндорфинов, что он ощущал благостный покой и полное слияние с окружающим миром… Сейчас закончится каторжный труд подъема и он понесется вниз…

И именно в этот момент за деревьями справа что-то мелькнуло… кто-то мелькнул.

Скип сразу же понял: кто-то за высоким подлеском отнюдь не человек. Отличного настроения как не бывало. По спине продрал мороз. Несмотря на мрак и быстроту промелька, не было никакого сомнения, что это решительно отличалось от человека и фигурой, и высотой, и размером.

Скип поднажал на педали, норовя побыстрее миновать место, где затаился его противник. Сейчас, пару секунд спустя, он уже сомневался, что действительно видел кого-то за деревьями. Наверное, все-таки просто показалось… Ну, в любом случае сейчас вершина, а оттуда он понесется так быстро, что его и черт не догонит…

Вот и кусты. И — ничего, никого. Стало быть, действительно почудилось. Вперед, верхняя точка тропы совсем рядом!

И тут, в считанных ярдах за его спиной, тишайший воздух расклинил рев не рев, что-то хуже любого рева — будто разом врубились все машины на фабрике или кто-то забряцал многотонными металлическими балками, словно это фанфары. Как если бы лев, торнадо и группа «Металлика» вдруг решили состязаться, кто громче…

У Скипа Колдуэлла не было времени оглядываться. Теперь от скорости его велосипеда зависел не спортивный успех, а жизнь Скипа Колдуэлла.

Мак возился у плиты, а Крис наблюдала за ним с табурета у дальнего конца кухонной стойки.

— Кто вас научил готовить? — поинтересовалась она.

Доставая из холодильника помидоры, Мак ответил:

— Самоучка. Был женат на женщине, которая ненавидела стряпню. Это все равно что в море быть выброшенным за борт. Или учись плавать, или тони. А у вас с кухней какие отношения?

Крис подперла подбородок руками.

— Я была папенькиной дочкой. Он хотел сына, а получил девочку. Но в итоге он об этом не жалел. Пылинки с меня сдувал. Всегда брал свое сокровище ненаглядное с собой на охоту, а охотник был заядлый. В детстве у меня были мальчишеские ухватки. Умею жарить рыбу на походном костре. Помогала свежевать и коптить убитых отцом оленей. Вот и все. В городе на этом опыте далеко не уедешь.

— В ресторане вы сказали, что ваши отношения с отцом разладились…

Крис отпила вина, помолчала, потом рубанула:

— Когда ненаглядное сокровище подросло и превратилось в хорошенькую девочку с округлившимися формами, у папы появился к ней нездоровый интерес.

Мак бросил резать помидоры и уставился на Крис.

Та опять колебалась, рассказывать ли до конца. И снова решилась:

— Короче, это продолжалось примерно до того, как мне исполнилось шестнадцать. Матери я, конечно, и словом не обмолвилась о происходящем. А потом мы договорились с отцом — все, баста.

Мак смотрел на нее вопросительно.

— Когда мне было шестнадцать и мы с ним на пару охотились на медведя, я показала ему на свой арбалет и сказала: «Еще раз тронешь меня — угощу стрелой». Спокойно так сказала. И он сообразил, что я не шучу.

Лицо Мака омрачилось.

— Сочувствую.

Крис немного натужно рассмеялась, чтобы поправить общее настроение.

— А, забудьте, это дела давно прошедших дней. Я зла не держу. И все плохое давно выбросила из памяти. По-своему, это было хорошей школой выживания и закалки. Я как, по-вашему, крутая?

Мак вернулся к помидорам.

— Да, можно и так сказать. А вам нравится это определение?

Крис одним глотком осушила бокал до дна.

— Нравится.

Мак подлил ей еще вина.

— Я, собственно, предпочитаю слово «сильная», — сказал он. — В моем представлении, вы сильная.

Крис улыбнулась:

— Сильная? Гм… Что ж, если вдуматься, это определение мне тоже больше нравится, чем «крутая».

Она подняла свой бокал, Мак взял свой, и они чокнулись.

— За сильных, — улыбнулась Крис.

— За сильных, — поддержал ее Мак.

Со страху Скип вильнул рулем и, срезая дорогу, понесся вперед, уже не разбирая пути — по камням, по корням, по канавкам. Имея такую зверюгу за спиной, важно только одно — крутить педали что есть сил. Скипу хватило сотой доли секунды, чтобы поверить в реальность немыслимого. Еще когда он увидел существо за кустами, у него появилось невероятное подозрение. Теперь, слыша за собой дьявольский, ни на что не похожий первобытный рев, он уже не сомневался, кто именно его преследует.

К счастью, вершина была совсем близко. Скип Колдуэлл достиг ее в рекордное время — тут ему пригодились все его навыки великого спортсмена. При этом его в любой момент могла схватить за шкирку звериная лапа. Но повезло. Мгновение — и он с сумасшедшей скоростью мчался вниз по склону. Тропа и впрямь была крутизны убийственной. И Скип сгоряча так разогнался, что впору было серьезно думать, как бы не навернуться и не сыграть в ящик — от одной беды ушел, как бы в другую не вляпаться!

Первые триста ярдов он почти ничего не соображал, только вжимался в велосипед, стараясь держать центр тяжести как можно ниже и не слететь с тропы. Когда стало очевидно, что он не впишется в очередной поворот, Скип резко выпрямился, чтобы совершить прыжок и красиво срезать угол. Но просчитался — темнота, незнакомое место. Еще в полете Скип понял, что его дело швах. Он неотвратимо приземлялся на змеиное сплетение толстенных корней. И никакое мастерство уже не могло спасти его от жестокого падения.

Этот факт Скип принял мужественно, без паники увернул переднее колесо от удара о первый корень, но за ним громоздились следующие. Переднее колесо уткнулось в препятствие, и Скип перелетел через руль. Он не успел высвободить защелкнутые в педалях ноги — и велосипед догнал его и накрыл. Переход от тридцати миль в час до полного нуля произошел так стремительно, что секунды три Скип просто лежал на земле, приходя в себя. Но, бывалый спортсмен, он справился с контузией и заставил себя подняться.

И тут он, несмотря на сгустившиеся сумерки, получил возможность достаточно хорошо разглядеть своего преследователя. Тот был ярдах в пятидесяти выше по склону и бежал к Скипу почти лениво, но восемнадцатифутовыми шажищами. Сердце Скипа выпрыгивало из груди. Он быстро поднял велосипед, вскочил на него и закрутил педали.

Через пол-оборота он уже знал, что переднее колесо погнулось.

Нужда заставляла Скипа ездить и на гнутых колесах — так что опыт был. Поэтому он упрямо набирал скорость — отлично понимая, что велосипед в любое мгновение может выйти из-под контроля. Менее ловкий велосипедист не проехал бы с таким колесом и десяти футов, но у Скипа был прирожденный талант. Плюс ужас удесятерял его силы. Ярость на морде преследователя и упорство, с которым он гнался за человеком, не оставляли сомнений в том, что его цель — убить.

На согнутом колесе Скип одолел хорошую сотню ярдов. Однако зверь неумолимо настигал. Скип уже слышал за своей спиной его могучее сопение. Зверь был буквально в двух-трех прыжках от него.

Тут Скип снова упал. На сей раз он приземлился на задницу и сломал о камень правую руку. Велосипед отлетел в сторону. Не обращая внимания на лютую боль, Скип мгновенно вскочил на ноги и побежал вниз по склону. Но его специальная узкая велосипедная обувь предназначалась исключительно для автоматических педальных креплений. В ней и по асфальту быстро не походишь. А уж по горной тропе… Через десять футов Скип поскользнулся, рухнул на спину и покатился вниз по склону. Сломанная рука снова и снова ударялась и землю, и каждый раз у Скипа то темнело в глазах, то в голове словно искры разлетались. Его тошнило от боли и ужаса, в каждую секунду он ожидал, что его схватит смертоносная лапа. Его тело уперлось в дерево и остановилось. Скип, удивленный тем, что все еще жив, посмотрел вверх по склону. Его преследователь наклонился над велосипедом — разглядывал его и ощупывал.

Скип вскочил и дикими прыжками побежал вниз. Момент был — словно губернатор звонил в то самое мгновение, когда палач взялся за рубильник. «Нет, врешь, я от тебя уйду! Нет, не догонишь, сука лесная! Я от тебя убегу и еще интервью про тебя давать буду! На Никки женюсь и детишек заведу. А до этого обставлю Дьюи Девлина!»

Слезы текли из его глаз. Скип Колдуэлл был твердо намерен выжить.

Двуножке не убежать от него. Поэтому он остановился, чтобы рассмотреть брошенную им вещь. У этой блестящей вещи оказались такие же круглые ноги, как у скорлупок. Но только две. К тому же тонкие и хлипкие. Он попробовал согнуть эту вещь. Гнется, но с трудом. Он немного поднатужился и сложил вещь так, что круглые ноги оказались друг против друга.

Ниже по склону двуножка упал и покатился, потом ударился о дерево, вскочил и опять побежал. Он не спешил нагнать его. Просто наслаждался волнами чужого страха, паники и физической боли, которые приятно щекотали его. Этот двуножка, похоже, сильно покалечился при падении. Есть ли что в жизни приятнее, чем смаковать нарастающий хаос двуножкиных мыслей, когда им страшно и больно!

Наблюдая суетливые скоки двуножки, он выбрал далеко внизу два ориентира — огромный валун и, еще дальше, поваленное дерево. Можно позволить двуножке добежать до валуна и потом догнать его. А можно позволить ему добежать до поваленного дерева. В любом случае ему не уйти.

Глава 26

Подливая в бокал Крис остатки «Вдовы Клико», Мак ощущал, что его изначально предвзятое отношение к репортерше окончательно испарилось. Напрасно он поспешил навесить на нее ярлык красивой карьеристки-сучки: в процессе разговора за шампанским мало-помалу выяснилось, что Крис — ранимый, интересный и сложный человек. Мак был приятно поражен и растроган. Он чуточку нервничал насчет дальнейшего — не заржавела ли его сексуальная техника от долгого воздержания. Но Крис поглядывала на него с такой откровенной чувственностью, что все страхи быстро позабылись и осталось одно растущее желание.

С сексом как с велосипедом — нельзя разучиться.

А если Мак что и подзабыл, эта жаркая дамочка ему быстро напомнит.

Тем временем и в душе Крис происходили перемены. С Маком она планировала сойтись по утилитарной причине — хороший источник информации. Программа вечера, разработанная по дороге к квартире детектива, была проста: пообедать, перекинуться парой незначительных слов и со смаком трахнуться. Однако в ходе общения у нее стал пробуждаться вполне искренний интерес к Маку. Ну и, конечно, Крис льстило, что этот завидный мужчина запал на нее — без видимых усилий с ее стороны. Она такая — автоматически пробуждает первобытные сексуальные инстинкты в большинстве мужчин!

От шампанского немного кружилась голова, и Крис уже прикидывала, как именно перейти от слов к делу. Однако все произошло как-то само собой. Их головы сблизились, губы нашли друг друга… После первого поцелуя Мак и Крис уже не могли остановиться — с каждым поцелуем лихорадка страсти нарастала. Но только-только Мак добрался до передней застежки ее бюстгальтера и открыл своим ласковым пальцам дорогу к ее соскам, как гнусно запищал сотовый. Мак и Крис резко разомкнули объятия.

— Твой или мой? — спросила Крис.

Пока Мак соображал, Крис мотнулась к своей сумке и нашарила в ней телефон.

— Черт, это с работы! Это Уокер. Что там у вас? — Несколько секунд молчала, слушала. Потом посмотрела на наручные часы. — Да ведь только шесть. Неужели вы не можете найти кого-нибудь другого? — После новой паузы она тяжело вздохнула и сказала: — Ладно-ладно. Уже еду.

Защелкнув телефон и бросив его в сумку, она торопливо застегнула бюстгальтер и, с огорченным видом вправляя в него недолго побывшие на свободе груди, пояснила Маку:

— Автокатастрофа по принципу цепной реакции на пятой, к северу от Линнвуда. Густой туман, куча-мала из тридцати-сорока машин. Досадно, а ехать надо. Извини, мне очень жаль…

Мак криво улыбнулся:

— А мне-то как жаль…

Пока он огорченно кряхтел, Крис застегивала последние пуговицы блузки.

— Насчет телефона ты заранее договорилась? — с досады заерничал Мак. — Понятно, что ты обиделась — попотчевал тебя говядиной вместо индейки. Но время еще раннее, можем рвануть в супермаркет, разжиться индейкой — цена на них уже наверняка упала. Суну в духовку — и, пока она будет резво жариться, можем продолжить с того же места…

Тут он окончательно скис и замолк. Последний клочок молочно-белых пышных грудей Крис исчез за двумя верхними пуговицами блузки.

С уже отрешенно-деловитым видом Крис спросила:

— Мое пальто?

— В спальне.

— А, вспомнила.

Она стремительно зашагала в спальню. На обратном пути, уже с пальто в руках, Крис не могла удержаться от соблазна: заглянула в погруженный в полумрак кабинет и юркнула внутрь. Письменный стол был завален книгами — в основном по антропологии. Да, этот Мак действительно эрудит! Она верно угадала: совершенно нетипичный полицейский! Задерживаться в кабинете было опасно. Ничего толком не узнав, Крис заторопилась в холл.

Мак проводил ее до автомобильной стоянки. В его прощальном поцелуе было столько заботливой ласки, что Крис с удовольствием констатировала: в лице Мака у нее будет внимательный и нежный любовник.

— Не прозевай меня в выпуске новостей! — сказала она, собираясь захлопнуть дверцу машины.

Мак задержал ее руку в своей.

— Не прозеваю. Спасибо, что заглянула на огонек.

Она ответила улыбкой на его улыбку. Да, она вполне могла бы влюбиться в этого мужчину. Но еще в колледже Крис на свой лад перефразировала Карла Маркса, которого они изучали на занятиях по философии: «Любовь — опиум для народа». А для молоденьких репортерш, озабоченных своей карьерой, любовь вообще смертельная отрава.

День благодарения прошел в семье Гринвудов вполне сносно. Почти как в старые добрые времена. Ронни была на седьмом небе от счастья. Тайлер казался совсем нормальным. Он поддался всеобщему праздничному настроению. Пара бокалов вина и обожающий взгляд молоденькой шведки завели его должным образом — он весело болтал и старался блеснуть остроумием.

Когда вечер закончился и супруги лежали в постели, Ронни не изводилась понапрасну ревностью: главное, муж весь вечер был в хорошем настроении и ее настроение не испортил.

Да, он прогулял работу и у нее оставалась масса малоприятных вопросов к нему. Однако не хотелось заканчивать день жестокой разборкой. Допрос с пристрастием лучше отложить до более благоприятного момента. А сегодня все их проблемы казались Ронни позавчерашним кошмаром — чем-то из другой жизни. Сегодня она радостно верила, что есть реальный шанс склеить разбитую тарелку.

Тайлер отложил книгу и выключил настольную лампу на ночном столике со своей стороны кровати. Ронни привстала — поцеловать Тайлера и пожелать ему доброй ночи. Чмокнув его в губы, она шепнула:

— Хороших снов, любимый. Спасибо за чудесный вечер.

По обычаю последнего времени, получив поцелуй, Тайлер молчком переворачивался на бок, лицом от нее. Но сегодня он вдруг притянул ее к себе и не просто поцеловал, а впился губами в ее губы.

— Чудесный вечер еще не завершен, — сказал он с лукавой улыбкой.

Тайлеру самому хотелось, чтоб в их семье все было как в старые добрые времена. А хороший секс был частью этих старых добрых времен. Ронни, разумеется, заметила, как его заводит наивное кокетство шведочки, ее готовность смеяться любой его шутке… Следует побыстрее доказать Ронни, что она единственная в его жизни и ей нечего бояться разных-всяких… Словом, имелось более чем достаточно причин закончить то, что было недоделано в предыдущее воскресенье.

Глава 27

В восемь сорок утра, когда Мак вошел в следственный отдел, Карильо уже сидел за своим столом. Не иначе как произошло нечто из ряда вон выходящее: его напарник отродясь не появлялся на работе раньше девяти.

Карильо протянул Маку распечатку полицейского рапорта:

— Вот, полюбуйся! Еще один пропал. Горный велосипедист. По словам подруги, под вечер уехал на тренировку в горы и не вернулся. Исчез примерно в тех же краях, что и остальные.

Внимательно прочитав рапорт, Мак спросил:

— Пропажа зарегистрирована два часа назад. Поиск начали?

Карильо встал, чтобы подлить себе кофе.

— Да. Команда спасателей уже на месте.

— Где конкретно?

— Чуть севернее второго шоссе.

У Мака тоже стал предельно озабоченный вид. Если все пропажи связаны друг с другом, грядет по-настоящему горячая пора…

Показывая пальцем место в рапорте, Мак с надеждой сказал:

— Подруга говорит — он профессиональный спортсмен. Может, парень просто превысил степень допустимого риска…

Карильо, сдвинутый на мотоциклах, велосипедный спорт презирал — занятие для слабаков и педиков!

— А, что ты несешь! — возразил он и брезгливо поморщился: — Разве можно всерьез расшибиться на велосипеде?

— Расшибиться на горном велосипеде очень легко, — сказал Мак. — Я видел по телевизору гонки под гору. Скорости — о-го-го. Впечатляет.

Карильо допил кофе и поднялся.

— Тебя впечатлить ничего не стоит. Давай, трогаемся.

Мак был готов — он и пальто не успел снять.

На месте, где нашли машину исчезнувшего велосипедиста, оказались и фургоны спасателей, и две патрульные полицейские машины, и какие-то совсем посторонние автомобили. Поэтому синий «рейнджер» пропавшего Скипа Колдуэлла Мак и Карильо даже не сразу нашли.

Возле машины Скипа Колдуэлла их приветствовал начальник службы поиска и спасения Мел Бенедикт, дородный мужчина под пятьдесят:

— Ага, сладкая парочка! Явились не запылились!

— Явились, явились. Мог бы спасибо сказать! — проворчал Мак.

— Вот уж спасибо! Из-за вас я постоянно пропадаю в горах и вконец рассорился с родственниками жены. И вообще это вы должны меня благодарить. С моей подачи у вас наклевывается крутое дело: с этим парнем будет уже четверо пропавших за одну неделю. Туристы, лесной инспектор, а теперь велосипедист. Я, конечно, не детектив и вам не чета, но, сдается мне, тут крепко пахнет жареным.

Карильо внимательно оглядывал окрестности.

— Что-нибудь уже выяснили? — спросил он.

Бенедикт показал на машину Скипа:

— Приехал сюда вчера днем — примерно в три сорок. И на велосипеде отправился по вон той тропе вверх. Хотя, по совести, я обалдеваю от одной мысли, что кто-то способен одолеть такой склон на двух колесах! Короче, он направился куда-то туда, — Бенедикт неопределенно махнул рукой в сторону целой гряды гор, — и больше его никто не видел. Нет никаких признаков того, что он вернулся или возвращался к своей машине. Мои ребята уже рыщут по округе, но пока безрезультатно.

Переговорив с Бенедиктом, Мак и Карильо стали подниматься в гору. Тропа оказалась примитивной, неровной и каменистой. Она круто вилась вокруг горы.

Первые пять минут детективы шли молча, потом Карильо угодил в лужу густой грязи, испачкал ботинки и, ругаясь на чем свет стоит, наклонился в поисках подходящего сучка, чтобы очистить обувь.

— Ах ты, Господи! — вдруг прервал он поток собственных ругательств. — Ты погляди-ка. Похоже, проделки того же сукина сына.

Мак пригляделся к земле — и его словно током ударило. А Карильо только похохатывал.

Первая реакция шерифа Рика Баркли была предсказуемой.

— Вы меня что — разыгрываете?

Мак и Карильо в унисон решительно замотали головами. Шериф мрачно разглядывал принесенный ими слепок гигантского следа.

— Эти ваши шутники чувства меры не знают, — рассердился он. — Экую неправдоподобную лапищу соорудили!

Баркли, бывшему воздушному десантнику и ветерану вьетнамской войны, было шестьдесят два года. Седой ершик благородного стального цвета, лицо — словно топором вырубленное, высокие скулы. Голос повышал редко — имел такую харизму, что все и так слушались.

Мак, Карильо и заместитель шерифа Том Райс почтительно наблюдали за тем, как он крутит слепок в руках.

— Итак, это старый, с места, где пропали туристы, — раздумчиво сказал Баркли. — А сегодня вы, стало быть, обнаружили новые?

Карильо кивнул:

— Да, два часа назад мы нашли три четких следа и пару-другую смазанных. Кто бы ни оставлял эти следы, он малый ушлый. Старается в глаза не лезть. Мы не стали привлекать других экспертов, потому что…

— Ну и слава Богу, что вы на эту чепуху оторвали от дела только одного занятого человека! — проворчал Баркли. — Получается — люди исчезают, и это факт. И при этом какой-то сукин сын балуется тем, что оставляет возле места исчезновения вот эту глупость. Чего ради?

— Сами пока только гадаем, сэр, — ввернул Карильо.

— Ну и что вы нагадали, Мак? — строго спросил Баркли.

Мак пребывал в необычной для себя растерянности. Он не знал, говорить правду или нет. Стоит ли подставляться под насмешки? Не лучше ли все-таки прикусить язык? В итоге он решил пустить осторожный пробный шар, дабы оценить реакцию начальства.

— Я не совсем уверен, что это дело чьих-то рук… — сказал он.

Баркли нетерпеливо перебил:

— По-вашему, Мак, это реальный след… реального зверя?

Баркли прожигал его насмешливым взглядом, но Мак не отводил глаз.

— Как знать… Это дело стоит расследовать.

Баркли еще секунду напряженно вглядывался в глаза Мака, пытаясь прочитать его подлинные мысли. Потом расхохотался. Райс и Карильо дружно присоединились к его смеху. Мак без промедления подключился к всеобщему веселью. Баркли поставил слепок на стол, хлопнул Мака по плечу и сказал:

— Ну, Мак, ловко вы меня разыграли! Ни один мускул на лице не шелохнулся — из вас вышел бы знатный игрок в покер! Я совсем было испугался, что вас придется упрятать в дурдом.

Отсмеявшись, шериф посерьезнел.

— Ладно, шутки побоку. Действовать будем следующим образом. С самого начала все это было похоже на похищение. А теперь это похоже на ряд похищений. В этом направлении и копайте. За то, что вы не раззвонили об этом дурацком следе — хвалю. Умные ребята, зря полицию не подставляете. Журналисты устроили бы из этого сущий цирк, а нам бы выпала роль клоунов. К тому же привалили бы всякие полудурки, сдвинутые на «последних тайнах природы». Советы станут давать, старые байки рассказывать — и вообще путаться под ногами. Не хватит двадцати часов в сутках, чтобы отмыться от всего этого дерьма. Словом, и дальше держите рот на замке, на глупости не отвлекайтесь и ведите следствие обычным манером и по обычным правилам.

Вернувшись в свой кабинет, Мак вручил Карильо светло-коричневую папку.

— Вот, нарыл несколько газетных статей про одного местного парня, — сказал он и тихо, словно их могли подслушать, прибавил: — Если… если фантастическая версия будет и дальше раскручиваться, этот человек может оказаться для нас важным подспорьем. Так что глянь.

— Спасибо, — сказал Карильо, равнодушно бросил папку на свой стол и взялся за пальто.

— Ты куда? — спросил Мак.

— В Монро, к жене этого Уайли, лесного инспектора. Не исключено, что и он, и адвокаты, а может, и велосипедист чем-то связаны. Потом, наверно, побеседую с подругой велосипедиста. А у тебя какие планы?

Мак неопределенно пожал плечами:

— Да так, есть одна мысль. Попробую проверить.

Карильо пошел к выходу.

— Ладно, до скорого.

К счастью, Карильо не поинтересовался, что это за мысль в голове его напарника. После дружного хохота в кабинете шерифа у Мака отпало желание уточнять, с кем именно он намерен переговорить в первую очередь…

А светло-коричневую папку, которую Карильо оставил без внимания, Мак аккуратно убрал обратно в портфель. Вполне вероятно, что ее время наступит… и очень скоро.

Глава 28

Снизу позвонили и доложили о приходе мистера Шнайдера. Профессор Уэйд Фрейзер велел пропустить. Уже несколько лет в университете существовала строгая пропускная система. Ее ввели после инцидента, который только чудом не закончился трагедией. Один студент пришел оспорить «неправильную» оценку своей курсовой по антропологии. Исчерпав словесные аргументы, он вытащил пистолет и трижды пальнул, чтобы нагнать страху на несговорчивого преподавателя. На выстрелы прибежал профессор Уэйд Фрейзер и угомонил психа при помощи гипсового бюста Аристотеля в половину натуральной величины. Мужественное поведение в отчаянной ситуации сделало Фрейзера героем местной прессы. Много шутили насчет эффективности непосредственного контакта аристотелевой логики с головой студента.

Мак видел газетные заметки с фотографией доблестного профессора Фрейзера и теперь сразу же узнал его. Характерная профессорская внешность: бородка с проседью, слегка всклокоченные волосы и совиные глаза — предельно живые и мудрые.

— Спасибо, что согласились поговорить со мной, — улыбнулся Мак, пожимая руку профессору.

И кабинет Фрейзера выглядел очень типично: по трем стенам книжные шкафы до самого потолка, груды книг и бумаг на всех горизонтальных поверхностях за вычетом пола. Нижние стекла окна почти полностью залеплены самоклеющимися цветными листочками для записей. «Вот она, берлога гения!» — уважительно подумал Мак. Его быстрый взгляд уже изучил библиотеку профессора: очень много книг по криптозоологии и паранормальным явлениям, некоторые написаны самим Фрейзером.

На мониторе красовался тот самый бюст Аристотеля в половину натуральной величины — с надколотым затылком.

— Уж не завтрак ли вы мне принесли? — пошутил профессор, указывая на большую коробку, которую детектив зажимал под мышкой. — Ну так чем могу услужить шерифу округа Снохомиш?

— Мне нужен ваш совет.

— А, это всегда пожалуйста. Раздаю советы направо и налево — даже когда не просят.

Профессор Фрейзер сгреб книги и бумаги с одного из стульев и жестом пригласил Мака сесть. Мак садиться не стал — открыл свою коробку и вытащил завернутый в газету тонкий — не более полдюйма — гипсовый слепок следа обычной человеческой ноги.

Профессор Фрейзер водрузил очки на нос, взял слепок и пару секунд вглядывался в него.

— Если я не прав — поправьте, — сказал он с лукавой улыбкой, — но, по-моему, это однозначно человеческий след.

Мак, подыгрывая, помалкивал.

— Так-так-так… — бормотал профессор. — Ихнолог я, конечно, аховый, однако здесь мы явно имеем отпечаток ноги гомо сапиенса… мужской пол… некоторая пронация… аксиальная эверсия. Или, попросту говоря, ваш малый сильно косолап. След оставлен на влажной мягкой почве с арбореальной аккумуляцией, то бишь прелыми листьями. Вероятно, лесной суглинок с наносной подпочвой?

Впечатленный Мак кивнул:

— В самую точку!

Фрейзер продолжал:

— Восемьдесят килограммов, рост примерно метр восемьдесят пять.

Мак покачал головой:

— Извините, профессор, в силу своей работы я более или менее разбираюсь с килограммами, а вот с метрами и сантиметрами не то чтоб очень знаком…

Фрейзер вздохнул: ох уж эта американская школьная система с ее страхом засорить головы ребят «лишними знаниями»!

— Дайте сообразить, — начал профессор. — Итак, вес — сто семьдесят пять фунтов, рост — приблизительно шесть футов. — Профессор посмотрел оценивающим взглядом на Мака, сдвинул очки на лоб и добавил: — У вас проблемы с позвоночником, детектив. Из-за косолапости. Вы неправильно ставите ногу и систематически сдавливаете нервы в поясничном отделе позвоночника. Советую побыстрее обратиться к врачу.

— Хороший у вас глаз, профессор, — сказал Мак. — Могли бы у нас детективом работать.

— Но что-то подсказывает мне, — в тон ему подхватил Фрейзер, — что вы предприняли поездку в неблизкий Эверетт не ради остеопатического диагноза, так?

— И тут угадали, — сказал Мак, забирая у профессора отпечаток своего собственного следа. — А что вы скажете про это?

Мак вынул из своей коробки второй завернутый в газету предмет — много-много больше первого. Когда Мак развернул газету, глаза профессора Фрейзера мгновенно загорелись. Этот слепок был трехдюймовой толщины — в соответствии с глубиной следа.

Вернув очки на переносицу, Фрейзер долго и внимательно рассматривал диковину.

— О-ля-ля, — наконец произнес он, — тут мы, похоже, имеем очень большого мальчика. — Он выудил из-под бумаг на столе небольшую рулетку. — В длину пятьсот двадцать два миллиметра… Да, детектив, мальчик наш очень и очень большой…

Закончив все измерения, Фрейзер еще какое-то время изучал след, потом спросил:

— Слепок делал полицейский эксперт?

— Да, наш человек.

— Снимаю шляпу — у вас хорошие сотрудники, весьма профессиональная работа! — добавил Фрейзер, берясь за лупу. — Очень убедительно. Даже складки на стопе и поры можно различить! Славная работа. — Не отрывая взгляда от слепка, он спросил: — Откуда у вас это?

— Из леса.

Профессор Фрейзер понимающе ухмыльнулся:

— Как у вас деликатно выражаются, «особо секретное расследование»?

— Да, что-то в этом роде.

— А вы молодец — достало смекалки сделать для сравнения слепок собственной ноги.

— Ну да… Так что же это?

— Кто из нас детектив?

— Профессор, давайте не будет играть в эти игры, — сказал Мак. — У вас большой и серьезный опыт. Ваше мнение для меня очень важно.

У Фрейзера действительно был большой и серьезный опыт… в том числе и малоприятный: он однажды откровенно пообщался с человеком, который на самом деле оказался репортером бульварного журнальчика и так переврал его слова, выставив Фрейзера полным дураком, что профессору пришлось долго краснеть перед коллегами и студентами. Но сейчас, имея перед собой самый правдоподобный слепок гигантской ноги, который он когда-либо видел, профессор Фрейзер не мог решить, чему дать волю: недоверчивой осторожности или радостному энтузиазму. Однажды, у канадского озера Питт, был зарисован шестидесятисантиметровый след. Но то была всего лишь зарисовка. Фрейзер имел возможность изучить довольно неплохие боссбургские слепки — хромая правая нога, но ступня «всего лишь» сорок три сантиметра в длину. Детектив принес отменный слепок. След поражал и сохранностью деталей, и размером. И след был подлинный!

— Так что же это, профессор? — повторил свой вопрос Мак Шнайдер. — Фальшивка это или нет?

Почти умоляющие нотки в его голосе растопили сердце профессора. Уже не стараясь держать свой энтузиазм в узде, он сказал:

— Нет, это не фальшивка. На сей счет можете быть спокойны.

— Погодите, почему вы говорите это с такой уверенностью?

Показывая на разные части слепка, Фрейзер принялся объяснять:

— Смотрите, все эти поры, складки, завитки, мозоли, все эти анатомические подробности — к примеру, соотношение размеров всех пальцев ноги — ничто не расходится с наукой. Неисчислимое множество взаимозависящих параметров — и нигде ни единой ошибки. В мире только горстка ученых обладает подобными узкоспециальными знаниями, и я знаю каждого из них. Но они теоретики. Ни один из них не способен сымитировать след подобного безупречного качества. Короче, детектив, перед нами слепок следа реальной ноги неизвестного, но вполне реального бо-о-ольшущего гоминида.

Мак уже знал, что гоминидами ученые называют семейство отряда приматов, к которому относят ископаемых людей — скажем, неандертальцев и питекантропов — и современного человека.

Слова Фрейзера глубоко огорчили Мака. Он довольно искренне надеялся, что профессор признает след фальшивкой. Тогда — гора с плеч и можно будет вернуться к обычной следственной рутине. Увы, с облегчением — полный пролет…

Тяжело вздохнув, Мак задал теперь уже логически неизбежный вопрос:

— Вот вы говорите, «неизвестный гоминид». А… а какой он из себя?

Доктор опять насторожился и ушел в оборону.

— Неизвестный он и есть неизвестный, — сухо сказал он. — Если вы знаете, что такое «гоминид», мне нечего больше прибавить.

Эта внезапная уклончивость взбесила Мака, который не мог опомниться от предыдущего уверенного заявления профессора. Уважаемый ученый, а юлит, как адвокатишка!

— Этот, по-вашему, йети? — рубанул Мак без околичностей.

Профессор Фрейзер вздохнул, вскочил из-за стола, прошел через кабинет и аккуратно закрыл дверь. Возвращаясь, он сказал:

— Ненавижу это название!

— Послушайте, профессор, тут дело нешуточное. В горах бесследно пропадают люди. Поблизости от двух мест происшествия я нашел подобные следы. Необъяснимые следы. Мне как детективу нужно срочно что-то решать: или похерить их из памяти как не идущую к делу чепуху, или отнестись к ним с предельной серьезностью. От этого зависит и стратегия, и тактика следствия!

— М-да… А ваше начальство уже в курсе вашей… теории?

Мак криво усмехнулся:

— В курсе.

Фрейзер заглянул ему в глаза и протянул:

— Так-так… Занятно.

Мак даже привскочил со стула от избытка чувств.

— Вы специалист мирового класса! Выручайте! У меня на одного вас надежда!

Профессор Фрейзер махнул рукой — мол, сидите и не егозите. Он нашарил между книгами начатую бутылочку с соком, сделал пару глотков и сказал с расстановкой:

— Во-первых, строго говоря, в мире вообще не существует специалистов по данному… м-м-м… предмету. Поскольку самого предмета как бы не существует. Есть просто некоторое — и немалое! — число людей, которые всерьез размышляют над тем, каким бы было это существо, если бы оно… имело место быть. Часть энтузиастов обладает образованием в тех областях науки, которые помогают… э-э… размышлениям подобного рода. Большинство — нет. Последнее замечание подводит меня вплотную ко второму пункту моего высказывания. Будучи работником науки, я напрямую завишу от своей ученой репутации. Грубо говоря, именно она меня кормит. Эта репутация создана моими учеными степенями, моими научными заметками и книгами и годами серьезной исследовательской и преподавательской работы. О предмете, который мы обсуждаем, я писал много и часто. Однако я ни разу — ни разу! — ни устно, ни письменно не заявлял, что этот предмет существует. Будучи серьезным и уважаемым профессором и дорожа своей работой в университете, официально я утверждал и утверждаю только одно: существование этого «предмета» теоретически возможно.

Он допил сок и швырнул бутылочку в корзину для мусора.

— Возможно, вас шокирует мое осторожничанье, — продолжал Фрейзер. — Но у меня имеется печальный опыт общения с недобросовестными невежами-журналистами. Они так перекручивают мои слова и такие высказывания вкладывают мне в рот, что перед коллегами неловко. У нас с вами сейчас беседа сугубо доверительная — так сказать, не для протокола. Заранее предупреждаю: все сказанное мной только для ваших ушей — и я не побегу к вашему начальству доказывать, что вы не сумасшедший. Если вам нужен отчаянный эксперт, который не боится сунуть голову в петлю, могу рекомендовать очень компетентного и уважаемого человека в штате Айдахо, тоже профессора. Что до меня, то я, повторяю, буду говорить только для ваших ушей. Если вздумаете ссылаться на меня — я вас никогда не видел и с вами никогда не разговаривал. Словом, я не против помочь следствию — но только поспособствовав, так сказать, вашему личному просвещению. Ни в коем случае не надейтесь, что я решу ваши проблемы. Итак, вы согласны на то, что данный разговор останется между нами?

— Ладно, будь по-вашему.

— Прекрасно. Тогда побеседуем о том, кто оставил этот гигантский след. Это исключительно крупный гоминид, некаталогизированный наукой. Он похож на современного человека — однако не человек. Он похож на человекообразную обезьяну, но таковой не является. Только профан может назвать его особо крупной обезьяной.

— Стало быть — недостающее звено? — сказал Мак.

— Это сомнительный термин, который треплют в бульварной прессе. Ученые давно отказались от него. По своей глубинной сути это абсурдное словосочетание — «недостающее звено». Звено или есть, или его нет. Или все звенья на месте — или не существует никакой цепи! Итак, гоминиды, о которых мы говорим, такие же двуногие прямоходящие существа, как и мы. Но их эволюция с определенного момента пошла независимым путем — отдельным и от нас, и от человекообразных обезьян.

— Получается, что эти гоминиды…

— …наши как бы двоюродные братья. С одной стороны, их разум ближе к человеческому, чем разум прочих высших приматов. С другой стороны, им повезло сохранить и даже усугубить те анатомические особенности человекообразных обезьян, которые делают тех физически могучими. У всех человекообразных обезьян мускулы массивней и плотней наших и соответственно совсем иное соотношение веса и размера тела. Против них гомо сапиенс — хлипкое, в буквальном смысле легковесное существо. Несколько лет назад в газетах шумели о том, как два самца шимпанзе практически разодрали на части взрослого человека. Случайно, не читали?

Мак кивнул — читал и помню.

Фрейзер продолжал:

— В газетах писали, что средний шимпанзе в пять раз сильнее среднего человека. И это абсолютная правда. Эти шимпанзе на пару весили не больше ста пятидесяти фунтов. Но против них человек оказался беспомощен, как котенок! Теперь конкретно про вашего гоминида. Следует помнить, что он всеядный…

Мак перебил профессора:

— Вы думаете — это самец?

— Да, в пользу этого говорит и размер, и характер следа — похоже, он оставлен в разгар охоты. Итак, этот зверочеловек, или, если хотите, человекозверь, не впадает в зимнюю спячку. Насколько нам известно, речью или другой формой общения не владеет — причем оговорку «насколько нам известно» я бы особенно подчеркнул. Скорее всего охотится преимущественно по ночам. — Профессор сделал паузу и прибавил с лукавой улыбкой: — Тщательно избегает контактов с людьми, что говорит о довольно высоком интеллекте.

Мак молча переваривал услышанное. Затем сказал:

— Суммируя все сказанное вами, я делаю неизбежный вывод: это существо не есть плод досужей фантазии. Так?

— Совершенно верно. Наличные окаменелости однозначно подтверждают, что огромный гоминид, известный под именем «гигантопитек», существовал еще совсем недавно — разумеется, по меркам эволюционной истории. Таким образом, вопрос не в том, существовал гигантопитек или нет. Вопрос в том, существует ли он по-прежнему! Ничто не мешает нам предполагать, что такой могучий и умный хищник мог дожить до наших дней. Часть моих коллег считает этого зверя гоминоидом — то есть не более чем высокоразвитой обезьяной. Я — с теми, для кого это гоминид, то есть прямоходящее двуногое существо — совсем как мы.

— Стало быть, гигантопитек — это и есть пресловутый «снежный человек»? — спросил Мак, размышляя вслух.

— Да, есть большой соблазн предположить, что это именно гигантопитек — на взгляд антрополога, уж очень точно все совпадает! По моему убеждению, в самых глухих уголках планеты сохранились несколько колоний гигантопитеков. Изредка мы сталкиваемся с ними или обнаруживаем их следы. Однако наука, детектив Шнайдер, это искусство сомневаться. Мы пока не сунем палец в рану, ни за что в нее не поверим.

Это было сказано с озорной улыбкой. Затем профессор Фрейзер сделал заговорщицкое лицо.

— Коль скоро я уже явил себя безудержным оптимистом в этом вопросе и предельно разоткровенничался, то позволю себе пойти еще дальше: существуют смутные, полумифические данные о том, что эти существа, возможно, имеют своего рода обостренное восприятие электрохимических излучений других живых существ — в том числе и человека. Не исключено, что именно эта способность помогает им так успешно оставаться неуловимыми.

— Вы хотите сказать, что они… экстрасенсы? — Брови Мака недоверчиво взлетели. Впервые он засомневался в научной объективности профессора.

Видя реакцию детектива, Фрейзер сухо пояснил:

— Я предпочитаю термин «экстрасенсорное восприятие». И я употребил слово «возможно». — Сменив гнев на милость, он продолжил более мягким тоном: — Повседневный опыт показывает нам, что любой из нас обладает некоторой способностью читать чужие мысли. Только мы не знаем, каким образом это у нас получается. Уверен, вы можете вспомнить случаи, когда вы и ваш собеседник одновременно произнесли одно и то же слово или подумали одну и ту же мысль — и у обоих было ощущение, что это отнюдь не простое совпадение. Механику подобных «более чем совпадений» мы понимаем далеко не полностью. Но в жизни они происходят снова и снова, и мы не в силах отрицать их существование. Можно предположить, что у гоминидов, о которых мы говорим, в ходе эволюции удачно развивалось именно экстрасенсорное восприятие, так как оно давало им важное преимущество при поиске добычи. То, что кажется нам невероятной, экзотической способностью, в животном царстве почти заурядное дело. Скажем, у акул на нижней челюсти есть рецепторы, улавливающие электроизлучение потенциальной добычи, которая прячется в иле на дне моря. Это научный факт. А если собака угадывает с расстояния в тысячу миль, что ее владелец в опасности, — тут мы решительно не верим, хотя подобных историй задокументировано великое множество. В вопросах эктрасенсорики пока что трудно понять, где кончается наука и начинается фантазия… Но вернемся к вашему следу. Итак, оставил его самец. Рост — десять-одиннадцать футов. Вес — под шестьсот килограммов, то есть он раз в восемь-девять тяжелее шимпанзе, который, как мы помним, справляется со взрослым человеком почти играючи. Словом, если этот зверь имеет дурной характер, то с ним с лесу лучше не встречаться!

— Почему он у вас получился такой тяжелый? — спросил Мак. — Если он выше человека только на четыре или на пять футов, с какой стати ему весить в пять или шесть раз больше?

— А потому, что он не просто выше человека, он крупнее нас во всех трех измерениях. Плюс совсем другая плотность мышц. Мальчик высотой в три фута весит фунтов сорок. А взрослый-«качок», который только вдвое выше, может оказаться в пять-шесть раз тяжелее.

— Ладно, убедили.

Фрейзер взял в руки слепок гигантского следа.

— Обратили внимание на длину пальцев ноги?

Мак кивнул.

— Пальцы исключительной длины. С такими длинными и цепкими пальцами на ногах легко перемещаться по самым крутым склонам. Это явная адаптация к горной среде обитания. Теперь смотрите сюда. Ваш прекрасный слепок однозначно показывает, что у этого зверя есть подъем ступни. Это весьма существенное эволюционное преимущество. Позволяет двигаться быстрее и скоординированнее. И нога меньше устает. Вы, может, сами знаете, какие проблемы у людей с плоскостопием…

Профессор Фрейзер помолчал, затем почти сердитым жестом указал на книжные полки за своей спиной.

— Моя беда в том, что я много и долго размышлял об этом существе — целые книги написал, — но до тех пор, пока вы, детектив Шнайдер, не представите общественности живой экземпляр, до тех пор наш гоминид в глазах науки будет оставаться сказочным существом из мифов разных народов мира, а я буду по-прежнему слыть не совсем серьезным ученым. К сожалению, тысячи и тысячи рассказов и косвенных свидетельств никого не убедили. «Снежный человек» пока что проходит по той же категории, что и инопланетные «зеленые человечки».

— Профессор, меня интересует прежде всего одно: может ли этот гиганто… как его там… быть причиной исчезновения людей?

— Увы, не знаю.

— Были случаи, что они похищали людей?

— Да.

— И убивали?

— Иногда.

— С какой стати?

— Детектив, мы с вами говорим не про фильм «Гарри и Хендерсоны». Реальный гигантопитек — это отнюдь не симпатяга вроде сенбернара, только на двух ногах. По разуму это существо должно быть ближе к человеку, нежели обезьяна. От шимпанзе нас отличает только два процента нашей ДНК, чуть больше — от гориллы. Возможно, по ДНК гигантопитек отличается от нас даже меньше, чем шимпанзе. То есть у него есть желания, потребности, чувства. И соответственно совсем как у людей, шимпанзе и горилл, среди гигантопитеков должны встречаться особи с «отклонениями», то есть с нарушениями в поведении. Гигантопитек — умное и могучее существо. Людей он боится не больше, чем боксер, выступающий в тяжелом весе, грудных детишек. Тот малый, что гуляет в здешних горах, мог обидеться на нас за вторжение на его территорию. И начать активное сопротивление. А может, у этого экземпляра попросту злобный характер. Или, будучи хищником, он вдруг разлакомился на человеческое мясо…

Профессор Фрейзер встал, давая понять, что разговор закончен.

— Разумеется, находка следов может оказаться случайным совпадением, — сказал он, — и объект нашего разговора, возможно, не имеет никакого отношения к исчезновению людей. Словом, на данном этапе можно только гадать.

Пожимая на прощание руку детектива, профессор Фрейзер добавил с улыбкой:

— Но если арестуете этого малого, не забудьте меня известить. У меня к нему куча вопросов.

Глава 29

В отделе новостей «Седьмого канала» царила обычная утренняя суета. На полдень была запланирована целая серия репортажей из местных торговых галерей, как всегда, переполненных на следующий день после праздника. К досаде Крис, на нее повесили торговый центр на севере Сиэтла. Это ничтожно-заурядное поручение отвлекало ее от загадочных событий в окрестных лесах. Там она чуяла сенсацию и возможность по-настоящему отличиться. Правда, факты пока только обещали что-то из ряда вон выходящее, но в стройную версию упрямо не выстраивались.

— Привет, Крис, — бросил один из репортеров, пробегая мимо ее стола. — Ну как тебе нравится пропавший велосипедист? Похоже на серийного убийцу, да?

Крис так и подскочила на стуле.

— Что за велосипедист? — крикнула она, хватая репортера за рукав. Тот поневоле затормозил, удивленный такой бурной реакцией.

— Я думал, ты уже в курсе. Вчера вечером пропал велосипедист из Монро. Примерно в тех же местах, что адвокаты и лесной инспектор, которыми ты занималась. Даже странно, что ты еще не засветилась на месте нового происшествия!

Репортер помчался дальше.

То, что пропал еще один человек, чрезвычайно обрадовало Крис. Одновременно она рассердилась на себя: узнать с опозданием такую важную информацию! «Теряю хватку! — не без панического ужаса подумала она. — Надо завязывать с шашнями и всякой фигней и дожимать этот верняк». Вчерашний вечер она угробила на банальную автокатастрофу, в которой погибли всего два человека. А где-то рядом продолжалась история с пропадающими людьми. Без нее. Если она и дальше будет ворон считать, кто-нибудь выхватит эту историю у нее из-под носа. Накануне был день обломов: и трахнуться помешали, и важный факт пропустила — словом, кругом одно огорчение!

Однако новость про горного велосипедиста вдохновляла. Крис снова почувствовала себя на коне. Теперь или никогда! Она набрала тройку на внутреннем телефоне и, не тратя время на приветствие, рубанула в трубку:

— Рик, сгребай своих ребят — рвем в Монро!

На другом конце провода Рик Кититани печально вздохнул:

— Крис, насколько я знаю, тебе велено работать в галерее «Алдервуд», а я делаю материал про «Уайт сентер». Если что затеваешь, ищи себе другую бригаду.

Крис искренне возмутилась. Она репортер, он оператор — стало быть, обязан танцевать под ее дудку.

— Пошли ты этот «Уайт сентер» куда подальше! Нудная долбаная школа для умников! Мы едем на восток. Через двадцать минут будьте готовы.

— Нет, Крис. И не мечтай.

Крис молча повесила трубку и тут же набрала заветный номер. Услышав голос на другом конце провода, она быстро огляделась — не слушает ли кто — и почти шепотом сказала:

— Ты можешь сейчас говорить? У меня тут проблема возникла…

Двадцать минут спустя она ехала на восток, в Монро. В машине съемочной группы, которую возглавлял обозленный Рик Кититани.

С самого утра в пятницу Тайлеру учинили разнос по всем правилам бюрократического искусства — сделали выговор и за прогул, и за самовольное неофициальное расследование. Пока начальники по очереди отчитывали его, Тайлер молча кусал губы и думал о своем. До него доходили только обрывки грозных фраз: «недопустимо халатное отношение к работе», «превышение служебных полномочий», «использование в личных целях формы и принадлежности к правительственному учреждению».

По окончании головомойки он двинул в автопарк и на несколько минут засел в свой пикап — размышлять и зализывать раны уязвленного самолюбия. В итоге Тайлер утешил себя тем, что в службе охраны лесов он работает лишь до поры до времени и, похоже, эту лямку ему недолго осталось тянуть. Немного ободренный, он вернулся в контору — к исполнению обычных обязанностей. Как ни крути, статус работника службы охраны лесов — необходимое подспорье в его великом предприятии…

Впрочем, надежды надеждами, но Тайлера мучило жуткое опасение: а ну как и на этот раз выпадет пустышка? Скепсис и ярость Ронни он как-нибудь переживет, а вот еще один облом?..

Не успел Мак присесть за свой рабочий стол, как его вызвал к себе заместитель шерифа Том Райс. К удивлению Мака, в кабинете Райса он застал Карильо и шерифа Рика Баркли. Все трое были на ногах, а Карильо имел вид нашкодившего мальчишки.

— Что случилось? — с порога спросил Мак.

Шериф Баркли ткнул пальцем в сторону Карильо:

— Ваш партнер сегодня покрасовался в новостях…

Райс подхватил не менее раздраженным тоном:

— «Седьмой канал» только что поведал народу о расследовании четырех убийств! Любопытно узнать: с чьей подачи весь этот бардак?

Мак был искренне озадачен.

— Кто конкретно говорит о четырех убийствах?

— Та блондинистая сучка, — буркнул Карильо.

Не давая Маку и слова сказать, Райс продолжал гвоздить:

— С экрана говорят — мы не справляемся с нашими обязанностями. Зачем мне подобная реклама? Уверен, и присутствующий здесь шериф не в восторге.

Все взгляды обратились на Баркли.

— Добро бы эта журналистка обвиняла нас только в неповоротливости! — сказал он. — По ее словам, мы сознательно утаиваем от общественности, что исчезнувшие в горах люди на самом деле убиты.

Мак покачал головой:

— Откуда у нее такая информа…

Шериф перебил его:

— Откуда — это ваша головная боль. Мне нужно одно — чтобы прекратились всякие инсинуации. Поэтому проблему нужно срочно решать. Не оставляйте без внимания ни единой зацепки — хоть землю ройте, но дайте мне результат. Найдите и притащите мне за яйца кретина, который мастерит эти дурацкие гигантские следы в горах. Если эта сволочь имеет отношение к исчезновению людей, возьмите его в оборот и расколите. Только по-быстрому. Я не хочу, чтобы тут появились ребята из ФБР или еще откуда. Будут вынюхивать да высматривать — и пойдут разговоры, что нам слабо́ следить за порядком в собственном хозяйстве. — Тут шериф метнул сердитый взгляд на Карильо и добавил: — И больше никаких долбаных интервью! Чем вы думали, голубчик? Нельзя переврать только того, кто помалкивает!

— Извините, шеф. Черт попутал…

Когда детективы вышли в коридор, Мак, в свою очередь, накинулся на своего партнера:

— Как тебя угораздило?..

— Эта все поганка-репортерша! — отозвался покрасневший от злости Карильо. — Подловила меня как мальчишку…

— Насколько я помню, ты ехал беседовать с женой лесного инспектора…

— Ну да. А после этого направился к дому велосипедиста. Туда вдруг подвалила эта гадина с телевидения. Говорит, вы что-то темните. Дружелюбно так говорит, с улыбочками и ужимочками. Я стал ей возражать. Она вроде все поняла. А как включили камеру — понесла свое и выставила меня полным дураком…

Мак был донельзя раздражен. Версия Крис гнала никому не нужную волну, а на деле не стоила и гроша. И понятно почему. Не она беседовала с профессором Уэйдом Фрейзером. Соответственно самое важное в этой истории ей неизвестно. Мак утаил разговор с профессором даже от Карильо. Час правды наступит — в этом Мак почти не сомневался. Однако нет никакого резона пробалтываться раньше времени. Начни он сейчас рассказывать направо и налево про снежного человека, его в одну секунду отстранят от дела, переведут на работу в архив и пошлют провериться у психиатра. Имей Мак окончательную уверенность в своей правоте, ему достало бы мужества переть против рожна… Однако такой уверенности еще не было.

— Выставила меня идиотом, — жаловался Карильо. — Сперва нормальный разговор, вопросы-ответы… И вдруг пошла давить: мол, неспроста вы так рано бросили искать адвокатов — видать, не верили, что они живы! Потом завела пластинку о горном велосипедисте. Парень пропал без вести только двенадцать часов назад, а она вешает на нас преступное промедление! Дура непотребная!.. Ну так что будем делать с этими гигантскими следами? У тебя ничего нового?

— Ничего. Пока топчусь на месте.

Карильо юркнул прочь от проблем в уборную, а Мак вернулся к своему столу и нашел визитку с номером телефона Крис. Сотовый оказался в режиме голосовой почты. По домашнему номеру отозвался автоответчик. Мак попробовал пейджер Крис — никакой реакции. Везде, где можно, он оставил одно и то же короткое сообщение: «Позвони Маку Шнайдеру. Немедленно!»

Глава 30

Чтобы пораньше свалить с работы, Тайлер сказался больным — «жестокая мигрень». Информацию про то, где именно пропал Джо Уайли, ни у кого выцарапать не удалось. Поэтому он, матерый компьютерщик, взломал служебную сеть компании «Вайерхойзер» и нашел отчет об инциденте. Впрочем, никаких дополнительных интересных подробностей. Ничего конкретного о количестве поврежденных деревьев и степени ущерба. Тайлер почти отчаялся найти что-нибудь полезное, как вдруг наткнулся на электронное письмо, содержащее свежий приказ большой шишки «в кратчайший срок вырубить поврежденный участок леса» и списать происшествие на ураган. Это могло означать сознательное сокрытие истины… или банальное желание побыстрее закруглить дело и не тратить силы на подлинное расследование. Хотелось верить в первое. Но знание начальственной психологии склоняло Тайлера признать верным второе, то есть элементарную халатность.

Впрочем, главное — координаты места происшествия — он теперь знал. Через сорок пять минут его пикап был возле вайерхойзеровских складов оборудования. Оттуда Тайлер свернул на Подъездную дорогу номер четыре — ту самую, по которой ехал Джо Уайли в то роковое утро неделей раньше. Первые десять минут дорога шла круто вверх. Затем, как и говорилось в отчете, следовал поворот. И дальше пикап двигался по прямой и почти по горизонтали. Тайлер боялся, что найти несколько сломанных деревьев будет непростой задачей. Однако его ожидал ошеломляющий сюрприз. На месте уже работали четыре лесоруба с цепными пилами. От половины сломанных деревьев остались только свежие пни. Но состояние и количество оставшихся привели Тайлера в радостное исступление.

Перед ним было то самое внятное свидетельство, о котором он молил высшие силы уже не первый год. Было от чего расплакаться!

«Господи, я таки не сумасшедший! Оно было здесь. Бедолага лесной инспектор оказался в дурном месте в дурной час — и поплатился жизнью…»

Тайлер выскочил из пикапа и защелкал фотокамерой.

Все призывы Мака немедленно позвонить ему Крис получила, но оставила без внимания. Хлопот хватало и без него. После того как Крис в прямом эфире наехала на Карильо и управление полиции, ее шеф — глава отдела новостей — наорал на нее по телефону: дескать, кто ей дал право безосновательно раздувать дело о пропавших без вести в историю о серийных убийствах! И обвинять местную полицию в сокрытии фактов! Впрочем, пока Крис доехала до редакции, шеф успел остыть. По телефону он смутно угрожал отнять у нее эту тему, а то и вовсе выгнать с работы. Теперь же просто смотрел мимо дерзкой сотрудницы. Не исключено, что всегдашний «ангел-хранитель» Крис успел сказать ему пару успокаивающих слов.

Крис единственная из всех сиэтлских журналистов бросила в эфир теорию о серийном убийце. Если завтра обнаружится, что ее выходка не подняла рейтинг канала, начальство отчитает ее со спокойной совестью. Но до завтрашнего дня она в безопасности. Вероятнее всего, глава отдела новостей уже наябедничал на нее гендиректору канала и получил однозначный ответ: «Если виновата — устройте ей добрую взбучку. Я не против. Но знайте меру — она ценный сотрудник».

Гендиректор Лайл Бенсон был глазом правления медийной компании, головной офис которой находился в Прово, штат Юта. Бенсон следил исключительно за тем, чтобы канал делал побольше денег. В новостях главное не нудная точность, а способность поднимать рейтинг до небес. Что бы Крис ни балаболила в эфир, победителя в борьбе за рейтинг не судят!

В данный момент Крис боялась одного: если вдруг объявится один из пропавших — она в полной заднице. Всей своей карьерой рискует! Кто однажды так опростоволосился, тому веры нет. Коллеги загрызут. Так что теперь не до Мака. Если он сердит, она его умаслит как-нибудь, но позже, не сейчас.

А все-таки она молодец! Про исчезновение Скипа Колдуэлла, горного велосипедиста, узнала с опозданием, да, но потом уж времени не теряла. Кинулась брать интервью у подруги Скипа Колдуэлла. Там и подвернулся простак Карильо. Четвертый пропавший без вести был подарком свыше. И Крис пошла ва-банк — обрушила на полицию обвинение в нечестной игре. Подкрепить обвинение ей было нечем — кроме интуитивного чувства, что многие подробности выламываются из официальной версии. Но когда репортер в одиночку и без достаточных оснований нападает на шерифа и раньше полиции кричит о серийных убийствах, можно почти не сомневаться, что его станут дружно топтать и представители полиции, и коллеги с других каналов.

В прямом эфире, ловко жонглируя тем немногим, что ей было известно, она легко приперла Карильо к стене и на слух казалась чрезвычайно убедительной. Тем более Карильо мгновенно скис, заюлил и производил впечатление вруна, пойманного на горячем. От серьезного спора он уклонился и позорно бежал от камеры. Сценка получилась первый сорт. Телевидение высокого класса. Крис поймала себя на том, что победа возбудила ее во всех смыслах слова. Ей нужна была сексуальная разрядка. Сидя за своим столом в студии, она тайком осмотрелась. Никого в пределах слышимости. Она подняла трубку внутреннего телефона.

— Ты сейчас очень занят? Можно к тебе? — спросила она почти шепотом. — Я знаю, ты никогда не бываешь свободен… Но у меня между ног пожар. Пятнадцать минут, ладно? Могу управиться даже за десять.

Бен засел в гостиничном номере города Беллвью, штат Вашингтон, и тщательно — от корки до корки — просматривал все местные газеты, которые сумел добыть. Он сам толком не знал, что ищет. Листал газеты по принципу «увижу — узнаю». В глазах уже рябило от мелкого шрифта. Кровать была усеяна брошенными на нее газетами и походила на место ночевки бомжа. За спиной Бена бормотал телевизор.

Зазвонил телефон, и Бен почти с радостью схватил трубку — до того обалдел от своей нудной работы, что был рад отвлечься.

— Да, слушаю!

— Бен? — Это была Джой Файн, его агент. — У тебя все в порядке?

— Ага, у меня все отлично. Спасибо за звонок, Джой.

— Послушай, я понимаю, у тебя там свои дела, но кинокомпания и так пошла тебе навстречу, передвинула сцены с твоим участием на потом. Только они не могут ждать бесконечно. Ты уже определился с тем, когда вернешься?

— Нет, пока что нет… А за беспокойство — спасибо.

Бен кривил душой. На самом деле он уже определился — давно решил никогда не возвращаться. Однако вступать в спор с агентом не хотелось и даже было немного боязно — Джой кого хочешь переубедит.

— Бен, — сказала Джой, прибавляя строгости в голосе, — я делаю все возможное и невозможное, чтобы ты не вылетел из этого фильма… — Джой сделала паузу. Поскольку Бен никак не отреагировал, она попробовала надавить на другую клавишу: — У меня впечатление, что тебе скоро понадобятся деньги. Если кинешь ребят, то и гонорар не обломится, и неустойку придется платить…

Бен улыбнулся про себя. Знай Джой его действительные «безумные» планы, она бы так навалилась на него…

— Еще раз спасибо, Джой. Я ценю твою заботу, но…

Для приличия они обменялись еще парой ничего не значащих фраз и попрощались. Джой ничем его не уела. Единственное, что грызло совесть Бена, — тревога за Дорис. К его неожиданной выходке она отнеслась вроде бы с фаталистическим спокойствием. Но как скажется его решение бросить кино на их будущих отношениях? Бену очень не хотелось причинять Дорис боль…

Когда он повесил трубку, ведущий юмористической телевизионной программы хохмил на тему войны таблоидов: во дворе одного местного жителя кто-то перевернул вверх колесами машину; один таблоид винил в этом инопланетян, другой — снежного человека. Бен схватил пульт управления и прибавил звука. Впрочем, ведущий уже перескочил на другую тему. У Бена было ощущение, что он уже читал про перевернутый автомобиль. Вспомнить бы только где… Бен кинулся ворошить кипу прочитанных газет.

Мак отлично понимал, почему Крис упрямо не отзывается. Знает кошка, чье мясо съела. Да и сам он напрасно ищет контакта с ней. Опасная, беззастенчивая и шальная особа, готовая идти напролом. Утверждая, что пропавшие погибли от руки серийного убийцы, а полиция «стесняется» в этом признаться, Крис крепко подставляется. Забавнее всего — она ужасно далека от истины и одновременно совсем рядом с ней: тут действительно замешан серийный убийца. Правда, совсем-совсем другого рода!

К девяти вечера Тайлер создал и разместил на интернет-сервере веб-сайтик с тремя фотографиями и статьей, которая разоблачала вероятный сговор компании «Вайерхойзер» с полицией штата Вашингтон. Целью сговора было скрыть факт похищения служащего компании «живущим в лесу неизвестным гоминидом». Тайлер был почти уверен, что напрасно обвиняет «Вайерхойзер». А вот насчет полиции — тут он мог попасть в самую точку. Если власти уже что-то знают, то вполне могут утаивать правду от общественности.

На создание сайта его вдохновили шестичасовые новости на «Седьмом канале». Их репортерша первой покатила бочку на полицию — рубанула в эфире: за пропажей людей скрываются убийства, но власти не желают огласки. Теперь, когда эта отчаянная девица сказала «а», Тайлеру было легко сказать «б».

Нет такой глупости, которую американская публика не готова скушать под соусом заговора могущественных сил. Тайлеру было немного совестно измышлять байку про сговор гигантской мультинациональной компании и полиции штата Вашингтон. Однако это был верный способ взбудоражить самых разных людей и косвенным путем выведать что-нибудь… у кого-нибудь.

Конечно, доказательства на новорожденном сайте были, мягко говоря, скудноваты. Любительские фотографии нескольких сломанных деревьев у грунтовой дороги — сломанных якобы гоминидом, который таким образом метил территорию. Лесной инспектор поехал проверить, что произошло с деревьями, случайно нарвался на гоминида и «был этим существом похищен, а может быть, и убит». В статье на сайте задавался вопрос: почему после исчезновения служащего компании сломанные деревья были в срочном порядке ликвидированы вместо того, чтобы подвергнуться тщательному осмотру и изучению? Почему полиция отмахнулась от столь важного и, можно смело сказать, ключевого вещественного доказательства и даже позволила его уничтожить? Автор статьи предлагал десять тысяч долларов за любую информацию, помогающую найти зловещего убийцу — кем бы тот ни оказался. Для облегчения находимости своего сайта Тайлер подбросил поисковым машинам целый ряд ключевых слов: «йети», «снежный человек», «необъясненные исчезновения», «правительственные заговоры» и так далее.

Вся операция по созданию нового сайта заняла приблизительно два часа — Тайлер мог по праву гордиться своим проворством и умением. Довольный собой, он спустился из кабинета в телевизионную комнату посмотреть канал «Дискавери» с детьми и Гретой. Сын сидел между ним и няней. Та обняла мальчика за плечо — и при этом ее пальцы случайно коснулись плеча Тайлера. Молоденькая шведка очаровательно зарделась, но руку не отвела. Тайлер не мог не заметить, что она увлечена им с пылом школьницы. Минут через пятнадцать Тайлер заставил себя встать и уйти. Не хватало только, чтобы Ронни, вернувшись домой, застала его в полумраке в пикантной близости от няни.

Вернувшись к компьютеру, он заглянул на свой свежесделанный сайт. Прошло всего ничего, а набежало уже сто тридцать шесть обращений. Писем пока не было, но за этим дело не станет. Такое количество хитов в столь короткий срок обещало геометрический рост популярности: посетители подобных сайтов любят подкидывать ссылки друзьям. Что ж, остается надеяться, что никто из четверых пропавших не найдется — все действительно убиты гоминидом. Подумав это, Тайлер в ту же секунду раскаялся. Но недостойная, поганая мысль мелькнула в его голове неспроста — вопрос отчасти стоял именно так: или они, или я. Если живы пропавшие, то он труп — ему не пережить еще одного разочарования! Новая депрессия — и уже ничто не отвратит его от самоубийства…

Горький предыдущий опыт научил Тайлера одному — на такую скользкую тему, как йети, голос подавать лучше из задних рядов толпы, чтобы никто тебя не вычислил. Поэтому его новый сайт был анонимным. Но про себя Тайлер решил: если сайт обретет желаемую популярность, в интересах еще большей раскрутки не миновать отказа от инкогнито. Возможно, его имя имеет-таки некоторый вес в среде людей, интересующихся данной темой!

За те немногие дни, что она прожила у Гринвудов, Грета успела ощутить нездоровое напряжение между супругами и заинтересоваться тайнами, которых в этом доме, похоже, хватало.

После ухода отца Крис стал смотреть DVD-фильм. Картину он знал почти наизусть и сразу перескочил к своему любимому месту — ближе к концу.

— Это что за глупое страшилище на экране? — спросила Грета.

Крис сердито покосился на няню:

— Совсем не глупое! Это чудовище из «20 000 лье под водой». Фильм древний, но клевый. Папе тоже очень нравится.

— А давно твой папа работает в службе охраны лесов? — ввернула Грета давно лелеемый вопрос.

— С тех пор, как повстречал снежного человека.

Простодушно бросив эту бомбу, Крис отвернулся к экрану, где резиновый монстр крушил дома на масштабной модели Кони-Айленда.

Ошарашенная Грета переспросила:

— Повстречал… снежного человека? Ты кого имеешь в виду?

Крис удивленно уставился на нее:

— Ну ты даешь! Никогда не видела фильм «Гарри и Хендерсоны»?

Грета замотала головой. Крис вздохнул — ох уж эти иностранцы!

— Снежные люди, или йети, живут в лесах, — принялся он терпеливо объяснять. — Йети большущий-пребольшущий и похож на гориллу. Только умней. По крайней мере его так описывают те, кто его видел…

Последняя фраза была сказана с каким-то грустным надрывом. Грета интуитивно почувствовала, что это больная тема в семье Гринвудов.

— И твой папа действительно видел этого… большущего?

Крис неопределенно пожал плечами.

Грета не отставала:

— Если он его действительно видел, почему никому об этом не рассказал?

Крис тянул с ответом чуть ли не минуту.

— Как же, рассказал… — наконец выдавил он из себя он с кислой миной.

— И что?

— Никто ему не поверил. Кроме всяких чокнутых.

Так Грета разом получила ответ на массу вопросов, назревших за время пребывания в семье Гринвудов.

— А твоя мама… она поверила? — осторожно осведомилась она.

Крис молча вперил взгляд в экран.

Грета попробовала зайти с другого конца:

— А ты ему веришь?

По-прежнему не отрывая взгляд от экрана, Крис мрачно бросил:

— Мой папа никогда не врет.

Для Греты теперь многое прояснилось. Только одного она не могла понять: как такие благополучные, состоятельные и вроде бы любящие супруги могли позволить пробежать между ними… какому-то дурацкому мифическому лесному великану-страшиле! Нет, тут должны быть какие-то более глубокие причины. «Йети». Какое забавное слово! Очень подходит как имя для героя мультяшки. Но до чего же странно, что такие современные и практичные американцы верят во всякие сказки!

Глава 31

Дж. Д. Уаттс и Эррол Рейберн познакомились в тюрьме Монро. Обоим было по двадцать девять. Уаттс отсиживал три года за кражу, Эррол — пятерку за торговлю героином. Оба были условно-досрочно освобождены с разрывом в две недели. Дружба, родившаяся за решеткой, продолжилась и на свободе. Хотя по закону досрочно освобожденным запрещено общаться с людьми, отмотавшими срок, а также между собой, Уаттс и Рейберн сняли на пару принадлежащую бывшей супруге Уаттса развалюшку в окрестностях города Дювалл. Там они организовали солидную подпольную аптеку. Специализировались на кокаине и марихуане, но основной доход шел от оптовой продажи домодельного метамфетамина.

Все шло замечательно, пока один из их дилеров — горный велосипедист Леон Ньюбург — не кинул их на пятьсот долларов. Им он божился, что два пакетика у него сперли, а общему приятелю по пьянке хвастанул тем, как он обманул Уаттса и Эррола. Те, естественно, пришли в ярость, глотнули по таблетке для пущего озверения и пошли разбираться с этой падалью Леоном Ньюбургом.

После первых же выбитых зубов Ньюбург во всем признался, и его отметелили по всем правилам уголовного искусства. И все бы ничего, если б Уаттс не двинул его напоследок битой по голове. Ньюбург как-то нехорошо дернулся и застыл. Рейберн наклонился к нему и сухо констатировал:

— Ах ты черт! Малый готов.

Теперь обоим светила тюрьма. Вплоть до пожизненного, а то и хуже. Поэтому они закинули труп своего незадачливого дилера в кузов рейбернского «бьюика-скайларка» и повезли его с глаз долой — прикопать где-нибудь в глуши…

Крис намеренно шла на столкновение с комментатором новостей. Ее подхлестывало знание того, что народ в массе своей обожает слушать про серийных убийц и новости в одиннадцать вечера смотрят как раз такие любители кровавых баек. К одиннадцатичасовому выпуску Крис смонтировала классный материал. Интервью с Карильо она ловко отредактировала — кое-где приглушила слова детектива и добавила свой закадровый комментарий. В итоге этих нехитрых манипуляций детектив Карильо стал выглядеть совершенным придурком, готовым мать родную продать за похвалу начальства. Соответственно получало другую окраску и следующее за этим официальное заявление разъяренного заместителя шерифа округа Снохомиш, который неистово отрицал, что пропавшие убиты и полиция это скрывает. Отчего заместитель шерифа так сердится — прямо заходится? Не иначе как чувствует, что его вот-вот выведут на чистую воду! Завершался материал душераздирающим разговором с рыдающей Карен Робертс, подругой пропавшего велосипедиста.

Просмотрев репортаж в обновленном виде, комментатор новостей Дуг Готье тут же примчался к ее столу.

— Надеюсь, вы понимаете всю ответственность? — зашипел он. — Если это не серийный убийца, я сотру вас в порошок — и плевать, кто вас защищает!..

Крис пожала плечами.

— Не дергайтесь, — сказала она. — Этих четверых убили. История только начинает раскручиваться. Попомните мое слово — наш рейтинг взлетит до небес.

— Чушь собачья! Вся история высосана из пальца. В округе Снохомиш живет под миллион человек. И люди пропадают без вести каждый день. Вы произвольно объединили в один четыре частных случая. У меня уже звенит в ушах от звонков разъяренного полицейского начальства. Завтра они созывают пресс-конференцию, чтобы опозорить нас на весь свет. Короче, если ваша история окажется лажей, оттянут во все дырки не вас, а меня. Но я гарантирую вам, деточка, увольнение за пять секунд. Ясно?

Крис равнодушно кивнула, и Готье не оставалось ничего другого, как сердито зашагать прочь.

Дуг Готье вырос от блистательного репортера до комментатора новостей, гордился этим и к своей нынешней работе относился убийственно серьезно. Он считал себя лицом канала: в его глазах любая ошибка репортеров угрожала его репутации. Что отчасти соответствовало истине. Но Крис понимала — без риска карьеры не сделаешь.

Через минуту зазвонил телефон. Крис решила, что это Готье с новыми упреками, и, готовая к бою, сказала в трубку с вызовом:

— Да-а?

— У меня только один вопросик. Подскажи мне имя убийцы.

Крис была чуточку ошарашена, но тут же нашлась:

— Не смею отнимать у тебя хлеб.

Она ожидала куда более яростных упреков, но Мак говорил почти шутливым тоном.

— Оказывается, мы с Карильо целых четыре убийства прохлопали. Кстати, Карильо до сих пор не пришел в себя — до того лихо ты его сделала в эфире.

Крис устроилась в кресле поудобнее, закинув ноги на стол.

— Жизнь — суровая штука, — заявила она. — Или ты, или тебя.

— Ты что, всерьез думаешь, что мы покрываем серийного убийцу?

— По-моему, в эфире я выразилась достаточно ясно. Жаль, тебя не было с Карильо — я думала, вы неразлучная парочка.

— Да, досадно, что ты и меня разом с Карильо не подставила. Но зачем я тебе, если твоя фантазия сообщает все нужные ответы? Это я, зануда, собираю и анализирую факты, а тебе все дается природным талантом…

Что стоит за его иронией? Просто хочет поквитаться за обиженного партнера… или в деле появился новый поворот, о котором она еще ничего не знает? В любом случае эти шуточки-прибауточки Крис не нравились.

— Ну-ка выкладывай! — рубанула она. — Ты узнал что-то новое?

— Кто? Я? Да уж где мне что-нибудь узнать…

— По-твоему, этих ребят никто не убивал?

— Про других не знаю. А оба адвоката уже дома — целы-целехоньки и снова сутяжничают.

Крис побледнела и сбросила ноги со стола.

— Что-о-о?!

— Шучу, шучу. Но я по наивности ожидал, что ты радостно завопишь «Слава Богу!».

Крис тяжело сопела в трубку. И чувствовала, что Мак довольно ухмыляется на другом конце провода.

— Ты просто придурок, — проговорила она, стараясь не сорваться на крик. — Нет, ты гадина! Да, совершенная гадина!

— Забавно, но именно этот термин употребил Карильо, когда говорил про тебя. Злись не злись, но что, если в следующий раз те же слова про адвокатов окажутся не шуткой?

— Какого черта ты звонишь? До тебя я была в прекрасном настроении.

Крис чувствовала, что надо бить на жалость и пускать в ход женские чары. Ей было позарез нужно его доброе расположение.

Мак сразу угадал, что она просто сменила тактику, но ему по-прежнему хотелось помочь ей.

— Я позвонил сообщить, что видел твое интервью с Карильо. Поздравляю — может, у тебя не много ума, зато достаточно мужества. Это все, что я хотел сказать.

— И на том спасибо. А перед Карильо извинись за меня. Против него лично я ничего не имею — просто работа у меня такая.

Мак отлично понимал, что на самом деле чувства Карильо ей до лампочки. Просто у нее сиюминутный интерес задобрить собеседника.

— Будет новая информация — звякни мне, — сухо сказал Мак. — Ты будешь смеяться, но мы действительно пытаемся докопаться до истины!

В трубке раздались короткие гудки.

— Ну дела… — протянула Крис, повесив трубку.

У нее сложилось впечатление, что Мак темнит. Он что-то знает. Иначе с какой стати он стал бы хвалить ее за мужество — хотя бы и сквозь зубы? Ах, как жаль, что она не нормальная женщина с нормальными женскими мечтами! Этот Мак такой милый и порядочный. Если б она искала милого и порядочного — то вот он, хватай и не зевай! Но ей от жизни нужно совсем другое. Стало быть, не ей составит счастье этот Мак. Поэтому — сантименты в сторону. Следует обязательно выведать у него, что он там нарыл. Это может украсить ее репортаж. И, что куда важнее, спасти поставленную на кон карьеру.

Повесив трубку, Мак нажал кнопку приглушения звука на пульте дистанционного управления и застал конец прогноза погоды — «Седьмой канал» обещал бурю. В его душе буря уже бушевала: во-первых, он имел неосторожность втрескаться в свежеиспеченного лютого врага всей снохомишской полиции; во-вторых, что уж совсем ни в какие ворота, у него, очень похоже, имеются на руках улики в деле огромной важности, а напарник и начальство голову ему оторвут, если он эти улики обнародует… Впереди вдруг замаячило тоскливое будущее в чине охранника при обнесенном стеной квартале богачей. «Нет, врете, так просто я не подставлюсь!»

* * *

Ночью на пустынной горной дороге вероятность нарваться на полицейский патруль была почти нулевой. Но если у тебя в багажнике окровавленный труп, лучше не испытывать судьбу — и Эррол следил за тем, чтоб его шестицилиндровый «бьюик-скайларк» не превышал допустимую скорость. Уаттс когда-то охотился в этих краях и подсказывал, где повернуть.

— Туда, — сказал Уаттс, указывая на грунтовую дорогу справа.

Они съехали с асфальта. Через пару миль приятели были в настоящей глуши и в доброй тысяче футов над уровнем моря. Теперь они высматривали удобное место. Справа и слева была стена леса. Эррол затормозил, и они вышли из машины, оставив фары включенными.

Уаттс закурил, а Эррол пошел к багажнику.

— А лопата у тебя есть? — спросил Уаттс.

— Какого хрена мне с собой лопату возить? — огрызнулся Эррол. Он до сих пор кипел от злости, что его приятель замочил козла Ньюбурга из-за долбаных пяти сотен. Эррол открыл багажник и вывалил труп на землю.

— Слушай, — сказал Уаттс, — зачем нам с ним возиться? Катанем вниз по склону — пусть его звери сожрут.

— Умник! «Звери сожрут»! С таким дураком, как ты, запросто сядешь на электрический стул! Ну на хрена ты его укокошил?

— Этот пижон кинул нас. Такое прощать нельзя!

— Тсс! — вдруг перебил его Эррол и шепотом добавил: — Кто это там в лесу?

— Я ничего не…

— Глохни! Слышишь — снова!

— Ничего не слышу…

— Эй! — закричал Эррол в темноту. — Эй ты, выходи, мать твою!

Крутой на все сто процентов, Эррол никакого страха не испытывал — только приятное возбуждение. Кто там за деревьями, как сюда попал и что тут делает, его мало интересовало. Главное — свидетель. То, что Уаттс порешил пижона Ньюбурга, — глупость. Но казнить человека, который видел их, когда они избавлялись от трупа — дело святое.

— Выходи, трус поганый! — продолжал кричать Эррол, вглядываясь в чащу выше по склону. Потом повернулся к Уаттсу и нарочито громко сказал: — Ну-ка, приятель, достань мне пушку из бардачка!

Уаттс бросил сигарету и пошел за пистолетом.

— Эй, ты! — орал Эррол в ночь. — Отвечай, когда с тобой разговаривают, засранец!

Нашаривая в бардачке дешевую хлопушку тридцать второго калибра, Уаттс услышал странную череду громких звуков — что-то вроде топота ног, громкой возни, которая завершилась яростным невнятным воплем Эррола. За первым воплем последовал второй. Уаттс был спокоен: Эррол — мастак драться. Но тут Эррол вдруг завизжал как резаный. Уаттс, холодея душой, схватил пистолет и выскочил из-за автомобиля.

Первый раз в жизни Уаттс не верил своим глазам.

Освещенный слабым красным светом задних фар, его приятель извивался и хрипел в лапищах огромного мохнатого человекоподобного существа — ростом вдвое больше Эррола. Чудище на мгновение-другое встретилось глазами с Уаттсом, и тот обмер, загипнотизированный прожегшим его звериным яростным взглядом.

Опомнившись, Уаттс запрыгнул в машину со стороны пассажира. К счастью, Эррол оставил ключ в зажигании, и Уаттс повернул его, будучи еще только на полпути к месту водителя. Потом ударил по педали газа — машина рванула, и двери захлопнулись сами собой.

Он гнал со скоростью пятьдесят миль в час — миль на двадцать больше, чем благоразумно в темноте на ухабистой грунтовой дороге. При этом Уаттс опасался, что несется в тупик. Многие лесозаготовочные дороги — прямые как стрелы — ведут в никуда и не имеют в конце удобного разворота. А ну как придется возвращаться к тому же месту! От страха Уаттс обмочился — буквально. В тюрьме его дважды насиловали группой, но сегодняшний ужас не шел ни в какое сравнение с тогдашними чувствами. Эта тварь словно из фильма ужасов выскочила! Если она настигнет его, он ей живым в лапы не дастся — лучше застрелиться, чем кончить так же жутко, как бедолага Эррол. Уаттс ни секунды не сомневался в том, что Эррол Рейберн отмотал свой земной срок и его уже шмонают на входе в потустороннюю тюрьму строгого режима под названием ад.

Опасения Уаттса оправдались — миль через пять он уперся в тупик. Страшась остановиться, он только сбросил скорость и сделал рискованный разворот, лавируя между деревьями. Потом с прежней скоростью он погнал обратно по узкой грунтовке. Если чудище попробует его перенять, он его протаранит. Правда, эта тварь крупнее гризли, на которого они однажды охотились с дядюшкой, и кто больше пострадает от столкновения, можно только гадать. Подъезжая к полянке, где все произошло, Уаттс молился, чтобы двигатель не сдох после какого-нибудь очередного зверского ухаба. Внутренне он приготовился к тому, что чудище выскочит из-за деревьев — и прямо ему на капот, тогда и придется пустить пулю себе в лоб. Однако фары полоснули по знакомой полянке — и никого. Ни чудища, ни Эррола, ни трупа. Следующую минуту Уаттс провел в мучительном ожидании. Но из-за деревьев так никто и не бросился на его машину…

Дома Уаттсу было невмоготу о чем-нибудь думать. И плевать было на кровь в багажнике. Чтобы прогнать мысли о виденном чудище и о том, что случилось с Эрролом, Уаттс выкурил добрую самокрутку, осушил треть бутылки виски — тут же выблевал выпитое, рухнул на кровать и заснул мертвецким сном.

Глава 32

В управлении полиции округа Снохомиш появление знаменитого Орлиного Когтя произвело маленькую сенсацию. Бен готовился к тому, что его узнают, и надеялся извлечь из этого выгоду. Раздавая направо и налево автографы, он стравил полицейским чинам наспех сочиненную байку о съемках некоего документального фильма о паранормальных явлениях и через десять минут получил вожделенный адрес Дональда Эллисона.

В полиции ему дали карту и подробно объяснили, как добраться до места, где произошел странный инцидент с перевернутым автомобилем. По мере углубления в горы Бен слышал в голове голос Оо-Маа все четче и четче. Не какие-то внятные звуки, а что-то вроде далекого бормотания из радиоприемника.

На почтовом ящике Эллисонов красовалась наклейка: «Дом продается». В этот ранний час дня Бен рисковал никого не застать. Но ему повезло — из дома навстречу вышла женщина средних лет, зябко обхватывая себя руками. Во дворе у сарая стояли две машины — старенький «крайслер» и новая «хонда». Покореженного внедорожника нигде не было.

— Чем могу вам помочь? — строго спросила женщина. Тут она узнала известного актера и расплылась в улыбке. Бен улыбнулся в ответ.

— Бен Орлиный Коготь, — с нарочитой помпой в голосе представился он.

— Добрый день. Меня зовут Марджи. Марджи Эллисон.

— Приятно познакомиться, Марджи.

Они обменялись рукопожатием.

— Я планирую снять документальный фильм о всяких необъяснимых происшествиях, — сказал Бен. — И в связи с этим разыскиваю семью, у которой непонятно кто перевернул автомобиль. Я по верному адресу?

Дональд строго-настрого велел жене ни с кем — ни с кем! — об инциденте не разговаривать. Но перед Марджи стоял почтенный старик, знакомый ей по десятку фильмов. Сердце таяло от того, что она может с ним разговаривать. Марджи жестом пригласила его в дом.

— Мой муж вот-вот вернется, — сказала она.

Бен одарил ее еще одной широкой улыбкой.

— Извините, что я вот так вваливаюсь…

— О, никакого беспокойства! Муж скоро будет. Он в городе по делам…

Марджи оставила гостя в гостиной, а сама пошла в кухню — приготовить ему кофе. Когда она вернулась, Бен кивнул в сторону большой фотографии на стене и спросил:

— Красивый парень. Ваш сын?

— Да. Его зовут Рики. Через пару недель будет восемнадцать. Точнее, двадцать второго декабря. Мой подарок к Рождеству.

Марджи застенчиво хихикнула.

Бен солидно кивнул.

— Вижу, вы переезжаете?

Лицо Марджи помрачнело.

— Да, похоже на то… Когда сюда перебрались, Рики был еще у меня в животе. Восемнадцать лет с хвостиком тут прожили — и вот приходится…

— Переезжаете в лучшее место? — вкрадчиво спросил Бен.

Марджи печально пожала плечами:

— Надеюсь.

Тут зазвонил телефон на кухне, и Марджи вышла. По отдельным фразам Бен понял, что она разговаривает с мужем. Потом она понизила голос — очевидно, докладывала о госте.

Вернувшись, Марджи сообщила:

— Звонил мой муж, Дональд. Задерживается в городе. Разбирается со страховой компанией — они не хотят оплачивать покупку нового автомобиля вместо покореженного. Поэтому муж застрял надолго.

Теперь она заметно нервничала. Бен постарался ее успокоить.

— Ничего страшного, — сказал он веселым тоном. — Я хотел бы осмотреть двор, где все произошло. Вы не против? Пять минут — и уберусь восвояси.

— Ну-у… ладно. Да, пожалуйста.

Как можно отказать знаменитому индейцу? Да и что дурного можно от него ожидать? Пусть себе… глядишь, снимет их для фильма. Пустячок, а приятно.

Бен поблагодарил хозяйку и вышел во двор. Тщательно осматривая каждый метр земли, Бен прислушивался и к себе — в ожидании, что внутренний голос подскажет ему, был ли тут Оо-Маа…

Марджи спокойно наблюдала за его передвижениями по двору. Но когда индеец прошел за сарай, откуда тропа вела в гору, сердце у нее заколотилось точно так же, как у Дональда, когда агенты по торговле недвижимостью пытались впечатлить клиентов прогулкой по близлежащей «нетронутой природе».

Каково будет, если этот благородный старец возьмет и… пропадет?

Бен прошел ярдов пятьдесят по заросшей тропинке и остановился. Теперь дом Эллисонов закрывали могучие кедры, дающие глубокую тень, и плотный подлесок, непроглядный с расстояния в десять ярдов. В этом подлеске мог таиться кто угодно.

Индеец попытался очистить ум от посторонних мыслей и сосредоточиться на своем внутреннем голосе. Сейчас ему были крайне необходимы эти особенные способности. Он с удовольствием вдыхал чистейший горный воздух. Курить он бросил всего несколько дней назад, но уже чувствовал, насколько легче ему дышится, насколько лучше работает обоняние.

В номере портлендской гостиницы мысленный контакт с Оо-Маа установился неожиданно, спонтанно. Теперь, вопреки сознательным усилиям, ничего не получалось. Возможно, как раз сознательность усилий вредила. Или же мешало сосредоточиться навязчивое желание закурить.

Глазами Бен шарил по подлеску. Пройдя еще несколько ярдов, он опять остановился.

И — получилось. Он вдруг ощутил, что Оо-Маа был в этом месте. Ощутил с такой уверенностью, словно увидел конкретные следы. Но как только его внутренний голос сказал: «Он был здесь!» — и повел его в сторону от тропы, глаза тут же нашли доказательства. Свежесломанная ветка высоко на дереве. Потревоженный мох. Бен вдруг снова — словно в детстве — читал лес как открытую книгу.

Через тридцать ярдов он остановился еще раз. Тут был просвет между деревьями. Здесь Оо-Маа стоял и наблюдал за домом. Бен присел, щелкнув старыми больными суставами, и провел рукой по земле. Оо-Маа был мастер заметать за собой все следы, однако ему не повезло — отодвинув папоротник, Бен увидел четкую вмятину огромной пятки. Оо-Маа ступил на поваленное деревце, но пятка отпечаталась на почве. Бен прикинул размеры существа и мрачно покачал головой. Этот Оо-Маа был куда крупнее того, который гнался за Беном много-много лет назад.

Было холодно, и Бен выдыхал облачка пара, которые снова и снова будили желание закурить. Он еще постоял в подлеске, внимательно оглядывая все вокруг, и наконец медленно пошел обратно к дому.

Глава 33

Голос в трубке звучал подчеркнуто официально:

— Мисс Уокер? Вас беспокоит Джейсон Купперман, помощник снохомишского окружного прокурора. В программе последних известий вы выдвинули серьезные обвинения против местного управления полиции, и я уполномочен начать расследование этого дела.

Крис в первую секунду даже решила, что это Мак Шнайдер подбил кого-нибудь из своих приятелей на глупый розыгрыш. Но Джейсон Купперман был так убедителен, что она огрызнулась предельно осторожно:

— Надеюсь, вы слышали о Первой поправке к Конституции, которая гарантирует гражданские свободы?

— Мисс Уокер, я юрист. В свою очередь, могу спросить: надеюсь, вы слышали о таких вещах, как чинение преград правосудию и клеветнические утверждения?..

Крис решительно перебила его:

— В эфире я не под присягой — могу высказывать любые предположения!

Купперман невозмутимо продолжал:

— В рамках расследования вашего недопустимого поведения я намерен обратиться также в Федеральную комиссию по связи, дабы они наказали ваш канал за выпуск в эфир непроверенной информации.

Крис про себя решила: розыгрыш это или нет — ей плевать. Никто не собьет ее с избранной дороги!

— Если вам не жалко своего и чужого времени — обращайтесь хоть к самому Господу Богу, — сказала она.

— Напрасно вы огрызаетесь. Шериф хочет вашей головы, и я намерен сервировать ему вашу прелестную головку в самое ближайшее время. Вы злоупотребили своим доступом к широкой публике, допустили заведомо ложные утверждения касательно пропавших без вести мужчин. Сверх того, легкомысленно заявляя, что все четверо погибли, вы проявили преступную глухоту к чувствам родных и близких этих людей!

— И тут вы ошибаетесь! — возразила Крис. — Я регулярно общаюсь с родными и близкими пропавших — и все они спрашивают меня, почему полиция до сих пор не нашла ни тел, ни убийцу!

Эта фраза, лживая и звонкая, выполнила свою задачу — помощник окружного прокурора понял, что спорить бессмысленно, и попрощался, добавив напоследок:

— Будьте уверены, что начальство вашего канала очень скоро получит от меня соответствующие бумаги.

Повесив трубку, Крис задумалась. Если это не розыгрыш, то на ее стороне, во-первых, Конституция, а во-вторых, современный общественный климат: нынешним репортерам с легкостью прощают красивую ложь. Выявленные ошибки — особенно если их выявили конкуренты — делают много шума, однако… быстро забываются. Так или иначе, чутье подсказывало Крис, что насчет четверки пропавших она права и самый грозный окружной прокурор ей не страшен. Если же она не права… Но об этом лучше не думать.

Мак опять набросал на ее автоответчик полдюжины просьб срочно связаться с ним. Она ему позвонит, и непременно. Только позже. Он у нее в резерве. Крис знала, что детектив по-прежнему неровно дышит к ней, и ей верилось, что именно он разрулит трудную для нее ситуацию.

Думая о четырех пропавших, Крис невольно возвела глаза к потолку студии и мысленно произнесла: «Господи, не дай им объявиться живыми!»

Глава 34

С компьютером как с велосипедом — раз научившись, не разучишься никогда. Хотя Тайлер многие месяцы не пользовался компьютером всерьез и подолгу, пальцам не понадобилось много времени, чтобы обрести былую стремительную виртуозность. Его веб-сайт набирал обороты: шестнадцать тысяч хитов и куча писем со всего света. Правда, в почте ничего по-настоящему любопытного. Люди из Индонезии, Болгарии, Украины и Арканзаса рассказывали о своих встречах с «гигантскими гоминидами». Другие изливали душу, клюнув на тему заговора властей и некомпетентности полиции. Все письма Тайлер без сожаления отправил в виртуальную мусорную корзинку — ни одно из них не продвигало его расследование ни на йоту.

Тем не менее живой интерес к его сайту вселял большие надежды. Рано или поздно откуда-нибудь явится решающая подсказка!

В ожидании этой решающей подсказки Тайлер все больше тяготился своей работой в лесоохранной службе. Она может оказаться серьезной помехой, когда наступит время действовать. Тайлер заранее продумывал, как подать Ронни свое решение уволиться. Впрочем, в глубине души он отлично понимал, что ни одно объяснение не удовлетворит его здравомыслящую супругу…

Работая над сайтом, Тайлер снова и снова испытывал соблазн поведать миру о собственном давнем столкновении со снежным человеком. Но прошлый печальный опыт заставлял сдерживаться. Однажды он простодушно открылся вроде бы порядочному репортеру вроде бы уважаемой газеты — и стал посмешищем прессы на многие месяцы. Нет, на сей раз он будет действовать умнее! Есть ситуации, когда окольные пути самые надежные.

Девушка за стойкой копировального центра «Кинко» узнала Бена сразу, несмотря на ветровку с поднятым капюшоном. Было приятно, что он и молодежи известен. Правда, больше по рекламным роликам, хотя Бен по-прежнему ежегодно снимался в трех-четырех фильмах.

— Мне должны были прийти факсы, — сказал он. — На фамилию Кэмпбелл.

В личных делах Бен обычно использовал свою настоящую фамилию. Девушка порылась в шкафу и протянула ему толстую пачку бумаг.

— Ух сколько! — воскликнула она. — Вы тут на съемках, мистер Кэмпбелл?

— Нет, в отпуске, — рассеянно отозвался Бен. — Мне очень нравится ваш город.

Он на скорую руку просмотрел бумаги — это была распечатка того, что его племянник Дэвид нашел в Интернете на заданную тему. Да, удобная штука этот Интернет!

— Если так нравится, может, переберетесь в наши края? — весело предложила девушка.

Бен протянул ей кредитную карточку и с улыбкой сказал:

— Не исключено, не исключено…

Глава 35

По характеру Дональд Эллисон был отнюдь не игрок. Покер ненавидел за непредсказуемость. Лотерею считал пустой тратой денег. И вообще не верил в судьбу и счастливый случай. Другой успокоил бы себя тем, что зверюга появилась у его дома лишь однажды и больше никогда не вернется. Но только не Дональд Эллисон. Во избежание новых неприятных сюрпризов он решил потратиться на суперсовременную охранную систему — с лазерными датчиками и прочими прибамбасами. Для будущего покупателя дома сигнализация будет только плюсом. Но до продажи нужно еще дожить — и с сигнализацией оно как-то спокойнее!

Специалист, к которому он обратился, первым делом спросил:

— Хотите от диких животных защититься?

Дональд машинально кивнул.

Но специалист тут же предложил ограду, рассчитанную на мелких животных, и Дональд нервно замахал руками:

— Нет, нет! Мне нужно против большого… этак футов семи.

Специалист озадаченно сдвинул брови:

— Футов… семи?

Дональд поневоле заюлил:

— То есть… я хотел сказать: футов шести, шести с половиной. Короче, человеческого роста. Точнее… — Тут Дональд наконец нашелся и продолжал более уверенным тоном: — У нас там поблизости один старшеклассник. Рост — ого-го! Играет в баскетбольной команде.

— Это кто же? Я знаю всех наших игроков.

Дональд неопределенно пожал плечами, словно не хотел компрометировать баскетболиста.

— А, понятно, — усмехнулся специалист по охранным системам. — В окна подглядывает. Это, конечно, неприятно.

Дональд с готовностью кивнул.

— Ладно, — сказал специалист, — установим рецепторы на высоте шести футов во избежание ложных тревог. Я управлюсь за шесть-семь часов.

И вот теперь Дональд сидел в гостиной перед телевизором, слушая Джерри Спрингера и поглядывая на два высококонтрастных черно-белых монитора, которые показывали задний двор под разными углами. Картинка хорошо освещенного двора была такой четкой, что глаз запросто ловил прошмыгивающих по нему мышей. Над мониторами был пульт с восемью красными светодиодами. Эти лампочки не просто били тревогу, а указывали, в каком конкретном месте прорывается недруг. Дональд ощущал себя немножко Джеймсом Бондом, который всегда начеку и в окружении техники, помогающей ему высматривать врага.

Из кухни появилась Марджи с подносом. Осторожно сдвинув винтовку на коленях мужа, она поставила ужин на журнальный столик перед ним.

— Ну как — никто нас визитом не почтил? — спросила она, стараясь шуткой разрядить гнетущую атмосферу жизни в осажденной крепости.

— Нет, — буркнул Дональд.

Затратив такие шальные деньги на систему сигнализации, Дональд втайне даже мечтал о том, что мохнатый сукин сын снова объявится. Он с превеликим удовольствием изрешетит его пулями!

В момент, когда на экране телевизора мистер Спрингер закруглял свою передачу, на пульте сигнализации вдруг истерично замигали красные лампочки. Дональд сжал в руках винтовку. Однако ноги отказались нести его во двор, чтобы самостоятельно разбираться с «гостем». Вместо этого он схватил трубку телефона и набрал 911.

Не прошло и двадцати минут после панического звонка Дональда Эллисона в полицию, как Тайлер Джеймс Гринвуд был взят под стражу за нарушение границ собственности. Дональд Эллисон пребывал в таком взвинченном состоянии, что никакие аргументы не могли убедить его отозвать обвинение. Поделом этому Гринвуду! Впервые застукав негодяя в своем дворе, разве он невнятно сказал ему, что в следующий раз спуску не будет?

По пути в участок Тайлер мрачно молчал и с тоской прикидывал, как он будет оправдываться перед Ронни…

Глава 36

Звонок Тайлера из полицейского участка в Эверетте привел Ронни в полное смятение.

Сказав Грете, что ей нужно отлучиться по делам, Ронни запрыгнула в «лексус» и помчалась в Эверетт. В последнюю неделю она слышала краем уха о пропадающих без вести людях, но ей и в страшном сне не могло присниться, что Тайлер имеет какое-то отношение к этому. Было очевидно, что Тайлера опять засосало болото прежнего безумия.

В доме Гринвудов всегда имелась приличная сумма наличных — профессиональные компьютерщики, они знали, что банковская электроника может накрыться в любой момент, и подстраховывались на случай затяжного сбоя. Поэтому деньги для залога долго искать не пришлось.

Пока с Тайлера снимали наручники, Ронни пыталась не расплакаться при посторонних. Она была в ужасе. Какое будущее ожидает ее, мужа и детей? Она терпела и терпела. Но Тайлер, похоже, увяз в своей мании навсегда. Рецидив грозит завести его еще дальше, и она не готова безучастно наблюдать за окончательным развалом семьи…

На пикап Тайлера был наложен арест, поэтому они возвращались в «лексусе». До автомобиля шли молча. Ронни сунула ключи Тайлеру, села на место пассажира и разрыдалась. Она сдерживалась так долго, что теперь не могла остановить слезы. В паре кварталов от полицейского участка Тайлер остановил машину у тротуара и попытался обнять Ронни. Она резко уклонилась.

— Что с тобой? — причитала она между всхлипами. — Ты опять за свое? Боже, за что мне такая мука!

Тайлер понимал, что ему нужно успокоить жену любой ценой. Потому как он приготовил ей еще один неприятный сюрприз: днем уволился из службы охраны лесов. После секундного размышления Тайлер решил помалкивать об этом до более благоприятного момента.

— Золотце, поверь мне, я вовсе не сумасшедший! — сказал он предельно ласковым тоном.

— Все сумасшедшие говорят, что они не сумасшедшие! — закричала Ронни.

Она отвернулась к окну. Происходила знакомая сцена. Подобных никуда не ведущих объяснений у них было без числа. Ронни пыталась унять слезы.

— Тайлер, так дальше продолжаться не может. Я не позволю тебе еще раз ввергнуть нас в ад. Потому что я не сумасшедшая.

В ее голосе теперь звенел металл. Она наконец повернула лицо к Тайлеру. Глаза распухли, щеки свекольного цвета. Сердце Тайлера облилось кровью. «Все-таки я мерзавец!»

— Если желаешь продолжать в том же духе — продолжай! — заявила Ронни. — Только без меня и детей. Детей я калечить не позволю. Они повзрослели, больше понимают и больше страдают. Я не намерена и впредь паинькой стоять в стороне и наблюдать, как ты гробишь жизнь на погоню за абсолютной химерой. Все, баста! Моему терпению конец! Что ты молчишь как истукан? Ты что — оглох?

Тайлеру хотелось обнять ее, но он понимал, что сегодня никакие нежности не помогут. Да и не позволит теперь Ронни себя обнять. Он вздохнул и нажал на педаль сцепления.

— Нет, я не оглох.

Тринадцать миль до дома они ехали в гробовом молчании.

На следующее утро, как только Ронни выехала за ворота дома, Тайлер кинулся на чердак — там, в чулане, пылились его «сокровища» — оклеенные скотчем картонные ящики с материалами, которые накопились за время его интенсивных поисков снежного человека. Два года назад, добившись того, что он поставил крест на своем «разрушающем семью абсурдном увлечении», Ронни настояла на том, чтобы «всей этой нечисти» больше не было в пределах видимости. Все книги, брошюры, распечатки текстов из Интернета, счета, аудио- и видеозаписи и компакт-диски — все, что относилось к больной теме, было сложено в ящики и бессрочно сослано под крышу.

Протянув руку к первому ящику, Тайлер невольно замер. Было ощущение, что в этих картонках таятся какие-то грозные чудища и он вот-вот выпустит их на свободу. Правильно ли он поступает? В глубине души Тайлер понимал, что его одержимость снежным человеком граничит с манией — хотя бы потому, что он не может контролировать ее силой воли. И было так горестно причинять столько боли ни в чем не повинной Ронни… Однако мания оттого и называется манией, потому что ей нельзя противостоять. Подумав секунду-другую-третью и пару раз переступив с ноги на ногу, Тайлер схватил ближайший ящик, закинул его на плечо и с радостной улыбкой зашагал по лестнице вниз.

Глава 37

В ПРТС по дороге к месту происшествия Крис обмозговывала ситуацию.

Университетские преподаватели много распинались о правде как первейшем требовании в журналистике. Но она давно сообразила, что забойность истории куда важнее истинности: эффектная выдумка чаще всего продается в сто раз лучше любой скучной правды. Игру репортерского воображения или добродушно величали перехлестом, или честили дурной журналистикой, а не то и клеймили как сознательную дезинформацию. Однако как ни называй это явление, но публика тащится именно от эмоциональной накрутки, когда сюжет подают под густым соусом опасности и тайны и скандального разоблачения. Еще школьницей Крис обожала слушать, как репортеры кабельного телевидения — самого беспардонно-свободного — строили роскошные домыслы по поводу того или иного события. Потом, в университете, ей будут вбивать в голову, что подлинный журналист должен уметь наступать на горло собственной фантазии. Но действительность убеждала в другом: любой заурядный факт легко раздуть в занимательную историю. Если все репортеры кругом только тем и занимаются, что приукрашивают банальные происшествия, то с какой стати Крис отставать от них себе в ущерб?

В нынешнем случае ей было плевать на то, верна ли ее догадка о серийном убийце. Пока следствие не пришло к окончательным выводам, Крис вольна держать публику в напряжении своими предположениями. А если она вдруг окажется права и тут серийный убийца масштаба Теда Банди или грин-риверского маньяка — о, тогда она прославится на всю страну! От подобной мысли по всему телу пробегала сладостная дрожь.

Джон Бакстер полицейских уважал и со многими дружил, что помогало ему как издателю газеты время от времени получать доверительную информацию. С Маком и Карильо он не был лично знаком, но по первой же просьбе предоставил им архивные папки с материалами о пропавших без вести.

Детективы засели за их изучение прямо в редакции — в пустом конференц-зале.

Первым любопытную подробность нашел Карильо.

— Подружка велосипедиста говорит, что он спортсмен мирового класса, — сказал Карильо. — И на ближайших соревнованиях ему прочили золотую или серебряную медаль. Поэтому не грех проверить парня, который мог мечтать только о бронзе.

— Да, у соперника мог иметься мотив, — без особого энтузиазма отозвался Мак. — А что с адвокатами?

Карильо хохотнул:

— Кому нужен особый повод, чтобы урыть адвоката?

Бакстер принес им кофе и сказал:

— Кстати, насчет причин. Тут зачем-то крутился один странный тип с миллионом вопросов о пропавших без вести. Не знаю, замешан ли он в этом деле, но мне он очень не понравился.

Детективы равнодушно пожали плечами.

— Этот малый был на вид безобидный, — продолжил Бакстер. — Представился работником службы охраны лесов. Дескать, боссы поручили ему расследовать этот случай, поскольку один из пропавших — лесной инспектор. Я позвонил его начальству — ничего подобного ему не поручали. Это раз. А вчера вечером ваши ребята арестовали его за нарушение границ частной собственности. Этот факт еще не попал в полицейскую сводку. Я тут для вас собрал папочку с материалами про этого типа.

— Спасибо, — сказал Карильо. — Мы с ним разберемся.

Когда Бакстер ушел, Карильо раскрыл папку и удивленно хмыкнул:

— Гринвуд! По-моему, ты мне пытался всучить какие-то статьи про парня по фамилии Гринвуд, так?

Мак кивнул:

— Да, у меня была мысль, что этот Гринвуд может нам пригодиться…

— Ах ты черт! — воскликнул Карильо. — Тут написано: Гринвуд утверждает, что видел однажды снежного человека в наших лесах! Как тебе это нравится? Похоже, он и есть тот, кого мы ищем!

— В каком смысле?

— В прямом! Все эти исчезновения — его рук дело!

Уаттс благодаря таблеткам и виски был третий день в полнейшей прострации, граничащей со ступором. Ему и прежде случалось сидеть по горло в дерьме, но теперь дерьмо накрыло его по макушку. Сначала он укокошил без надобности парня — перестарался во гневе. А потом его друга и партнера Эррола порешил и уволок в чащу гребаный Большеступый — вместе с трупом Ньюбурга.

Уаттс понятия не имел, как разгрести внезапно набежавшие проблемы. Исчезновение Эррола крепко озаботит надзирателя по условно-досрочному освобождению. Начнет ходить кругами и вынюхивать. Неизбежно всплывет, что Уаттс и сам был условно-досрочником и не имел права проживать в одном доме с Эрролом. Неприятностей не миновать. А если кто-то наткнется в лесу на труп Эррола или Ньюбурга, Уаттсу и вовсе крышка. Ничем не отмажется и сядет на электрический стул.

Гребаный монстр усложнил дело до безумия. Сверни он голову Эрролу не в тот момент, когда они прятали труп, Уаттс сейчас был бы героем дня. Давал бы интервью и собирал денежки. Бедняга Эррол. Хоть он и был слегка под кайфом, но смерть свою жуткую, видать, полностью прочувствовал. Что же теперь?

Итак, на телевидение ему дороги нет — они с Эрролом ночью в горах не на прогулке были… Как только станет известно о пропаже Леона Ньюбурга и Эррола Рейберна, очень быстро вычислят, что у них был общий друг-приятель по фамилии Уаттс. Стало быть, через несколько недель, а то и дней придут к нему с вопросами, на которые у него нет ответа.

Репортерша «Седьмого канала» — сексуальная телка, ради которой он смотрел новости именно по этому каналу, — недавно травила, что люди, пропавшие в горах, стали жертвами серийного убийцы. Несмотря на алкоголь и дурь, Уаттс сразу врубился, что она рассказывает о происшествиях в тех же краях, где они с Эрролом хотели схоронить Ньюбурга.

В голове Уаттса стал складываться грандиозный план: он рассказывает аппетитной журналисточке про Большеступого и одним махом раскрывает все загадочные исчезновения в лесах. Вмиг знаменитый и богатый, он нанимает лучших адвокатов, чтобы отмазали его от суда за убийство Ньюбурга…

Вот как бы только не облажаться! Вдруг это чудище убило одного только Эррола? Он высунется со своей историей, а пропавшие люди объявятся живы и здоровы — или выяснится, что их убили каким-нибудь старым добрым способом и лесная тварь тут ни при чем!

Раскуривая сигарету с травкой, Уаттс успокоил себя: еще есть время на размышление — пока что никто не берет его за яйца. Парень из надзора хватится Эррола не скоро. Близких друзей у Эррола не было — стало быть, никто не поторопится забить тревогу…

Воображение Уаттса рисовало интервью со смазливой блондиночкой-репортершей. Он не урод, и эта Крис, как ее там, возможно, западет на него. Дальше стали представляться такие соблазнительные картинки, что рука Уаттса сама собой скользнула в штаны…

Карильо картинно шлепнул на стол шерифа папку с документами и провозгласил:

— Мы нашли гада. Это Тайлер Гринвуд.

Стоящий рядом Мак мрачно замотал головой:

— Я другого мнения.

Карильо метнул на него злой взгляд. Маку было неловко спорить с напарником в присутствии шерифа и его заместителя Тома Райса, но он был почти незыблемо уверен в непричастности Тайлера Гринвуда.

— Почему именно Тайлер Гринвуд? — не сдавался Карильо. — Объяснение проще простого. Несколько лет назад этот тип после уик-энда в горах Айдахо объявил журналистам, что встретил там снежного человека. По моим данным, Гринвуд в последнее время принимал антидепрессанты, посещал психиатра, заказывал по почте нелегальные болеутоляющие. В свое время он был большой шишкой в компьютерном бизнесе, зарабатывал миллионы, десятки миллионов. Все бросил и пошел работать в службу охраны лесов — до такой степени поехал на снежном человеке! На днях его арестовали — слонялся по тому двору, где недавно кто-то перевернул вверх колесами автомобиль. Небось опять искал снежного человека — кто ж, кроме этого зверя, способен на такие шалости? — Карильо рассмеялся. Поскольку его никто не поддержал, он посерьезнел и закончил скороговоркой: — Думаю, Гринвуд сам нанял кого-то перевернуть чертов автомобиль. Хочет списать свои преступления на снежного человека. И делает все, чтобы мы поверили в существование этого зверя.

Шериф Баркли вопросительно уставился на Мака:

— А вы почему не согласны с напарником?

Мака так и подмывало рассказать всю правду. Но время для правды еще не созрело. Сейчас он только все испортит. Сердясь на себя за вынужденную уклончивость, он сказал:

— Я не то чтобы не согласен… Гипотеза Карла имеет право на существование…

Карильо набычился.

— Это не гипотеза. Это верняк.

Баркли вернул папку Карильо.

— Ладно, не будем спешить с выводами, — сказал он. — Прощупайте этого Гринвуда, да поосновательней. Поскольку он как-никак миллионер, мы не можем взять его в оборот как заурядного чокнутого. Чтобы всерьез прижать его к стене, нужно иметь веские аргументы. Отложите разговор с ним до завтра — сперва хорошенько подготовьтесь. Не церемоньтесь с ним, но и палку не перегибайте. Если он действительно наш парень, а вы сработаете грубо, его адвокаты выжмут все из ваших ошибок и обвинение провалится в суде.

Глава 38

Вечером Мак исправно просмотрел выпуск новостей в одиннадцать вечера — единственно из-за Крис. После того как она подставила Карильо, они больше не общались. Мак диву давался тому, с какой дерзостью она от одного выпуска новостей к другому наворачивает все новые и новые фантастические подробности насчет серийного убийцы. Его угнетало, что средства массовой информации уделяли этой истории так много внимания, но, в сущности, только морочили головы зрителям. Всего больше Мак боялся, что промедление грозит новыми жертвами. Что побуждает зверя убивать? Как часто возникает у него эта потребность? Пока что Мак не мог угадать в его поведении никаких закономерностей. А если бы и угадал — к кому он пойдет со своим открытием? Кто ему поверит?..

Нервы Мака были на пределе, и он решил сделать пробежку, чтобы сбросить пар. И действительно, три мили быстрым темпом прогнали все мрачные мысли. Вернувшись, детектив принял душ и сел почитать перед сном.

В начале первого его удивил стук в дверь. Кто бы это мог быть — в столь поздний час? Не иначе как сосед, который повадился забегать к нему с жалобами на енотов, время от времени совершавших набег на его мусорный бак.

Однако за дверью оказалась Крис — с бутылкой шампанского в руках.

— Предлагаю распить в знак примирения, — сказала она с ослепительной улыбкой. — Извини за вторжение среди ночи, но в твоих окнах еще горел свет…

— Свет в моих окнах виден только со двора, — едко отозвался Мак.

Крис кокетливо-насмешливо передернула плечами:

— Хороший репортер умеет просочиться в любое место.

— А ведь это незаконное нарушение границ частной собственности! — сказал Мак строго.

— Согласна на арест, если ты продержишь меня до утра в своей квартире.

Мак неопределенно покачал головой и взял шампанское из рук Крис.

— Что ж, не прогонять же тебя…

Крис не стала дожидаться более гостеприимного приглашения — направилась прямиком в гостиную, сняла пальто и бросила его на стул.

— Шампанское среди ночи! — недовольно сказал Мак и пошел за бокалами.

— Ночь — самое время для шампанского.

— Ты такая занятая. И вдруг решила уделить мне время. Чем обязан подобной чести?

— Никакой особой причины, — улыбнулась Крис. — Просто на душе кошки скребли, что мы целую неделю не общались.

Хотелось верить, что она действительно скучала по нему. Да только не верилось. Он уже знал характер репортерши. Что-то ей от него нужно — иначе бы не пришла.

Он протянул ей наполненный бокал.

Чокнулись.

— За нас! — сказала она. Мак еще больше насторожился.

Они сели на диван.

Сделав пару глотков шампанского, Крис вдруг спросила:

— А почему ты, собственно, пошел в полицию?

Мак слегка растерялся. На эту тему он уже сто лет как не думал.

— Мечтал о карьере юриста, — наконец сказал он. — Сперва хотел стать адвокатом по уголовным делам. Потом передумал — лучше быть прокурором.

— Почему прокурором?

— Точно не знаю. Наверно, потому, что проще обвинять людей, чем защищать тех, кто, возможно, действительно виновен… Ну а в последний год на юридическом факультете я вдруг почувствовал, что мне интересней расследовать преступление. Буду ловить преступников, а в суде с ними пусть разбираются другие.

«Я правильно угадала, — подумала Крис. — Он незаурядный детектив. У него потенциал блестящего юриста». Вслух она сказала:

— Напрасно ты выбрал полицию. Адвокат, прокурор — это люди с куда большим влиянием!

— Возможно. Но я не жалею о своем выборе… Ну а как насчет тебя? Почему ты пошла в репортеры?

Крис секунду-другую подумала и ответила уверенной скороговоркой:

— Девчонкой я обожала книжки про всякие тайны. И любила совать нос в чужие жизни. Профессия репортера позволяет влезать в чужие секреты — так что я нашла идеальное применение обеим своим страстям.

Мак лукаво прищурился.

— Думаю, была еще одна причина, — сказал он. — Ты обожаешь быть в центре всеобщего внимания. По-моему, тебя интересуют не столько новости, сколько то, как ты выглядишь, рассказывая их с экрана. Для тебя важно одно — стать звездой. Не важно в какой области. Сойдет и журналистика.

В другой ситуации и с другим собеседником Крис бы оскорбилась и стала возражать. Но теперь не было никакой необходимости лгать. Он угадал верно. Единственное, к чему она стремилась, — быть первой. Но ее откровенное желание власти, похоже, не отталкивало Мака.

— Может, ты и прав, — сказала Крис. — В журналистику я пошла, чтобы дать волю своему любопытству. Но желание прославиться оказалось сильнее всех прочих желаний. — Она протянула Маку пустой бокал: — Меня мучает жажда.

Мак усмехнулся:

— Могу принести воды. Разорительно утолять жажду шампанским за пятьдесят долларов.

Ее позабавило, что он разбирается в марках дорогого шампанского. Последние пятнадцать часов Крис работала так интенсивно и до того устала, что алкоголь сразу же подействовал на нее. Ближайшие семь-восемь часов она будет отдыхать. Здесь, в спальне этого детектива, который упустил случай стать знаменитым прокурором.

Она шаловливо погладила Мака по руке.

— Извини, что меня в тот вечер сорвали на работу. Я так жалела…

Мак понимал, к чему дело клонится. И был не против.

— Я жалел больше твоего, — сказал он.

Крис кокетливо прищурилась:

— Но теперь я свободна до самого утра.

Мак решительно запустил ладонь в копну ее золотых волос и притянул Крис к себе. Они поцеловались. Раз. И еще раз. И еще раз…

Глава 39

Ночью, если собаки принимались лаять, Берт Кринкель иногда вставал успокоить их. Брехали они всегда без причины, и не было никакого резона проверять, что их там взбудоражило. Но семидесятипятилетнего Берта донимала бессонница, и он обнаружил, что короткая прогулка по двору в неурочный час помогает ему заснуть. Всю жизнь он привык вставать до рассвета — работал на железной дороге. Семь лет назад вышел на пенсию, однако по-прежнему просыпался в половине пятого и уже не смыкал глаз.

Его жене, Аде, никогда не приходилось вставать с первыми петухами. Правда, пока росли их четверо детей, она просыпалась рано — готовила им завтрак и собирала в школу. Но последнее чадо покинуло дом четверть века назад, и Ада без всяких проблем перешла на более спокойный и размеренный образ жизни. Ложилась в десять тридцать, просыпалась ровнехонько в семь. И никакой тебе бессонницы! Берт тайком завидовал.

Этой ночью собаки всполошились во втором часу. Берт ворочался в постели без сна и вскочил на лай почти с радостью. «Ну-ка проверю, — подумал он. — Нынче они прямо-таки заходятся». Он сунул ноги в шлепанцы, накинул пальто поверх пижамы и пошел к задней двери. Видать, снова опоссумы шуруют в мусоре. Не успел он дойти до двери, как собаки разом умолкли. Он повернул в кухню и выпил стакан молока — говорят, помогает от бессонницы. Потом решил все-таки выйти во двор — раз уж встал.

Во дворе было холодно. Стоял легкий туман. Ночь была безлунная, но свой двор Берт знал наизусть и даже не стал доставать из кармана фонарик.

На подходе к сараю, где ночевали собаки, Берт тихонько позвал их:

— Зои! Софи! Саймон!

В ответ — полная тишина. Берт слегка изумился. Но, открыв дверь сарая, он удивился по-настоящему.

Собак он нашел только с фонариком. Они сгрудились в дальнем конце сарая и испуганно таращились на хозяина.

— Что за черт…

Берту стало не по себе. Было ощущение, что кто-то стоит за его спиной. Но в этом случае собаки непременно бы лаяли. Он знал их отчаянный характер…

— Чего это вы… — сердито начал он. Но фразу закончить не успел. Гигантский кулак опустился на его макушку, почти вбив голову в плечи. Берт был мертв раньше, чем фонарик, выпавший из его руки, долетел до земли.

Престарелый двуножка был явно тощим. Им одним, безмясым, не наешься. Он взглянул на одуревших от страха неподвижных собак. Время от времени нужда заставляла, и он ел собак. Но двуножки вкуснее. Да и кости покрупнее. Собачьи обгладывать замучишься.

Он повернулся в сторону деревянной пещеры. Есть надежда, что там найдется еще один двуножка. Он бросил мертвого старика на землю и направился к деревянной пещере.

За одной из дыр, закрытых теплым льдом, он разглядел спящую двуножку. Тоже старая. Только не самец, а самка. И похоже, мясистая. Он по-прежнему удивлялся странности этих двуножек! Остальные животные сразу чувствовали его приближение — даже во сне. И пускались наутек. А двуножки совершенно глухие. Вот и эта преспокойно спит, хотя он в одном шаге от нее.

Он коснулся пальцем теплого льда. Тот оказался менее твердым, чем теплый лед твердошкура, который он перевернул. Прикинув расстояние от теплого льда до двуножки, он решил действовать быстро. Хотелось есть и было не до забав. Эту двуножку он мучить не станет.

Его лапа с легкостью прошла через теплый лед, и двуножка проснулась от треска и звона. В первый момент она не испугалась, а просто удивилась. Когда он ощутил ее страх, его лапа была уже на ее горле. Вытащив двуножку наружу, он мгновение-другое наслаждался ее ужасом, потом сжал ей горло, и она тут же сдохла. Он вернулся к самцу, подхватил его с земли и — с двумя трупами под мышкой — зашагал прочь.

Глава 40

Крис сидела в изголовье кровати, подпихнув под спину большую подушку. Она еще не отдышалась от девятибалльного оргазма. Ее грудь была в поту — своем или чужом.

Мак — приятный сюрприз — оказался нежным и неэгоистичным любовником.

Сейчас он, вконец обессиленный, лежал рядом.

— Ну что, по новой? — пошутил он.

Крис изъявила серьезную готовность.

Мак понял свою ошибку и смущенно рассмеялся.

— Сперва закурю! — сказала Крис, чтобы спасти его от неловкого положения. Она вскочила, чтобы достать сигареты из сумочки.

Мак проводил взглядом ее роскошное голое тело и вздохнул про себя: «Отчего именно нехорошие женщины так хороши в постели?»

Крис возвращалась. Ее груди были истинным произведением… то ли природы, то ли хирургического искусства. Так или иначе, они были чудесны и подпрыгивали восхитительно.

Словно угадав немой вопрос в его глазах, Крис сказала, ложась обратно:

— Будь уверен — настоящие.

Мак не мог не улыбнуться.

Закуривая, Крис спросила:

— Встречаешься с кем-нибудь?

Перед ответом Мак задумался: зачем она этим интересуется — из чистого любопытства или намерена заявить свои права?

— Нет. В последнее время — один. Конечно, бывают приключения, но ничего интересного.

— Ты однажды сказал, что я сильная. А как насчет интересности? — спросила она и затянулась.

Мак привстал, чтобы поцеловать ее и дать себе время взвесить последствия предстоящего ответа. Крис отвела сигарету, позволила чмокнуть себя в губы и тут же вернулась к вдыханию канцерогенов.

— Да, ты интересная, — сказал Мак.

— Приятно слышать. Быть среди неинтересных совсем не по мне.

— Помимо этого ты красивая и… опасная.

— Опасная?

Крис сползла с подушки и курила теперь в горизонтальном положении, пуская облачка дыма в потолок. Мак легонько поводил пальцем по ее пупку, и Крис стала смеяться и ерзать.

— Прекрати! Щекотно!

Мак подчинился. Нежно поглаживая ее плоский живот, он прошептал:

— Да, ты опасная: самовлюбленная и эгоистичная, чтобы не сказать эгоцентричная. Именно поэтому имеешь успех на телевидении.

Крис самодовольно усмехнулась. Его слова она воспринимала как похвалу. Она не стеснялась названных качеств. Да, они отпугивают заурядных мужчин… но на что ей заурядные мужчины? Безмерный эгоизм давал Крис власть над людьми «тонких чувств», которые мялись и деликатничали вместо того, чтобы ломить вперед, ни на что и ни на кого не обращая внимания. Ей нравилось, что он верно угадал природу ее могущества и, несмотря на это, лежит рядом, смело лаская ее правую грудь.

— Да, спорить не буду — я самовлюбленная эгоистка, — заметила Крис с гордой улыбкой.

— Но ведь это означает одиночество, — сказал он. — Тебе не горько быть одной?

Крис задумалась. Этот простой вопрос она себе никогда не задавала. Одинока ли она? Строго говоря, в Сиэтле у Крис не было друзей, и она даже не пыталась сблизиться с кем-нибудь из сотрудников «Седьмого канала», даром что жила и работала на новом месте уже несколько месяцев.

— С чего ты взял, что я одинока? Никакого особенного одиночества я не ощущаю… — Дальнейший разговор на эту тему мог оказаться для нее болезненным, и Крис вывернулась простейшим способом: — Давай лучше про тебя поговорим. Неужели тебе нравится быть винтиком в полицейской машине?

Мак перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Ну, в общем и целом я доволен своей работой. И я не идентифицирую себя со своей должностью. Иная работа подминает человека под себя — заставляет соответствовать во всех отношениях. Моя — позволяет трудиться с полной отдачей и в то же время не ломать себя как личность. Я не обязан всех любить и перед всеми лебезить. Меня ценят и уважают за реальные заслуги. Я доказал, что мне можно доверять.

— Кстати, о доверии, — со смешком сказала Крис. — Проверим-ка, насколько ты доверяешь мне.

Крис перекатилась на живот и встала на колени. Потом наклонилась над Маком, взяла его член двумя пальцами левой руки и отодвинула крайнюю плоть. В ее глазах плясали чертики, и он с опаской спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Крис медленно приближала правую руку с горящей сигаретой к его головке. Ближе, ближе…

— Подобный тест входит в программу обучения журналистов? — спросил Мак не столько шутливо, сколько нервно.

Она молча улыбалась. Красный кончик сигареты продолжал приближаться к обнаженной головке члена.

Когда до цели оставалось не более половины дюйма, Мак не выдержал и резко отбросил правую руку Крис.

— Трусишка! — рассмеялась надменная красавица. — Ну, убедился? Ты мне не доверяешь.

Спорить он не стал. Что он ей не доверяет, Мак знал без всяких доказательств.

Крис положила сигарету на край ночного столика, придвинулась к Маку еще ближе и лизнула головку его члена, затем взяла его глубоко в рот — почти до самого корня. И шутливо сжала зубы. Мак весь напрягся.

Выпустив вдруг оживший член, Крис насмешливо заглянула Маку в глаза и сказала:

— А ведь могла бы, как эта Боббитт…

— Она — ножом.

— Да, помню. Но суть в том, что ты вынужден мне доверять — до определенной степени. Согласен?

С членом на изготовку Маку было не до прекословий. Да и пример был вполне убедителен.

— Конечно, я тебе доверяю. Как ты и сказала — до определенной степени.

Желание несколько туманило его мозги, и он не вполне отвечал за свои слова. Но он действительно хотел доверять Крис — отлично понимая, что с ней любая опрометчивость может стоить… ну, не головки, а головы. Что, собственно, тоже не очень желательно.

Между тем член Мака упрямо стоял. Крис посмотрела на него игривым взглядом, устроилась поудобнее и припала к нему губами. Немного подразнила языком, потом взялась за дело всерьез…

Десять минут спустя, ублажив Мака до оргазма и проглотив его сперму, Крис довольно выпрямилась, дотянулась до своей сумочки на ночном столике и вынула коробочку «Тик-Така». Сунула одно драже себе в рот, другое протянула Маку.

Когда она снова закурила. Мак привстал, взял сигарету из ее руки и сделал долгую затяжку.

— Ты разве куришь? — удивленно спросила она.

— Бросил много лет назад. Но сейчас вдруг потянуло.

Он затянулся еще раз и вернул сигарету Крис.

Четверть четвертого, а на работе ему нужно быть не позже восьми. Плевать. Он наслаждался обществом чудесной женщины.

И вдруг его голову посетила сумасшедшая мысль: «А почему бы не признаться ей? Если она не раскроет мое инкогнито, то это единственный безопасный способ обойти и Баркли, и Риса, и Карильо и дать знать общественности, что пресловутый серийный убийца вовсе не человек!»

Мак прикрыл глаза, чтобы лучше обмозговать внезапную идею.

Окружное полицейское управление велико. К доверительной информации имеет доступ немало людей. В этом конкретном случае в курсе были не только Мак с Карильо и шериф со своим заместителем, но и Сьюзи Чанг. Плюс почти наверняка ее начальник.

Если подумать, список можно расширять и дальше.

К примеру, этот молоденький помощник шерифа — Билл Александер. У Мака сложилось впечатление, что он знает куда больше, чем кажется, — просто умеет держать рот на замке.

Мак не хотел подставить Сьюзи или кого еще. Но игра стоила свеч: пока шериф Баркли будет искать «предателя», Мак получит возможность открыто расследовать «абсурдную» версию. Его скорее всего даже обяжут расследовать «абсурдную» версию — дабы побыстрее ее опровергнуть.

Самым важным в этой затее было желание успокоить свою совесть — Мак устал помалкивать и скрывать правду. Это унижало и мучило его. Он не привык гнуться перед начальством. И собственная осмотрительная трусость раздражала.

С другой стороны, Баркли мог весьма быстро выйти на подлинный источник утечки информации…

Словом, риск был, и большой.

Но тяга доискаться до правды перевесила все сомнения…

— А ты знаешь — я полностью доверяю тебе, — сказал он, словно давая запоздалый ответ на ее давний вопрос.

— О, польщена! Один минет — и ты как шелковый! Возьму на заметку.

Мак рассмеялся: это было сказано практически всерьез.

— Нет, я не такой простой, — заявил он. — Но тебе действительно доверяю.

Тут Крис поневоле насторожилась. Доверие — это, конечно, хорошо. Только отчего Маку ни с того ни с сего вздумалось толковать об этом?

— Это не пустые слова, — продолжал Мак. — Могу поделиться зацепочкой по делу о пропавших людях. Интересуешься?

Крис едва не выронила сигарету. В кои-то веки она приехала только потрахаться, почти без всякой задней мысли — и вдруг такой приятный сюрприз!

— Ты имеешь в виду людей, убитых в горах? — уточнила она нарочито безразличным тоном.

Мак опять заколебался.

Три часа в постели — достаточный ли это повод для безоглядного доверия?

Но, что ни говори, эта женщина имеет доступ к прямому эфиру…

— Если ты обещаешь не выдать меня, я готов поделиться с тобой довольно важной конфиденциальной информацией, — сказал Мак, заглядывая Крис в глаза. — Подведешь — все управление полиции навалится на меня. Выйдет очень поганая история. И мой карьере скорее всего хана. Короче, обещай, что будешь держать язык за зубами и ни при каких обстоятельствах не выболтаешь моего имени. Я даю тебе информацию, а ты распоряжаешься ею по своему усмотрению. Условие тебе понятно? По рукам?

Крис зажала сигарету зубами и протянула Маку правую руку.

— По рукам. Голая леди торжественно клянется помалкивать.

Мак сделал глубокий вдох — и как в холодную воду кинулся:

— Я уверен, что пропавшие убиты. Но убийца… очень особенный.

Вторую фразу она пропустила мимо ушей — вцепилась в первую.

— Черт возьми, две недели я твержу об убийствах и трясусь от страха опростоволоситься и вылететь с телевидения, а ты все это время скрывал от меня правду? Ну, ты хорош!

Теперь он проигнорировал ее воинственный сарказм.

— Я процентов на девяносто убежден, что все пропавшие убиты.

— У вас уже есть подозреваемый?

— И да, и нет.

— Как это понимать?

— По мнению Карильо, это дело рук бывшего известного программиста. Его зовут Тайлер Гринвуд.

— Тайлер Гринвуд?

— Да. Но штука в том… короче, по-моему, Гринвуд тут вообще ни при чем. Настоящий убийца… Слушай, как ты используешь мои слова — дело твое. Только, ради Бога, не выдавай меня!.. Если в ближайшее время покатят бочки на Тайлера Гринвуда, ничему не верь. Я знаю — он ни в чем не виноват. А если вздумаешь публично упомянуть его имя в неправильном контексте, он засудит и тебя, и телекомпанию. Достанется на орехи и мне, и управлению полиции. У него хватит денег всех нас похоронить. Поэтому просто забудь, что я его упомянул. Я его зря упомянул…

Крис не спускала глаз с Мака, который упрямо избегал ее взгляда.

— Занятно, — сказала она. — Ладно, забуду Тайлера Гринвуда. При условии, что ты назовешь подлинного подозреваемого. Кто, по-твоему, убивает людей в горах?

Мак прокашлялся, помолчал и наконец решился:

— Собственно говоря, вопрос должен звучать иначе: не кто, а что убивает людей в горах?

Крис озадаченно сдвинула брови.

— Это что за каламбур?

— Полиция имеет вещдоки с двух мест происшествия. И скрывает их. На то есть резон. Уж очень необычные эти вещественные доказательства. Начальство в мою версию не верит — и было решено помалкивать о наших находках.

— Что за версия? — деловито спросила Крис. — И какие вещдоки?

— Это не похоже на обычное похищение силой.

Крис затаила дыхание. «Не похоже на обычное похищение силой»! Как это понимать?

— Думаю, эти люди были похищены и убиты зверем неизвестного вида.

— Что-о-о? Какой такой зверь?

— Очень похожий на человека. Гоминид.

— Гоминид? Никогда не слышала.

— Гоминиды — семейство отряда приматов, к которому принадлежит и человек. Считается, что остальные гоминиды вымерли. Гоминид, о котором я говорю, двуногий и прямоходящий, только много крупнее человека.

Крис недоверчиво прищурилась.

— По-твоему, убийца не человек?

— Вот именно. И у нас в качестве доказательства имеется слепок следа его двадцатидюймовой ступни.

Крис молчала. Затянулась сигаретой, медленно выдохнула дым — почти в лицо Маку.

— Этот гоминид… ведь ты про снежного человека говоришь — да? — наконец сказала она. — Ты веришь, что этих людей похитил… йети? Ну, ты меня порадовал. Вот так хохма! — Она поджала губы, потом добавила с откровенным раздражением: — А может, ты все-таки ошибаешься и тут замешаны зеленые человечки из космоса?

— Я тебя не разыгрываю, — мрачно сказал Мак. — Мне сейчас не до шуток. Я исследовал этот вопрос. Прочитал массу книг. Побеседовал с солидным экспертом. И постепенно пришел к убеждению, что этот зверь не сказка. Он существует.

Крис внимательно вглядывалась в его лицо. Заливает или действительно верит в свой бред?

— Ты его видел? — спросила она осторожно.

— Нет. Но в горах, на месте одного из происшествий, было чувство, что он где-то рядом…

Поскольку Крис не смеялась, а всего лишь недоверчиво молчала, Мак решил довести дело до конца.

— Погоди, я сейчас принесу…

Он вскочил с кровати, метнулся в свой кабинет и вернулся со слепком гигантского следа.

Крис внимательно осмотрела диковину.

— Да, всем лапам лапа, — сказала она. — Итак, по-твоему, в горах слоняется нечто на двадцатидюймовых ступнях и лущит встречных-поперечных? Понятно, какая у него нога. А сам он какого роста?

— Университетский профессор, антрополог и один из ведущих специалистов по гоминидам, признал этот след подлинным. Поначалу мы думали, что какой-то придурок нас разыгрывает и нарочно оставляет подобные следы в горах. Так вот, профессор говорит — этот гоминид ростом футов десять, а то и больше.

Крис хмуро сопела.

— Врешь ты все. А слепок купил небось на интернет-аукционе!

Мак не дал себя сбить и с прежним убийственно серьезным лицом продолжил:

— Слепок сделан нашим судмедэкспертом. След был там, где пропали адвокаты. На месте, где исчез велосипедист, мы нашли еще три-четыре следа этого гоминида. Я говорю «три-четыре», потому что следы не такие отчетливые. Словом, тут не розыгрыш, а по-настоящему крутой заворот.

— «Мы нашли». Судмедэксперт. Стало быть, все управление в курсе?

— Только высшее начальство — шериф и его зам. Ну конечно, Карильо и кое-кто в службе судебной экспертизы. Вполне вероятно, что об этом знает еще кто-нибудь. В любом случае — очень узкий круг людей.

— Но ты же сказал — Карильо тычет пальцем в программиста?

Мак кивнул:

— Да. И сердцу начальства куда ближе его версия. Меня просто высмеяли, и я предпочел заткнуться. Шериф повертел в руках этот слепок, похихикал — на том все и кончилось. Честно говоря, и я поначалу считал его досадной отвлекающей глупостью. И только постепенно и мучительно пришел к другому мнению. Следы начнут принимать всерьез лишь после того, как о них заговорят по телевидению. Если много и всерьез говорить на эту тему, людей можно мало-помалу приучить к тому, что это не вздор. И, даст Бог, каждый подумает дважды, прежде чем отправиться в местные горы без соответствующего оружия! Возможно, мы таким образом спасем не одну человеческую жизнь!

— Ага! Не ходите, дети, в лес гулять — бука съест!

Мак насупился пуще прежнего.

— Послушай, я кажусь тебе психом, но накопилось уже достаточно доказательств. Игнорировать их попросту преступно. Если общественность узнает об этих предположениях и переполошится, мое начальство будет вынуждено разрешить расследование в этом направлении. И это даст нам возможность найти и остановить кровожадную тварь! Или хотя бы сделать людей осторожней. Почему шериф замалчивает следы? Не из какой-то особой вредности — просто не верит. Не хочет выставить себя дураком. Вдобавок боится, что при первом же упоминании йети подвалит миллион стебанутых на этой теме. По-своему мое начальство совершенно право.

— Похоже, это твое первое разумное высказывание за последние четверть часа! — саркастически ввернула Крис.

Мак в отчаянии схватил ее за запястье:

— Да отнесись же ты наконец к этому серьезно! Проклятая тварь будет убивать и дальше. В опасности человеческие жизни! И если уж на то пошло, раскручивая эту историю, ты и себя великолепно раскрутишь! Ну что — поможешь мне?

Крис долго молча вглядывалась ему в глаза. Верить — не верить? Решаться или нет?

— Ты ничего не выдумываешь? Ты действительно веришь, что прав?

Казалось, мало-помалу она проникается доверием к его истории. Было так соблазнительно поверить в столь многообещающую версию!..

— Ну так что — ты на моей стороне?

Крис тяжело вздохнула и кивнула:

— Ладно, уговорил. Я на твоей стороне. И что теперь?

— Можешь для начала взять интервью у моего профессора-антрополога. Он, честно говоря, не рвется в бой. Но ты у нас талант — найди способ его заинтересовать. Кроме него, есть другие серьезные ученые, которые верят в то, что не все гоминиды вымерли. И множество людей, которые лично видели Большеступого. А насчет гоминида в наших горах я убежден — он будет убивать людей и дальше.

— Зачем ему это нужно? Гризли или пумы тоже могучие звери, но у них нет большой охоты нападать на людей!

— Мой профессор по следу определил, что это самец. Он защищает свою территорию. И он умней и бесстрашней других зверей.

— Стало быть, шериф округа Снохомиш утаивает от общественности важную информацию, — сказала Крис. — Налицо заговор — так?

— Ну, заговор не заговор, но… что-то в этом роде. И я вынужден участвовать.

Крис снова тяжело вздохнула.

— Сказать по совести, я ожидала, ты расскажешь мне про серийного убийцу-психопата… Эта версия куда уютнее.

Мак строго уставился на нее:

— Если смотреть в корень, я рассказал тебе именно то, чего ты ожидала. Мы имеем дело с абсолютно неуправляемым психопатом — отвратительным серийным убийцей. То, что он не человек, всего лишь небольшая экзотическая деталь.

Но Крис уже почти не слушала его. Она прокручивала в голове дальнейшие действия. Задав Маку еще несколько уточняющих вопросов, репортерша встала с кровати и начала торопливо одеваться.

— Да, сюжет крутой и придется повертеться, — приговаривала она. — Для начала я посоветуюсь с директором отдела новостей. Надеюсь, он подскажет, с какой стороны надежней подступиться к этой теме.

— Куда ты ни свет ни заря? Ведь еще только четыре утра!

В его голосе была детская обида — он совсем не рассчитывал, что его признание положит внезапный конец ночи любви!

— Извини, ты сам подкинул мне задачу, — отозвалась Крис, путаясь в штанинах джинсов. — В девять мне на работу. А до этого нужно много чего продумать. Слушай, а у тебя я могу взять интервью?

Мак замотал головой:

— Не раньше чем тема раскрутится и мое начальство изменит свое отношение к ней. Кстати, как ты сформулируешь свой первый подход к теме? Думаю, достаточно сказать «сведения от надежного источника в полицейском управлении округа Снохомиш». Согласна? Главное, не упоминать мое имя ни при каких условиях!

— Ладно, ладно. Не трясись. Я тебя не выдам.

По-прежнему голый, Мак проводил Крис до двери. На прощание они поцеловались, и она ласково потрепала его член.

— Эй, эй, не заводи меня! — сказал он. — А то не отпущу!

Она торопливо чмокнула Мака, шепнула: «Пока, жеребчик мой! Я позвоню!» — и была такова.

Мак запер дверь и поплелся в спальню. Он снова сомневался в правильности своего решения. Крис ему вроде бы поверила… Вот только насколько искренне?

Он поправил простыни и лег — в надежде хоть немного поспать перед работой.

А Крис тем временем курила в своей машине. На ремешке ее сумочки — той, что лежала все время на ночном столике, был крошечный микрофон с защипом. Она отсоединила его и вынула из сумочки цифровой диктофон, рассчитанный на многочасовую работу. Она была горда собой, но не знала, что делать со своим сокровищем.

Рассеянно вертя диктофон в левой руке, Крис соображала, как обыграть этот козырь.

Она ликовала и злилась одновременно.

Ликовала — потому что у нее в руках запись, которая в умных руках может оказаться золотым дном.

Злилась — потому что сукин сын Мак скормил ей с каменным лицом игрока в покер полнейшую муру — в уповании, что она клюнет и станет посмешищем всего штата. А то и всей страны!

Сам он это придумал или на пару с шерифом?

Только не на ту напал. Она ему так отомстит, что мало не покажется!

Глава 41

Кошмары возобновились, но в новой форме. Теперь Бен видел во сне, как Оо-Маа преследовал других. Жертвами были неизвестные ему люди, но Бена изводила мысль, что это не сны, а что-то вроде предварительного просмотра грядущих реальных событий… или, еще ужаснее, «прямой эфир». Скажем, сегодняшней ночью он видел, как зверь пожирал пожилую пару. Картина была настолько отвратительна, что Бен с криком проснулся. Дальше он спал тревожно, урывками и, устав ворочаться в постели, в шесть утра уже был на ногах.

Теперь, за стаканом свежевыжатого апельсинового сока в кафе гостиницы, Бен просматривал материалы, полученные от племянника. Особенно его заинтересовали фотографии сломанных деревьев на месте, где исчез вайерхойзеровский лесной инспектор. Очевидно, эти снимки были с веб-сайта кого-то из местных жителей.

Будучи человеком старомодным, Бен не имел сотового. Поэтому племяннику позвонил с телефона в вестибюле. Дэвид сонным голосом обещал заглянуть в Интернет еще раз и выяснить, как можно связаться с автором сайта, который заинтересовал его дядю. Но он сделает это позже — после работы.

Бен вернулся в номер и заказал по телефону овсянку, не желая загрязнять организм омлетом с ветчиной. Опять тянуло закурить. Но и этого он себе не мог позволить — внутренний голос велел ему держать организм чистым. А в последние дни Бен взял за правило подчиняться внутреннему голосу беспрекословно.

На службе Мак болезненно щурился от ламп дневного света, которые нынче утром казались нестерпимо яркими. Голову ломило не столько от выпитого шампанского, сколько от недосыпа и бурных событий ночи. За чашкой крепкого кофе детектив изводил себя тревожными мыслями: правильно ли он поступил, что подключил к делу Крис? Будет ли она консультироваться с ним перед каждым шагом? Не наломает ли дров? Так или иначе, только шум в прессе может растормошить его начальство. В таком случае появится надежда, что он получит желанное «добро» на поиски не человека-убийцы, а зверя-убийцы.

Карильо появился с опозданием, но в отличном настроении. Он горел энтузиазмом «пошерстить Гринвуда».

— Нутро подсказывает мне — это он. То-то будет у него рожа, когда мы припрем его к стене!

— Карл, не забывай — Баркли просил допрашивать аккуратно.

Карильо скривился:

— Помню, помню. Но мне противно деликатничать с этой хитрожопой сволочью. Выдумал снежного человека, чтоб отмазаться! Мерзость! Ты видел его веб-сайт?

Мак отрицательно мотнул головой.

— Ребята из компьютерного отдела тряхнули этого Гринвуда и вышли на его веб-сайт. Совсем недавно забацан. Анонимный. Но Гринвуд управляет им из своего дома, поэтому концы быстро нашлись. Суть всего материала на сайте: за всеми пропавшими людьми — проделки снежного человека. Мне сложно представить, что в Интернете балует его жена. Дети слишком малы, чтоб заниматься такими делами. Стало быть, это его затея и Гринвуд лично пытается замазать глаза общественности! Кстати, и нас пытается очернить — дескать, полиция пытается скрыть правду. Очевидно, он в курсе, что мы нашли фальшивые следы, которые он наоставлял в лесу…

Тут Карильо наконец обратил внимание на то, что Мак слушает его с полусонным видом.

— Что это с тобой? — заинтересовался он. — Выглядишь, словно тебя всю ночь черти гоняли.

Говорить правду не было резона. Зная Карильо, Мак выбрал соответствующую полуложь.

— Когда поедем, — сказал он, — тормознем на пять минуту мексиканской забегаловки. Что-то тянет на солененькое.

Карильо вытаращил глаза и расхохотался:

— Боже! Наш пай-мальчик Мак Шнайдер — и хочет солененького с бодуна? Ну, дела! Наконец ты становишься мужчиной!

Реакция Карильо была сугубо положительной, но Мак все равно жалел, что втянулся в подобный разговор.

— Да нет, я пошутил, — сделал он неловкий откат. — Чуток хватил — да. Но меры не превысил.

Карильо ему не поверил. Он жаждал подробностей.

— Да брось ты скромничать, Мак. Нажрался и небось трахнулся — и жадничаешь рассказать. Не бойся, распутник, старина Карл тайны держит — мы ж с тобой партнеры. Я тебя не продам.

— А, отстань!

Мак в принципе не любил трепаться о своих постельных победах. А тут был совсем особый случай. Брякни Мак хоть полслова, Карильо тут же заведется еще больше и станет выведывать. Но если напарник, упаси Бог, прознает, кого Мак оттягивал этой ночью, с ним родимчик приключится, а потом и все управление полиции забьется в судорогах.

Карильо лениво потягивал кофе и ворчал:

— Эх ты, долбаный таракан! В следующий раз буду окучивать стриптизерш — черта с два тебе что расскажу… Ладно, трогаем. Поедем раньше, чтобы похмельный набор успел сработать. Нам предстоит сложная разборка с этой сволочью Гринвудом — так что побыстрее приходи в форму!

К одиннадцати «бомба» была готова.

Из ночной записи получился маленький шедевр — Крис, никому не доверяя, сама потрудилась на микшерном пульте, благо нужный опыт имелся. Лишнее она вырезала и добавила свои вопросы. Теперь постельная беседа слушалась как нормальное интервью. Причем создавалось впечатление, что Крис искусно вытягивает признание, а детектив упирается и в конце концов проговаривается.

Когда в студию звукозаписи заглянул ведущий программы новостей Джерри Вэнс, она с гордостью сообщила:

— Я подкину вам кое-что для пятичасовых новостей. Забойный матерьяльчик.

— А именно?

— О, всего лишь кой-какая информация, подтверждающая существование моего серийного убийцы. Прямиком из уст полицейского. Один снохомишский детектив решил расколоться. Пустячок, а приятно, — самодовольно прибавила она.

Джерри не удержался и тихо чертыхнулся. Похоже, эта стерва опять выплывет!

— И что — все правда? — спросил он недоверчиво.

— А то! Такая правда, что уши жжет!

— И когда пойдет в эфир?

— В пять.

Джерри скептически поиграл бровями.

— А добро Дуга ты получила?

— Получу. Это настоящая бомба — и все увидят, что я с самого начала была права.

Джерри попрощался:

— Ладно, желаю удачи. Только смотри, без разрешения Дуга ничего не делай. Иди к нему прямо сейчас.

Чувствуя себя на коне, Крис закурила.

«Хрен меня теперь остановишь! Стоит этой записи пройти в эфире — и мне уже никто не страшен».

Крис развалилась в кресле, с наслаждением затянулась и медленно выдохнула дым в потолок огромного зала телестудии. В отличие от Джерри она знала: комментатора новостей Дуга Готье нет в городе. До глубокого вечера он в Такоме — на конференции телебоссов Пьюджет-Саунда. А значит, она успеет без его ведома дважды прокрутить запись в эфире — в пяти- и шестичасовых последних известиях.

Глава 42

На подъезде к особняку Гринвудов они услышали странные вопли.

— Это что за чертовщина?

— Страусы эму, — пояснил Мак. — Из Австралии. Ростом выше человека. И орут препогано.

— Вечно эти богачи блажат!

Увидев домище Гринвудов, Карильо присвистнул:

— И сколько эта хибара стоит? Миллиона три-четыре?

Мак только плечами пожал.

В принципе ему было бы на руку, окажись убийцей именно Тайлер Гринвуд. Но он не разделял иллюзий напарника. Было очевидно, что Карл Карильо предвзято относится к «буржуям». Он не за страх, а за совесть служил в армии, потом честно работал в полиции; миллионов, естественно, не нажил и на горьком опыте убедился, что детектив великой властью не обладает. И Мак чувствовал, что с годами ожесточение Карильо против богатых и влиятельных будет только расти.

Прежде чем выйти из машины, Карильо проверил готовность своей «беретты».

Мак иронически усмехнулся:

— Думаешь, этот парень попытается нас пристрелить?

На это Карильо отозвался с каменным лицом:

— Что, бурито не помогли против похмелья? Очнись, дружок, и побыстрее — мы идем к человеку, который убил как минимум четверых.

На звонок вышла высокая красивая рыжеволосая девушка.

— Миссис Гринвуд? — спросил Карильо.

— О нет, я няня. Меня зовут Грета. Чем могу служить?

— Мы детективы из снохомишского полицейского управления. Хотели бы поговорить с мистером Гринвудом.

Грета пригласила их внутрь и пошла за хозяином.

Задирая голову, Карильо оглядывался по сторонам.

— Я с детьми был в театре — так даже там потолок пониже.

Мак в отличие от него не был впечатлен. Ясно, что сумасшедшие богачи. Но бьет в глаза, что богатство недавнее.

Через минуту по широкой центральной лестнице к ним спустился высокий моложавый блондин в джинсах и фланелевой спортивной куртке. По его лицу Мак тут же понял — этого человека что-то гложет. Как минимум острое желание выпить. Может, эти четверо все-таки на его совести? Иначе отчего он так нервничает?

Оба детектива проигнорировали протянутую им руку.

— Тайлер Гринвуд. Чем обязан?

В голосе улавливался слабый южный акцент.

Детективы представились. Хозяин дома пригласил их в гостиную — указал им на диван, а сам сел в кресло напротив.

— Мы расследуем пропажи людей в горах, — сказал Карильо. — Нам известно, что вы настойчиво интересуетесь этой темой. С какой стати?

— Из чистого любопытства. Разве против этого есть закон?

— Да, — с откровенной агрессивностью ответил Карильо. — Никто не давал вам права донимать своим любопытством семьи возможных жертв. Насколько нам известно, вы работаете в службе охраны лесов, так?

— Работал до недавнего времени.

— Ах вот как! Выгнали, да? — Не давая Тайлеру времени ответить на сарказм, Карильо продолжал: — Свое расследование вы вели без ведома начальства, однако при этом использовали свою должность и форму, чтобы получить доступ к конфиденциальной информации. К примеру, в местной газете.

— Мне просто по-человечески пошли навстречу — форма тут ни при чем.

Тут Тайлер покривил душой. И Карильо справедливо обвинял дальше:

— Редактор газеты говорит совсем другое. Вы представились сотрудником службы охраны лесов — якобы ведете расследование по поручению начальства. Что особенно любопытно — вы явились с расспросами через несколько часов после того, как в горах пропали без вести адвокаты — кстати, всего лишь в двадцати милях от вашего дома. К этому моменту общеизвестным был лишь факт пропажи лесного инспектора, об исчезновении адвокатов еще не было заявлено официально. Позвольте спросить, откуда вы узнали про них? И как случилось, что вы расследовали ряд пропаж в горах, когда никто вокруг еще не подозревал, что этот ряд возникает?

— Я и сам не знал, просто так вышло, что…

Но Карильо перебил его:

— Недавно вас арестовывали за нарушение границ частной собственности. Как вы объясните свое вторжение во двор мистера Эллисона?

Мак был недоволен подходом Карильо — с места в карьер и сразу избыток враждебности. Сам он любил сначала вполне доброжелательно прощупать подозреваемого. И только потом, установив некоторый эмоциональный контакт и ослабив бдительность собеседника, мало-помалу подбираться к вопросам, которые таят ловушку для настоящего преступника.

— Я гулял в горах, заблудился и случайно забрел в пределы чужой собственности, — солгал Тайлер. — Арестовали меня по недоразумению: в этом дворе недавно был совершен акт вандализма — соответственно, и хозяин, и полиция были чрезмерно начеку. Словом, тут и говорить особо не о чем…

Карильо грозно прищурился:

— Это абсолютная ложь, мистер Гринвуд. У Эллисона были серьезные основания быть «чрезмерно начеку»: по его словам, это ваше второе появление у него на дворе. В первый раз он выставил вас вон и велел никогда не возвращаться! — Уличив Тайлера в очередной раз, Карильо — не давая роздыха — ломил дальше: — Где вы были утром двадцать первого, в субботу? И что вы делали в предыдущий вторник?

Тайлер нервничал все больше и больше. Он угадывал, что детективы пришли неспроста. Они всерьез подозревают его… в чем-то. Правда, усатый задает вопросы почти наобум, пытаясь подловить его хоть на чем-нибудь. Тайлер с досадой констатировал, что лживыми ответами он только усиливает подозрения. Но он видел только один способ отвязаться от детективов максимально быстро — лгать дальше.

— В ту субботу утром я был дома, — сказал он. Не было ни малейшей охоты объяснять чужим людям, что в то утро он напился до чертиков и собирался покончить собой. Жена и дети спали, его отлучки практически не заметили — ну и слава Богу!

— Кто может это подтвердить? — сухо осведомился Мак.

— Жена и дети — они были здесь.

— О да! — саркастически подхватил Карильо. — Ваша няня тоже может подтвердить, что вы всю ночь провели в доме?

— В тот момент она еще не работала у нас.

— Стало быть, алиби слабоватое, — подытожил Мак. — А что насчет вторника?

— Точно не помню. Очевидно, весь день работал.

— В службе охраны лесов?

— Да. По-моему, весь день провел в офисе.

— Тоже не очень убедительно. Ладно, проверим у вашего бывшего начальства.

Карильо насмешливо обвел глазами роскошную гостиную.

— Я и не догадывался, что служба охраны лесов так хорошо платит своим сотрудникам! И что мы с тобой, Мак, ловим за гроши убийц, когда можно просто считать деревья в лесу и огребать за это миллионы!

— Как вы помните, я уволился, — спокойно возразил Тайлер. — А этот дом — со времен, когда я работал в компьютерном бизнесе, где доходы на несколько порядков выше.

— Чем именно вы занимались? — спросил Карильо.

— Программным обеспечением.

— Оттуда тоже выгнали? Похоже, вы нигде долго не задерживаетесь!

— Нет, — сказал Тайлер, нарочито игнорируя хамские выпады усатого. — Из корпорации я ушел по своей воле.

— Обиделись, что снежный человек обошел вас по службе, и подали в отставку?

Ноздри Тайлера задрожали, но он опять сдержался.

— Вы пришли за делом или просто попотчевать меня дурными шутками? — спокойно спросил он. — Если за делом — попробуйте пару минут не перебивать меня, и я постараюсь втолковать вам, что зубоскалить насчет снежного человека весьма недальновидно…

Но Карильо гнул свое:

— Меня интересует простой вопрос: почему вы ушли из компьютерного бизнеса?

— По разным причинам. Прежде всего — избыток стресса…

Карильо едва не фыркнул от возмущения. «Что ты знаешь о стрессе, говнюк! — хотелось сказать ему. — Программки писал и миллионы получал. А мы под пулями ходим… с голой задницей».

Все время, пока Карильо пикировался с хозяином, Мак приглядывался к Тайлеру. Выглядит моложе своих лет, но только потому, что мало морщин. Цвет лица нездоровый — мало сна и много алкоголя. Горькие складки у рта, затравленный взгляд, который мало соответствует роскоши особняка. Отчаявшийся, несчастный человек… Но до какой степени отчаявшийся — до готовности убивать направо и налево?

Тайлер вдруг вскочил:

— Погодите, я вам кое-что покажу. Это мигом изменит ваше мнение насчет Большеступого! Я на секунду.

Он вышел из комнаты.

Карильо быстро посмотрел на Мака:

— Не нравится мне этот самодовольный козел. От него можно чего угодно ожидать.

Карильо подхватился и бросился вдогонку за хозяином дома.

Тайлер стоял в своем кабинете и шарил в ящике письменного стола.

— Гринвуд, прочь от стола! — заорал Карильо, выхватывая пистолет. — Дальше! Еще дальше! И чтоб я все время видел ваши руки!

За спиной усатого детектива маячил его напарник.

Ошарашенный Тайлер подчинился.

Маку было досадно, что Карильо проигнорировал приказ шерифа действовать деликатно и раскалил атмосферу до необходимости браться за оружие.

— Остынь, Карл, — велел он. — Убери пушку.

— А что там у него в столе?! — рявкнул Карильо, не желая опускать пистолет.

— Я хотел вам помочь — показать несколько фотографий, — оправдывался Тайлер. — Можете сами взять, если уж так не доверяете!

— Он хочет нам помочь! Какой добрый! — бурчал Карильо, засовывая пистолет в кобуру и направляясь к письменному столу.

В ящике оказались цветные фотографии. Тайлер принялся объяснять:

— Это те сломанные деревья, ради которых лесной инспектор поехал в лес. Я сделал снимки рядом с местом, где нашли пустой пикап Джо Уайли. Вдобавок к этому я нашел распоряжение начальства компании «Вайерхойзер»: единогласно держаться версии, что деревья сломаны бурей. Не думаю, что это намеренная ложь, — скорее просто бюрократическая лень, которая не любит искать настоящие причины. Однако тут может быть и злостное сокрытие фактов…

Карильо слышал про сломанные деревья, но его это и раньше не интересовало. Буря или вандализм — в любом случае это к нынешнему расследованию не имеет ни малейшего отношения. Просто долбаный Гринвуд пытается отвлечь их и сбить со следа!

— По мнению антропологов, — продолжал Тайлер, — если снежные люди реально существуют, их самцы — точно так же как многие другие крупные животные — должны как-то метить свою территорию. К примеру, ломая верхушки деревьев.

— Не морочьте нам голову этими дурацкими выдумками! — сердито прервал его Карильо, возвращая фотографии.

В том, как Тайлер говорил о снежных людях, Мак заметил какой-то надрыв. Устал от недоверия? Больше не надеется кого-либо переубедить?

— Послушайте, — утомленно-раздраженным тоном сказал Тайлер, — я собственными глазами видел массу деревьев, сломанных в местах гораздо выше человеческого роста. Вот они — на этих фотографиях. Чем вы можете объяснить это?

— Чем бы вы это ни объясняли, мне это неинтересно, — рубанул Карильо.

В отличие от партнера Мак очень внимательно изучил фотографии. В какой-то момент его глаза встретились с глазами Тайлера. И Тайлеру показалось, что в этом взгляде понимание и сочувствие. Однако в следующую секунду Мак отвел взгляд.

Карильо осматривал стенды, посвященные снежному человеку.

— Это у вас что-то вроде мании — так? — насмешливо сказал он.

— Я уверен — они существуют, — сухо отозвался Тайлер.

Карильо со смешком оглянулся на Мака. Но тот стоял с невозмутимым лицом.

— Ладно, Гринвуд, — сказал Карильо, — а где вы прячете фальшивую лапу, с помощью которой оставляете в горах гигантские следы? Сами покажете или нам брать ордер на обыск?

Про себя Тайлер возликовал: «Они обнаружили следы!»

— И сколько следов вы нашли? — спросил он с горящими глазами.

— А сколько вы оставили? — ядовито парировал Карильо. — Вам же будет проще, если без обыска. Давайте, показывайте!

— Вы заблуждаетесь и ведете следствие в неправильном направлении, — заметил Тайлер и с надеждой посмотрел на второго детектива, который казался не только интеллигентнее, но и благожелательнее.

Мак опять смущенно отвел взгляд.

— Спасибо за информацию, мистер Гринвуд, — сказал он официальным тоном и пошел к двери.

— Не думайте, что мы про вас забудем, — процедил на прощание Карильо. — Будьте уверены, мистер Гринвуд, мы вернемся. С соответствующим ордером!

Когда сели в автомобиль, Карильо рвал и метал.

— Богатый сукин сын! Может, и не он лично убивает людей, но прекрасно знает, кто это делает. Нанятый им человек!

— Не исключено, — рассеянно отозвался Мак.

— «Не исключено»? — передразнил Карильо. — Я на все сто уверен!

Мак вздохнул:

— Он не он, но проблему нужно как-то решать, и срочно — пока количество пропавших не увеличилось.

Глава 43

Карильо настоял на беседе и с миссис Гринвуд. Мак считал, что на данном этапе это лишнее, но спорить не стал.

Через тридцать минут детективы были в городке Редмонд. Комплекс зданий корпорации «Дидживейр Майкросистемс», ультрасовременной архитектуры, располагался в кедровом лесу. Ухоженные газоны, стриженые кусты, много цветов. Карильо чуть ли не плевался.

— Впечатление, что они зарылись в землю. От кого? Бомбежки ждут?

— Заглубление зданий помогает сберегать энергию, — пояснил Мак, подавляя улыбку. Его забавляли отсталые взгляды Карильо. «Настоящий мужчина», Карильо считал тряпкой любого, кто беспокоился насчет глобального потепления и экономии энергии, пускал слюни по поводу китов и разных исчезающих птичек, интересовался количеством ртути в мясе рыб, разделял мусор и собирал для повторного использования банки от содовой. Карильо было только тридцать три, но по понятиям он был хуже иного старика… жившего в двенадцатом веке.

В кабинете Вероники Гринвуд, старшего вице-президента корпорации, Карильо был так же агрессивен, как и в доме Гринвудов.

Недавний арест мужа вывел Ронни из себя, однако не испугал. Она была уверена, что муж виноват только в излишнем любопытстве. Стены его кабинета опять были обвешаны всякой чепухой, связанной со снежным человеком. Хотя бы не прячется от нее — и то хорошо…

Однако вопросы мускулистого усатого детектива испугали ее всерьез.

Ронни сразу сообразила, что на Тайлера хотят повесить четыре убийства. Ее лицо пошло пятнами, и голова закружилась.

Второй, более интеллигентный, детектив стал расспрашивать ее об одной конкретной субботе. И растерянная Ронни без прямого нажима на нее призналась, что Тайлер куда-то уезжал и вернулся словно хмельной, явно не в себе. После этого детективы на пару засыпали ее разными вопросами про другие дни. Она что-то отвечала — как во сне. И позже не могла вспомнить ни вопросов, ни ответов…

Кому нечего скрывать, тот и наврать не может. Так думала она раньше. Но после сумбурного разговора с детективами у Ронни было ощущение, что ее откровенность с детективами — величайшая глупость. Было ощущение, что усатый крайне доволен ее ответами и она крепко подвела мужа.

Наконец она не без дрожи в голосе решилась спросить напрямую:

— По-вашему, мой муж имеет какое-то отношение к пропаже людей в горах? Какое именно?

— А вот этого мы пока не знаем, — сказал Карильо. Он стрельнул глазами в сторону Мака: а ты не хотел ехать сюда! — Миссис Гринвуд, вы никогда в своем доме не видели… э-э… поддельной ноги снежного человека?

Ронни непонимающе сдвинула брови.

Мак пришел на выручку своему партнеру:

— Миссис Гринвуд, извините за этот странный вопрос, но вы никогда не видели у мужа муляж огромной ступни? Такой, что можно натянуть на ботинок и потом оставлять в лесу фальшивые следы. Якобы это снежный человек.

Ронни решительно замотала головой. Она чувствовала, что этот разговор нужно закончить.

— Вы знаете, — сказала она решительно, — мой муж, конечно, чудаковат, однако вы напрасно воображаете его идиотом, который мечется по лесам и фальсифицирует следы снежного человека. Нет, ничего подобного я в доме не видела. У мужа есть слепки следов йети, полученные от всякого рода «энтузиастов». Он считает эти слепки настоящими — это его блажь, и это печально. Но подделывать следы — нет, подобное исключено. Не в его характере.

Тут секретарь по селекторной связи вызвал Ронни на конференцию, и она с радостью вскочила с кресла:

— Извините, меня ждут.

Как только детективы оказались на улице, Карильо хлопнул Мака по плечу и возбужденно воскликнул:

— Ну, как тебе? Гринвуд солгал нам насчет Эллисонов — он был у них во второй раз. А теперь собственная жена разрушила его субботнее алиби. В момент, когда пропали адвокаты, Гринвуд болтался неизвестно где!

— По ее словам, он уехал в три утра, — возразил Мак, — а вернулся приблизительно в семь. За такое время он не успел бы обернуться.

— Четыре часа есть четыре часа! Да и правда ли, что он уехал в три? Может, в два? Или в час? Адвокаты пропали приблизительно после пяти. А что жена не видела муляжа — это почти естественно. Хорошо прятал. Короче, нужен ордер на обыск. Этот муляжик должен существовать — и мы его найдем!

Мак по-прежнему не считал Гринвуда преступником. Но раз Карильо настаивает на обыске — Бога ради. Пусть копаются с Гринвудом. А Мак тем временем будет вести свое собственное следствие — в совсем другом направлении.

Мак и Карильо вернулись в управление без четверти пять, и Мак почти тут же поехал домой отсыпаться. В дороге он отключил и пейджер, и сотовый — иначе не дадут расслабиться.

За несколько минут до пяти Крис уже сидела перед камерой рядом с ведущим программы новостей Джерри Вэнсом, над лицом которого доколдовывал гример. Крис в последний раз перечитывала свои заметки. Джерри ободряюше-снисходительно коснулся ее руки:

— Плохо, что вы, деточка, не имели возможности получить «добро» Дуга. Тем не менее желаю удачи.

По его тону угадывалось — он будет предельно рад, если Крис выступит без позволения начальства и погорит на этом. Что ж, он будет первым, кого она выдавит с канала, когда обретет наконец власть. А этот сладостный момент, она чувствовала, не за горами. Она встретилась глазами с Джерри, и тот ощерился широкой отеческой улыбкой. «Да, тебя я раздавлю первым!» — думала Крис, ответно скалясь под звуки музыкальной заставки последних известий…

Глава 44

Вернувшись к себе домой, Мак проигнорировал мигание автоответчика и отключил телефонный звонок. Торопливо сбросил одежду и рухнул в постель. Следующие три часа он спал как убитый, а пейджер и автоответчик копили сообщения — четырнадцать на одном и десять на втором…

Бен в надежде на случайную подсказку исправно смотрел все местные программы новостей. Но в начале пятичасовых последних известий его отвлек телефон. Звонил племянник Дэвид.

— Ты просил меня разузнать о том сайте, — сказал он, — и я нарыл много интересного об авторе. В твоей гостинице есть факс. Как раз сейчас они получают мой материал.

— Спасибо. И что там любопытного?

— Достаточно, чтоб у тебя возникло желание встретиться с этим парнем. Пришлось попотеть, но я выяснил, кто он и где живет. Похоже, он ищет то же, что и ты. Года два назад отчаялся и бросил. А теперь вот возобновляет усилия. Кстати, если тебе еще что-нибудь нужно, не стесняйся, я всего в сорока минутах от тебя — при необходимости могу подскочить…

Бен еще раз поблагодарил, повесил трубку и отправился получать факс.

* * *

Пятичасовые теленовости наверняка заинтересовали бы Тайлера, если бы он не вышел из дома в четыре тридцать. Как и в предыдущие дни, он уехал в пикапе и в форме сотрудника службы охраны лесов. О своем увольнении Тайлер пока помалкивал. Каждый вечер возвращался домой словно с работы — стараясь попасться Ронни на глаза, если она уже была дома. Разговоров о том, как прошел день, он старательно избегал. Да Ронни теперь и не спрашивала. Напряжение между ними не спадало.

Перед выездом Тайлер всегда глотал таблетку-другую-третью-четвертую, потому что одна — хорошо, две — еще лучше, три — отлично, а четыре — совсем прекрасно. Он чувствовал себя как на крыльях, хотя в дальнем углу сознания колыхалась мысль, что добром это не кончится.

Сегодня кайф дополнительно ломали мрачноватые мысли об утреннем визите детективов. Их грубый наезд привел Тайлера в ярость и одновременно зарядил еще большим желанием действовать. Слава Богу, Ронни не было дома, а то вышел бы новый скандал. Нет, нужно прямо сегодня признаться жене насчет работы, прекратить эту детскую игру в прятки и заняться снежным человеком в открытую, больше ни на что не отвлекаясь.

Тайлер чувствовал, что до удачи рукой подать. Нет, лучше того — он, считай, уже держит ее за вихор. И Ронни должна это понять!

Ронни вернулась домой без четверти десять. И без промедления направилась в кабинет мужа.

— Сегодня в моем офисе были детективы, — сообщила она.

От Ронни не скрылось, что муж побледнел.

— Похоже, ты влип в поганую историю. Полиция думает, что ты имеешь отношение к пропаже людей.

Тайлер хотел было возразить, но Ронни жестом остановила.

— Нет, сперва дослушай! Я уверена, ты ни при чем. — Тут она вдруг сделала паузу и заглянула мужу в глаза: — Ты ведь ни при чем, так?

Тайлер чуть не задохнулся от возмущения. Ронни опять не дала ему высказаться.

— Вопрос был так — для порядка. Ты до такой степени одержим этой тварью, что черт тебя знает, на что ты теперь способен…

— Господи Иисусе… — пробормотал Тайлер, оскорбленно поджимая губы. — И ты туда же!

— Ладно, проехали! Я верю — ты ни при чем. Но что происходит в горах? У тебя есть мысли на сей счет?

— Есть, и вполне определенные.

Она вздохнула и опять замахала руками.

— Мне заранее ясно, что ты скажешь. Опять у тебя крыша поехала. Но теперь неприятности могут оказаться на порядок хуже. Мне плевать, каким клином ты этот клин выбьешь, но беспределу должен наступить конец. Иди к психиатру. Хочешь, пойдем вместе — потому что и я с тобой уже наполовину сошла с ума. Через десять дней Рождество. И я хочу, чтобы праздники ты провел дома, с нами, а не черт-те где.

— Что ты имеешь в виду?

Ноздри Ронни сурово затрепетали.

— Это последнее предупреждение. Или ты завязываешь, или вылетаешь из этого дома. — Она развернулась и пошла к выходу. У двери приостановилась, обернулась и добавила: — Я тебя по-прежнему люблю. Но мой долг — защитить детей, да и тебя — от самого себя. Мое решение окончательно и изменению не подлежит. Так что выбирай!

Глава 45

После горячего душа Мак окончательно проснулся. Надев свежий спортивный костюм, он достал из холодильника вчерашние макароны, прибавил к ним овощей и сунул тарелку в микроволновку. Он проспал весь вечер, и было непривычно ужинать так поздно.

Пейджер и автоответчик детектив проверил только в начале одиннадцатого.

И был шокирован количеством звонков. Не иначе техника сошла с ума: даже в самый суматошный день он не получал столько сообщений.

Сердце неприятно екнуло: такое внимание к нему могло означать только одно — неприятности!

Или друзья звонят ему со всех концов страны, чтобы предупредить о приближении к Земле астероида-убийцы…

Или что-нибудь похуже.

Типа неприятного сюрприза со стороны Крис.

Первым на автоответчике был истерический голос Карильо: «Я еще не видел, но, говорят, эта стерва с «Седьмого канала» снова крутанула нам яйца!»

Сердце Мака забилось как пойманная птица.

Вторым на автоответчике был чеканный бас шерифа: «Мак, это фальшивка или действительно твои слова?»

Третье сообщение — близкий друг с почти тем же вопросом: «Это подстава или ты совсем рехнулся?»

Дальше — снова голос Карильо, теперь вкрадчиво-усталый: «Браток, я уже слышал, но не верю своим ушам. Как ты мог? Как ты мог сказать этой стерве, что мы знаем убийцу и помалкиваем? Или она соорудила эту мерзость из твоих отдельных фраз? Позвони мне. Немедленно».

Мака мутило от ярости и отчаяния. Повтор репортажа Крис Уокер будет почти через час. Но он уже примерно знал, какую немыслимо отвратительную шутку сыграла с ним эта роскошная дрянь.

Последним на автоответчике был опять ледяной голос шерифа: «Шнайдер? Завтра в семь утра. У меня в кабинете. Отговорок не потерплю».

Итак, Крис смастерила интервью из их ночного разговора. Как же это он недоглядел, что у нее с собой диктофон? Но мог ли он подумать… Нет, он не настолько цинично относится к людям, чтобы всякий раз ожидать самого худшего!

Но если Крис использовала их постельный разговор, почему никто из звонивших не упомянул снежного человека? Ведь главным в ночной беседе с Крис было то, что убийца отнюдь не человек!

Тут ему стало совсем дурно. Она отредактировала его слова. Приберегла на потом куски, которые в данный момент не ложились в ее давно готовую версию серийного убийцы. Ему все еще не верилось, что Крис до такой степени цинична. Однако если у нее хватило подлости записать и пустить в эфир их интимный разговор — почему бы ей и не извратить его? При этом Крис явно не потрудилась хорошенько изменить с помощью электроники его голос — все его узнали. Или она именно этого и хотела — чтоб узнали?

Сорок минут до одиннадцати были самыми мучительными в его жизни.

Без пяти одиннадцать зазвонил телефон. Мак снял трубку и услышал голос Карильо:

— Телевизор включил?

— Да. Ты… тоже?

— А как же. — Карильо выдержал паузу и спросил: — Ты это ей действительно говорил?

Солгать было тошно. А правду сказать — страшно.

— Н-не знаю… — сказал Мак, чтобы потянуть время.

Но Карильо этого было достаточно.

— О'кей, — сказал он сухим тоном. — До завтра.

Да, влип так влип. В лучшем случае у него отныне появится слава дурака или не вполне нормального, а в худшем…

Мак кружил по просторной гостиной, пытаясь движением сбросить нервное напряжение. Его мысли тоже ходили по кругу.

Материал Крис стоял первым в новостях. Ведущий представил его под пышным названием «Горный убийца: эксклюзивный репортаж».

Чуть-чуть искаженный голос Мака звучал на фоне темного мужского силуэта.

Мак вздрогнул, услышав самого себя, — было впечатление, что он говорит через одеяло. Для помощи зрителям по экрану бежала распечатка «интервью с неизвестным служащим полицейского управления»:

— Если ты обещаешь не выдать меня, я готов поделиться с тобой довольно важной конфиденциальной информацией. Подведешь — начальство меня в землю вобьет. Выйдет очень поганая история. И моей карьере скорее всего хана. Короче, обещай, что будешь держать язык за зубами и ни при каких обстоятельствах не выболтаешь моего имени. Я даю тебе информацию, а ты распоряжаешься ею по своему усмотрению. Условие тебе понятно? По рукам?

— По рукам.

— Я уверен, что пропавшие убиты.

— То есть ты подтверждаешь, что я была права, в одиночку больше двух недель утверждая, что в горах действует серийный убийца?

— Я процентов на девяносто убежден, что все пропавшие убиты.

— У вас уже есть подозреваемый?

— Да.

— Так почему же его не задерживают?

— Полиция имеет вещдоки с двух мест происшествия. И скрывает их. На это есть резон. Уж очень необычные эти вещественные доказательства. Было решено помалкивать о наших находках.

— Стало быть, снохомишское полицейское управление сознательно утаивает от общественности правду?

— Вот именно.

— Значит, на самом деле полиция ищет не пропавших, а их тела и психопата, который их убил?

— Да. Мы имеем дело с абсолютно неуправляемым психопатом — отвратительным серийным убийцей. Эта тварь будет убивать и дальше.

Мак ожидал примерно этого. И тем не менее был поражен в самое сердце. Какая мерзость — сначала тайно записать доверительный разговор, затем отредактировать его до неузнаваемости!

На экране появилась Крис и сообщила, что это был голос «детектива из снохомишского управления полиции, который просил не называть его имени». На самом деле любой, кто знаком с Маком лично, мог узнать его с первой же фразы.

Однако что толку рвать на себе волосы и проклинать себя за доверчивость! Сейчас следовало обдумать, как вывернуться из этой нестерпимой ситуации, как защитить свое доброе имя. Выступить с публичным опровержением? Судиться с Крис? Но это ничему не поможет. Пролитое молоко пролито. Он ей вдул, она его обула — история стара как мир…

Как только в новостях пошел следующий материал, телефон зазвонил снова. Опять Карильо.

— И все-таки я не понимаю! — сказал он. — Думал, знаю тебя… А ты вон, оказывается, какой фрукт!

Теперь Мак был полон решимости оправдываться. Но его напарник — теперь, наверное, бывший напарник — бросил трубку раньше, чем Мак успел произнести хоть слово.

Мак откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Похоже, самое время пустить слезу по поводу бесславного конца своей карьеры как детектива…

Лайл Бенсон, генеральный директор «Седьмого канала», припарковал свой «БМВ» в подземном гараже, открыл электронным ключом персональный лифт и поднялся в свой кабинет в пентхаусе телестудии.

Звонок Дуга Готье практически вырвал его из супружеской постели — дело шло к полуночи и Бенсон укладывался спать. Телекомментатор орал благим матом и требовал немедленно уволить Крис Уокер. Иначе он за себя не отвечает. Лайл Бенсон чертыхнулся и поехал разбираться.

Готье поджидал босса наверху.

— Эту дрянь нужно гнать со студии поганой метлой! — запричитал он. — Вы видели ее последний репортаж? По качеству подделки интервью с «неизвестным детективом» на одном уровне с трехдолларовой банкнотой! Немыслимая наглость!

Лысоватый и дородный, сорокавосьмилетний Бенсон тяжело опустился в кресло за своим огромным столом. За спиной гендиректора горел всеми огнями ночной Сиэтл, украшенный к Рождеству и Новому году.

Жестом Бенсон пригласил Готье садиться, но тот нервно расхаживал по кабинету.

— Дуг, репортаж я не видел, но обещаю разобраться…

— Я всякое вранье видел на экране, но это выходит за все рамки допустимого!..

— Вранье не вранье… — раздался из коридора голос самой виновницы переполоха, — но вчера новости со мной сами знаете какой рейтинг имели. А сегодня, уверена, показатель популярности еще выше…

С этими словами Крис Уокер появилась в дверях.

Хозяин кабинета встретил ее улыбкой. Готье — злобным оскалом.

— Ну-ка, ну-ка… — протянул Бенсон и защелкал по клавишам компьютера. Найдя нужную информацию, он сказал: — Девчонка права. Дуг, дружище, нет никакого резона кипятиться…

Но Готье не отозвался на примиряющий тон. Раздувая ноздри и тараща глаза, он отчеканил:

— Она или я. В одной студии с ней я не работник!

Бенсон вздохнул:

— Дуг, зачем так драматизировать…

— Или вы ее увольняете, или увольняюсь я.

Бенсон замахал руками:

— Садитесь-ка вы оба. Обсудим, поищем приемлемый компромисс…

Дуг Готье развернулся и демонстративно пошел к двери.

— Я пошел писать заявление об уходе.

Телекомментатор вышел вон, хлопнув за собой дверью.

Бенсон откинулся на спинку кресла, вперив в Крис сердитый взгляд.

— Ну вот, доигрались… Превосходный телекомментатор, а из-за тебя уходит. Может, мне согласиться с ним и выгнать тебя взашей?

Крис самоуверенно усмехнулась и подошла к столу босса.

— Духу не хватит меня уволить.

— Отчего же не хватит? Ты уволена, красавица. Ну, съела?

Крис рассмеялась:

— Сам видел, какой у нас сегодня рейтинг. Такими, как я, не разбрасываются.

— Нет такого репортера, которым не стоит пожертвовать ради первоклассного телекомментатора!

Крис обошла стол и опустилась на колени перед Бенсоном. Но совсем не затем, чтобы молить о прощении традиционным способом.

Лайл Бенсон насупился. Быть управляемой марионеткой он не привык.

— Эй-эй, это не довод! — буркнул он, откатываясь в кресле подальше от Крис.

— Разве я не делаю это лучше всех? — проворковала репортерша. Не глядя, она нашарила знающей рукой кнопку под столешницей и блокировала дверь кабинета. — Тебе самое время расслабиться. А потом мы посмотрим запись моего сегодняшнего фантастического репортажа. Одно удовольствие вслед за другим.

Она двинулась на четвереньках к Бенсону. Тому отступать было некуда — кресло уперлось в толстое оконное стекло, за которым играли огни Сиэтла.

Когда Крис потянулась к его ширинке, Бенсон вяло попытался оттолкнуть ее руку. Неотразимая блондинка ворковала дальше:

— Лайл, я во всех отношениях прекрасная сотрудница. Или ты хочешь расстаться со мной?

Бенсон вздохнул и сдался.

— И заметь, Лайл, — почти деловито сказала Крис, выуживая его член из штанов, — я настоящая паинька — знаю, что тебе надо домой, к любящей супруге, и поэтому сегодня не спеша, но поторапливаясь…

Бенсон положил руки на копну ее золотых волос и в предвкушении закрыл глаза…

Глава 46

На следующее утро к столу Крис подлетела Дженни Мурковски, вчера редактор отдела информации, а сегодня, после увольнения Дуга Готье, свежеиспеченная комментаторша новостей.

— Слава Богу, Крис, что ты под рукой! Новое исчезновение в горах. К западу от места, где пропал горный велосипедист. Одна женщина в Сиэтле долго не имела новостей от стариков родителей — не звонят и на звонки не отвечают. Поехала к ним в горы проверить. Бесследно исчезли. Дверь нараспашку, окно разбито, признаки борьбы во дворе. Бери бригаду и дуй туда.

Крис не нужно было просить дважды. Новая пропажа. Признаки борьбы. Звучит как музыка! А если еще и трупы найдутся — тогда и вовсе праздник!

По дороге к телефургону Крис ног под собой не чуяла…

Тайлер обыска не ожидал, но принял его как стихийное бедствие, на которое бессмысленно обижаться.

Начали с его кабинета, и Карильо получал видимое удовольствие от процесса. Тайлер сознательно сохранял каменное лицо — покажи он гнев, злорадный кайф детектива только удвоится!

Впрочем, хозяин дома и впрямь не слишком сердился — полицейские работали аккуратно, не переворачивая кабинет вверх дном. Обыск всего особняка занял изрядное количество времени. После этого перешли к гаражу.

Разумеется, ничего уличающего не нашли. Карильо от досады кусал губы. На прощание он процедил:

— Меня не проведете. У вас есть поддельная стопа! Рано или поздно я ее разыщу. А если нет — найдутся другие доказательства. Гадом буду, если вас не посажу!

Простодушное хамство Карильо искренне огорчало Тайлера.

— Напрасно вы так заводитесь, мистер детектив. Думайте что хотите, но я не тот, кого вы ищете. Возможно, в глубине души вы это понимаете, но вам жалко отказаться от удобной версии. А вот ваш напарник — тот умнее. Он уже сообразил, что я ни при чем…

— Он мне больше не напарник, — отрубил Карильо. — Что он думает — мне до одного места. И что думаете вы — мне до того же места!

Помощник шерифа Билл Александер появился у дома Кринкелей по собственной инициативе — пожилую чету он немного знал. В прошлом году помогал им искать пропавшую собаку. И вот — пропали они сами.

Собака тогда нашлась. Бог даст, у нынешней ситуации будет такой же счастливый исход.

На месте были уже четыре полицейские машины — в том числе и фургон судмедэкспертов. Карильо расспрашивал дочь Кринкелей — заплаканную женщину лет сорока. Билл помахал ему рукой.

У разбитого вдребезги окна знакомый судмедэксперт объяснил Биллу:

— Видишь кровать? Впечатление, что старушку выдернули из нее через окно. Абсурд, конечно. Нет такого силача, чтоб такое сотворить. Не иначе как выбросили изнутри?

Билл нахмурился. Он приехал со смутной надеждой, что это ординарное исчезновение, которому найдется заурядное объяснение. Осмотрев окно, Билл пришел к выводу, что «абсурдная» версия единственно правильная. И опять он был вынужден помалкивать о своих мыслях. Стоит вякнуть о снежном человеке — поднимут на смех. Но одно дело — перевернутый автомобиль. И совсем другое — убитые старики. Билл был уже почти уверен, что старики погибли. И совесть грызла его с утроенной силой.

— Что ты хмыкаешь и лицо кривишь? — спросил полицейский. — У тебя свое мнение?

Билл внутренне сжался. Ну вот, выдал себя!

— Да я тут всего одну минуту — где мне что понять, — торопливо сказал он. — Вижу — загадка!.. А нашли следы… ног? — Он едва не ляпнул «лап». Хоть совсем молчи!

— Следов, считай, не нашли. И это странно. Есть одна непонятная вмятина в земле, но ее можно толковать и так, и этак…

— А старика тоже из спальни похитили? — спросил Билл.

— Нет, его из двора. Тут мы почти уверены. Нашли шлепанцы у псарни. Там же фонарик. Собаки на месте. Но, видать, струхнули не на шутку!

— С чего ты взял?

— Собаки в закрытой псарне здорово отощали. Но когда мы выставили еду, не захотели выходить из сарая. Я голодных питбулей и боксеров знаю — сроду не видел, чтоб их гнали палкой к миске!

Тут все во дворе повернули головы в сторону подкатившего телефургона. Билл узнал Крис Уокер с «Седьмого канала». Он был в курсе ее выходки с секретной записью голоса «неизвестного детектива». И понимал, что от этой раскрасавицы с телевидения нужно бежать как от чумы!

Глава 47

В кафе на углу он обычно срывался с рабочего места на пару с Карильо. Но и на этом был поставлен жирный крест. Они больше не работают вместе. Сегодня Мак приплелся в кафе в прискорбном одиночестве.

Утро он провел за неприятными хлопотами — сдавал документы, инструктировал детективов, на которых разбрасывали его дела. Одни коллеги здоровались с ним сквозь зубы, другие молча отворачивались. Если приходилось разговаривать с ним, смотрели мимо.

В кафе Мак просидел не один час — погруженный в невеселые мысли. Спешить ему было некуда. Разъяренный шериф Баркли поначалу хотел уволить его сразу, но Мак в надежде, что начальник посердится и со временем отойдет, вымолил отсрочку. Согласились на компромисс: Мак уходит в длительный отпуск — а там видно будет. В любом случае не миновать служебного расследования его проступка. И Мак предчувствовал, что оно пройдет по известному принципу Дикого Запада: «Устроим парню честный суд, прежде чем повесить».

Удержаться в полиции детектив мог в одном случае — если докажет почти недоказуемое: что снежный человек существует и это он убивает людей в горах.

Перед начальством и коллегами Мак с самого начала решил не оправдываться — головомойку сносил молча. Крис сработала так хитро, что не было никакой возможности кого-либо переубедить и доказать факт грубой подставы. А раз бороться бесполезно, нужно готовиться к отставке. К сорока одному году Мак поднакопил достаточно денег и мог не бояться ближайшего будущего. Вдобавок получает от лос-анджелесского управления полиции небольшую пенсию за былые заслуги и боевые ранения. Словом, все не так уж плохо и ему, еще достаточно молодому, открыты все дороги. Так Мак себя успокаивал — а на душе все равно скребли кошки.

В почти пустом в этот час кафе Мак сидел недалеко от стойки, и Шелли, дородная добродушная хозяйка лет пятидесяти, с тревогой поглядывала на него.

— Золотце, с тобой все в порядке? — спросила она по праву давней знакомой. — Ты допиваешь пятнадцатую чашку кофе. И на тебе лица нет.

Мак тяжело вздохнул:

— Чертов кофеин. Он меня когда-нибудь угробит.

Шелли лукаво усмехнулась:

— Золотце, не держи печаль в себе. Надумаешь исповедаться — валяй. Лучше станет. Я — могила, мне можно все рассказывать.

Мак был благодарен за доброе отношение. Но говорить о своих заморочках не хотелось.

— Шелли, ты откуда родом? — спросил он.

— Из Арканзаса, — ответила Шелли с гордостью. И с еще большей гордостью добавила: — Похоже, я там единственная не спала с Биллом Клинтоном. Даже знакома не была.

Она рассмеялась. И Мак улыбнулся в ответ.

— Ну вот, уже лучше! — воскликнула она. — Первая улыбка за день. Печально глядеть, когда такой красавчик — и горем убитый.

Дело шло к пяти, и Мак попросил переключить телевизор на «Седьмой канал» и прибавить звука.

— Для тебя, золотце, что угодно, — сказала Шелли с многозначительной улыбкой. Она знала, что Мак работает в полиции. Но, в отличие от других знакомых полицейских, этот ей нравился. Если у обаятельного детектива проблема с сексом — она и тут готова быть на подхвате.

Насильственное похищение четы Кринкелей убедило всех — и к прежде одинокому голосу Крис Уокер, которая две недели твердила о серийном убийце, присоединились практически все коллеги со всех телестанций района Пьюджет-Саунд.

Тайлер Гринвуд не значился в телефонном справочнике, однако сразу пять репортеров каким-то образом раздобыли его номер и позвонили с просьбой об интервью. Он всем отказал.

И гринвудский веб-сайт отразил бурю в средствах массовой информации — за несколько часов пришло больше ста электронных писем!

Тайлер добрую неделю имитировал отъезды и возвращения на службу, и эта глупая игра в прятки уже достала его. Накануне Ронни сообщила, что детективы приезжали к ней на работу. Утром обыскивали их особняк, о чем жена еще не знала. События развивались в таком темпе и так круто, что Тайлеру было попросту опасно водить жену за нос, потому как ее безоговорочная поддержка могла понадобиться в любой момент. И все-таки было боязно открыться до конца: он понимал, что Ронни — на нынешнем этапе их отношений — не преминет выполнить свою угрозу и в два счета вышвырнет его из дома.

Сидя перед телевизором, Тайлер с жадностью впитывал все детали с места происшествия: собаки, которые и по сию пору не отошли от испуга, выроненный фонарик, слетевшие шлепанцы, часть оторванного рукава…

Тайлера так и подмывало рвануть на место происшествия и увидеть все собственными глазами. Но если его еще раз схватят за незаконное вторжение в частное владение, тюрьмы не миновать.

Даже не будучи вполне уверен, что Кринкелей убил именно снежный человек, Тайлер не мог отказать себе в удовольствии использовать этот факт на сайте как подтверждение своей правоты и заранее прикидывал, в каких выражениях он это сделает…

Факт обыска в их доме шокировал Ронни. Но в общем и целом она отреагировала спокойно — была даже полна решимости нанять самых дорогих адвокатов, дабы оградить мужа от глупых и бессмысленных обвинений.

Совсем иначе она приняла новость об увольнении из службы охраны лесов. Дескать, хочет снова вплотную и без отвлечений заняться снежным человеком.

Ронни не знала, чему дать волю — слезам или кулакам. Начнешь плакать — вовек не перестанешь. Начнешь драться — не остановишься, пока мужу глаза не выцарапаешь. Не верила она психиатру, а ведь он правильно предупреждал: обсессия мужа в одном ряду с наркотиками — человек не знает тормоза, разрушает себя и свою жизнь с легкостью необыкновенной…

Тайлер пытался успокоить жену и так, и этак — норовил обнять и зашептать ласковыми словами до полного прощения, но куда там!

— Пошел прочь, — ледяным тоном приказала Ронни. Она решила не плакать и не драться. — Вон, я сказала!

Разговор происходил в спальне, ранним вечером. Тайлер в нерешительности затоптался. Было ощущение окончательного поражения.

Ронни швырнула мужу подушку:

— Спи сегодня где хочешь! А здесь ты мне не нужен.

Тайлер глубоко вздохнул и поплелся из супружеской спальни.

Уаттс ощущал себя загнанной в угол крысой не первый раз в жизни. И ничего, всякий раз отбивался. Но теперь, по нынешнему раскладу, у него не было ни зубов, ни когтей, чтобы защищаться.

Смазливая блондинка-репортерша гнала туфту, и вся телевизионная братия ей подпевала.

Вдобавок только что звонил работник надзора и справлялся насчет Эррола.

Уаттс — то пьяный, то под кайфом, то пьяный и под кайфом — по-детски надеялся, что работник надзора забудет об Эрроле. Или блокнотик свой потеряет, или компьютер у него накроется… Да только не обломилось Уаттсу этого счастья!

Насчет будущего можно было не сомневаться: Эррола хватились, начнут искать и раскрутят всю историю. Первым за задницу возьмут Уаттса — повесят на него не только Леона Ньюбурга, но и тюремного братана. А в штате Вашингтон смертную казнь никто, блин, не удосужился отменить!

В редкий светлый момент Уаттса осенило: надо позвонить этой кошечке с телевидения! Не может быть, чтоб она не заинтересовалась правдой! Шумная огласка вполне может спасти его шкуру! В телевизоре часто показывали знаменитостей, которые черт-те что натворили, но выходили из воды сухими — или слегка влажными. Даст Бог, и в его случае на сенсацию вокруг снежного человека слетятся ушлые адвокатищи и за одну славу вытащат его из дерьма.

Нет, звонить он не станет. Уаттс знал, что ни умом, ни образованием он не блещет. Услышав в трубке безграмотный бубнеж, репортерша мигом пошлет его куда подальше. Только при личной встрече есть надежда зацепить ее внимание и втолковать этой простухе, что она лупит по ложному следу.

Разумеется, прежде надо привести себя в божеский вид.

Уаттс сделал последний глоток виски, курнул последний косяк и стал готовиться к завтрашнему походу на телевидение.

Глава 48

В момент, когда Грета расставляла тарелки для ужина, кто-то позвонил в дверь. Тайлер пошел открывать — с недоброй мыслью, что это опять полиция. Раз повадятся — не отгонишь!

Но за дверью стоял высоченный старик индеец в куртке из оленьей кожи. Тайлер его сразу узнал. И невольно сделал большие глаза.

— Тайлер Гринвуд? — с достоинством спросил старик.

— Да.

Старик протянул руку:

— Бен Кэмпбелл. Возможно, вы знаете меня по кино — под псевдонимом Вождь Орлиный Коготь.

Тайлер с энтузиазмом пожал руку актера, которого любил с раннего детства.

— Добро пожаловать! Проходите в дом!

— Извините за вторжение в неурочный час и без приглашения. Но у меня возникла потребность поговорить с вами — похоже, мы интересуемся в данный момент одним и тем же…

Старик остановился сразу за порогом, заглянул Тайлеру в глаза и сказал с предельно серьезным лицом:

— Он живет там — высоко в горах. И я намерен найти его. Хотите помочь мне?

Эти слова пронзили Тайлера и мгновенно наполнили его глаза слезами. Когда все кругом отреклись от него — вдруг явился его детский кумир Орлиный Коготь. И предлагает сотрудничество! Это ли не счастье! Это ли не удача!

— Да что мы на пороге! — торопливо сказал он. — Идемте! Мы как раз садимся ужинать. Присоединяйтесь, пожалуйста. Для меня это большая честь. И для моих детей это будет лучше поездки в Диснейленд!

Бен заулыбался.

Пока Тайлер вел его в столовую, актер мог оценить размеры и роскошь его особняка. Даже по голливудским стандартам недурственно.

— Вы в наших краях из-за съемок? — спросил Тайлер. Деловой разговор он решил отложить на после ужина.

— Нет, я тут как бы в отпуске.

Проходя мимо кухни, они увидели Грету. Та улыбнулась и поздоровалась, но Бена не узнала — вестернам она решительно предпочитала мелодрамы.

— О, у вас красивая жена! — улыбнулся Бен.

Грета покраснела.

— Это наша помощница по хозяйству из Швеции, — поспешно объяснил Тайлер. — А моя жена наверху. Позже вас познакомлю.

В отличие от Греты дети были в полном восторге от появления Орлиного Когтя — словно отец привел Санта-Клауса и Покемона в одном лице.

За ужином говорили только о кино.

Ронни так и не спустилась, и понятно почему. Тайлер досадовал, что не может познакомить ее с Беном. В другом настроении она была бы очень рада его визиту.

После ужина хозяин провел гостя в свой кабинет и усадил в кожаное кресло.

От предложенного бренди Бен вежливо, но решительно отказался.

— Прежде я по мере сил избегал спиртного, — пояснил он, — а теперь и вовсе отказался от алкоголя. Уж больно много родственников спилось на моих глазах. Что-то у индейцев в генах — не получается у них дружбы с алкоголем. — После паузы Бен сказал совершенно естественным тоном, без всякого нажима: — Я знаю, Тайлер, что вы тоже ищете его. Тот зверь, что живет в этих горах, — отвратительный убийца.

У Тайлера мурашки по шее пошли. Он сразу понял, что перед ним товарищ по убеждениям. В кои-то веки можно говорить откровенно!

— Я внимательно наблюдаю за происходящим, — сказал Тайлер. — Похоже на то, что людей убивает снежный человек. Однако на все сто я не уверен. По-вашему, в наших горах только один зверь-убийца?

— Да, только один. У него дурной характер. И сюда он прикочевал с юга, в одиночку. Людей люто ненавидит. И территорию, которую считает своей, защищает яростно и бесстрашно. Плюс ему нравится убивать.

Такие подробности ошарашили Тайлера.

— Откуда вам это все известно?

Лицо Бена стало еще серьезнее. Чтобы поверить в то, что он собирался сказать, нужна истинно апостольская вера.

— В детстве меня воспитывал дедушка, — сказал Бен. — Он посвятил меня во все традиции племени и постарался передать те сверхъестественные способности, которыми обладал сам. Взрослым я от всего этого отошел и, казалось, решительно забыл его уроки. Но недавно все вернулось — само собой. Юношей, много-много лет назад и перед тем, как уйти на войну, я столкнулся в лесу с этим существом — в тех краях, где я вырос. Существо гналось за мной. Точно так же, как оно гналось за вами, — я читал ваш рассказ в газете. По сей день я убежден, что оно преследовало меня с недобрыми намерениями. За десятки прошедших лет тот инцидент вроде бы совсем выветрился из памяти — как вдруг примерно шесть месяцев назад у меня начались кошмары про тот далекий день. Во сне существо гналось за мной, но я просыпался раньше, чем оно настигало меня. Однако каждую ночь в финале сна расстояние между нами становилось все меньше и меньше… И было ощущение, что в одну из грядущих ночей оно все-таки успеет поймать меня!

Бен замолчал. Он понимал, что страх быть схваченным во сне не мог произвести сильного впечатления даже на такого доброжелательного слушателя, как Тайлер. Кошмар есть кошмар. Штука неприятная, но не смертельная.

— Ну, короче, у меня мало-помалу возникло ощущение, что это не сны, а видения. По каким-то совершенно необъяснимым причинам у меня установилась спиритуальная связь со зверем, который живет в здешних горах. В последние несколько недель эта связь стала до того мощной и навязчивой, что я решил найти его… сперва хотя бы во сне… или в видении, называйте это как хотите. Дедушка некогда преподал мне искусство путешествовать духом, то есть не перемещаясь телом. Теперь я собрал волю в кулак, сосредоточился — и старое умение вернулось. В итоге духом я побывал в здешних горах и видел существо. И ощутил непроглядный мрак в его сердце.

Тайлер смущенно молчал. Что думать о старом индейце?

Чокнутый маразматик?

Или первый истинно великий подарок судьбы за те три года, что Тайлер одержим мечтой найти снежного человека?

Верить в лучшее хотелось до такой степени, что Тайлер решительно выбрал второй ответ.

— Вы знаете, где живет это существо? — деловито спросил он.

Бен печально вздохнул:

— Увы, только очень приблизительно. В сознании есть картинка, но зыбкая, неуловимая… — Бен помолчал, собрался с мыслями и продолжил: — Все живые существа испускают энергию. Даже у растений есть некая аура. А из мозга человека идут электрические волны — наподобие радиосигналов… Случалось вам, так сказать, спиной чувствовать, что кто-то смотрит на вас? Или, так сказать, хребтом внезапно ощутить близость невидимой опасности?

Тайлер кивнул:

— Да, конечно. Любой испытал подобное хоть несколько раз в жизни.

— Так вот, это существо, Оо-Маа…

— Оо-Маа? Я помню имя по какой-то книжке…

— Так звали существо на языке моих предков, индейцев хупа. Означает что-то вроде «властелин лесов». Считается, что Оо-Маа способен улавливать те «радиосигналы», которые исходят из нашего мозга. Это своего рода телепатия. Но Оо-Маа читает не столько наши мысли, сколько наши эмоции. Люди в принципе тоже могут улавливать идущие от мозга Оо-Маа волны, но мы давно позабыли-позабросили подобного рода способности и не умеем ими пользоваться.

— Но почему этот зверь так ненавидит людей? Почему у него есть потребность их убивать? Остальные крупные звери предпочитают просто не попадаться людям на глаза!

— У меня впечатление, что он мстит людям за что-то. Только я не знаю за что. Трупы он пожирает — в этом я совершенно уверен. Штука в том, что Оо-Маа сильно отличается от «остальных крупных зверей». От гризли или лося он куда дальше, чем от человека. По разуму он много выше самой умной обезьяны. На беду, этот экземпляр с больной психикой. Он живет одной агрессией. Мой дедушка говорил о «властелинах лесов» с большим уважением, даже с почтением. По его словам, большинство из них по натуре добрые. Но среди них, как и среди людей, встречаются выродки, почувствовавшие вкус к убийству. «Убийца-тень» — так назвал мой дедушка Оо-Маа с черной душой. Эта подлая тварь крадется за тобой неслышно, как тень. Нет в мире охотника лучше ее. Когда ты видишь ее — ты видишь ее слишком поздно. Спасения уже не будет!

— Да, меня преследовала именно такая «тень», — мрачно сказал Тейлор. — И выжил я только чудом.

Чувствуя доброе расположение Тайлера, Бен решил открыться до конца.

— Мне кажется, если эта тварь когда-нибудь схватит меня во сне…

— …вы уже не проснетесь, — подхватил Тайлер.

Бен кивнул и улыбнулся. Приятно, когда тебя понимают с полуслова и не спешат объявить сумасшедшим. Возможно, на пару с этим человеком им удастся найти и остановить убийцу-тень.

Тайлер плеснул себе добрую порцию виски и сказал:

— Ну а с чего начнем наши поиски?

— Он тут поблизости, — уверенно сказал Бен. — По ночам спускается с гор на охоту. Я видел его отчетливый след.

— Где именно?

— Поблизости от двора, где он перевернул автомобиль вверх колесами.

Тайлер ахнул.

— Конечно, знаю. Эллисоны! Сам был там.

Бен развел руки наподобие хвастливого рыбака:

— Ножища у него вот такущая! Я видел отпечаток одной пятки, но общий размер угадывается без труда.

Тайлер залпом выпил виски и хотел налить себе еще.

Бен осторожно остановил его руку:

— Не обижайтесь, мистер Гринвуд, но вы, по-моему, пьете слишком много. С этим нужно кончать.

Тайлер сердито насупился. Это его личное дело. И к предмету обсуждения никак не относится!

Прежде чем он успел возмутиться вслух, Бен сказал с широкой дружеской улыбкой:

— Не поймите меня неправильно, Тайлер. Я не пробую командовать вами. Но мы задумали большое и трудное дело. Чтобы победить зверя, нам нужны все наши силы. У нас небывалый противник. Он быстр как ветер, силен как ломовая лошадь и обожает убивать. Против него мы слабосильные карлики. На его стороне сила и сноровка. Чтобы перехитрить его, нужно много думать и обострить все свои чувства, пробудить свое спящее «нутро». Малейшая ошибка будет стоить жизни… Алкоголь даже за рулем мешает страшно. А тут, считайте, нам придется мчаться по совершенно незнакомой грунтовой дороге со скоростью девяносто миль в час — и в сплошном тумане.

Тайлер ничего не ответил. Тем не менее стакан отставил.

— Какой высоты был зверь, который вас преследовал? — спросил Бен.

— Футов семь. Особо разглядывать не было возможности.

Бен усмехнулся:

— Семь футов. На пару голов выше вас. Не во всякой баскетбольной команде был бы самым высоким. Значит, вы не вполне понимаете, с чем имеете дело. Судя по росту, ваш был по годам подросток, а то и мальчик. Преследовал забавы ради. Потому вы и уцелели. А наш, здешний, вдвое выше и крупнее. Если мы будем на его территории, он издалека почувствует наши волны. Что даст ему еще большее преимущество перед нами. Опасность настолько велика, что нетрезвый или с похмелья вы мне в горах не нужны. Теперь понимаете, отчего я наседаю на вас по поводу алкоголя? Ну что — договоримся в этом вопросе?

Тайлер мрачно кивнул:

— Ладно, ваша взяла. Этот стакан допью — и баста.

Они обменялись рукопожатием.

Пока Тайлер допивал виски, Бен смотрел через окно в сторону наполовину прикрытого бассейна.

— Похоже, вы не часто плаваете, — сказал он.

— Да, увы, — согласился Тайлер. — Щит автоматический, но забарахлил не вовремя — до конца рождественских каникул мастера не сыскать. Я пробовал починить самостоятельно — и окончательно заклинил на середине. Впрочем, вода в этой махине никогда толком не прогревается. Плаваем от силы месяц-два в году. Но жене хотелось иметь… В итоге за дурные деньги построили поилку для оленей и енотов.

Бен рассеянно смотрел на сиротливую массу воды.

— Ну и ладно, — сказал он. — Все равно у меня нет с собой плавок.

Глава 49

Домой Крис вернулась около полуночи. Отсортировала почту, проверила автоответчик — и вдруг решила принять горячую ванну. Обычно она ограничивалась душем: плескаться в ванной — это для бездельников, которые не знают, как убить время. Но сегодня настроение было такое отличное, что хотелось побаловать себя. Она закурила и пошла наполнить ванну.

Окно ванной комнаты — от пола до потолка — смотрело на озеро Юнион, и Крис практически никогда не закрывала занавески — другие дома так далеко, что прятаться не от кого. Был, правда, один парень, который повадился наблюдать за ней в бинокль. Под настроение она устраивала ему маленький стриптиз. Про себя она звала его «мой онанистик». Однажды исподтишка сама глянула на него в бинокль. И втайне посмеялась, когда они случайно встретились в местной бакалейной лавочке. Парень ее узнал и покраснел. Знай он, что она в курсе его вечерних проказ, покраснел бы еще больше!

Позже, когда Крис вернулась в ванную комнату с бокалом вина в руке, свет в окне ее онанистика уже погас. Похоже, заступил на вахту! Власть, которой она сегодня могла насладиться сполна, возбудила Крис во всех смыслах слова. Стоя к окну лицом, она неторопливо расстегнула блузку. Потом, нагнетая ожидание публики, отошла в тот угол комнаты, что не виден с улицы.

Через несколько секунд вернулась на ярко освещенную «сцену», сбросила лениво-эффектным жестом блузку на пол.

Затем кокетливо, в несколько приемов, сняла лифчик.

Чтобы у парня гарантированно встал до небес, она взвесила каждую грудь на руке, потом ладонями свела груди вместе, а напоследок чуточку поиграла с сосками. Довольная представлением, Крис сделала пару глотков вина.

После этого расстегнула молнию и дала юбке соскользнуть вниз по ногам. Отстегнув чулки от пояса (колготки не носила из принципа — нуль эротики), Крис неторопливо сняла один чулок, потом второй и бросила их в корзину для белья. Теперь на ней были только трусики.

Обычно на этом спектакль заканчивался: из принципа она никогда не раздевалась перед своим онанистиком до конца — жирно будет!

Но сегодня вино приятно быстро ударило в голову и вдруг захотелось расщедриться до конца.

Чудесный был денек. Старые пердуны в окрестностях Монро пропали очень кстати. Как пить дать убиты!

Изгнание Дуга Готье произвело сильное впечатление на коллег. Пусть не любят — лишь бы боялись! До интервью с «неизвестным детективом» в средствах массовой информации над ней в лучшем случае посмеивались: эта сукина дочка с «Седьмого канала» воображает, что знает об исчезновении людей в горах больше других! Теперь же все спрашивали себя — даже в общенациональных изданиях: «Что такое знает эта сукина дочка с «Седьмого канала», чего не знаем мы?» То есть совсем другой коленкор! Миллионы телезрителей, которые знали ее как еще одну хорошенькую репортершу из программы последних известий, теперь вдруг обратили внимание на ее фамилию — репортажи Крис шли регулярно и под броской шапкой эксклюзивных репортажей о серийном горном убийце.

Крис чувствовала себя непобедимой, неукротимой, неостановимой…

Облитая ярким светом, она рванула трусики вниз, отшвырнула ногой. Совершенно голая и с бокалом вина, принялась выделывать пируэты перед окном, чтобы любопытный дружок мог разглядеть ее хорошенько и со всех сторон. «Смотри, смотри, дружок, за погляд денег не беру. А потрогать тебе все равно никогда не обломится. Не про тебя!»

Через пару минут спектакль ей надоел. Хорошего понемножку — ее онанистик сегодня огреб впечатлений на месяц вперед! Крис закурила новую сигарету и забралась в горячую пенную воду.

Глава 50

Бригадир Милт Нелмс был сильно зол по поводу отсутствия Расса Тардифа.

Обычно образцовый работник, Расс не вышел из отпуска и прогулял уже целую неделю — без всяких объяснений. Сам не звонил, и до него дозвониться никто не мог. Любого другого за такие дела следовало уволить. Но среди техников эвереттского завода компании «Боинг» Расс числился лучшим из лучших, да и провинился он в первый раз.

Мотнуться к Рассу домой никто из бригады не соглашался — тот жил у черта на рогах, один, в полной глуши. Поэтому Нелмс решил лично навестить загулявшего техника — может, тот тяжело заболел или еще какая неприятность приключилась. Выбрав более или менее свободное утро, Нелмс сел в машину и поехал на восток…

То, что он увидел, добравшись до места, испугало и озадачило его до такой степени, что Нелмс тут же позвонил в полицию.

Ночью за чтением старой книги британского зоолога Айвена Сандерсона «Зловещий снежный человек — ожившая легенда» Мака осенила новая идея — немедленно устроить пресс-конференцию на пару с профессором Фрейзером. На самом деле идея была старая и отброшенная. Однако за несколько дней накопилось столько нового, что появилась реальная надежда уломать профессора на решительный поступок.

Впрочем, Фрейзер явно не обрадовался его голосу в трубке телефона.

— А, детектив Шнайдер, — сказал он. — Я все жду вашего откровенного выступления в прессе. А вы, похоже, все не торопитесь.

— Еще несколько человек пропало в горах! И думаю, это он виноват!

— Всякий волен думать, что он хочет, — осторожно ответил Фрейзер. — Снова будете просить, чтоб я публично подкрепил ваши предположения?

— Ну да! Оттягивать — преступно. С каждым днем это становится яснее и яснее.

— Я снова отвечу твердым «нет». Что, собственно, изменилось после нашего последнего разговора? У вас есть слепок следа. Вы про него по-прежнему помалкиваете. А про другие улики я не слышал. Их, похоже, и не существует. В прессе о звере — ни полслова. Так с какой же стати мне вдруг подставляться, если вы сами так и не посмели высунуться? Не уверены в своей правоте или боитесь за карьеру?

Не в интересах Мака было сообщать, что его служебная карьера, похоже, накрылась. Фрейзеру лучше не знать, что ему одному есть что терять в данной ситуации.

Фрейзер понял молчание Мака как согласие с критикой.

— Что, детектив, крыть нечем? Свою позицию я уже разъяснял. Будет у вас зверь, живой или мертвый, я с радостью изучу его, каталогизирую, выступлю перед научным миром. А до этого уж вы как-нибудь сами.

— На что вы мне после поимки зверя? — в сердцах сказал Мак. — Тогда найдется много охотников каталогизировать и диссертации писать!.. Ладно, извините за грубую прямоту. Подскажите хоть что-нибудь. С какого конца начинать поиски?

— Прямоту извиняю. А насчет поисков… Эти звери должны иметь очень устойчивые привычки. Постарайтесь угадать их и определить территорию, которую он считает своей. Но будете прочесывать лес — имейте при себе солидное оружие. Зверюшка, судя по всему, с норовом, и полицейской хлопушкой ее не остановишь.

— Вы разве не мечтаете о живой особи? — не без яда ввернул Мак.

— Мечтаю. Но я реалист. В одиночку зверя такой силы и такого темперамента сеточкой не поймаешь. Экспериментировать со снотворным — себе дороже. Средство одно — пуля такого калибра, что укладывает слона. Ладно, удачи, детектив Шнайдер.

Повесив трубку, Мак печально призадумался. Потом позвонил Сьюзи Чанг на работу.

— Привет, это Мак.

Судмедэкспертша заговорщицки понизила голос, чтобы коллеги не слышали.

— Мак, тут вокруг тебя такая свистопляска! Как тебя угораздило наступить на мозоль всем сразу?

— Ах, Сьюзи, долго объяснять…

— Лучше объясни — без этого я тебе не помощница.

— Объясню непременно, потому что твое содействие нужно мне как никогда.

— Ладно, верю тебе авансом. Что именно тебе нужно?

— Меня интересуют новые исчезновения в горах. Я должен быть в курсе любых сколько-нибудь необычных деталей. Копируй все подряд и шли мне.

— Заметано. Еще что-нибудь?

— Пока все. Будь осторожна. Чтоб не дали по зубам за сотрудничеством с врагом.

Сьюзи печально хихикнула.

— Ладно. Ты тоже напрасно не геройствуй.

— Договорились. Ты золото, Сьюзи. Обязан тебе по гроб.

Остаток утра Мак убирался в квартире. Эта механическая работа позволяла думать о чем-то постороннем. И в итоге его посетила идея куда более интересная, чем давешняя мысль припрячь Фрейзера. Он схватил одну из папок, прихваченных с работы, и углубился в изучение ее содержимого…

Секретарша в приемной «Седьмого канала» была вышколена беседовать вежливо с любым посетителем. Даже если он выглядел так, что она шарахнулась бы от него даже на многолюдной улице. Небритый малый лет тридцати, на голове колтун, джинсы драные совсем не по моде, футболка застирана до потери цвета, армейская куртка расползается по швам. Неужели нынче таких берут на работу посыльными?

— Чем могу служить? — спросила она.

— Мне бы к этой, которая Крис Уокер. К репортерше, значит. — Вышло как-то неубедительно, и он торопливо добавил: — Я тут знаю кой-чего про убийства, про которые она, значит, рассказывает. Не то что я убийцу знаю, как вот, значит, знакомого какого. А просто мысль имею, значит, который этих людей, значит, того — убивает. Она на неправильного говорит, а я, значит, правильного знаю.

Секретарша нахмурилась, искренне пытаясь продраться к смыслу услышанного.

Уаттс и сам чувствовал, что годы тюрьмы вкупе с любовью к марихуане сказались на доходчивости его речи. Свои понимают с полуслова, а с остальными — безнадега.

Правильно уловив в речи бомжеватого субъекта ключевое слово «знаю», секретарша сказала:

— Мисс Уокер еще не пришла. Передать ей что-нибудь?

Похоже, он рано приперся. Ну да, такие фифы вряд ли приходят на работу в девять утра.

— Вот непруха! — сказал Уаттс. — Ну, лады…

Он мучительно соображал, что бы такое-этакое сказать, чтоб подластиться к этой грудастой непущале. Ничего в голову не приходило, и он, хлюпнув носом, повторил:

— Ну, лады…

Он пошел было прочь, потом вернулся.

— А когда она будет-то — то есть, значит, Уокер эта?

Секретарша справилась со своим блокнотом.

— Скорее всего она будет после часу.

Уаттс кивнул и был таков.

Секретарша потянулась за бумагой — написать записку насчет этого диковинного визита, но тут же передумала. У Крис Уокер на студии сложилась весьма определенная репутация. Этой лучше не попадаться под ноги — затопчет. Поэтому ее внимание обращать на себя было страшно даже и доброй услугой!

Глава 51

В обгорелых руинах мастерской никого обнаружить не удалось. Хозяин бесследно пропал. И полиция, и пожарные пришли к выводу, что домик был разрушен до начала пожара. Дверь, которая открывалась внутрь, была не выбита, а вырвана наружу — с добрым куском стены. Эксперты не могли взять в толк, что приключилось с Рассом Тардифом и его мастерской. Массивный отрезной станок со столом лежал поверх одной из поваленных стен. Чтобы поднять его и отнести в сторону, понадобилось трое дюжих пожарных. И этот факт только усугубил всеобщую растерянность. Что тут, черт возьми, произошло?

Поскольку в средствах массовой информации шумели о серийном убийце, гуляющем в окрестных горах, инцидент было решено замять — в полицейском рапорте говорилось лишь о загадочном пожаре. Ни слова про то, что мастерская Расса Тардифа разворочена, а сам хозяин исчез бесследно и вряд ли найдется живым.

Ронни уехала на работу не попрощавшись. Тайлер надеялся, что она и на этот раз перекипит и успокоится. С утра он опасался новой тяжелой сцены и испытал облегчение, когда «лексус» жены скрылся за воротами.

Как обычно, ощущалась настоятельная необходимость еще до завтрака срочно «поправиться», и Тайлер открыл заветный ящик письменного стола, где всегда имелся запас виски. Рука легла на бутылку и замерла. Он вспомнил про свое обещание старику индейцу. За один вечер Бен стал для Тайлера родной душой и лучшим другом и даже чем-то вроде отца — родной отец Тайлера погиб в автокатастрофе много лет назад. Сейчас Тайлеру как никогда нужно было плечо, на которое можно опереться. Все в его жизни пошло наперекосяк. От карьеры отказался. Доброе имя потеряно. Брак разваливается, семья распадается… И Бен, словно по волшебству соткавшийся из ниоткуда, был дивным подарком судьбы.

Отличный повод — выпить за нового друга.

Тайлер отвинтил пробку, вдохнул аромат виски… и завинтил бутылку.

Обещание есть обещание. Даже если придется мобилизовать всю волю…

Бен сказал, что предстоящее требует ясной головы.

А что, собственно, предстоит? Ни один из них — ни Тайлер, ни Бен — не имел четкого плана. Ну найдем. И что тогда? Застрелить? Попробовать усыпить, несмотря на связанный с этим риск? Или набросить простыню и ударить чугунным утюгом? Кто вообще сказал, что они когда-нибудь найдут зверя? В здешних бескрайних лесах всю жизнь можно шарить и ничего не нашарить.

Рука снова потянулась к бутылке. Чего мучиться-то?

С другой стороны, у него достаточно денег, чтобы использовать самые современные технологии и нанять помощников. Можно стащить с чердака пылящиеся там датчики инфракрасного излучения, детекторы движения, приборы ночного видения… Теперь он знает, где конкретно искать, — участок не так уж велик, если сравнить с прежним размахом его поисков, когда он прочесывал штат за штатом! Нужны только воля, решимость и трезвая голова.

Тайлер сунул бутылку в ящик, а ящик задвинул.

Правда, у Бена совсем другой подход. По его мнению, искать зверя толпой и с применением всех современных технических прибамбасов означает спугнуть и потерять всякую надежду его найти. Бен собирался искать зверя с помощью духовной интуиции. На эмоциональном уровне Тайлер понимал и одобрял «внутренний глаз» Бена, но… мозг программиста-прагматика вставал на дыбы против этой мистики. Экстрасенсорное восприятие — занятная тема для дискуссий. Но верить в него серьезно?..

Предположим, Бен и впрямь обладает сверхъестественной силой. Как будет выглядеть поиск в этом случае? Станет пеленговать зверя, словно тот радиомаяк? Или своими мозговыми волнами подманит его? Тайлер мог только гадать. Хуже того, сам Бен был не в силах толком объяснить, как он собирается действовать. По его словам, будет просто внимательно слушать внутренний голос. Если бы в жизни все было так просто: прислушался к внутреннему голосу и — раз, раз, и в дамках!

Впрочем, особого выбора не имелось. Надо хоть временно отбросить скептицизм и на полном серьезе поверить, что Бен не пустозвон. Так или иначе, Орлиный Коготь произвел на Тайлера мощное впечатление — видно, что он не просто актер, играющий в индейца, а подлинный индеец, знакомый с традициями своего народа и верный им. Поверья коренного населения Америки издавна интересовали Тайлера. А теперь от реальности мистических индейских сил зависела, похоже, не только судьба Тайлера, но и его жизнь…

Глава 52

Бен пришел в десять утра и засел с Тайлером в его кабинете. Они развесили карты на стене и обсуждали детали поведения снежного человека, втыкая булавки в места похищения людей. Около часу в дверь постучала Грета — с вопросом, будут ли они обедать. Оба успели проголодаться, и Тайлер ответил, что они скоро спустятся в столовую.

— Итак, наш зверь перемещается на запад, — сказал он, когда Грета ушла.

— А по-моему, он окончательно осел, — возразил Бен. — Но территория, которую он считает своей, огромна. За ночь он способен отмахать двадцать миль. Поэтому такой разброс мест нападения на людей.

— А где он сейчас? — спросил Тайлер.

Бен нахмурился:

— Увы, не знаю. Пытался установить с ним мысленную связь — не получается.

Тайлер обвел пальцем предполагаемый район кровавых похождений снежного человека.

— Двадцать-двадцать пять миль в длину. И пятнадцать в ширину. То есть порядка трех-четырех сотен квадратных миль. Ничего себе участочек для поиска! С чего начнем?

— С плотного обеда, — усмехнулся Бен.

По пути в столовую они услышали звонок. Тайлер пошел открывать.

Гостя он узнал сразу и тут же помрачнел, хотя тот дружелюбно улыбался и протягивал руку.

— Добрый день, мистер Гринвуд! Мак Шнайдер. Возможно, вы меня помните…

— Где ж мне вас забыть! — сухо отозвался Тайлер, но протянутую руку все-таки пожал. — Чем могу служить? Опять с обыском?

Мак печально усмехнулся:

— Обыскивали вас по инициативе Карильо. Я был против.

Тайлер стоял в приоткрытой двери и явно не собирался приглашать детектива внутрь. В прошлый раз его гостеприимством грубо злоупотребили.

— Ну и чего вы от меня хотите? — спросил он.

— Я к вам с неофициальным визитом. Поделиться кой-какой любопытной информацией. А может, и у вас есть что-либо интересное для меня. В одиночку мне тяжело искать этого зверя. Не исключено, что вы мне как-то поможете…

Тайлер недоверчиво вскинул брови. Мак поспешил прибавить:

— Я знаю, вы долго занимаетесь этой темой и в курсе очень многого… Зверя-убийцу надо остановить. Совместными усилиями. Готовы сотрудничать?

Тайлер вздохнул и отступил от двери, жестом приглашая детектива внутрь. На лесть он не купился, но отчего бы и не побеседовать? А друг этот детектив или враг — в решении этого вопроса может помочь интуиция Бена.

— Мы садимся обедать, — сказал Тайлер. — Составите компанию?

— Да, спасибо.

В руках Мака был большой коричневый бумажный пакет.

— Что это у вас? — поинтересовался Тайлер.

— Приятный сюрприз для вас, — сказал Мак с лукавой улыбкой.

В столовой Мака самого ждал приятный сюрприз — знакомство с известным киноактером. За обедом говорили преимущественно о кино, и Бен был польщен тем, что Мак видел и помнил почти все его фильмы.

Вслед за этим трое мужчин перешли в кабинет хозяина дома.

— Бен тоже ищет зверя, — сказал Тайлер. — И мы решили объединить наши усилия. Так что вы появились вовремя.

Мак кивнул. Он был готов расширить союз двоих до триумвирата. Однако и Тайлера, и Бена воспринимал только помощниками — зверя должен поймать или убить лично он!

Тайлер повернулся к Бену:

— Мистер Шнайдер — один из двоих детективов, о посещении которых я вам рассказывал.

— Называйте меня просто Мак.

Бен был озадачен: Тайлер описывал детективов как агрессивных дебилов, а Мак производил впечатление приятного и умного человека.

Мак заметил удивление на лице Бена и поторопился добавить:

— В прошлый раз мы с партнером были не слишком вежливы. Прошу извинения.

Бен вдруг показал на него пальцем и воскликнул:

— Погодите, мне знаком ваш голос! Не вы ли давали интервью телевизионной блондинке?

Мак вздохнул:

— Угадали. Только никакого интервью я не давал. Она тайком записала несколько моих высказываний и слепила из отдельных фраз позорящую меня ерунду…

— Так что же у вас в пакете? — спросил Тайлер.

Мак вынул слепок гигантской ступни.

— Вот след парня, который убивает в горах, — сказал он.

Тайлер так и ахнул.

Бен отнесся к вещественному доказательству спокойнее.

— Да, узнаю, это его ножища. Вне сомнений.

Мак с любопытством стрельнул глазами в его сторону.

— На днях я видел в лесу его след, — пояснил Бен. — Правда, неполный и не такой четкий.

— Откуда у вас слепок? — спросил Тайлер.

— С места, где пропали адвокаты. У самой тропы была вмятина от пятки. Дальше в лесу — вот этот внятный отпечаток. Мы с Карильо одно время считали, что это ваши проделки. Впрочем, Карильо уверен в этом до сих пор…

— Потому он и с обыском являлся! — подхватил Тайлер. — Надеялся найти муляж.

— Ну да.

Мак понимал, что нужно преодолеть их недоверие к нему, и в кратчайший срок.

Тайлер показал на карту:

— До вашего прихода мы с Беном обсуждали образ жизни нашего зверя. Кочует ли он в определенном направлении? Или осел в каком-то месте и охотится в округе? От этого зависит, где и как нам начинать поиски.

Мак заключил, что они дома не усидят. Бен Кэмпбелл, даром что по профессии актер и человек немолодой, хорошо знает лес и полон решимости лично найти зверя. А Тайлер Гринвуд уже имеет опыт прочесывания больших территорий на предмет поиска снежного человека и тоже рвется в бой…

Новоиспеченный триумвират принялся горячо обсуждать имеющиеся возможности.

При этом Мака мучила мысль, что его собеседники — возможные конкуренты. А поймать снежного человека должен именно он — от этого зависит его дальнейшая карьера в полиции! Но подобные тайные мысли до добра не доведут. Бывалые игроки в покер учили Мака никогда не садиться за стол, если боишься потерять деньги: обязательно потеряешь. Поэтому надо было отбросить дурацкие мысли о конкуренции и всецело отдаться «игре».

— Мак, что ты думаешь об убитой пожилой чете? — спросил Тайлер. — Тоже снежный человек?

— А, Кринкели! Я читал полицейский рапорт. Старуху, похоже, выдернули из кровати через окно. Хотел бы я поглядеть на человека, который способен на подобный фокус! И про собак докладывали — испуганы до смерти. Следствие в тупике: улик достаточно, но никто не осмеливается сделать правильный вывод! — Мак взял со стола булавку и воткнул ее в карту. — А вот еще факт, — продолжал он. — Вот здесь примерно неделю назад, а то и больше, сгорела мастерская рядом с домом одного местного жителя. Места там глухие, самого пожара никто не видел. И пепелище обнаружили с большим опозданием. Хозяин участка бесследно исчез, а мастерская перед пожаром была разрушена. Скорее всего именно разрушение и стало причиной пожара. Но эти детали остались похоронены в полицейском рапорте — пресса узнала только о пожаре.

— Возможно, это снежный человек разломал мастерскую? — сказал Тайлер. — Короткое замыкание — и пожар!

— Возможно. Но полиция не уверена, был ли хозяин в мастерской, когда все произошло.

Бен вскочил и, словно в трансе, уставился в окно.

— Мастерская на берегу реки! — сказал он глухим странным голосом.

Мак удивленно повел бровями.

— Совершенно верно. Согласно рапорту, мастерская на берегу реки!

— Случилось недели две назад, — сказал Бен, глядя в окно, словно на экран телевизора. — Вижу хозяина. Мужчина лет тридцати. В мастерской. За отрезным станком. Идет дождь. Оо-Маа пришел и забрал его.

Тайлер и Мак зачарованно слушали.

— Да, все правильно, — удивился Мак. — Парню тридцать один год. Выключатель отрезного станка был в позиции «включено». Но эксперты быстро установили, что не станок был причиной пожара.

Бен задумчиво кивнул:

— Я видел это во сне. А теперь только вспоминаю. Я думал, это просто кошмар. Оказывается, я видел то, что происходило на самом деле…

— А другие… сны у вас были? — спросил впечатленный Мак.

— Нет, — признался Бен. — Но теперь я буду относиться к ним иначе. И непременно расскажу вам, если приснится что-нибудь в этом роде.

Тайлер вернулся к обсуждению того, с чего ему и Бену лучше начинать поиски. Мак послушал его и вежливо перебил.

— Вы, конечно, молодцы, — сказал он. — И я рад, что вы принимаете все дело так близко к сердцу. Но в одиночку вам не следует ничего предпринимать. Слишком рискованно!

Тайлер сразу насупился.

— Не обижайтесь, — продолжал Мак, — но этим должны заниматься профессионалы. Только группой и при наличии соответственной подготовки можно поймать подобного страшного зверя!

Эти слова возмутили и Бена, и Тайлера. Бен вернулся от окна, сел на софу и отвернулся, предоставляя Тайлеру возражать.

— «При наличии соответственной подготовки»! — передразнил тот детектива. — Разве есть специальная школа, где учат правильно ловить снежных людей? Почему вы считаете меня беспомощным любителем? Я многие месяцы искал зверя, организовывал экспедиции по горным лесам разных штатов. Меня странно называть желторотым новичком!

— Ну и чем закончились ваши суперэкспедиции? — запальчиво спросил Мак.

Тайлер сузил глаза.

— А, ясно, — сказал он. — Мы вам помогай, а вся слава доставайся полиции — так? Ваши коллеги искренне воображают, что мне больше нечего делать, кроме как бегать по лесам и оставлять фальшивые следы. И людей с подобным интеллектом вы называете профессионалами, а меня — любителем!

Мак замотал головой:

— Вы меня неправильно понимаете. Я только о вас забочусь — о вашей безопасности. Если вы сообщите мне все, что знаете, и будете неофициально помогать мне, я смогу переломить настроение коллег — возглавлю расследование и добьюсь нужного результата. Как детектив, я имею определенную свободу действий и имею возможность опираться на ресурсы окружного полицейского управления…

— У нас тоже есть и свобода, и ресурсы, — сухо отрезал Тайлер. — Уж если на то пошло, в финансовом отношении я буду помощнее шерифа. И мне не нужно отчитываться за каждый потраченный доллар. Могу и помощников нанять, и технику обеспечить, и экспертов привлечь… Миленький у вас план: хотите, чтоб мы дома сидели и вам подсказки давали, а вы будете геройствовать по лесам!

Видя, что Тайлера не переубедить, Мак решил воззвать к здравому смыслу Бена:

— При всем моем уважении к вам, я не представляю вас бродящим днями и неделями по Каскадным горам в поисках снежного человека! Это безумная затея! Бен, вам ведь под восемьдесят и вы актер, а не лесной следопыт. А что касается вас, Тайлер, — деньги не все могут. Без поддержки властей тут не обойтись.

Подобным образом они спорили еще битый час.

Тайлер был в отчаянии. Было очевидно, что Мак не уступит. Он хочет все сделать сам. Но это тупик. Таким образом он их помощи не добьется. Сам факт неофициального прихода детектива означал, что управление полиции не на его стороне. По его мнению — пока что. Но на чем основан его оптимизм? Или он что-то недоговаривает? Скрывает нечто, известное только ему?

С другой стороны, и Тайлеру, и Бену Мак мог пригодиться — при всем его лукавом эгоизме. Во-первых, как-никак полицейский. Во-вторых, у него слепок следа. Ну и самое важное — он верит в существование снежного человека. От такого союзника грех отказываться…

Тем не менее Тайлер к роли марионетки не привык и привыкать не собирался. Он сам по себе и ни от кого зависеть не будет. Ни от Макдональда Шнайдера, ни от прессы, ни от общественного мнения, ни даже от жены, если уж на то пошло! Задумал — выполнит. И никто его не остановит!

Тайлер поднялся и протянул руку Маку:

— Что ж, удачи вам — и всего доброго.

Мак был разочарован. Тайлер поддался эмоциям и глупо уперся. Соратниками стать не удалось. Стало быть, соперники?

По дороге домой Мак досадовал на себя — провалил переговоры! Не хватило тонкости в подходе. Сказались усталость и раздражение последних дней. Ситуация не располагала к терпению и компромиссам. У него так мало шансов восстановить свое доброе имя в полиции! Вся надежда на то, что чертов зверь действительно существует. И поймать его обязан Макдональд Шнайдер лично!

Глава 53

В последние два дня Крис была предельно занята.

Теперь другие журналисты выстраивались в очередь, чтобы взять интервью у нее — как у главного источника сведений о серийном убийце, существование которого замалчивает полиция.

Ее автоответчик накопил несколько одинаковых звонков какого-то малограмотного парня, который утверждал, что у него важная информация насчет серийного убийцы. Своего телефонного номера он не называл. Заинтригованная Крис наконец сообразила спросить секретаршу в приемной телестудии, не являлся ли этот тип лично. Оказалось — да, приходил. Похож на бродягу или наркомана. Крис была разочарована — похоже, просто очередной придурок ищет повода с ней познакомиться.

Мало-помалу она снова начинала нервничать: пока что она в победителях, ее носят на руках и в хорошем смысле рвут на части. Но забойной истории по-прежнему не хватало фактов — найденных мертвых тел и существенных улик. Если эта неопределенность продлится, Крис начнут рвать на части уже в дурном смысле.

Но судьба уже приготовила ей новый роскошный подарок. В горах нашелся пусть и не труп, но кусок окровавленной ткани. Первое вещественное доказательство ее правоты.

Тайлер позвонил Бену в отель.

— Смотрели последние известия? — возбужденно спросил он.

— Нет. Я задремал.

— Жена пропавшего велосипедиста организовала бойскаутов на поиски каких-либо дополнительных следов. И один мальчишка нашел окровавленный кусок гортекса.

— А что такое гортекс?

— Суперсовременная ткань, из которой не сшивают, а склеивают водонепроницаемый костюм профессиональных велогонщиков.

— Как же могла сохраниться кровь, если ткань водонепроницаемая? — удивился Бен.

— А материал так хитро устроен, что пропускает пот наружу. Соответственно и кровь имела возможность пройти по порам ткани. А нынешним специалистам достаточно капли. Группа крови совпадает с группой крови пропавшего велосипедиста.

— Отметьте место на нашей карте, — попросил Бен. — Кстати, я забыл вас спросить насчет оружия. С чем пойдем в горы?

— С прежних поисков сохранилась винтовка-транквилизатор.

Бен скептически хмыкнул:

— А что-нибудь посерьезней?

— Да, — не без гордости отозвался Тайлер. — Есть одна очень серьезная винтовка. «Холланд и Холланд». Слона укладывает.

— Замечательно.

— А какую камеру взять? — спросил Тайлер. — Маленькая делает фото и короткие видео. А большая дает профессиональное качество и…

— Берите ту, что можно сунуть в карман, — перебил его Бен. — Конечно, издалека его можно поснимать. Но если окажется футах в пятидесяти от нас — снимать надо выстрелом. Завтра поедем в горы.

Он привалился спиной к двухсотлетнему кедру и закрыл глаза, чтобы поспать. Он устал. Да и есть хотелось. Мясо старых двуножек оказалось сухим и противным. И давно закончилось. Ну ничего, он отоспится, а потом спустится с горы и найдет что-нибудь вкусненькое.

Не так давно он обнаружил, что двуножки держат пищу и вне своих деревянных пещер. У их еды был необычный вкус — что-то ему нравилось, что-то нет. Но разнообразие было ему по душе. Иногда пища находилась в местах, которые начинали кричать, когда он их открывал. Тогда двуножки выбегали из своих пещер, а он быстро прятался. Один раз он чуть не попался на глаза одному самцу-двуножке. И снова он удивлялся странности этих существ — настолько глупы, что держат пищу за пределами своего жилья!

Глава 54

На рассвете мрачные тучи собрались у горизонта. Солнце поднималось, а температура падала. На ближайшие дни предсказывали бурю — возможно, даже с грозой, редкой для здешнего декабря. Спорили лишь о том, когда именно она разразится — через три-четыре дня или позже, в самый канун Рождества.

Тайлер и Бен бродили по горам четвертый день без какого-либо успеха. Сегодня они вернулись на уже исхоженное место — в район, где пропал горный велосипедист.

После двух часов карабканья по крутым склонам восьмидесятилетний Бен выдохся, и они присели отдохнуть на поваленное дерево.

— Это его территория — и никаких следов, — с горестным вздохом сказал Тайлер. — Как это возможно?

— Умеет скрывать, — ответил Бен на его полуриторический вопрос. — Дедушка рассказывал, что Оо-Маа сызмала учат своих детей скрывать следы. Взрослые особи делают это машинально, по давней привычке. Многие лесные обитатели инстинктивно скрывают следы своей жизнедеятельности и перемещения. Но только Оо-Маа делают это сознательно и последовательно. Места ночевки, следы, помет — все прячется или прикрывается. Ничто не должно попадаться на глаза врагов или потенциальных жертв. Умные бестии!

— Но зачем в таком случае деревья ломать?

— Это совсем другое, — объяснил Бен. — Это для своих. Мы огораживаем свой дом забором, они свою территорию — сломанными деревьями. «Частная собственность! Бойтесь не собаки, а хозяина!»

Тайлер рассмеялся.

— Стало быть, — сказал он, — принцип простой: на своей территории прячь все свои следы. Но не прячь, что это твоя территория.

Бен, покряхтывая, встал с поваленного дерева:

— Ну что, двинули дальше?

За окном ее офиса был тот же мрак, что и в ее душе. Краски как-то незаметно ушли из жизни Ронни. Жизнь превратилась в однообразный серый кошмар, а серый — это, в сущности, только более гуманный оттенок черного… Муж бросил работу и слоняется по горам со своим новым другом-приятелем.

Накануне она заглянула в пустой кабинет мужа и увидела забытый на диване футляр с абсурдно дорогой винтовкой «Холланд и Холланд» — очевидно, муж перед индейцем хвастался. Это значит: в довершение всего Тайлер нарушил и запрет на хранение оружия в доме. Однако в этом случае она не стала сердиться — раз уж он таскается по горам, то пусть хоть не с пустыми руками: там и гризли, и пумы… Ронни невесело улыбнулась: всем наши горы богаты, даже серийными убийцами! Только снежного человека тут как не было, так и нет…

Отец Ронни был охотником, и она умела обращаться с винтовкой. Правда, в последний раз стреляла двенадцатилетней девочкой.

Как же строить дальше отношения с мужем, который, похоже, окончательно сорвался с тормозов?

Изгнание из общей спальни и угрозу временно расстаться она использовала как средство испугать Тайлера и заставить его одуматься. Ну а если не одумается? Неужели действительно разводиться? Тайлера она любит. Замечательный человек, прекрасный муж и заботливый отец. Просто сейчас он болен. Можно смело сказать, что у него тяжелое психическое заболевание.

Нужно не иметь сердца, чтоб развестись с любимым человеком только потому, что он заболел!

Тут Ронни сделала серьезное уточнение: с больным любимым человеком грех развестись, если он не отказывается от помощи и лечения. А Тайлер болен и отвергает любую помощь.

Мысли сделали круг, и она уперлась в тот же вопрос: расстаться или терпеть дальше? Если терпеть, то в надежде на что?

Говорят, истинная любовь должна все преодолеть и счастливый брак наполовину состоит из терпимости и терпения.

Может, Тайлеру сейчас именно это и нужно — чтобы жена поддерживала его, несмотря ни на что?

Тайлер упрям, но и она упряма.

В один прекрасный день что-нибудь встряхнет его по-настоящему — и он придет в себя раз и навсегда. Дай Бог, чтобы этой полезной встряской не оказалась какая-нибудь совсем уж жуткая катастрофа…

«Не сдавайся, Ронни, рано или поздно ты отобьешь его у сил тьмы!»

Ронни тяжело вздохнула. Словно гора давит на плечи. И будущее представляется таким шатким…

Выходя из гаража, Тайлер и Бен увидели во дворе только что подъехавший «крайслер-себринг». Из него вышла фигуристая женщина средних лет. Что-то в ее самоуверенной манере сразу выдавало профессию. Бен припустил к дому, а Тайлер был вынужден остановиться.

— Добрый день. Вы Тайлер Гринвуд? Извините за вторжение. Джуди Элдер из «Слухов». Не могли бы вы сказать несколько слов для нас?

Она протянула Тайлеру руку, но тот нарочито не заметил ее. «Слухи» он ненавидел. Этот поганенький журнальчик в свое время распинал его с особым смаком!

— Извините, без комментариев, — сухо сказал он и пошел к дому.

— А что тут делает Орлиный Коготь? — гнула свое репортерша. — Он тоже вовлечен в ситуацию?

Тайлер молча широкими шагами шел к дому. Репортерша нахально семенила за ним и сыпала вопросами:

— Вы знали кого-нибудь из жертв лично? Вы действительно ищете снежного человека или это только дымовой заслон? Вы знаете серийного убийцу? Или сами замешаны в деле? Полиция явно уверена, что замешаны. Что нашли при обыске вашего дома?

Тайлер резко остановился.

— Откуда вам известно, что у меня были с обыском?

— Из полицейского досье. У нас есть все материалы дела. Получили из конфиденциального источника.

Тайлер помрачнел.

— Врете вы все!

Довольная тем, что наконец-то зацепила его, репортерша протянула папку:

— Взгляните сами.

Тайлер схватил пухлую папку. Пока он листал ее, репортерша тараторила:

— Мы в курсе, что вас арестовали во дворе дома, где был перевернут автомобиль. Есть тут полный рапорт о сгоревшей мастерской — оказывается, ее владелец, техник компании «Боинг», исчез и считается убитым. И мы знаем все подробности о загадочной пропаже пожилой четы. Тут почти однозначно убийство!..

Наскоро просмотренное досье привело Тайлера в ужас. С возмущением и отвращением он сунул папку репортерше и взялся за ручку входной двери.

— Это копии, а выжимки уже опубликованы, — сказала репортерша. — Можете оставить папку себе — почитаете на досуге. Вижу по вашему лицу — заинтересовались. Ну так что тут делает Орлиный Коготь?

Тайлер вошел в дом, захлопнул за собой дверь и кинулся звонить шерифу.

Дозвониться удалось только до его заместителя. Не очень стесняясь в выражениях, Тайлер высказал все, что он думал о местной полиции. «Подозревайте меня сколько хотите, но материалы предварительного следствия в руках журналистов — это не лезет ни в какие ворота! Это служебное преступление, и мои адвокаты ваши кишки на кулак намотают!»

Немного выпустив пар, он выглянул в окно. «Себринг» по-прежнему стоял во дворе. Репортерша кому-то звонила. Где появился один стервятник, там жди и других. Хорошенькое Рождество они ему устроят с подачи некомпетентной полицейской сволочи!

Заместителю шерифа Тому Райсу очень не хотелось беспокоить шефа — тот был в Сиэтле на ленче с тамошней политической элитой. Но дело не терпело отлагательства, и он позвонил на сотовый Рика Баркли.

— Опять утечка информации из управления, — доложил Райс. — Помните Гринвуда, особняк которого обыскивал Карильо? Только что этот Гринвуд звонил мне. Рвет и мечет. Таблоид «Слухи» опубликовал материалы следствия, согласно которым Гринвуд — главный подозреваемый. Судя по всему, у этих ребят наше досье почти целиком! Гринвуд обещает нас засудить.

Шериф Рик Баркли извинился перед сотрапезниками, встал из-за стола и отошел к стене. Там он почти шепотом сказал в трубку:

— Сам-то ты видел публикацию?

— Нет еще. Но Гринвуд явно не блефует.

Баркли понизил голос еще больше.

— От кого у них, черт возьми, документы? Насчет гипсового следа они тоже в курсе?

— Точно не знаю. Вообще-то в досье согласно вашему приказу про него ни слова. Если Мак лично не выболтал…

Баркли по старой памяти ценил Мака и даже теперь пытался относиться к нему объективно.

— Ну, не будем ждать худшего от Мака. Хотя с репортершей он, конечно, свалял дурака… Губернатор, кстати, уже намекнул мне, что в народе нехорошее волнение по поводу дел в горах — и эскалация паники ему ни к чему. Так что пусть Карильо побыстрее выберет себе кого-нибудь на подмогу вместо Шнайдера. Расследование надо поторапливать. Или мы найдем психопата до того, как он убьет еще кого-нибудь, или подвалит команда зазнаек из ФБР и с позором ототрет нас от следствия. А иуду из нашего управления извольте найти и взять за жабры — чтоб другим неповадно было!

Ни в тот момент, ни позже никому и в голову не пришло, что виновником утечки был тишайший Билл Александер.

Совесть его вконец заела. Пока он трусливо молчит, зверь подкарауливает в горах новых жертв.

Чувствуя, что открыто пойти против начальства у него кишка тонка, Александер все-таки совершил маленькое тайное геройство…

Глава 55

Мечта Тайлера о спокойном Рождестве развеялась в считанные часы. Во дворе его особняка стояли уже четыре автомобиля с журналистами и фотографами. А теперь по подъездной дороге катил фургон кабельного телевидения. Всех интересовал человек, которого снохомишское управление полиции подозревало в серийных убийствах. А то, что в друзьях-приятелях подозрительно-загадочного Гринвуда ходит знаменитый актер-индеец, взвинтило интерес прессы и вовсе до небес. Тайлер велел Грете никого внутрь не пускать и всем говорить, что мистер Гринвуд «отказывается давать какие-либо комментарии».

— От себя не добавляй ничего, — приказал он. — Любое слово бессовестно переврут.

Бен с отвращением смотрел на растущую толпу журналистов.

— Тайлер прав, — сказал он Грете. — Репортеры как собаки. Чуть зазеваешься — разорвут на куски!

Шведка в страхе убежала на кухню.

— Будем и дальше прятаться? — спросил Тайлер Бена. — Или, может, устроим пресс-конференцию? Так сказать, сразу быка за рога…

Бен скептически покачал головой. Тайлер развивал свою внезапную идею дальше:

— Обещать им пресс-конференцию — единственный способ выкурить журналистов отсюда. Выиграем немного времени. Потом открыто расскажем о своих планах. Позвоню детективу — может, уломаю его одолжить нам слепок следа для пресс-конференции. На журналистов такой вещдок должен произвести впечатление!

Бен продолжал качать головой.

— На детектива ты зря надеешься, — сказал он. — Похоже, он решил с нами не связываться и вести расследование в одиночку. А на журналистов может произвести впечатление только одно — находка хоть одного трупа. Если мы до этого заговорим о снежном человеке, нас затопчут. Уж лучше пока совсем помалкивать. Пусть высасывают из пальца все, что угодно, — будем терпеть. — Бен отечески потрепал Тайлера по плечу и продолжил: — Тебе хуже моего — у тебя большая семья… И еще неизвестно, как эти псы разыграют твою дружбу со мной, стариком индейцем, который ни с того ни с сего сбежал со съемочной площадки!

Тайлер печально улыбнулся. Фотографы толпились на лужайке, и приходилось держаться подальше от окон, чтобы не попасть в кадр.

— Ладно, как-нибудь справлюсь, — вздохнул Тайлер.

Бен заглянул ему в глаза:

— Ты-то справишься. Но каково будет твоей жене оказаться объектом насмешек? Да и детей одноклассники задразнят.

Бен, конечно, прав. Но Тайлер верил в победу. Успешный результат поисков всем заткнет рот.

Глава 56

У Ронни резко подскочило давление, когда на подъезде к дому она увидела дюжину чужих автомобилей и в их числе два телефургона.

От машины к двери ей пришлось пробиваться через толпу репортеров и фотографов, с деланной улыбкой отмахиваясь от их вопросов.

Сбросив пальто, Ронни кинулась в кабинет мужа.

Коротко поздоровавшись с Беном, она вызвала Тайлера на разговор в холл. Настроение Ронни еще не достигло градуса ярости, но муж по опыту знал, что ее искусно сдерживаемый гнев может в любой момент перерасти в форменную истерику.

— Выйди и разгони эту публику! — потребовала она. — В противном случае я вызову полицию.

Тайлер надеялся, что репортеры со временем устанут и уберутся по собственной воле. Но ультиматум Ронни подстегивал на решительные действия.

— Ладно, сейчас вышвырну их вон, — пообещал он.

Наблюдая из окна за тем, как Тайлер на высоких тонах разбирается с прессой, Бен ворчал себе под нос:

— Представляю себе завтрашние заголовки: «ПРЕСТАРЕЛЫЙ КИНОИНДЕЕЦ ПРИБЫЛ СПРОСИТЬ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА, СТОИТ ЛИ ЕМУ ПРОДОЛЖАТЬ СНИМАТЬСЯ»!

Позже, когда Бен уехал, Тайлер поднялся в спальню. Ронни читала в постели и отложила книгу.

— Послушай, а может, уедем отсюда? — предложила она. — И на новом месте начнем жизнь сначала!

Пораженный ее предложением, Тайлер молчком юркнул в гардеробную. Сбрасывая туфли, сорочку и брюки, он размышлял над ответом. И вышел с решительным «нет».

— Ты поднимала фирму, вложила в нее бездну труда, — пояснил он. — Поэтому все бросить для тебя не вариант.

Ронни обиженно фыркнула:

— Что верно, то верно. Но семья для меня важнее. В ее сохранение я готова вложить не меньшую бездну труда.

Тайлер сел на край постели и взял жену за руку:

— Для меня ты и дети — самое ценное в жизни.

— Докажи, — сказала Ронни. — Покончи со своими дурацкими поисками. Скажи «проехали» и стань прежним нормальным человеком. Если тебе поможет, давай продадим дом, пусть и за полцены. Только бы прочь от чертовых гор, которые не дают тебе покоя! В принципе нам не нужно беспокоиться о деньгах. Мы обеспечены на всю оставшуюся жизнь. — Ронни ласково провела рукой по его щеке. В ее глазах были любовь, боль и надежда. — Мы справимся, родной мой, — нежно сказала она. — Мы с тобой сильные. Скажи только слово — и можешь рассчитывать на мою безусловную помощь и поддержку!

Соблазн был велик. Ронни и дети — что еще ему нужно? Да, что еще? Без Ронни и детей — немыслимо. Но точно так же немыслимо отказаться от своего заветного…

Тайлер поцеловал жену в губы и поднялся.

— Это большое и трудное решение, — с трудом произнес он. — Я подумаю над твоим предложением.

Ронни побледнела. Опять он увиливает от ответа.

— Да, подумай, — почти сухо сказала она. — Только помни, что время для размышлений у тебя считай что вышло.

Словно убитый этими словами, Тайлер пошел принимать душ.

Глава 57

В лесу за участком ротвейлеры заслышали что-то неуловимое человеческим ухом и надсаживались от лая.

Их хозяин, пятидесятипятилетний преуспевающий художник Карлин Эриэл, рисовал в студии, которая находилась в сотне футов от его особняка. Собак он любил, но порой они раздражали его припадками бессмысленного лая.

На ротвейлеров, сбившихся в углу у забора, вдруг упала огромная тень.

Инстинктивно они вжались в землю: очевидно, страх перед тенью сидит в них с тех доисторических времен, когда на их далеких предков охотились хищные исполины.

В следующее мгновение собаки увидели самого владельца тени и мгновенно умолкли. Через окно студии они видели хозяина, но инстинкт самосохранения подсказывал, что на этот раз не стоит и пытаться его защитить.

Карлин удивился, что собаки так дружно замолчали. Он машинально покосился в темноту за окном. Странно как-то… Художник отложил кисть и пошел к двери. В этот момент зазвонил внутренний телефон. Жена интересовалась, долго ли он еще будет работать.

— Полчаса, от силы час, — сказал он. — Меня не жди — ложись спать, если хочешь.

— Хорошо. А что с собаками? Лаяли как сумасшедшие.

— Просто любят глотки драть. Но я проверю на всякий случай. Спокойной ночи, дорогая.

Карлин Эриэл повесил трубку и пошел к толстой резной двери из красного дерева. В момент, когда он коснулся ручки, появилось острое предчувствие чего-то нехорошего. Не поверив инстинкту, Карлин распахнул дверь… и его сердце от ужаса разорвалось — в буквальном смысле слова.

По дороге обратно в горы, с двуножкой под мышкой, он размышлял о собаках. Он уже давно понял, что двуножки держат собак для защиты: те должны предупреждать об опасности. Однако он уже дважды имел возможность видеть, как собаки подводят хозяев. Оно и понятно: всякому зверю своя шкура всего дороже!

Поднявшись повыше, он остановился для трапезы. Двуножку из большой-пребольшой каменной пещеры даже не пришлось убивать — увидел его и упал замертво. Такого еще никогда не случалось.

За едой он вспоминал другой небывалый случай: когда он переходил реку, над ним вдруг появился старый двуножка. Он удивленно поднял голову, но вверху никого не было. Был только внутренний голос двуножки, прилетевший откуда-то очень издалека.

Он знал, что после того случая старый двуножка ищет его — снова и снова посылая на поиски свой мозговой голос. Слыша этот ищущий голос, он никогда не отзывался — внутренне прикидывался мертвым. Обычно у двуножек хилые, неспособные далеко путешествовать мозговые голоса, а у этого — могучий и перемогающий пространство. Этого старого двуножки он боялся и любой встречи с ним инстинктивно избегал.

Оператор службы экстренной помощи добрых десять минут препирался с женщиной, которая звонила из дальнего глухого северо-восточного угла округа Снохомиш и просила вызвать патруль для поисков только что пропавшего мужа. Оператор пытался образумить ее: муж наверняка вышел из студии прогуляться перед сном. «Не волнуйтесь, он скоро вернется».

В конце концов эмоции женщины победили. Оператор сдался, но выставил условие: если муж объявится, женщина тут же перезвонит, чтобы зря не гонять полицейскую машину в такую даль.

Джойс Эриэл зачиталась до полуночи и только тогда хватилась мужа. Любителем ночных прогулок он никогда не был. Обыскав дом, двор и студию и вспомнив безудержный лай собак, она тут же бросилась звонить в полицию.

Патрульная машина появилась только через два часа — Джойс успела известись от тревоги и страха. Полицейские покрутились во дворе и осмотрели открытую настежь дверь студии. Ничего особенного не обнаружив, они сказали несколько успокоительных слов и уехали.

Оба полицейских были уверены, что тут какое-то временное недоразумение. Паниковать нет никакой причины. Будь это пресловутый серийный убийца, собаки бы не молчали.

* * *

Карильо отнесся к исчезновению Карлина Эриэла совсем иначе. Уже в девять утра он был на месте происшествия — в сопровождении следственной бригады. Осматривали и фотографировали каждый дюйм, искали отпечатки пальцев и любые другие следы. Речь могла идти об очередном убийстве.

В последние дни Баркли и Райс поставили управление на уши — чуть ли не все занимались пропажами в горах. Карильо с легкостью получил «добро» на круглосуточное наблюдение за Тайлером Гринвудом. Выяснили, что тот целые дни слоняется по горам в компании какого-то долговязого старого индейца. Когда в долговязом индейце признали киношного Орлиного Когтя, Карильо был не на шутку озадачен. Этого актера он знал и любил. Странно, что голливудская знаменитость на дружеской ноге с таким странным типом, как Тайлер Гринвуд. Карильо про себя давно решил, что за всеми пропажами стоит Гринвуд: он проплачивает убийства, а сам оставляет рядом с местами преступлений фальшивые следы снежного человека. Смущало только одно: нашли лишь четыре следа возле двух мест преступлений. Почему следов так мало и только один из них оказался четким, годным для слепка? Почему фальшивые следы оставлены не на виду? И почему только возле двух мест преступлений? Тут с логикой было что-то не то.

Однако нутро подсказывало Карильо, что подобные неувязки не меняют существа дела. Преступник — Гринвуд. Достаточно хорошенько прижать этого сумасшедшего, и он сам объяснит, что помешало ему оставлять четкие следы на каждом из мест преступлений.

Глава 58

Высоко в горах чуть позже полудня Тайлер и Бен съехали с шоссе в лес, вышли из «сабербана» и направились к багажнику за рюкзаком и усыпляющей винтовкой.

— Ты когда-нибудь стрелял из этой штуки? — недоверчиво спросил Бен.

— Нет. Но меня заверили, что снотворное мощное, слона уложит.

За их спинами вдруг раздался мужской голос:

— А я никогда не стрелял из этой штуки, но уверен — даже слону она не покажется хлопушкой.

Это был Мак Шнайдер. Он бесшумно припарковался неподалеку от них и теперь стоял рядом, демонстративно взвешивая в руке недавно купленный тяжеленный «дезерт-игл». В магазине только семь патронов. Зато пятидесятый калибр!

Бен нисколько не удивился появлению Мака.

— Я видел этот пистолет в каком-то фильме, — сказал он. — Солидная вещь!

Тайлер смотрел на Мака исподлобья, настороженно-враждебно. Мак спокойно выдержал его взгляд.

— Как вы нас нашли? — почти грубо спросил Тайлер.

— На то я и детектив, — усмехнулся Мак. — Ехал за вами от самого дома. Кстати, вы не заметили и второй хвост — за вами ехали снохомишские детективы. Несколько миль назад вдруг отстали и развернулись на сто восемьдесят градусов — очевидно, вызвали на более важное дело. Надеюсь, в лесу вы будете внимательнее, чем на шоссе! В противном случае мы не успеем опомниться, как зверюга на нас насядет!

— На нас? — ощетинился Тайлер.

Бен был настроен добродушнее.

— Трое против такого одного лучше, чем двое, — сказал он примирительно. — К тому же у детектива Шнайдера такая лихая пушка!

Мак протянул Тайлеру руку:

— Забудем прошлые недоразумения.

Тайлер заглянул детективу в глаза. Играет или действительно на их стороне?

— Стало быть, вы хотите искать зверя вместе с нами? Готовы сотрудничать? Без дураков?

Мак кивнул:

— Да. Без дураков.

— Ладно, третий нам не помешает. Добро пожаловать в компанию одержимых.

Тайлер и Мак обменялись рукопожатием.

— Ну, тогда вперед, — скомандовал Тайлер. — Из-под земли достанем мохнатого сукина сына!

В течение следующего часа они поднимались вверх по тропе. Тайлер и Мак шагали споро. Бен пытался угнаться за ними, потом стал отставать. В конце концов сердце у него так заколотилось, что он присел отдохнуть на поваленный ствол.

— Вам плохо? — озабоченно спросил Мак.

Бен уже немного отдышался и храбро ответил:

— Пустяки. Дайте мне пять минут — и буду как новенький.

Но от ходьбы он не раскраснелся, а побледнел, и Тайлера это всерьез обеспокоило.

— Лучше вернемся, — сказал он.

— Ну вот еще! — возразил Бен. — Я же говорю — дайте мне чуток прийти в себя, и я вас, молодежь, запросто сделаю!

Но Мак поддержал Тайлера:

— На сегодня хватит. Продолжим завтра. Или после Рождества. — Разворачивая карту, он добавил: — К тому же вы, как я понимаю, не вполне уверены, где именно искать.

Бена тянуло прилечь. Про себя проклинал шестьдесят лет с табаком. Здоровье за пару недель не поправишь. Если верить докторам, сердце в норме. Но семьдесят девять есть семьдесят девять!

— Ладно, по домам так по домам, — вынужденно согласился Бен.

Позвонила Бренда из приемной и доложила, что явился тип с важной информацией о горных инцидентах.

Крис покосилась на часы. Девятнадцать десять.

— Тот, что уже «сто раз» приходил? — спросила она.

— Да. Уже достал. И звонит, и ходит.

— Ладно, сейчас спущусь.

Чем черт не шутит — может, парню действительно есть что сказать.

Но в приемной ее ждало разочарование. Небритый, неопрятно одетый малый. С массой татуировок на руках. Татуировки Крис ненавидела люто. Тем не менее профессионально улыбнулась и протянула руку:

— Мистер Уаттс? Приятно познакомиться.

Увидев Крис Уокер так близко — в жизни она даже круче, чем в телике! — Уаттс совсем потерялся.

— Ага, я… того… значит, хотел… то есть… в общем… — забормотал он.

Крис жестом пригласила его в пустой конференц-зал за стеклянной стеной.

— Давайте побеседуем вон там.

Едва они сели, она спросила:

— Стало быть, вам что-то известно о том, кто убивает в горах?

— Я… ну, как бы… того… короче, да, я знаю убийцу.

Крис выжидательно откинулась на спинку кресла. Уаттс ожидал большего энтузиазма. Он и без того не блистал красноречием и светскостью, а в присутствии телевизионной раскрасавицы и вовсе заробел. Он привык все больше к неухоженным проституткам, наркоманкам и алкоголичкам, а тут, гляди, какая вылизанная и пышущая здоровьем дамочка! Аж прямо не верится, что такие бывают!

Словом, вывалить заветную правду про гигантскую обезьяну оказалось даже сложнее, чем думалось.

Ему стоило немалого труда прийти не пьяным и не обкуренным. Теперь Уаттс жалел, что не хватил для мужества!

Посопев и попотев десяток мучительных секунд, он брякнул без всякой подготовки:

— Убийца — снежный человек!

Крис и бровью не повела. Уаттс истолковал ее молчание правильно — как приглашение продолжать.

— Ну, короче, я был тут на днях в горах… ну, кое с кем… и, значит, вдруг из леса, короче, большущий такой, черный — и к нам. Обоих моих дружбанов, значит, того… уволок… совсем. Я думаю, это он балует в горах. На моих глазах, короче, значит, убил… да, обоих… а мне, вот, повезло уйти — запрыгнул в машину и по газам…

Крис с каменным лицом лениво щурилась на собеседника.

Уаттс в отчаянии шмыгнул носом. Вот блин! Всю жизнь сказки плел. А тут в кои-то веки правду говоришь — и рискуешь, что тебе в рожу плюнут!

Поскольку Уаттс беспомощно молчал, Крис наконец взяла инициативу на себя:

— Стало быть, ты знаменитого Большеступого видел?

— Ага! Сдохнуть, если вру! Он самый! Десять футов в вышину. Не, хороших двенадцать! Видал я гризли. Так этот крупнее будет. Гризли против него болонка!

Казалось, Крис ловит каждое его слово.

— Ну а про его ножищи правду говорят? — спросила она серьезнейшим тоном. — Большие, да?

Уаттс задумался. Вообще-то ноги зверя ему был недосуг разглядывать. Однако чтобы не ударить лицом в грязь, он сказал солидным тоном:

— Угу, ступни, я вам скажу, вот такенные! — Он развел руки шире плеч.

— Ух ты! — восхитилась репортерша. — Всем ногам ноги! Потрясающая история! — сказала она. — Ты тут сиди, а я сбегаю за блокнотом и заодно предупрежу народ насчет снежного человека в горах. Чтоб он больше никого не укокошил. Тебе не трудно подождать меня пару минут?

— Чего б не подождать — подожду! — сказал Уаттс, довольный произведенным впечатлением. Правильная дамочка — сразу врубилась, с какой бомбищей он приканал! А он-то боялся — не поверит, оборжется.

Когда Крис вышла, Уаттс до того расслабился, что зашарил по карманам в поисках бычка — курнуть по-быстрому травки. Для пущего мужества.

Крис подошла к телефону на приемной стойке, напрягла память и набрала домашний номер Мака Шнайдера. Попала на автоответчик.

— Очень смешно, — сказала она в трубку. — Обхохочешься. Но твой планчик поквитаться со мной не сработал, приятель. Будь уверен, я и тебя, и твоего поганого дружка с кашей съем. Еще услышишь обо мне, придурок!

Она аккуратно положила трубку, повернулась к Бренде и деловито-спокойно приказала:

— Звони в полицию. Срочно. Этот тип угрожает меня убить. Проследи, чтоб он не улизнул до приезда полицейских.

Бренда вытаращила глаза и набрала 911. Крис делала вид, что ищет в ящике стола блокнот.

Уаттс с глупой ухмылкой ел ее глазами через стеклянную стену.

Пару раз Крис намеренно стреляла глазами в его сторону и весело улыбалась: «Потерпи еще чуток — сейчас вернусь!»

— Так, значит, поняли меня — не дайте ему уйти! — повторила она Бренде и, открыв электронной карточкой дверь в служебный коридор, пошла к лифту.

Было приятно сознавать, с какой легкостью она расколола замысел Мака Шнайдера.

Уаттс, вполне уголовная рожа, мало похож на его друга — возможно, именно потому и выбран для подлого розыгрыша. Как детектив Мак много общается со всякой швалью — видать, этот Уаттс ему чем-то крепко обязан.

Так или иначе, татуированный идиот подставился по-глупому — звонил и приходил в студию столько раз, что не составит труда выставить его маньяком. Да, этот маньяк преследовал ее и делал грязные сексуальные предложения, а когда она в энный раз послала его куда подальше — перешел к прямым угрозам убить. И натравил его на бедняжку Крис Уокер не кто иной, как обиженный на талантливую журналистку Мак Шнайдер.

Получалась забойная история, с которой можно выходить в эфир и набирать дальнейшие очки!

Глава 59

На обратном пути с гор Тайлер пригласил Бена и Мака к себе на обед.

Возле въезда караулила дюжина журналистов. Огромный участок семьи Гринвудов был обнесен только низкой оградой — ворот не было. Однако накануне, чтобы положить конец наглым вторжениям репортеров, Тайлер вызвал мастеров и перегородил начало подъездной дороги стальными цепями.

И на этот раз Тайлер не стал разговаривать с прессой. Журналисты пощелкали камерами, пока он снимал цепи на воротах, но не добились от него ни слова.

В доме Тайлер прежде всего проверил свой веб-сайт. Пришло одно полезное письмо — некто по имени Гроза Конспираторов сообщал, что в горах пропал из собственной студии известный художник Карлин Эриэл. Тайлер быстро проверил информацию, нашел подробные заметки об инциденте и сверился по карте.

— Черт, это почти рядом с моим домом! — воскликнул Тайлер Маку и Бену, которые сидели в его кабинете. — Жена художника рассказала, что собаки сперва лаяли, потом вдруг разом замолчали.

— Это естественно, — сказал Бен. — Когда рядом Оо-Маа, ни одна собака не решится и тявкнуть. Любой зверь понимает, что Оо-Маа — хозяин леса. Возможно, вам случалось видеть идиллическую картинку: белка на земле щелкает орешек, а в паре шагов от нее сойка ищет червячков. Белка и сойка — звери как бы одного ранга. Друг другу не мешают и друг друга не боятся. Но если появится собака, хотя бы и маленькая, и белка, и сойка дадут деру. Силой и размерами Оо-Маа настолько превосходит любую лесную тварь, что все инстинктивно смолкает, бежит или прячется от него — так сказать, от греха подальше. Сегодня он, может, и не голодный, но в принципе способен догнать и сожрать кого угодно…

— Мне непонятно, как люди… — начал было Тайлер, но Бен внезапно поднял руку:

— Тихо!

Индеец вскочил и пошел к застекленной створчатой двери, ведущей во двор. Жестом он показал Маку и Тайлеру: идите за мной.

Они вышли во двор и остановились у края бассейна. Пару минут Бен молча оглядывался по сторонам — почти слепыми глазами, потому что весь был сосредоточен на своем внутреннем зрении и головой вертел всего лишь машинально. Тайлеру и Маку стало не по себе.

Еще минута прошла в мрачном молчании. И вдруг Бен шепнул:

— Он тут. Наблюдает за нами.

Тайлер и Мак переглянулись. Обоих продрал мороз по спине.

— Где он? — шепотом спросил Мак. — С какой стороны?

Бен покачал головой и нормальным голосом ответил:

— Все, ушел.

На обратном пути в дом Мак и Тайлер опять переглянулись. Как отнестись к происшедшему? Маленький спектакль профессионального актера? Или малопонятное, но вполне реальное событие? Был ли Оо-Маа действительно поблизости?

Ни у Мака, ни у Тайлера не было охоты спорить с индейцем. Бен волен верить в свои сверхъестественные способности. А если он ими и впрямь обладает — что ж, от этого делу будет только лучше!

Старый двуножка искал его непрестанно. Это раздражало. Он был вынужден прикладывать особые усилия, чтобы ускользать от старика.

И вот старик опять нашел его!

Стоя в зарослях за огромной двуножкиной каменной пещерой, он горел желанием кинуться на трех двуножек у пруда, но чувствовал присутствие в пещере и ее окрестностях такого количества двуножек, что осторожность подсказывала: воздержись до более благоприятного момента. Надо застать врасплох. И только тогда можно вполне и медленно насладиться их страхом…

Глава 60

Ронни вызвала его на разговор в спальню. Тайлер поднимался с неприятным предчувствием. Он решил оставаться спокойным и действовать по обстановке.

Когда он вошел, жена плотно прикрыла дверь. И это был недобрый признак. Ронни села на кровать и сложила руки на груди — еще один недобрый признак!

— Я люблю тебя, — сказала она сухим тоном, — и ты это знаешь.

Подобная фраза тем более не предвещала ничего хорошего. Тайлер, опираясь на комод, нервно переминался с ноги на ногу.

— Я тебя тоже люблю, — сказал он почти в тон жене — правда, с меньшей нотой усталости.

За три недели их то скрытой, то явной конфронтации Ронни заметно похудела и осунулась. Сейчас она держала паузу и трагически морщила лоб.

— Настало время перемен, — сказала она наконец. — В прошлый раз этот кошмар длился без малого год. Столько терпеть по новой я не намерена. Не хочешь, чтоб тебе помогли, — изволь принимать последствия.

Тайлер внутренне напрягся. Сейчас вмажет!

— Нам надо расстаться. Как минимум на время. Я хочу, чтоб ты собрался и уехал.

Для Тайлера это был ожидаемый и предсказуемый удар. Однако боль и шок оказались сильнее, чем он предполагал. Хотелось кинуться на колени и просить о прощении… Вместо этого он деловито спросил:

— Когда?

Ронни про себя так и ахнула. «Когда?» Неужели это все, что он может сказать в этой ситуации? Такое же простое «когда», как в «когда мы сегодня ужинаем, дорогая?»!

Нет, это не тот Тайлер, за которого она выходила замуж. Какой-то злой дух подменил его. Как в дурном фильме ужасов: человек внешне тот же, а внутри его сидит… черт-те кто!

— Вон отсюда! Прямо сейчас, — отчеканила она.

Если он блефует, она способна блефовать не хуже. И с таким же каменным лицом.

— Завтра сочельник. Дети… — робко начал Тайлер.

— Не втягивай в это детей! Хочешь нормального Рождества — скажи своим дружкам, что ты завязал со снежным человеком. Если нет — проваливай вместе с ними!

Ронни видела, как болезненно исказилось лицо мужа. Но, упрямый сукин сын, он и в дурном был так же упорен, как прежде — в хорошем…

Тайлер направился к платяному шкафу.

— Хорошо, я только возьму кое-что из вещей.

Ронни прикрыла рот ладонью и молча расплакалась. Так обидно терять мужа. И не какая-нибудь шлюха-разлучница увела — нет, стыдно кому сказать, долбаная сказка про большеступого лесного мохнача!

Тайлер вернулся в свой кабинет с чемоданчиком. Бен и Мак давно заметили напряжение в его отношениях с женой и значение чемоданчика поняли сразу. Тайлер, не вдаваясь в объяснения, махнул рукой:

— Сгребайте все нужное — карты, записи, распечатки… Я сейчас принесу большой картонный ящик.

Мак и Бен молча подчинились.

Первым уехал Мак. Потом из ворот выкатил «шевроле-сабербан».

Тайлер опустил стекло и жестом подманил к себе одного из медийных псов.

— Мы с Беном перебираемся в Беллвью, в отель «Красный лев», — сказал он. — Передайте это своим коллегам. Отваливайте отсюда, ребятки, и оставьте мою семью наконец в покое!

Репортер других предупреждать не стал — вскочил в автомобиль и рванул за Тайлером. Но остальные сами всполошились, попрыгали в машины — и через минуту у ворот особняка не осталось ни души.

Глава 61

В горы Крис Уокер ехала без особого желания: предстоял короткий и малоэффектный выход в прямой эфир — исключительно для поддержания интереса публики к теме серийных убийств в округе Снохомиш. Однако поездка оказалась приятной. Крис обновила и омолодила свою команду. Звукооператор — приятный и языкастый малый по имени Джесс, с первого же момента «запавший» на нее. Ассистентка — практикантка Гвен. Серая мышка, зато на Крис смотрит должным образом, то есть снизу вверх, и ловит каждое ее слово. И оператор был новый — Гэри, полный почтения к восходящей звезде тележурналистики. Этот не жаловался на то, что Крис курит в машине. В Монро Гэри остановил фургон у бакалейного магазинчика и взял ящик пива — чтобы после выхода в эфир отметить грядущий сочельник на природе. Словом, в машине царила почти дружеская атмосфера, по которой Крис втайне стосковалась. Она мило кокетничала то с Джессом, то с Гэри — в итоге оба заметно распалились и изощрялись в остроумии, чтобы понравиться красавице Крис.

Крис упивалась тем, что ей больше не нужно качать права. Отныне она неоспоримая царица — как минимум в своей телекоманде.

Найти нужное место оказалось трудно. Джесс пару раз заблудился. В конце концов Крис приказала съехать с шоссе на первую попавшуюся грунтовку.

— Уже без четверти одиннадцать, — сказала она, — и в темноте один черт, откуда вести репортаж. Лес везде одинаковый.

Ей и тут никто не возразил.

Они остановились на первой подходящей площадке и стали устанавливать аппаратуру. То есть другие ставили прожектора и тянули аудиокабели, а Крис покуривала в стороне. Куда ни глянь — темень непроглядная. Они забрались в горы так далеко, что вокруг не было ни единого огонька. Вполне сойдет за место, где пропал Скип Колдуэлл. А вообще-то не стоило переться так далеко от цивилизации — можно было остановиться на первой же приемлемой горе…

Просматривая перед сном газеты, Мак обнаружил, что профессор Уэйд Фрейзер не только получил изрядную субсидию на проведение исследовательских работ, но и назначен заведующим кафедрой. Мак невесело усмехнулся. Вот и объяснилось, почему профессор Фрейзер с таким упорством не хотел сотрудничать: боялся спугнуть грант и повышение по службе!

Зазвонил телефон. Мак покосился на часы: без пяти одиннадцать.

— Шнайдер.

— Мак, это Бен. Я тут было задремал… короче, у меня только что был дурной сон.

— Из тех, в которых зверь гонится за людьми?

— Да. Но сегодня я узнал человека, за которым он гнался. И вы ее знаете…

— Кого вы имеете в виду? — Мак весь напрягся.

— Блондинку с телевидения. Хорошенькую такую. С ледяными глазами.

— А, Крис Уокер? И что именно вам приснилось?

— У вас есть номер ее телефона? — мрачно спросил Бен.

— Да, но мы с ней поссорились. Да она и не поверит мне…

— Позвоните и предупредите. Немедленно! В моем сне она не выжила.

Глава 62

Сотовый завибрировал в кармане Крис Уокер за две минуты до прямого эфира. Она была на той горе, где недавно исчез и, без сомнения, погиб горный велосипедист. Крис быстро проверила экран — высвечивался номер детектива Шнайдера. Общаться с ним не было никакого желания: она его так красиво подставила, что на ласковые слова с его стороны надеяться не приходилось.

* * *

Последние известия на «Седьмом канале» уже начались. Нервно поглядывая на экран включенного телевизора, Мак попытался дозвониться хотя бы до телестудии — перепробовал все телефоны из справочника. Но везде ему отвечал только вежливый автоответчик.

Мак отчаялся и отставил телефон в сторону. В конце концов, это был просто сон. Конечно, Бен многое прозревал через сны, тому уже были доказательства. Но стоит ли верить ему в каждом случае? Бить ложную тревогу означает опять оказаться в дураках.

Из упрямства Мак позвонил еще и в полицейское управление — уж там должны знать, как экстренно связаться с телестудией. Однако сегодня дежурил новый диспетчер, и фамилия Шнайдер произвела на него скорее негативное впечатление: он слышал, что детектив в опале и его отпуск в действительности означает неофициальное отстранение от дела. Чтобы долго не препираться, парень пообещал найти телефон и перезвонить. Но Мак верно угадал, что его по-доброму послали куда подальше.

Тем временем на экране появилась Крис. В круге света, она стояла перед камерой на фоне темного лесистого горного склона и рассказывала трагическую историю горного велосипедиста. Она вспоминала о нем в связи с началом соревнований, в которых он должен был участвовать и мог надеяться на золото или серебро.

Мак, напуганный Беном, смотрел не столько на Крис, сколько на лес за ее спиной. А ну как из него и впрямь выскочит эта горилла «королевского размера»! К Бену он успел проникнуться глубоким уважением… но дай Бог, чтобы в этом случае старик индеец ошибся с предсказанием!

Крис закончила свою речь патетическим пассажем:

— …Скип Колдуэлл, увы, не дожил до дня, который мог стать пиком его спортивной карьеры, потому что погиб на этом темном страшном горном склоне… Это была Крис Уокер с прямым репортажем из горной части округа Снохомиш.

У ведущего не было вопросов, и Гэри погасил прожекторы. Водитель Джесс проворно отсоединил и свернул кабели. Пока остальные грузили аппаратуру в фургон, Крис отошла подальше в сторону и закурила.

Теперь, когда светились только фары фургона, лес на склоне казался особенно враждебным и мрачным. Было прохладно. Дул слабый ветерок. Во тьме что-то где-то шуршало.

Крис поежилась — то ли от холода, то ли от невнятного страха. Не докурив, она нервно отшвырнула сигарету и вернулась к фургону.

— Поехали, — сказала она, берясь за ручку двери со стороны пассажира.

— Не торопись, — отозвался Гэри. — Мы сегодня свое отработали. Теперь по пивку.

Он протянул Крис бутылку.

— Нечего тут ошиваться! — раздраженно сказала Крис. — Поехали!

Ассистентка Гвен тоже испытывала суеверный страх перед непроглядной темнотой вокруг. Поэтому она поддержала репортершу:

— Крис права. Выпьем в дороге.

— Куда лучше на свежем воздухе… — начал было Гэри, но Крис бросила гоном, не терпящим возражений:

— Разговорчики! Едем!

И тут за ближайшими деревьями раздался такой внезапный и могучий рык, что вся телечетверка окаменела от ужаса. За этим рыком последовал новый, еще более оглушающий — ни на что знакомое не похожий. Словно буря трет стальные балки друг о друга. Объятые ужасом члены телебригады бросились в фургон. Джесс и Крис запрыгнули в кабину. Гвен и Гэри кинулись к сдвижной двери салона. Первым гигантский враг схватил Гэри. Тот пронзительно завизжал. Зверь грохнул его головой о бок машины — череп оператора раскололся, в стороны полетели куски мозга.

Гвен успела проскочить в салон, но могучая лапа выудила ее наружу. Короткий вопль — и тишина. Только могучее сопение зверя.

Джесс трясущейся рукой повернул ключ зажигания, но педаль сцепления нажать не успел. Зверь был уже у кабины, одним рывком сорвал дверь и вытащил Джесса вон.

Пока тварь расправлялась с дико орущим Джессом, Крис передвинулась на место водителя и дала газ как раз в момент последнего вопля Джесса.

Крис давила на педаль изо всей силы. Мотор ревел, колеса скребли по гравию, но фургон не двигался. Зверюга обхватил его лапами и не пускал вперед. Через секунду он повел гигантскими плечами — и фургон стал заваливаться вбок. Еще несколько мгновений, и фургон стоял на собственной крыше.

За секунду падения в голове Крис мелькнуло: «А Мак был прав: мой серийный убийца — зверь в самом буквальном смысле слова!»

Посыпались осколки разлетевшихся стекол.

Одуревшая от падения и ужаса Крис увидела совсем рядом лапу зверя. В принципе похожа на руку человека — только в ладони может уместиться пляжный надувной мяч. Эта мохнатая ручища схватила Крис за горло и выдернула из машины через окно — на медленную расправу…

Глава 63

Телегруппы хватились не сразу. Поначалу думали — загуляли ребята в конце дня. За что могут получить по шапке. Но часы шли. Машина в гараж не возвращалась. Никто из группы не объявился хотя бы по телефону. Сотовые не отзывались. На запросы по пейджерам не было никакой реакции. В итоге забили тревогу, и ближе к утру патрульная машина нашла место чудовищной бойни: перевернутый телефургон и два изувеченных трупа.

Карильо, сорванный с постели, подъехал с опозданием — на месте уже работала следственная бригада.

— Что тут у нас? — спросил он знакомого молодого детектива, входя в круг, освещенный прожекторами.

— Два трупа. Множественные травмы верхней части тела. В том числе и расчленение. Неизвестные преступники перевернули автомобиль, принадлежащий «Седьмому каналу». Студия говорит — было четверо. Стало быть, двое пропали. Бесследно. Словом, Рождество для нас накрылось!

У фургона лежала мертвая блондинка. Карильо, грешным делом, подумал: «То-то было бы хорошо, если это та поганка, что не первую неделю портит нам жизнь!» Однако это была незнакомая девушка чуть старше двадцати. Глаза распахнуты, лицо серое, рот и нос в запекшейся крови, шея сломана… Карильо невольно поежился. На своем веку он видел много задушенных. Но тут было что-то из ряда вон: диковинно широкие синие пятна от плеч до ушей. Руками такого не сделаешь.

— Господи! — проворчал он. — И живут же такие ублюдки на свете!

За его спиной раздался голос молодого детектива:

— Совершенно непонятно, кто и почему это сотворил. У второго трупа тоже сломана шея. Плюс оторвана одна рука. Вырвана из плеча вместе с рукавом и отброшена в сторону. Думаю, такого вы еще не видели. Вы правы, это работа абсолютно долбанутой сволочи.

Когда Карильо осматривал труп мужчины, из лесной тьмы вдруг появился Мак Шнайдер.

— Ну, нашел свою подружку? — не без яда спросил Карильо. Хотел бы он знать, какая сука стукнула Шнайдеру насчет пропажи телегруппы! Явился на место раньше своего бывшего партнера!

Маку было не до выяснения отношений.

— Нет, не нашел, да и не подружка она мне, — сухо ответил он.

— Шел бы ты домой, Мак. На тебе лица нет. Не путайся тут попусту под ногами. Я сам справлюсь. И репортершу найду — живой или мертвой…

Это был максимум человечности, который можно было ожидать в такой ситуации и от такого человека, как Карильо. Мак почти благодарно кивнул бывшему партнеру и пошел к машине. Вместе с группой полицейских он прочесал ближайший лес — без малейшего результата. Мак смертельно устал — физически и душевно…

После отъезда Шнайдера в сотне ярдов от места преступления приземлился вертолет «Седьмого канала» — прямо на шоссе.

Один из прилетевших был Лайл Бенсон, генеральный директор телестудии.

По его мнению, это мог быть направленный удар против «Седьмого канала». Что-то вроде заговора с целью заставить замолчать. Убийство или похищение Крис Уокер, которая вышла на след серийного убийцы или целой банды. Поэтому лучше будет как можно дольше не разглашать происшедшее. Чтобы не создавать паники среди уже напуганного населения. Телеканал со своей стороны предоставит для поисков вертолет и подключит к делу частных детективов. Губернатор уже в курсе и благодарен, что канал обеспечивает поддержку поисков.

Карильо пообещал временно, хотя бы до вечера, придержать информацию: он оцепит и полностью блокирует от посторонних место преступления, не будет контактировать с прессой и попросит своих людей не болтать лишнего по рации. Идея насчет частных детективов ему не очень понравилась. Но Карильо промолчал. Губернатор в курсе, да и лишние мозги в этой трудной ситуации не помешают. Он опасался одного: что налетят парни из ФБР, АНБ, а то и ЦРУ и ототрут его на место зрителя или мальчика на побегушках.

Гибель двух телевизионщиков и бесследное исчезновение двух других загоняли следствие в тупик. Теперь было трудно верить, что Тайлер Гринвуд убивает людей в одиночку. А если все же он, то под началом этого сумасшедшего должна быть целая банда…

Карильо позвонил сотрудникам, следившим за Гринвудом. Те доложили, что вечер и ночь он провел в отеле. Накануне было только одно, и весьма пикантное, происшествие. В отель приезжал Макдональд Шнайдер. И провел почти полчаса в номере Гринвуда.

Карильо ахнул и призадумался…

Глава 64

В восемь утра в номере гостиницы «Красный лев», где Тайлер с Беном жили уже третий день, зазвонил телефон — Мак Шнайдер. По голосу Тайлер сразу угадал — большие неприятности.

— Разбуди Бена, если он спит, — приказал Мак. — Я уже еду к вам, скоро буду.

— Что случилось?

— Поднимай Бена, — сухо повторил Мак и повесил трубку.

Поднимать Бена не пришлось. Он не спал и открыл дверь одетым. Старик выглядел ужасно.

— Опять был дурной сон? — спросил Тайлер.

Бен тяжело вздохнул:

— Да. Очень дурной сон. Я позвонил Маку, потому что он знает эту девушку.

— Какую девушку?

— Блондинку с телевидения. Оо-Маа в моем сне гнался за ней. И все кончилось плохо. Очень плохо.

— Мак звонил — скоро подъедет, — сообщил Тайлер.

Бен с мрачным видом прошел к окну. Он заранее знал, с каким известием явится детектив. Сон был таким однозначным, что у Бена не оставалось сомнений насчет судьбы репортерши.

И действительно, Мак Шнайдер с порога сказал:

— Он убил целую телегруппу.

Тайлер ахнул:

— Господи! Где? Когда? Сколько их было?

Отвечая на вопросительный взгляд Бена, Мак сказал:

— Да, она была там. Крис Уокер. Бесследно исчезла вместе с коллегой. В группе было четверо. Двое убиты и растерзаны, двое пропали… Я пытался дозвониться до Крис и предупредить. Но ее телефон не отвечал… Бен, ты знаешь, где сейчас этот зверь?

— Да, наверху той горы, где пропал велосипедист. Ночью я сумел установить контакт с ним — на несколько секунд.

— Ну, тогда пошли! — решительно сказал Мак. — С ним надо кончать! Из отеля выйдем черной лестницей. Я оставил машину у служебного входа. От друзей в полиции я знаю, что за Тайлером следят. Карильо никак не может избавиться от своей глупой навязчивой идеи…

План Мака сработал. Из отеля они вышли незаметно, и за машиной хвоста не было.

Всю дорогу спорили. Мак и Тайлер требовали от Бена остаться в автомобиле и не подниматься на гору. Они будут держать его в курсе по сотовому телефону. Но Бена было трудно переупрямить. Он хотел лично взглянуть в глаза зверю. Это было не любопытство, а духовная потребность. Ну и в практическом смысле он может помочь — благо он чувствует, где зверь!

В итоге Маку и Тайлеру пришлось сдаться.

Ночь была приятно-утомительной. Для начала он вломился в одну деревянную пещеру, убил пару двуножек и хорошо поужинал. Затем, просто ради удовольствия, убил четверых двуножек и разломал их твердошкура.

Он сделал себе постель из кедровых веток и лег спать. В небе плыли черные тучи, и пахло приближающимся дождем. Живот был набит до предела, поэтому глаза сами закрывались.

Перед тем как заснуть, он вспомнил про старого двуножку. По-прежнему ищет. И сегодня ночью был несколько мгновений рядом. Потом пропал. Но теперь его голос приближался. И приближался не только голос — скоро и сам старик появится на горе. Это хорошо. Будет чем позабавиться после доброго сна.

От подножия горы Тайлер смотрел на вершину, которая терялась в тумане.

Бен протянул Тайлеру винтовку-транквилизатор.

— Он там, наверху, — торжественно произнес Бен. — Я его чувствую. Нажрался и спит. Он охотится по ночам, а днем спит и таится.

За спиной Тайлера висел маленький рюкзачок с едой и водой. Была там и коробка с пятью запасными шприцами-дротиками.

Бен скептически поджал губы.

— А снотворное крепкое? Быстро берет?

— Надеюсь, — сказал Тайлер.

— Боюсь, больше одного выстрела он вам сделать не позволит, — сказал Бен.

— Ладно пугать! — отозвался Тайлер. — У Мака пистолет. Пятидесятый калибр. Если парень не поднимет лапы и не сдастся по-хорошему, Мак его арестует. Посмертно.

Мак криво улыбнулся. Он кипел желанием поквитаться за Крис.

Бен посмотрел на небо:

— Собирается буря.

Милях в пяти от них над горой, где зверь напал на телегруппу, кружил вертолет. Там в дополнение к полиции работала бригада сыщиков, нанятых руководством «Седьмого канала».

Глава 65

После трехчасового подъема Бен был так измотан, что присел на камень.

— Давайте возвращаться, — предложил Мак, — а не то Бена хватит инфаркт.

Бен возмущенно замахал руками. Но Тайлер поддержал детектива:

— Бен, вам нельзя перенапрягаться. Для нашего дела вы нужны живым и здоровым.

Немного отдышавшись, Бен спросил:

— Сколько осталось до вершины?

— Если идти тропой, по карте примерно восьмая часть мили, — сказал Мак. — А по вертикали футов сто. Давайте сделаем так: мы с Тайлером быстро смотаемся для проверки на вершину, а вы, Бен, ждите нас тут.

Бен решительно замотал головой:

— Нет, нам нельзя разделяться — особенно здесь.

Тайлер тем временем осматривал склон.

— Эй, смотрите-ка! — возбужденно воскликнул он. — Вот там! Сломанные деревья!

Ярдах в пятидесяти выше них верхушки молодняка и второго яруса были где надломлены, а где и вовсе сбиты на землю. Мак присвистнул от благоговейного удивления.

Тайлер снял с плеча винтовку-транквилизатор и повернулся к Бену:

— Что скажете?

Но Бен уже вскочил на ноги и напряженно слушал.

— Он, по-вашему, рядом? — спросил Мак.

Бен махнул рукой: помолчите!

Он ничего не слышал. Но именно это пугало его. Его худшие подозрения оправдывались: вне сомнения, зверь умеет прятать свой внутренний голос столь же искусно, как и прочие следы.

Видя, как Бен изменился в лице, Мак медленно вытащил из кобуры пистолет.

Бену было совестно, что он подвел друзей. Его внутренний радар отказал. Зверь где-то рядом и…

— Проклятие!..

Бен круто повернулся — уже точно зная, что он увидит за своей спиной.

Тайлер и Мак повернулись в ту же сторону. По склону, больше не таясь, огромными шажищами несся к ним мохнатый гигант. Его желтые глаза кровожадно горели.

Два чувства в сознании Тайлера совершенно вытеснили страх — радость, что он нашел-таки зверя, и ярость от того, что зверь застал их врасплох.

Бен воспринял появление зверя стоически — чему быть, того не миновать!

Из всех троих только Мак чуть не наделал в штаны от страха. Он побывал во всяких переделках, случалось видеть даже дуло автомата, направленное в его живот. Но тут был такой необычный и такой могучий враг, что… ум за разум заходил. Прав был профессор Фрейзер — это гигантопитек. Такой в одиночку хуже уличной банды! Маку чертовски не хотелось, чтоб этот зверь окончательно доказал свое существование, разорвав их на куски.

Тайлер вскинул винтовку-транквилизатор и торопливо выстрелил. Промах!

В это мгновение Мак опомнился, прицелился в грудь зверя и нажал на спуск. Курок не двинулся! Мак, прошедший огонь и воду и сто раз смотревший в глаза смерти, на сей раз так перепугался, что забыл снять пистолет с предохранителя!

— Бегите! — заорал Тайлер. — В разные стороны! Я его отвлеку!

Мак инстинктивно толкнул Бена в сторону спуска, а сам побежал вверх за Тайлером.

У старика шансов убежать от зверя было еще меньше, чем у молодых. Поэтому была только одна надежда — что зверь погонится не за ним.

Увидев его, старик двуножка не испугался — признал его внутренний голос и рассердился, что услышал его слишком поздно.

Второй двуножка, как ни странно, тоже не испугался. Ну, это дело поправимое — он умеет пугать!

Зато третий из стаи порадовал его животным страхом. Правда, этот страх смешивался с лютой ненавистью. Он догадался, что этот двуножка будет биться до конца. За таким охотиться интересно. Поэтому он решил, что старик от него не уйдет. Сначала надо прикончить двух других.

Глава 66

Зверь кинулся за его друзьями, и Бен видел это, но все равно ноги сами несли его вниз по тропе на предельной скорости.

Наяву происходил его самый страшный сон. Раньше сбивало с толку, что зверь во сне гонится за ним в незнакомых местах. Встреча шестидесятилетней давности происходила в густом лесу округа Гумбольдт. А во сне зверь преследовал его по лысоватым каменистым склонам…

Но вот они — лысоватые каменистые склоны! По ним он сейчас бежит! Неужели тот сон был не о прошедшем, а о будущем и это будущее прямо сейчас становится настоящим? Нет, нужно сделать все возможное, чтобы сон не оказался провидческим! «Врешь, меня так просто не поймаешь!»

Тварь оказалась так могуча и быстра, что у Тайлера и Мака не было никакой надежды оторваться от него. Мчась по подлеску в сторону вершины горы, Мак с ужасом вспоминал облик зверя: в плечах широк, как автомобиль, ноги и руки — что телеграфные столбы, даже голова на короткой гривастой шее размера убийственного — в эту пасть человеческая голова войдет едва ли не с такой же легкостью, как в крокодилью!

Тайлер в спешке выронил свой транквилизатор. Мак, бежавший в паре шагов за ним, по-прежнему держал в руке пистолет. Он наконец-таки снял его с предохранителя. Однако требовалась пара секунд на то, чтобы развернуться, прицелиться и выстрелить. Этой пары секунд у него не было. Или, скорее, не хватало духа остановиться и повернуться лицом к врагу…

Гигантский зверь трусил в десяти ярдах за ними. Ему ничего не стоило настичь их одним прыжком. Но на этом удовольствие закончилось бы. Мак понимал, что зверь забавляется погоней. А кончится все тем же, чем у кошки с мышкой.

«Если Бен прав и зверь умеет читать человеческие мысли… что он читает в моей голове в данный момент? Когда схватит — стрелять в него? Или это бесполезно? Может, надежнее пустить пулю себе в лоб… чтобы не мучиться…»

Ему не надо было даже бежать за ними. Он просто шагал по склону шире обычного. В любой момент он мог схватить того двуножку, что бежал последним. Однако у этого насмерть напуганного двуножки в руках был опасный гром — он видел, как двуножки убивают зверей этим громом.

Но мало-помалу его ярость росла, и он чувствовал, что через какое-то время преодолеет страх перед громом — и тогда двуножкам несдобровать…

Тайлер кипел от злости на себя самого. Готовился, готовился, а тварь застала-таки врасплох! И снова, вывалив язык и безоружный, он рвет от нее пешим ходом… Только на сей раз за ним гонится не любознательный гоминид-подросток, а матерый гигант-убийца.

Добежав до обрыва, Тайлер оказался перед выбором: впереди пропасть, слева отчаянно крутой спуск, справа — чудовищно крутой.

Не было ни единого шанса оторваться от зверя на сколько-нибудь пологом склоне. Поэтому Тайлер выбрал наихудший вариант — почти отвесный путь вниз. Мак последовал за ним. В нормальных условиях ни один из них не решился бы спускаться по этому склону даже ползком. А сейчас, на лютом адреналине, они по этому склону бежали, отключив мозг и перепрыгивая с камня на камень, снова и снова одним инстинктом мгновенно находя горизонтальную опору ступням. Однако скорость их неудержимого бега росла стремительно — и в каждое мгновение могла произойти роковая ошибка…

Первым полетел кувырком Мак. Тайлер видел краем глаза, как тело детектива ударяется о камни и делает в воздухе бесконтрольные кульбиты. Самому Тайлеру повезло больше: он поскользнулся, грохнулся на задницу, и ярдов пятьдесят его волокло вниз на спине ногами вперед. Наконец он остановился — чудом не налетев ни на один камень и ничего себе не сломав. Мак тяжело рухнул рядом — и не двигался. Тайлер схватил его пистолет, повернулся и задрал голову. Зверь стоял на вершине склона — как бы прикидывая, стоит ли проделывать рискованный спуск. Тайлер прицелился и нажал на спусковой крючок.

Отдача оказалась такой сильной, что Тайлер, стрелок малоопытный, выронил пистолет и тот полетел куда-то вниз, за камни.

— Ну что, попал? — подал голос Мак.

— Не знаю. Зверь исчез… Ты-то как?

Тайлер подполз к Маку.

— Ногу, похоже, сломал. И голова как в тумане…

Джинсы на правой ноге Мака были пропитаны кровью, и сама нога лежала в неестественном положении. Явно множественный перелом.

Тайлер пошарил взглядом вокруг. До более или менее горизонтальной поверхности ярдов сто. Но и дальше место голое — спрятаться негде.

— Где пистолет? — спросил Мак.

— Упал. Черт знает куда. Извини.

Тайлер выхватил сотовый и набрал 911. Бесполезно. Сигнал не проходил.

— Надо рвать когти, — сказал он. — Придется тебе и со сломанной ногой идти — будешь опираться на меня.

— Смеешься! Далеко ли мы уйдем?

— Тогда сиди здесь, а я побежал за помощью, — неуверенно предложил Тайлер.

Морщась от боли, Мак криво усмехнулся:

— Долго я тут не просижу. Придет наш дружок да сожрет… Ладно, поскачу на одной ноге, раз уж такой расклад. Подставляй плечо!

Глава 67

Словно медведь лапой огрел — так силен был гром, пущенный двуножкой! Гром укусил неглубоко, но из плеча заструилась та красная жидкость, которая обычно лилась из тел его добычи, когда он рвал ее на куски.

Не было нужды гнаться за двуножками по такому крутому склону. И на открытом месте оставалась опасность, что гром снова укусит его. Торопиться некуда — двуножки от него не уйдут. Но подкрадываться к ним следует осторожно…

Тут он вспомнил про двуножку-старика. Пора с ним разделаться.

Бен успел пробежать на предельной скорости четверть мили, прежде чем далеко за спиной раздался громкий выстрел. Он надеялся, что Мак не промахнулся. Однако лучше не рисковать и не возвращаться.

Бен перешел на быстрый шаг. Сердце бешено колотилось. Не от страха, а от перенапряжения. Ничего, он справится. Надо добраться до шнайдеровского «малибу», разбить окно и вызвать по полицейской рации помощь.

Чтобы немного перевести дух, Бен остановился и прислушался. Тихо, никаких признаков опасности. И внутренний голос ничего не подсказывал.

В своих снах он убегал от зверя молодым и здоровым. И всегда просыпался, когда тот почти настигал. Сейчас удирать приходилось на больных ногах и при слабом сердце. Да и проснуться в нужный момент не получится…

Бен зашагал дальше. И вдруг услышал зверя. Внутри себя.

Да, у кошмара будет завершение. Сегодня, сейчас…

Бен чувствовал, что зверь идет за ним торопливыми широкими шажищами. Зверь больше не прятался от него, и их внутренние голоса вступили в диалог. Зверь шел убивать. Бен сознательно подавил панику, чтобы не доставить радости зверю, — ему только это и нужно: чтобы человек внутренне весь сотрясался от ужаса. Тем не менее умирать не хотелось. Конечно, в восемьдесят лет можно сказать: пожил достаточно, не обидно и умирать. Но ему только семьдесят девять, черт возьми!..

Где эта мохнатая сволочь? В пятистах ярдах за его спиной? Или уже ближе? А, плевать. Все равно до шнайдеровской машины он не успеет — до нее не меньше пяти миль…

Через несколько секунд Бен услышал за кустами могучее сопение…

Оо-Маа…

Ближе… еще ближе…

Бен снова побежал. Но легкие отказывали, воздуха не хватало. Голова начала кружиться, он вдруг перестал чувствовать левую руку — дурной признак, очень дурной… Но Бен бежал дальше — из последних сил. Инстинкт самосохранения приказывал бороться до конца. Бен не оглядывался — он спиной чувствовал, что зверь уже в считанных шагах…

И вот тело окончательно отказало. Он перебирал ногами, но те не повиновались. Баста, бензин кончился. Бен в последний раз схватил воздух широко раскрытым ртом и рухнул на землю…

Тело пронзила страшная боль — и вдруг разом отпустила. В глазах словно фейерверк огней рассыпался. И вдруг объял сладкий покой… словно он прилег отдохнуть на жарком солнечном пляже… или нет, он скользит по теплым волнам… или нет, он летит, бесшумно скользя по воздуху…

Да, он был высоко над землей и видел себя лежащим внизу, среди кустов на склоне горы. Как это может быть? Почему он разом и там, и здесь?

Он не чувствовал ни боли, ни страха, ни отчаяния…

Огромный Оо-Маа — плечо в крови — наклонился над тем Беном, который был внизу, поднял его тело, стал рвать на части…

Бен не стал смотреть. Вверху над ним разливался слепящий свет, и Бен знал, что ему теперь — туда.

Его душа вдруг ощутила что-то вроде ласкового прикосновения знакомой руки.

— Дедушка?

— Не бойся, Бен. Все хорошо. Ничего не бойся.

— Знаю, — сказал Бен. И спокойно вознесся к прекрасному слепящему свету…

Глава 68

Добрых полчаса, черепашьим темпом они спускались вниз по склону, но в итоге оказались в ловушке — на широком карнизе, который везде заканчивался почти обрывом. Дальше можно было спускаться только на веревках или на крыльях. Опустив на землю почти невменяемого от боли и усталости Мака, Тайлер с тоской посмотрел вверх. Надо карабкаться обратно и искать новый путь. Но с раненым Маком это абсолютно нереально.

Мак подполз к краю карниза и смотрел вниз. Тайлер присоединился к нему.

Ситуация была понятна без обсуждения.

— Весело! — сказал Мак.

— Весело! — согласился Тайлер. — Но я попробую вниз.

— Ладно, составлю компанию.

Тайлер еще раз посмотрел наверх. Возможно, зверь ждет там. А может, внизу. Любой выбор может оказаться роковым.

— Послушай, Мак, — начал разговор Тайлер. — С такой ногой тебе никогда не спуститься. Я и сам мало надеюсь добраться до низа живым… Поэтому придется тебе остаться тут. Если б зверь за нами гнался — он бы уже явился. Через пару часов я вернусь. С помощью.

— Явится — не явится… Я в эти ожидалки не игрок.

Мак отлично понимал, что этот спуск — его смерть. Но лежать приманкой зверю — нет, лучше сразу черепушкой о камень.

Тайлер попробовал другую тактику:

— Ну, положим, ты справишься с этим спуском. Но кто гарантирует, что зверь не ждет нас внизу? Места ему знакомые. Ходит кругами да нас выглядывает…

— Что ж, нарвемся на него — я отвлеку, а ты сделаешь ноги, — сухо сказал Мак.

Тайлер вздохнул. Бесполезно спорить. Он положил руку Маку на плечо:

— Сиди здесь и ни о чем не думай. Я обязательно вернусь. На вертолете.

Прежде чем Мак успел возразить, Тайлер развернулся и пополз вниз по склону.

Мак видел, с каким трудом дается ему каждый ярд. Вот сорвался, проехал на животе несколько ярдов, зацепился за что-то, ползет дальше…

А, была не была. Мак последовал за Тайлером. Первые десять футов было еще ничего, потом тело потянуло в сторону. Для равновесия он невольно мотнул больной ногой — тут же потерял сознание и покатился вниз…

Падающий Мак чуть не сшиб Тайлера. От ударов детектив пришел в сознание и цеплялся руками за что попало. Но это мало помогало. Через несколько мгновений он был внизу и укатился из вида, за большие валуны.

Поиграть со страхом старика двуножки не удалось — тот сдох раньше, чем он коснулся его. В ярости он разорвал его тело в клочья и швырнул в кусты. Но это не успокоило. Злоба искала выхода.

Он прикинул, где сейчас двое других. Не иначе как идут к своему твердошкуру, а где он — известно. Он заспешил на перехват. Убьет обоих. Но пока нужно как следует попугать — чтобы страх прошиб даже того из них, который не боится.

Спустившись вниз — торопливо, но осторожно, Тайлер нашел Мака между камнями — у самого обрыва. Еще чуть-чуть, и он улетел бы в реку. Пульс едва прощупывался. Лицо Мака было одной кровавой массой — нос сломан, лоб рассечен. В крови была теперь и вторая нога. Неестественно лежала сломанная правая рука…

В таком состоянии Мак мог продержаться час, от силы два. Поэтому выбора не было — надо выносить раненого на своем горбу. Тайлер ухватил Мака за пальто и взвалил себе на спину. В каком-то документальном фильме он видел, как пожарные выносят пострадавших из опасной зоны, и теперь копировал их профессиональные приемы. Единственный путь вниз перекрывали огромные валуны, и Тайлеру оставалось только молиться, чтобы между ними нашелся проход, а за ними не открылась пропасть…

Глава 69

Днями он обычно таился, чтобы не попадаться на глаза двуножкам. Но теперь в нем кипела такая ярость, что он больше не думал об опасности открытого дневного передвижения.

Он шел к реке — уверенный, что убегающие от него двуножки направятся именно туда. Но даже в нынешнем перевозбужденном состоянии он инстинктивно выбрал самый безопасный скрытный кружной путь.

Красная жижа из плеча течь перестала. Но память о громе сидела в голове. Двуножки жестоко поплатятся за то, что напугали его громом и с расстояния прокусили ему плечо!

За валунами, на счастье, оказался приемлемый спуск, и Тайлер с Маком на спине минут за двадцать достиг подножия горы и вышел к реке. Выручали остатки былой спортивности, не до конца растраченные за годы депрессии и пьянства. Полмили Тайлер шел берегом. Но дальше река уходила в узкое короткое ущелье и теряла доступные берега. Тайлер знал, что дальше по течению — мост и, значит, шоссе. Поэтому надо лезть в ледяную воду и надеяться, что река в ущелье ненамного глубже, чем в долине.

Собрав в кулак всю волю, Тайлер шагнул в воду. Тут главное — не тянуть и не колебаться. Через несколько мгновений он был в воде по плечи. Дыхание перехватило, глаза вылезали из орбит, но он упрямо перебирал ногами по дну. Хорошо одно — тело Мака теперь плыло и шагать можно было с предельной скоростью.

Через пару минут Тайлер перестал чувствовать ноги. Это плохо. Если он поскользнется на камне и выронит Мака, тот уйдет под воду. Пока будешь искать его, сам переохладишься и утонешь… Тайлер старался гнать из головы панические картинки. «Держись и ни о чем не думай!»

И тут он оступился на предательском камне и с головой ушел под воду. При этом невольно разжал руки и потерял Мака.

К счастью, течение было ленивым. Вынырнув, Тайлер увидел бесчувственное тело Мака совсем рядом — тот уплывал лицом вниз — и успел схватить его за штанину…

Еще пять бесконечных минут продолжался переход через реку. Мокрый и замерзший, Тайлер вытащил Мака на берег. То, что раненый вымок и дополнительно переохладился, серьезно уменьшало его шансы выжить. Теперь каждая лишняя минута без врачебной помощи могла оказаться роковой.

Несмотря на необходимость спешить, Тайлер не мог заставить себя двигаться дальше. Он сидел на берегу и пытался отдышаться и прийти в себя. Теперь его всего трясло от холода — казалось, в воде, с теплым Маком на плечах, было теплее. Он понимал, что если не встанет немедленно, то не встанет уже никогда.

Снова собрав волю в кулак, Тайлер взвалил Мака себе на плечи и встал.

Идя берегом к мосту, он не думал о звере. В голове была одна мысль — добраться до этого чертова моста. А там видно будет…

Но в какой-то миг, огибая кучу камней, он увидел вдалеке за собой черную, отчетливо нечеловеческую фигуру. Зверь спустился с горы и убийственно спорым шагом шел берегом реки к ущелью.

Было мучительно думать о том, что этот зверь сделает с ними, когда настигнет. Зря не задержались и не нашли пистолет Мака. Против зверя он бесполезен, но Тайлер мог бы избавить их от последнего ужаса — застрелить Мака, а потом и себя…

Впрочем, про Мака он даже не знал, жив ли тот. Не было времени проверять.

Но вот наконец и мост!

Из последних сил взлетев по насыпи к шоссе, Тайлер остановился как вкопанный. Сердце его упало. Узкая полоса растрескавшегося асфальта. В обе стороны пусто. Глухая дорога за черт знает сколько миль от цивилизации. Тут за сутки может ни одной машины не проехать!

Тайлер оглянулся. Тварь стремительно переходила реку, рассекая воду могучим торсом. При этом она не спускала глаз со своих жертв.

И снова Тайлер с тоской подумал о пистолете. Сейчас он отдал бы за него все свои миллионы. А за добрую винтовку продал бы черту и душу!

И тут судьба даровала Тайлеру великое чудо в виде старенького ржавого пикапа с открытым кузовом.

За рулем сидел волосатый ангел-спаситель по имени Роланд Симмс. Роланд ехал с удочками к реке — за парой форелей к рождественскому ужину. На мосту он увидел двух мужчин. Один тащил на спине другого, окровавленного.

Увидев грузовик, Тайлер замахал руками — в меру истерично, чтобы не испугать водителя.

Симмс затормозил.

— Что с вами приключилось, ребята?

— Друг оступился и сорвался со скалы, — для краткости соврал Тайлер. — Нужно срочно в больницу — сам видишь, дело очень плохо!

Не дожидаясь ответа, он осторожно положил Мака в кузов.

— Эй, не так быстро… — возмутился Симмс, — я еще не согласился!

— Не бойтесь, — крикнул Тайлер, — я хорошо заплачу. Давайте к больнице — и быстро!

Запрыгивая в кабину, он представился:

— Тайлер Гринвуд, а моего друга зовут Мак Шнайдер. Он детектив из снохомишского полицейского управления.

Симмс начал сдавать назад, чтобы развернуться. Тайлер напряженно вглядывался в лес. Зверь мог появиться в любой момент.

— Ради Бога, поторапливайтесь!

— Повезло вам со мной, — философствовал Симмс. — И как это вашего приятеля угоразди…

Зверь был за машиной — в считанных ярдах.

— Там, за нами! — истошно заорал Тайлер. — Рви вперед!!! Спасай наши шкуры!

Роланд Симмс увидел мохнатую исполинскую фигуру в зеркале заднего обзора, чертыхнулся и истерично надавил на педаль газа.

Тайлер боялся, что зверь выхватит Мака из кузова. Но старенький пикап не подвел — рванул с должной прытью. Милю неслись молча. Симмс дышал так тяжело, словно не машиной правил, а на велосипеде в гору поднимался.

Немного придя в себя, он сказал:

— В хорошенькую историю вы меня втравили, мистер! Что это за тварь такая? Значит, ваш друг ни с какой скалы не падал. Его эта зверюга покалечила — да?

Тайлер мрачно оглянулся на окровавленного Мака, которого мотало в кузове.

— Да. Такая нам выпала удача — кого искали, тот сам нас нашел…

Глава 70

Когда отъехали за десяток миль от места происшествия, Симмс остановил пикап и они перенесли раненого в кабину. Печку включили на всю мощность — при таких опасных увечьях важно держать пострадавшего в тепле. Как только выехали на равнину и сотовый снова заработал, Тайлер набрал телефон службы экстренной помощи — предупредить оверлейкскую больницу, что им везут тяжелораненого полицейского.

По дороге Тайлер в общих чертах пересказал их приключение Роланду Симмсу. Поскольку тот собственными глазами видел зверя, то и слушал с полным доверием.

В больнице Мака немедленно увезли в операционную, а Тайлера отправили на перевязку — все его тело было в синяках и порезах. После этого он пытался дозвониться на сотовый Бену в надежде, что тот сумел удрать от зверя. Телефон не отвечал. Тайлер позвонил в полицию и заявил о пропаже Бена. Вопреки его опасению реакция была мгновенной и положительной: «Спасибо за звонок, мы сейчас же вышлем поисковую бригаду». Зверское убийство целой телегруппы резко изменило отношение к подобного рода звонкам.

Теперь Тайлер хотел одного: домой к Ронни и детям. С его души словно камень свалился. Свободен! Наконец-то свободен! Три года он пытался доказать не столько факт существования снежного человека, сколько то, что он, Тайлер Гринвуд, не сумасшедший. И доказать это в первую очередь самому себе. Со временем инцидент в Айдахо даже ему стал казаться выдумкой помраченного сознания. Тайлер должен был найти зверя, чтобы обрести мир с самим собой, сказав: «Да, случившееся в Айдахо случилось на самом деле и я не напрасно все бросил и занялся поисками снежного человека, загубив карьеру и почти разрушив семью…»

Было ощущение, что трехлетняя лихорадка вдруг разом прекратилась. Тайлер внезапно ощутил себя здоровым и бодрым — несмотря на то что у него болел каждый мускул. И — самое занятное — его интерес к снежному человеку внезапно пропал. Нашел — и баста. В жизни есть более важные дела. Сколько любопытного в области программирования он пропустил! Да, за три года многое произошло в компьютерном бизнесе — но ничего, он попробует наверстать… Тайлер прислушался к себе. Что это? Временная эйфория, вызванная шоком? Похоже, нет. Ему как-то не верилось, что его одержимость вернется. Проблема исчерпала себя.

Не успел врач зашить последний порез, как в кабинет зашли двое полицейских в форме.

— Мистер Гринвуд? Мы из полицейского управления Беллвью. У нас к вам несколько вопросов…

Полицейские были предельно вежливы: отвезли Тайлера в отель, чтобы он переоделся в сухое и чистое.

Тайлера Гринвуда не первый день подозревали в причастности к происшествиям в горах. И вот теперь он на своем горбу вынес из леса тяжелораненого детектива — как бы своего врага. Это сбивало с толку.

Допрашивали его в полицейском управлении Беллвью. Тайлер подробно рассказал о нападении снежного человека, потом вернулся к самому началу всей истории — сломанным деревьям и исчезновению лесного инспектора…

Полчаса полицейские терпеливо слушали его — лишь временами криво ухмыляясь и переглядываясь.

Когда Тайлер замолчал, чтобы перевести дух, один из полицейских осведомился серьезным тоном:

— Мистер Гринвуд, как хорошо вы рассмотрели снежного человека? Если мы его арестуем, вы сможете его опознать?

Товарищ зубоскала прыснул со смеху. Тайлер удрученно вздохнул. И эти переврут его историю. Выставят если не преступником, то душевнобольным.

— Тот мужчина, что спас меня и Шнайдера, видел зверя, — устало сказал он. — Его зовут Роланд Симмс. Он оставил мне свой адрес и телефон.

Полицейские покачали головами и вышли, заперев подозреваемого в комнате для допросов. Тайлер посмотрел на часы — почти семь. Сколько еще его тут продержат? Ему хотелось домой — помириться с Ронни и провести этот вечер в кругу семьи. О настроении Ронни Тайлер мог только гадать — в отеле ему сказали, что она звонила и просила его связаться с ней. Но полицейские не позволили ему поговорить с женой.

Глава 71

Не по сезону теплый и влажный атмосферный фронт с Тихого океана встретился с холодным и сухим воздухом из Канады — и битва воздушных масс в регионе Пьюджет-Саунда закончилась грозой с ливнем.

В пяти милях от особняка Гринвудов Арло Уэстмайер выглянул из своего дома. Молнии освещали черные тучи, и гром гремел с каждым разом все ближе и ближе.

— Я во двор — прикрыть газонокосилку, — крикнул он жене. — Вот-вот ливанет.

Арло накинул куртку и вышел из дома. Ветер крепчал. Собиралась настоящая буря.

Возясь с толстой полиэтиленовой пленкой, Арло вдруг почувствовал недоброе. Он быстро поднял голову и уставился в черноту леса, который начинался сразу за двором. Кто-то там был.

Арло инстинктивно попятился к дому.

И вдруг из леса стремительно выдвинулось нечто темное, огромное, высоты чудовищной. Не обращая на человека ни малейшего внимания, оно промахнуло между ним и домом и исчезло в темноте. Чудище прошло всего лишь в трех ярдах от окаменевшего Арло — обдав смрадом и на мгновение закрыв своей исполинской фигурой ярко освещенный дом.

Арло стремглав кинулся в спасительное нутро дома…

Поздно вечером его жена звонила своей сестре в Кливленд и жаловалась:

— А мой-то — представляешь, опять запил! И развязал, как назло, именно в Рождество!

Весь день Карл Карильо провел в горах, пытаясь разобраться с гибелью телевизионщиков. Эксперты ничем помочь не могли. Никаких уличающих отпечатков пальцев. Крови много, необычайно много. Но бывалые специалисты ничего подобного прежде не видели и отказывались делать даже самые предварительные выводы — собрали все возможное и увезли для обстоятельной экспертизы. Они расходились во мнениях даже насчет количества преступников.

Карильо освободился только к шести и поспешил домой, к семейному рождественскому ужину.

Дети шумно приветствовали его в гостиной. Но тут же требовательно зазвонил телефон. Карильо снял трубку.

— Да! Извините, на секундочку…

Он повернулся к жене:

— Ну-ка утихомирь наших сорванцов!

Звонил Бейли, коллега-детектив. Он сообщил, что Тайлер Гринвуд арестован и находится в полицейском участке Беллвью.

— Слышал, ты интересуешься этим Гринвудом.

— Еще как! А что у них на него? Мои парни следили за ним весь день. Он сиднем сидел в отеле.

— Твоим следильщикам надо кое-что открутить. Был он сегодня в горах. Непонятно чем занимался в компании с Маком Шнайдером. И примерно в тех же местах, где угрохали телегруппу. Теперь Шнайдер в больнице. Так плох, что врачи не надеются вытащить. Занятно все получается, да?

— Спасибо, дружище, за подсказку! Я сейчас же еду в Беллвью!

Что Шнайдер в больнице и при смерти, Карильо не сильно опечалило. Напарника-предателя он давно выкинул из сердца. Зато возможность наконец-то прижать к стене Тайлера Гринвуда радовала. В Беллвью у Карильо были добрые знакомые: достаточно по-быстрому заполнить формуляр, чтобы получить Тайлера для допроса в снохомишском полицейском участке. Наспех извинившись перед женой и детьми, Карильо пулей вылетел из дома — в надежде расколоть Гринвуда еще до полуночи.

В полицейском управлении Беллвью издатель «Снохомиш дейли ньюс» Джон Бакстер был своим человеком. Сейчас он забежал с рождественским подарком для шефа — бутылкой доброго кентуккского виски. Увидев в допросной сидящего в одиночестве Тайлера Гринвуда, он спросил у знакомого полицейского:

— А этот что тут делает?

— Собираются допрашивать насчет пропавших людей. Сегодня был в горах вместе со снохомишским детективом — и что-то у них там случилось. Я думаю, ничего конкретного на него нет — хотят просто прощупать.

Пару дней назад Джон Бакстер урвал полчаса на выяснение, кто такой этот Тайлер Гринвуд. И резко изменил свое мнение о нем — в лучшую сторону. Оказалось, Тайлер Гринвуд — бывший компьютерный магнат, мультимиллионер. Несколько лет назад рассказал репортеру о своей встрече со снежным человеком в лесах Айдахо и стал на многие недели посмешищем местной прессы. Бакстер обнаружил и его сайт в Интернете — интригующие фотографии, любопытная статья, между строками которой угадывается одержимость темой. Журналистское чутье подсказывало Бакстеру, что Тайлер Гринвуд — интересный, но непонятый человек, жестоко и напрасно обиженный средствами массовой информации.

Выждав, когда полицейские ушли на импровизированную рождественскую вечеринку в одной из комнат управления, Бакстер повернул ключ в двери допросной и вошел внутрь. Тайлер встретил его удивленным взглядом.

— Что, думают на вас — насчет дел в горах? — спросил Бакстер.

Тайлер кивнул:

— Да. Так им проще. Потому что правда уж слишком невероятна. А вы тут зачем? Поглумиться над моим несчастьем?

— Нет, я как раз на вашей стороне! — сказал Бакстер предельно серьезным тоном. — Штука в том, что в молодости я был заядлым охотником — лет до двадцати пяти. Всегда по выходным пропадал в лесу — оленей и антилоп стрелял, на медведя ходил, куропаток убил без числа… Короче, раз шел я опушкой леса в окрестностях Мэрисвилла — а тогда это были все еще дикие места… Чу, шумнул кто-то за кустами! Я, конечно, винтовку тут же к плечу. Она у меня с оптическим прицелом. По звуку — крупный зверь. И вдруг вижу в прицеле — почти человеческое лицо. Мать честная! Мохнатый. Роста огромного. Смотрит мне прямо в глаза. Я так и обмер. Таращусь на него, а он таращится на меня. Бежать? Стрелять? Пока я решал, он развернулся и неторопливо пошел прочь… Вот так. Вернулся я домой, спрятал винтовку в шкаф, и с того момента любовь к охоте как отшибло… Поэтому, мистер Гринвуд, у меня нет причин вам не верить. — Бакстер кивнул в сторону двери: — Идемте. Хорошие люди должны встречать Рождество дома, в кругу семьи.

Тайлера не нужно было приглашать дважды.

На выходе из участка он повернулся к своему неожиданному спасителю:

— Живу я далеко, поэтому не смею просить подбросить до дома. Но может, вы подвезете меня до оверлейкской больницы? А уж оттуда я на такси.

Множественные переломы обеих ног; переломы и лучевой, и локтевой костей правой руки; вывих плеча; сотрясение мозга и пробитый череп. Не говоря уже о таких пустяках, как сломанный нос, перебитые пальцы, синяки, порезы и рваные раны… Врачам было над чем поработать. Когда Мака Шнайдера доставили в больницу, его состояние было удручающим и быстро ухудшалось.

После долгой операции, в бинтах и гипсе Мака привезли в палату реанимации. Он был в коме и «висел» на аппаратах жизнеобеспечения. Занимавшийся им главврач неврологического отделения не слишком надеялся на его выздоровление.

После того как больной остался в палате один, в ней внезапно появился неожиданный посетитель — старик индеец. Он словно из воздуха соткался.

Наклонившись к Маку, он что-то шепнул ему в ухо и снова исчез.

Глава 72

Беспокойство Ронни нарастало. Даже если Тайлер самым свинским образом упивается своей холостяцкой свободой, пора бы ему хотя бы позвонить домой. Плюнув на гордость, она сама набрала номер его сотового. И попала на голосовую почту. Через час — то же. Еще через час — тот же результат.

Тогда, отбросив ложный стыд, она позвонила в отель и попросила передать мужу предельно бесхитростное послание: «Жду дома. Люблю. Твоя Ронни». Кажется, яснее выразиться нельзя — и Тайлер, что бы он до этого ни думал, должен примчаться с покаянием…

После звонка в отель она снова набрала номер мобильника мужа. И тут во всем особняке Тайлеров вдруг погас свет. Соответственно, и радиотелефон вырубился на середине длинного гудка — его база лишилась тока. Ронни зашарила рукой по журнальному столику в поисках сотового и вспомнила, что оставила его в «лексусе». Чтобы попасть в гараж, надо было пройти в темноте через весь дом, а потом еще и галерея… И хотя молнии время от времени озаряли все кругом, Ронни решила отложить путешествие к сотовому. Напрасно она из эстетических соображений построила гараж далеко от дома!

— Дети! — крикнула она. — Вы где, ребятки?

— Мама! Мама! — услышала Ронни растерянно-перепуганный голос шестилетней Мередит. — Почему в доме темно?

Это были первые на ее коротком веку неполадки с электричеством.

Грета пришлепала в тапочках из кухни.

— А где у вас свечи?

Ронни нашарила дорогу к нужному шкафу и протянула няне дюжину свечей.

— Зажгите внизу. Только детям не давайте.

Крис услышал ее слова и возмутился:

— Почему? Я уже взрослый! Мне можно!

— Ладно, золотце, — уступила Ронни. — Можешь взять свечку. Только будь осторожней с огнем.

— Обижаешь! — отозвался мальчик.

— Но Мередит не давай. Она еще маленькая.

— Никакая я не маленькая! — донесся из темноты обиженный голосок. — А про что вы говорите?

Когда зажгли свечи, Ронни обнаружила, что дети в полном восторге от приключения. Ведь даже на Рождество электрический свет никогда не выключали, и свечи прежде не имели возможности показать свое магическое очарование во всей полноте.

В глазах Греты тоже была детская радость.

— Я как раз писала письмо родителям, — сказала она. — И буду заканчивать его при свечах. Вот здорово! Как в девятнадцатом веке!

С этими словами она упорхнула в свою комнату. Поддаваясь всеобщему романтически-праздничному настроению, Ронни поставила одну свечу на подоконник — пусть Тайлер найдет по ее свету родной дом…

Пока ехали к больнице, Тайлер пообещал Бакстеру эксклюзивное интервью обо всем, что произошло. Но позже — когда пыль уляжется. Они обменялись крепким рукопожатием.

— Похоже, теперь арестуют и вас, и меня, — деловито-мрачно сказал Бакстер.

— Пусть только посмеют! — успокоил его Тайлер. — Мои адвокаты кишки из них выпустят.

Тайлер одолжил у Бакстера сотовый и набрал номер своего домашнего телефона. Тайлер надеялся вымолить разрешение вернуться, не зная, что Ронни уже звонила ему в отель и сама зовет его домой. Он планировал заглянуть на пару минут в больницу к Маку, а потом взять такси и ехать в Снохомиш. Домашний телефон отвечал истерично частыми гудками.

— Никто не подходит? — спросил Бакстер.

Тайлер отрицательно мотнул головой:

— Телефон не работает — может, из-за бури.

Струи дождя хлестали по ветровому стеклу, вдали небо раскалывали молнии.

Высадив Тайлера у больницы, Бакстер сказал на прощание:

— Вы поосторожней, Тайлер. Не болтайтесь тут долго — иначе сцапают.

— Спасибо, Джон. Большущее спасибо. Я ваш должник.

Когда Бакстер уехал, Тайлер внимательно огляделся — ни единой полицейской машины на больничной парковке. Он юркнул внутрь через главный вход. Часы посещения давно закончились, но Тайлеру удалось обаять девушку на приеме и получить разрешение навестить раненого друга. На этаже, где находился Мак, пожилая медсестра рассказала, что тот в коме, но врачи надеются на лучшее.

Войдя в палату, Тайлер печально ахнул. Мак лежал весь в бинтах, трубках и проводах. Одна рука и обе ноги на вытяжках.

Тайлер подтянул стул к кровати и сел возле бедолаги детектива. Да, дело погано. Однако врачи надеются на лучшее — хоть некоторое успокоение. Теперь главная тревога — Бен. Тайлер обязан участвовать в его поисках. Вот как дурацки все получается: он хочет умолить Ронни сжалиться и пустить его домой… чтобы тут же свалить на поиски Бена. Но Ронни хорошая, она не может не понять…

Посидев возле Мака пару минут, Тайлер встал, сочувственно тронул гипс на его ноге и сказал:

— Ладно, дружище, приходи побыстрей в себя. Я еще зайду.

По пути к двери он вдруг услышал оклик — тихий-претихий. Как будто даже и не звук, а телепатический феномен. Тайлер неуверенно обернулся. Сделал несколько шагов обратно. Между бинтами он заметил приоткрытый глаз Мака.

— Мак, ты… ты не спишь?

Губы Мака почти беззвучно шевелились.

Наклонившись к детективу и напряженно вслушиваясь, Тайлер разобрал одно слово: «Домой…»

— Не пробуй говорить, — сказал Тайлер. — Ты пока что слишком слаб — береги силы.

— Домой… — настойчиво повторил Мак.

— Нет, нет, ты в больнице, и домой тебе еще рано.

— Поезжай… домой… — шептал Мак.

Было очевидно, что он вот-вот снова заснет или потеряет сознание. Тайлер боялся напрягать человека, который только что вышел из комы.

— Да-да, — сказал он, чтобы побыстрее закончить разговор, — я как раз собираюсь домой.

— Сейчас! Бен сказал… чтоб ты домой… быстро!

— Бен? Мак, Бен исчез в лесу. Ты не мог с ним говорить…

— Бен ушел от нас.

— Ч-что?

— Бена больше нет.

Тайлер растерянно таращился на Мака.

— Что значит — «Бена больше нет»?

— Он… приходил… сюда. Сказал… чтоб… ты… домой. Немедленно.

— Бен был здесь и сказал тебе, чтобы я немедленно шел к себе домой?

— Немедленно. Он сказал… Оо-Маа… возле твоего дома.

Кровь отлила от лица Тайлера. Загадочные слова могли иметь самое ужасное значение.

— Бен сказал, что Оо-Маа был в моем доме?

— Да-а… поезжай домой… срочно…

Глава 73

Тайлер напряженно вглядывался в чуть приоткрытые глаза Мака. Бредит или говорит правду? Но каким образом Мак мог получить весточку от Бена? Если Тайлер правильно понял детектива — Бен уже на небе. И в этом случае никакой весточки передать он не… или все-таки мог? Тайлер развернулся и почти бегом направился к лифту. Но в коридоре его остановила новая мысль: «Стоп, прежде мне нужно раздобыть сотовый!»

Он оглянулся на пост медицинской сестры. Можно выпросить на время сотовый у кого-нибудь из медперсонала. Но в этом случае он рискует привлечь к себе нежелательное внимание. На одной из дверей поблизости была надпись «Комната отдыха медсестер». Он осторожно заглянул в нее. Никого. У стены индивидуальные шкафчики. Не заперты, а только прикрыты. В четвертом по счету Тайлер наткнулся на толстое портмоне. Телефон нашелся только в девятом или десятом шкафчике — там же был бумажник и ключи от машины. Тайлер сунул мобильник себе в карман, выглянул в коридор и увидел врача в сопровождении нескольких медсестер. Они его, кажется, не заметили — вовремя унырнул обратно. Его взгляд заметался в поисках места, где можно спрятаться. Негде! Голоса приближались. Тайлер лихорадочно сочинял правдоподобное объяснение своего пребывания в неположенном месте… Голоса были совсем рядом… потом стали удаляться. Тайлер облегченно вздохнул. Переждав еще несколько мгновений, выглянул наружу. Путь свободен.

Он быстро прошел к лифту и нажал кнопку вызова. Пока ждал, набрал на украденном сотовом домашний номер. Снова одни гудки. Он позвонил оператору, и тот после быстрой проверки подтвердил, что линия не отвечает.

Внизу, выходя из лифта, Тайлер краем глаза поймал темно-синюю полицейскую форму. Два копа. Идут от главного входа. Он машинально метнулся в пустую приемную, чтобы переждать опасность. Слова Мака бились в его голове, и в сердце нарастал ужас. Выждав мучительную минуту, он выглянул. Никого. Стараясь не учащать шага, Тайлер пошел к выходу, тайком посматривая по сторонам.

Снаружи хлестал ливень, подкрученный лютым ветром. Тайлер стоял под козырьком и пытался сообразить, как быть дальше. О такси и думать нечего. Даже несколько минут ожидания могут оказаться роковыми…

Тут, на его удачу, из здания вышел мужчина и торопливым шагом пошел к парковке. Тайлер кинулся за ним. Когда мужчина достал из кармана ключи, Тайлер тронул его за плечо:

— Извините, вы не подбросите меня в Снохомиш? Большая срочность. Даю пятьсот долларов.

Мужчина проворно открыл дверь своей машины, юркнул в нее и был таков.

Тем временем из здания вышла пожилая пара. Когда старушка, борясь с ветром за зонтик, помогала старику сесть в машину, Тайлер подошел к ним. На сей раз он улучшил тактику.

— Извините за беспокойство, — сказал он, — но мне нужно срочно в Снохомиш — совершенно некогда ждать такси. Это, конечно, странное предложение, но не согласитесь ли вы отвезти меня в Снохомиш за пятьсот долларов? Ну очень тороплюсь!

Женщина несколько испуганно замотала головой.

— Да мы вот тоже спешим домой… — забормотала она.

— Как насчет тысячи долларов? — настаивал Тайлер.

Это окончательно убедило стариков, что они имеют дело с сумасшедшим, и они были рады-радешеньки, когда он отступил от машины и дал им уехать.

Между тем Тайлер вымок до нитки. Дождь не унимался, в небе гремело и сверкало…

Не успел Карильо зайти в снохомишское управление полиции, как ему позвонили из Беллвью: Тайлер Гринвуд каким-то чудом ускользнул из запертой камеры для допросов и преспокойно вышел из здания полицейского участка. Карильо был вне себя от ярости. То, что он увидел на месте ужасного преступления, не внесло бесповоротной ясности в дело. Поэтому Карильо, вымотанный физически и душевно, цеплялся за Гринвуда как за последнюю надежду быстро закруглить проклятое расследование. И вот — упустили!!!

Изощренная странность убийств в фургоне и полнейшее отсутствие улик наводили Карильо на мысль о существовании целой банды, и хорошо проплаченной банды! А кто раскошеливается? Конечно же, психопат Гринвуд, который желает любой ценой убедить Америку, что снежный человек не есть плод его больной фантазии!

Теперь, когда у Карильо на руках достаточно фактов, чтобы окончательно припереть подонка Гринвуда к стене, — теперь у него нет самого Гринвуда! А тем временем событиями в горах занимались уже все, кому не лень, — от местной полиции до ФБР и АНБ. И каждая сука норовила влезть в принадлежащее ему дело — и в последний момент лишить Карильо славы главного разгадчика!

Жившая в паре миль от особняка Гринвудов семья Чарнстромов уехала на две недели отдыхать на Гавайи. Ключи они оставили соседу, добропорядочному холостяку Джеффу Уилсону, директору школы. И тот пользовался случаем на полную катушку — распоряжался их домом как своим: попивал виски из бара, плавал в бассейне, нежился в огромной гидромассажной ванне.

Сейчас в джакузи рядом с ним плескалась его нынешняя зазноба — Кэри Килок из снохомишской средней школы. Поднакачав ее виски с колой, Джефф мало-помалу уговорил ее снять купальник. После пары поцелуев он нырнул вниз — буквально.

Оральный секс под водой был новым и увлекательным опытом. Кэри нисколько не противилась. В ушах Джеффа вода гремела Ниагарским водопадом. Вынырнув за воздухом, он констатировал, что глаза Кэри сладко затуманены. Джефф набрал в грудь побольше воздуха, погрузился под воду и с удвоенным энтузиазмом продолжил начатое.

Только-только он как следует приладился, как Кэри вдруг заорала не своим голосом — он услышал ее крик даже сквозь Ниагару джакузи. Ноги девушки дернулись, одно колено больно ударило Джеффа в подбородок. Затем Кэри вылетела из воды, словно пробка из бутылки шампанского. Не успел Джефф толком удивиться этому чуду, как что-то чугунное навалилось ему на затылок. Он рванулся вверх, чтобы всплыть, но его голову прочно держали. Он истерично забился. Что происходит? Кэри подбила своих дружков, чтобы они его утопили? С какой стати? Чем он провинился?

Ответа Джефф никогда не узнал.

Кэри со свернутой шеей валялась в нескольких метрах от джакузи. А сам Джефф остался плавать лицом вниз на поверхности бурлящей горячей воды.

Походя прикончив двух человек, зверь двинулся дальше — к своей цели.

Глава 74

Мокрый и продрогший Тайлер был на грани истерики. Бен имел привычку пошучивать, что годы в Голливуде превратили его в бледную копию индейца. Но Тайлер верил в сверхъестественные способности Бена — ведь он видел их в действии! Если Тайлер понял Мака правильно и Бен действительно уже мертв, его дух вполне мог побывать в палате детектива. И тогда… нет, об этом даже думать не хочется… Короче, если Тайлер в кратчайший срок не доберется до дома, он просто рехнется от страха за семью.

Но тут, во второй раз за день, словно из ниоткуда, в нужный момент соткался спасительный автомобиль. Прежде Тайлер ни в какую мистику не верил. Однако сегодня он во всем видел руку провидения. Теперь она послала ему побитый «шевроле», который затормозил в нескольких шагах от Тайлера. Из машины выскочила медсестра, хлопнула дверью и убежала в больничный корпус. Тайлер не стал гадать, почему да отчего она не заперла дверь. Подарок свыше есть подарок свыше.

Неспешным шагом он прошел к «шевроле», открыл дверь и сел за руль. Ключ был в зажигании. Тайлер повернул его… и увидел подъезжающую сзади полицейскую патрульную машину. Тайлер окаменел. В зеркале заднего обзора он видел, как машина остановилась, из нее вышли двое полицейских и пошли ко входу в больничный корпус. Тайлер взял себя в руки, нажал педаль сцепления и спокойно поехал прочь, словно на собственной машине.

Только выехав с территории больницы и проверив, нет ли за ним хвоста, он дал двигателю полные обороты и взлетел по наклонному въезду на шоссе 405. Дальше он ехал со скоростью семидесяти миль в час — быстрее большинства, но не настолько быстро, чтоб привлечь к себе внимание дорожной полиции. Тайлер набрал 911 и с должным испугом в голосе рассказал оператору, что в его дом пробуют вломиться вооруженные бандиты. Девушка-оператор спросила, где он сам находится в этот момент. «В своем доме, черт возьми!» — возмущенно зашипел Тайлер. Девушка тут же назвала адрес. Совершенно незнакомый. Тайлер сообразил, что это адрес владелицы сворованного мобильника. В следующую секунду девушка-оператор сказала: «Вы лжете. Вы звоните не из дома. Компьютер идентифицировал местоположение вашего сотового телефона: к северу от города Беллвью». Тайлер начал было спорить, но тут же понял, что это бессмысленно, и извинился за обман. Мобильник не его — одолженный. Но ситуация в его доме действительно требует срочной помощи. После пары минут интенсивных уговоров девушка сдалась. Ладно, она передаст информацию в управление полиции, и они в спешном порядке вышлют патрульную машину по указанному адресу.

Несколько успокоившись, Тайлер еще раз попытался дозвониться до дома. Та же пулеметная очередь коротких гудков. И сотовый Ронни не отвечал. Может, забыла в сумочке. Или еще хуже — в машине.

Дождь усилился, но от дворников дорожного ветерана было мало толку — они ходили ленивыми рывками и оставляли жирные полосы на стекле. Тайлер честил украденный «шевроле» последними словами.

Проезжая мимо фонарей, он поглядывал на часы. С такой скоростью он будет дома минут через двадцать-двадцать пять. Целая вечность. Надо при возможности и на красный свет проскакивать.

Сосед Гринвуда, Кен Харрисон, держал почти четыре десятка страусов-эму. Теперь они орали и метались по загону после каждой молнии и каждого раската грома — словно это было совершенно небывалое, ужасное природное явление. От ненадежной электросети Харрисоны не зависели: имели собственный генератор — двадцать пять лошадиных сил, пятнадцать тысяч ватт. Поэтому проблем со светом не возникло и семейный рождественский ужин прошел без помех. Теперь все перешли в гостиную — в который раз смотреть фильм с песней «Белое Рождество».

Но тут дочь Синди тревожно сдвинула брови и показала пальцем в сторону двора.

— Эй, послушайте! — сказала она.

Кен навострил уши. Но услышал только монотонный гул электрогенератора в пристройке.

— Генератор. И больше ничего, — сказал он.

— Вот именно, папа! Генератор. И больше ничего.

Мать, Кэти Харрисон, поддержала ее:

— Синди права. Страусы словно вдруг вымерли.

У Кена не было ни малейшего желания идти проверять, отчего птицы вдруг притихли.

— Ничего особенного, — объяснил он. — Накричались, и надоело.

— Я сбегаю посмотреть, — с готовностью предложила младшая дочь Джилл.

— Сядь! — приказал Кен. — Смотрим фильм, как и собирались!

На дороге к дому Гринвудов не горел ни один фонарь. Ехать пришлось в кромешной темноте. Однако Карлу Карильо не на кого было жаловаться — сам напросился.

О странном звонке человека, который назвался Тайлером Гринвудом, Карильо услышал случайно, из полицейских разговоров по рации. Он тут же радировал диспетчеру, что берет вызов на себя. В тот момент Карильо еще не знал, что в районе, где живут Гринвуды, повсеместно вырубился свет.

К рождественскому празднику Карильо относился без особого благоговения, но из-за сегодняшних суматошных событий он пропустил пару-тройку важных футбольных матчей — и это была настоящая трагедия!

Добравшись до места — по незнакомой дороге в темноте и под дождем и, соответственно, на малой скорости, — он обнаружил, что ворота наглухо перекрыты цепями — недавняя мера против незваных репортеров.

— Вот говнюк! — процедил Карильо.

Он помнил, что от ворот до гринвудских хором — длиннющая подъездная дорога. А у него с собой даже шляпы нет!

Застегнув куртку до самого верха и подняв воротник, Карильо вышел из машины, пролез между цепями и, сокращая путь, побежал к дому по слякотному газону. Ноги тут же промокли. «Черт, черт!» — рычал он, вытаскивая ногу из очередной лужи. Но не черт принес его сюда. И даже подозрение, что Тайлер Гринвуд — серийный убийца, не было главной побудительной силой ломить сквозь тьму и дождь. Карильо гнала немудрящая животная ненависть к слишком богатым и слишком удачливым. В чем он, конечно же, не признался бы и под пыткой.

Чтобы утешить себя, Карильо рисовал в воображении сцену ареста Гринвуда. Как сладко будет надеть наручники на этого кичливого миллионера в присутствии его надменной жены и чрезмерно гордых детишек! «Или вы думали, ваш папочка неприкасаемый? А вот вам!»

О, в этот миг Карильо сполна ощутит, что он не зря рвал себе пупок!

Наконец он добрался до сухого двора между погруженным в темноту особняком и гаражом. Справа была соединяющая их галерея. А слева, в дальнем конце просторного двора, футах в восьмидесяти от себя, Карильо вдруг увидел темный человеческий силуэт.

— Эй ты, стоять! Полиция! — рявкнул он.

Старание перекричать бурю придало голосу особую силу, и приказ вышел такой басисто-грозный, что у любого преступника должна была застыть кровь в жилах. Но черный силуэт преспокойно скрылся за домом. Карильо вскипел. Этот дылда не мог не услышать его крика!

— Ах ты поганец! — заорал детектив и кинулся вдогонку. Нормальный гражданин обязан замереть по первому слову полицейского!

Карильо был уверен, что это сам Гринвуд. «Врешь, со мной не поиграешь!»

За углом Карильо обнаружил, что фигура успела промахнуть полдома и перемещается к следующему углу. Теперь он был много ближе и удивился росту человека, которого он преследовал. Было дьявольски темно, и Карильо не мог понять природы хитрого оптического обмана: то ли особняк кажется слишком маленьким, то ли человек слишком большим.

Карильо прокричал новое: «Стоять!!!»

Человек резко остановился, развернулся и пошел на Карильо.

Рука детектива легла на кобуру.

Он был уверен, что этот однозначный жест различим и в темноте.

С рукой на кобуре Карильо бесстрашно двинулся навстречу противнику.

Но с каждым шагом его вера в оптический обман слабела. Человек был действительно исполинского, невероятного, немыслимого роста…

И тут, с роковым опозданием, Карл Карильо обнаружил, что это вовсе не человек.

— Что бы это могло значить? — озадаченно пробормотала Ронни, услышав снаружи какие-то странные звуки. Темнота и абсолютная тишина в доме невольно обостряли слух. — Грета! — крикнула она и со свечкой в руке отправилась через холл к комнате Греты.

Няня вышла на зов из своей комнаты, тоже со свечой.

— Вы тоже слышали этот странный шум? — спросила она.

— Да. Похоже на рычание кугуара.

— А что такое кугуар? — не без тревоги поинтересовалась Грета.

— Что-то вроде льва. Только помельче.

Грета округлила глаза.

— Что-то вроде… льва? У вас тут водятся… О Боже!

Ронни поняла свою ошибку и постаралась успокоить девушку:

— Кугуары просто большие кошки. С гор они редко спускаются. И в наш дом, уж конечно, не заскочат.

— Н-надеюсь! — сказала Грета. — Но лучше проверить двери.

Ронни ободряюще потрепала Грету по руке и пошла в кухню. Про кугуара она тут же забыла. Ее главной заботой был муж: где он сейчас, как будут складываться их отношения дальше…

Двуножка, которому он только что оторвал голову, был не тот, кого он искал. Он пришел убить того, кто пустил в него гром. Но мысленного голоса этой ненавистной двуножки он не слышал, сколько ни прислушивался.

Однако изнутри доносились другие мысленные голоса: две самки и детеныши. Одна из самок и детеныши могут принадлежать ненавистному двуножке с громом в лапе. Если он их убьет, самец явится мстить. Тут-то ему и конец!

Дети были наверху, Грета вернулась к недописанному письму.

Ронни пошла в кухню и налила бокал каберне.

Проблемы с мужем. Проблемы у мужа. Проблема со светом. Рождество пошло наперекосяк. Что ж, хоть немножко праздника в одиночестве…

Ронни надеялась на скорое возвращение Тайлера. Она соскучилась по нему и по нормальным отношениям… К тому же сейчас, без света и с вероятностью, что по двору бродит кугуар, с мужчиной в доме было бы куда спокойнее!

С бокалом в руке она подошла к окну и задумчиво смотрела в непроглядную темноту.

В небе полыхнула молния и коротко осветила двор. У бассейна… нет-нет, это просто обман зрения!

Замерев, Ронни всматривалась во двор, особенно темный после вспышки молнии.

Бежали тревожные секунды. И вот новая, еще более яркая молния осветила двор.

Ноги Ронни стали как ватные. Бокал выпал из руки.

Нет, в первый раз глаза не обманули. Теперь существо было ближе, и она могла рассмотреть его во всех деталях.

Лучше десяток кугуаров, чем… Боже!

Во дворе она увидела гигантское мохнатое существо на двух ногах — нечто среднее между орангутаном и неандертальцем, только вдвое крупнее и выше.

— Дети! Дети! — истошно закричала Ронни. — Вы где?

Грета писала родителям, слушая в наушниках романтические песни Алишы Киз. Письменный стол стоял в многогранном эркере. Ища нужные выражения, она время от времени поднимала голову и почти невидящими глазами смотрела в темноту за окном.

Подняв голову в очередной раз, Грета тихо ахнула. Из темноты на нее смотрели два налитых кровью глаза. Почти человеческие, но… совершенно звериные… зверские. Если это кугуар, то Ронни явно перепутала: скорее про льва можно сказать, что это маленький кугуар! И почему этот зверь стоит на задних лапах? И почему он так похож на… Господи, да он ни на кого не похож!

Прежде чем девушка успела додумать свои мысли до конца и как следует испугаться, зверь решительно шагнул вперед, всем телом выдавливая стекло. Под грохот и звон Грета вскочила со стула, но могучая лапа уже схватила ее за длинные волосы. С оглушающим рыком зверь поднял ее в воздух и мотнул девушкой из стороны в сторону, словно она была большой куклой, а он рассерженным мальчишкой. Ее ноги смели все, что было на туалетном столике у одной стены, потом ударились о противоположную стену. Боли девушка не ощущала, только дикий ужас. Свеча погасла, и Грета летала по воздуху в полной темноте. Неужели это тот самый снежный монстр, о котором говорил Кристофер? Вот и не верь в сказки!

Раскрутив Грету, чудище разжало лапу, сжимавшую ее волосы, и девушка вылетела через разбитое окно на улицу, на газон…

Глава 75

Ронни бежала к детям через холл, когда раздался грохот разбитого стекла, за которым последовали дикие крики Греты. Она окаменела от ужаса.

— Мередит! Крис!

Из комнаты Греты выдвинулось то самое, неописуемое, что она видела во дворе при вспышках молнии. Гуманоид был ростом под потолок, а высота холла — пятнадцать футов! Ронни метнулась в кухню, отшвырнула погасшую свечу, зашарила рукой в поисках стойки с ножами и в панике смахнула ее со стола. Упав на четвереньки, она проворно нашла на полу десятидюймовый мясоразделочный нож и заползла за кухонную стойку.

Монстр был уже в кухне и искал ее. Она чувствовала его смрад, слышала близкое сопение…

— Мама! Мама!

Через дверной проем кухни Ронни увидела на парадной лестнице сына и дочь. Со свечами в руках они спускались вниз по ее зову. Этот зов оказался страшной ошибкой.

— Бегите прочь! Бегите наверх и прячьтесь! — закричала Ронни. — Запритесь где-нибудь!

Кристофер, умница, сразу подчинился. Мередит упиралась, но брат потащил ее за собой.

Монстр, забыв о Ронни, развернулся и пошел в сторону лестницы. Догнать детей ему ничего не стоило. Не думая о себе, Ронни вскочила и с ножом в правой руке кинулась за чудищем, которое собиралось убить ее детей. Вцепившись левой рукой в его длинную шерсть, она собрала все свои силы и вогнала длинный нож по самую рукоять туда, куда могла достать, — в нижнюю часть спины. Монстр издал оглушающе дикий вопль и завертелся. Сбитая с ног Ронни оказалась на полу.

Монстр нащупал лапой рукоять ножа в своей спине и выдернул его. Новый, ни на что не похожий звериный вопль сотряс дом.

Вопль был полон боли и ярости.

И Ронни не нужно было гадать, что произойдет дальше.

Бежать ей некуда. К какой двери она бы ни кинулась — монстр окажется быстрее.

Но нет, есть одна достижимая дверь! И почти рядом. Ронни вскочила на ноги и зашарила по стене. Три секунды — и она нашла кнопку. Еще две секунды — и потайная дверь в винный подвал открылась. Сопение и смрад были рядом. Ронни юркнула в подвал и захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь.

Только тут, в подвале, было понятно, что такое настоящая темнота.

Ронни сбежала по лестнице, на ощупь прошла между стойками с бутылками и спряталась за самой дальней из них. Спасена? Или в новой ловушке?

Рычание зверя она слышала по-прежнему. И через стену оно было ужасно. Львиный рык против него — нежная музыка. Ронни дрожала всем телом. Теперь она смогла хоть чуть-чуть расслабиться — и слезы полились из ее глаз. Что с детьми? Как им помочь? Неужели их ожидает судьба Греты? Ронни помнила ее страшные крики. Вне сомнения, шведка уже мертва…

Чудище молотило лапами по стене холла. Ронни боялась, что оно случайно ударит по кнопке и дверь откроется…

Если монстр каким-то образом протиснется в подвал… Нет, лучше не думать об этом! Умереть во тьме, в подвале, в лапах мохнатой дряни — о Боже, любой конец приятнее этого!

Ронни трясло хуже прежнего.

Немыслимо! Непредставимо! Так вот что пережил Тайлер когда-то! Она ему не верила, и зря. Но кто способен поверить в такое?

Под дождем, на лысых шинах «шевроле» Тайлер пытался брать повороты, не снижая ходу, и пару раз чуть не слетел с дороги. Нервы сдавали, и через Снохомиш он пронесся на запрещенной скорости, рискуя привлечь к себе внимание полиции.

На выезде из города он проигнорировал красный свет, только чудом не врезался в «форд-эксплорер», коротко чертыхнулся и погнал машину дальше. Еще пять минут — и он наконец дома!

В поисках спрятавшейся самки он совался в каждую дыру в стенах дома. Он слышал ее внутренний голос где-то рядом, но не мог найти. Она сделала ему больно, и он собирался изорвать ее на куски.

Тут он расслышал в своей голове испуганные голосенки. Ее детеныши! Они в каменной пещере, где-то наверху. Ему нужно найти и убить их. Когда начнет убивать, самка сама прибежит. Если надо защищать детенышей, самки становятся отчаянными и забывают об опасности.

Глава 76

На втором этаже дети побежали к комнате Мередит — самой дальней от парадной лестницы. Там начиналась деревянная лестница на антресоль, а на антресоли имелся люк на чердак.

Со свечами в руках дети вскарабкались на антресоль. Сестренка плакала, Крис держался маленьким мужчиной и пытался не показывать страха. Но он не совсем понимал, что происходит. Мать прокричала: «Бегите и прячьтесь!» И он подчинился.

Чердак был запретной зоной для детей — соответственно и люк держали на замке. Но Крис давно приноровился открывать замок с помощью украденной у матери шпильки для волос. И сейчас он нащупал эту шпильку на обычном потайном месте — на выступе балконной балясины.

Пока брат возился с замком, Мередит спрашивала между всхлипами:

— А с мамой все в порядке? Что там внизу? Папино чудовище?

Крис удивился. Маленькая, а соображает.

— Нет, не думаю, — успокоил он сестренку. — Чепуха. Откуда ему взяться! — Про себя он был куда менее уверен. — Ну вот, готово. Полезай, я тебя подсажу.

— Не полезу! Там темно и страшно!

— Давай, давай, поторапливайся! Некогда спорить.

— Нет, там стра-а-а-ашно!!!

Девочка зарыдала в голос.

— Тихо! — приказал Крис. — Слушай!

Девочка и сама замолчала.

Кто-то с невероятным грохотом и на немыслимой скорости поднимался на второй этаж по ступеням парадной лестницы.

Бух! Бух! Бух!

Словно через пять ступеней и на чугунных ногах.

Мередит завизжала от страха и без повторного приглашения стала карабкаться по спине брата в сторону открытого лаза на чердак. Свеча выпала из ее руки и упала на ковер внизу. Пока Крис подсаживал Мередит наверх, ворс успел загореться. Пламя проворно разбежалось по ковру, слабо осветив и антресоль, и коридор.

Бух! Бух!

Крис повернул голову в сторону парадной лестницы и окаменел.

В начале коридора стояло огромное мохнатое двуногое существо несусветного роста. Свет был слишком слаб, чтобы как следует разглядеть морду Кинг-Конга. Но выражение ярости на неандертальской роже угадывалось однозначно — несмотря на темноту и расстояние.

Крис стоял на лестнице в трех метрах от пола. Но было ясно, что зверю не придется подниматься на антресоль, чтобы его поймать. Достаточно протянуть лапу.

Крис не знал, куда метнуться. Просто медленно пятился к самому дальнему концу антресоли. Зверь махнул лапищей и сшиб несколько балясин, но Криса ухватить не успел. Тогда он развел лапы и разом рванул две стойки антресоли. Балкон зашатался и рухнул, а с ним полетел вниз и Крис.

Зверь развернулся и пошел на мальчика. Убивать его сразу он не хотел. Пусть повизжит от страха, чтобы прибежала самка.

Оказавшись на полу, Крис тут же вскочил на ноги. Но удирать было некуда: зверь перекрывал коридор. Оставалось только окно за спиной — от пола до потолка. И Крис не задумываясь сделал то, что тысячу раз видел в кино: разбежался как мог, пригнул голову, забрал затылок в ладони и прыгнул на стекло, в полете стараясь сгруппироваться.

Глава 77

Перед воротами, которые были перекрыты цепями, Тайлер ударил по тормозам. Чуть в стороне от ворот стоял полицейский автомобиль. Ну слава Богу! Хоть какая-то подмога! Есть надежда, что ситуация уже под контролем. В любом случае семью нужно срочно вывезти в Беллвью — подальше от любых случайностей.

Тайлер выскочил из украденного «шевроле», перелез через цепи и помчался по подъездной дороге к главному дому. В кромешной темноте были видны только контуры строений.

Подбегая к парадному входу, Тайлер заметил крохотную темную фигурку у стены.

— Эй, кто там? — крикнул он.

— Папа, это ты?

Фигурка кинулась к нему, хромая и запыхавшись.

Тайлер опустился на одно колено и обнял подбежавшего сына.

— Ах ты, Господи! Что с тобой?

— Он в доме! Он гнался за мной! В коридоре пожар! Мередит на чердаке!

Тайлер обмер.

— Не тарахти! Кто в доме?

— ОНО! Твой монстр.

Итак, худшие опасения оправдались!

— Где мама? — быстро спросил Тайлер.

— Не знаю, — сказал Крис и расплакался. — Он шумел на лестнице, потом появился и кинулся за мной. Мередит я успел подсадить на чердак. На втором этаже пожар.

Тайлер посмотрел наверх. Огня не было видно.

— А где Грета? В доме?

— Да, но я не знаю, что с ней. Она кричала, очень страшно… — Мальчик заплакал пуще прежнего.

Где-то в доме раздался жуткий треск. Было ясно, что мальчик не фантазирует.

Тайлер крепко обнял сына за плечи и тихим голосом спокойно приказал:

— Будь молодцом, беги к гаражу. Залезай в мамину машину, запри двери и ложись на пол. Понял?

Крис всхлипнул и кивнул:

— Понял. А с мамой все в порядке?

— С ней ничего не случится, — сказал Тайлер твердым голосом. — Ни с кем из нас ничего не случится. А теперь беги. Быстро-быстро.

Крис сделал два шага и остановился.

— Папа, а вдруг их… несколько?

— Нет, сынок, он один. Беги и ничего не бойся!

Крис рванул прочь. Когда его темный силуэтик скрылся в гараже, Тайлер быстро зашагал вокруг дома, заглядывая в окна и пытаясь выяснить, где именно находится зверь. Было бы глупо забежать в дом и тут же столкнуться с ним нос к носу. Так он никому не поможет. Тайлер гнал из головы страшные видения того, что сейчас может происходить в доме.

За углом дома, примерно у середины торца, что-то темное и большое лежало на земле. Тайлер подбежал ближе, наклонился. Труп. Вроде бы мужчина. Без головы. У Тайлера закололо сердце. Его взгляд невольно заметался по земле — и да, вон она, темный кругляш… Он заставил себя подойти и вглядеться. В темноте Тайлер не мог различить черты лица, но голова была явно мужская. Стало быть, это не Ронни и не Грета. Но тогда кто, черт возьми? Полицейский, машину которого он видел у ворот?

Тайлер широкими шагами двинул дальше. За следующим углом он увидел огонь в окне дочкиной комнаты. Наверху было тихо — только пламя трещало. Красные языки уже тянулись к крыше. Тайлер боялся окликнуть дочь — враг услышит. Зверя нужно найти раньше, чем тот найдет его.

Глава 78

Как только один детеныш упрыгнул прочь, он решил не гнаться за ним, а поймать другого. Это была маленькая самка — ее голос он слышал над собой. Она где-то на самом верху каменной пещеры. Несмотря на свой рост, лапой он мог только потрогать свод пещеры. Поэтому он стал крушить стены на уровне своей груди — они оказались достаточно мягкими. Самочка должна быть где-то близко. Вот только огонь мешал поискам — он знал его коварную прыть и боялся его.

Потом он вдруг услышал в своей голове голос того, за кем пришел. Ненавистный двуножка с громом в руке был тут. И внутри визжал от страха за самку и детенышей. Это было приятно.

Искать ненавистного двуножку не было нужды — когда он схватит детеныша-самку, тот сам прибежит.

Когда снизу потянуло дымом, Мередит решилась отползти от люка. Но дыма становилось все больше и больше. На чердаке она бывала не раз. Но всегда с Крисом. И у них всегда были с собой фонарики! Теперь, в темноте, среди хаоса балок и каких-то вещей, было трудно передвигаться — даже медленно и на четвереньках.

Монстр бесновался внизу, колотя по стенам. Хочет ее поймать!

Как и у всех маленьких детей, у Мередит было довольно смутное представление о смерти. Она боялась не столько смерти от лап чудища, сколько того, что он ее схватит. И каково было думать об этом в полной дыма кромешной тьме чердака! От страха она описалась. Ногам сначала было тепло, потом холодно.

Когда пламя стало освещать чердак, Мередит легче не стало. Казалось, все слезы она уже выплакала, но теперь глаза снова слезились — от дыма — и хотелось кашлять.

Судя по грохоту, чудовище было где-то наверху. Без электричества автоматическая пожарная тревога, разумеется, не сработала. Огонь — штука непредсказуемая, но Тайлер был уверен, что пожар может распространиться по всему второму этажу за пятнадцать-двадцать минут. Стало быть, на спасение семьи остаются считанные минуты. И на помощь со стороны рассчитывать не приходится.

* * *

Сидя внизу, Ронни слышала, как монстр бушевал где-то в доме, но не могла угадать, на каком этаже.

Немного придя в себя и собрав мужество в кулак, она вышла из подвала. Возможно, еще не все потеряно и детей можно спасти.

По сравнению с подвалом в холле было светло.

Теперь стало ясно, что монстр молотит по стенам вверху — там, где спальни. Пахло дымом, и это добавляло страха. Не хватало только пожара!

У парадной лестницы она с кем-то столкнулась.

— Ронни! Душа моя, ты жива!

Муж обнял ее, и она чуть не потеряла сознание от радости.

— Дети наверху! — шепотом закричала она.

— Успокойся, — тихо отозвался Тайлер. — Я видел Криса. Он спрятался в гараже — в твоей машине. А Мередит на втором этаже?

— Думаю, да.

— Беги в гараж — и уезжай с Крисом, — сказал Тайлер голосом, не допускающим возражений.

— Хорошо, но как же ты и Мередит…

РРРР-Ы-ЫЫЫ-ЫЫЫЫ!

В конце парадной лестницы появился монстр. И быстрыми шажищами стал спускаться к Тайлеру и Ронни. Те кинулись к выходу из дома.

Захлопнув дверь, Тайлер повторил Ронни:

— В гараж и прочь отсюда!

Дверь могла задержать монстра лишь на пару секунд. Тайлер побежал вдоль дома — в противоположную сторону от гаража. Когда зверь появится, пусть гонится за ним. Но, выломав дверь, гоминид только посмотрел на убегающего Тайлера и направился в сторону гаража. «Ах ты, хитрая тварь!» Тайлер понял, что зверь играет с ним — знает, как уязвить его всего больнее. «Врешь, позже своей семьи я не умру!» Тайлер развернулся и помчался ко второму, дальнему, входу в гараж.

Глава 79

Ронни рвала ручки дверей «лексуса» — заперто, заперто! Она заколотила по затемненным стеклам, чтобы сын пустил ее внутрь.

— Крис, открой! Это я, мама!

— Мамочка!

Голос донесся откуда-то сзади. Ронни принялась озираться.

— Ты где?

— За шкафом. Двери машины были заперты.

В это мгновение шарнирная дверь слетела с петель, и в гараж вломился монстр. Ронни закричала не своим голосом и побежала туда, откуда слышала голос сына, — прикрыть его своим телом. И тут двигатель одной из машин взревел, она рванула с места и прошибла закрытые алюминиевые ворота — во все стороны полетели металлические ошметки.

Это был Тайлер в своем классическом «мерседесе». Прежде чем заскочить в автомобиль, он интуитивно прихватил стоявшую на верстаке массивную полную канистру с бензином. На что-нибудь сгодится!

Выехав из гаража, Тайлер на полной скорости развернулся во дворе.

Внутри гаража, за огромной брешью в воротах, в свете фар был виден огромный силуэт монстра.

Тайлер вдавил в пол педаль газа и направил машину прямо на врага.

Монстр оглянулся на рев двигателя. Его глаза вспыхнули, отразив свет фар. Он попытался отпрыгнуть от мчащегося на него «мерседеса». Тайлер крутанул руль, чтобы зверь не увернулся, но опоздал — крыло машины всего лишь мазнуло по ноге гоминида. «Мерседес» проломил кирпичную стену и вылетел из гаража. Не теряя времени, Тайлер опять развернул автомобиль на сто восемьдесят градусов и приготовился к новой атаке.

Но когда он на полной скорости огибал гараж, чтобы снова влететь в него через разбитые ворота, из боковой двери выскочила Ронни вместе с Крисом. За ними, круша стену, выбежал монстр.

Боясь сбить жену и сына, Тайлер ударил по тормозам. Чудище остановилось и метнулось к «мерседесу». Тайлер резко сдал назад. В тот миг, когда он собирался опять рвануть вперед, могучий противник подхватил автомобиль за бок, чуть поднатужился и в один прием перевернул махину весом две тысячи восемьсот футов колесами вверх.

«Мерседес», теперь уже на крыше, по инерции заскользил по плитам двора, вращаясь вокруг собственной оси.

Тайлер свалился с кресла на потолок, вдруг ставший полом, и его теперь мотало рядом с упавшей вниз канистрой. Канистра оказалась плохо завинчена, и теперь из нее хлестал бензин.

Двери «мерседеса» открывались вверх. Сейчас, когда верх стал низом, машина превратилась в смертельную ловушку.

Раньше чем «мерседес» остановился окончательно, Тайлер выбил ногой стекло одной из дверей и, прихватив с собой тяжелую канистру, вылез наружу. И тут же вскочил на ноги.

Монстр был тут как тут, но между ними была перевернутая машина. Впрочем, препятствие несущественное. Сквозь бензинную вонь Тайлер чувствовал смрадный запах зверя. И различал облачка пара, которые вылетали из его ноздрей. Похоже, крышка. Бегать наперегонки вокруг машины не получится — зверь попросту отшвырнет ее в сторону. Они смотрели друг другу в глаза, и зверь явно наслаждался моментом. Тайлер не двигался — зачем торопить свою смерть? И вдруг вспомнил о лежащей в кармане старинной зажигалке, которую Бен подарил ему незадолго до своего трагического исчезновения.

Раз! — выхватил.

Два! — наклонился.

Три! — щелкнул внутри своего любимого классического автомобиля.

Огонь полыхнул с такой неожиданной силой, что Тайлера отшвырнуло назад. Однако он устоял на ногах и канистру не выронил.

С канистрой в руках Тайлер помчался к дому.

Напуганный взрывом и огнем, зверь не сразу пришел в себя. Тайлер успел добежать до дома и скрыться внутри.

— Мередит! — кричал он, несясь через три ступеньки вверх по парадной лестнице. — Мередит!

У верхнего конца лестницы Тайлер остановился и щедро плеснул бензина из канистры на мраморные ступени.

Тварь была уже в доме и с грозным ревом грохотала по парадной лестнице.

Тайлер отступил в коридор и щелкнул зажигалкой. Искры не было. Бен недаром предупреждал, что зажигалка антикварная, но срабатывает не всегда.

Тем временем тварь уже промахнула половину лестницы.

Щелк!

Снова без результата.

Щелк!

Искра!

ПУ-УУ-УУФФФ!!!

Зверь оказался в самом огне. С диким рыком он потянул лапы к Тайлеру. Тот увернулся в сторону и помчался по коридору. Тем временем пламя охватило ноги зверя и отвлекло его от погони. С воем ужаса чудовище кинулось вниз по лестнице — туда, где мокро и можно потушить себя.

Коридор второго этажа был охвачен огнем почти полностью. Света хватало, но дым мешал что-либо разглядеть. Тайлер в отчаянии выкрикивал имя дочери.

И наконец получил ответ.

— Папа! Папа!

Слабый голосок доносился непонятно откуда.

— Родная, ты где?

— Тут дым, папа!

В голосе девочки было столько страха, что у Тайлера больно сжалось сердце.

— Ты где?

— Тут дым и ничего не видно!

— Знаю, золотце! — крикнул он нарочито спокойным голосом. — Ничего не бойся! Говори что-нибудь! Я найду тебя по голосу. Говори не переставая!

— Папа, это ты там шумишь? — донесся испуганный голосок.

— Да, дорогая. Я ищу тебя. Тут много мусора.

— Я тут, наверху! Я нашла люк.

Тайлер вскинул голову. Да, теперь он мог четко локализовать голос. Она где-то на чердаке, у люка, в пятнадцати футах от пола. А антресоль обрушена!

— Черт! — пробормотал он. Единственная подходящая лестница была в гараже!

— Папа, сними меня отсюда!

— Потерпи немного, дорогая. Я сейчас вернусь.

Подхватив канистру с бензином, Тайлер побежал в гараж за лестницей, то есть снова монстру в лапы… Но выбора не было.

Во двор Тайлер выскочил в тот самый момент, когда в воздух взлетел взорвавшийся «мерседес». Двор ярко осветился. Но ни Ронни, ни Криса нигде не было. Зверя — тоже. Тайлер еще раз огляделся для верности и помчался к гаражу. Оставалась слабая надежда, что зверь, уже однажды подпаленный, испугался нового огня и взрыва. В гараже Тайлер сорвал с крючьев на стене длинную раздвижную алюминиевую лестницу.

Подбегая к входной двери в дом, с лестницей на плече и канистрой в руке, Тайлер услышал справа тяжелые шаги и сопение — это несся к нему зверь, прятавшийся за углом дома. Тайлер выронил лестницу и кинулся в дом. Бежать наверх не имело смысла. Он свернул в кухню, чтобы выбежать через стеклянную дверь во двор и увести зверя за собой, прочь из дома. Это было правильное решение, но оно не приближало его к главной цели — вытащить дочь из горящего дома. Рано или поздно если не огонь, то дым убьет Мередит! Поэтому нужно было придумать что-то более радикальное, чем просто убегать от зверя.

Оказавшись снова во дворе, Тайлер добежал до бассейна и остановился у края. Зверь искал его в доме — грохот шел из района кухни. Скоро он будет здесь. Итак, нужно что-то радикальное. Тайлер перевернул канистру и вылил весь бензин себе под ноги…

В памяти вдруг всплыли слова из любимой песни. Теперь они имели для него совсем другое значение.

…Целую всех — не поминайте лихом…

…На этот раз ничто меня не остановит…

…Шагнул я невозвратно за черту последнюю…

Под эту песню не так давно он собирался умереть. Сейчас с этой песней он собирался выжить. Потому что жить хотелось как никогда! Но если надо умереть за свою семью — что ж, придется умереть. Не справится он — вся надежда на Ронни. Она спасет дочь. Но сейчас на пути зверя стоит он, Тайлер.

…Пить виски ночи напролет и умереть мужчиной, за рулем…

— Ну, тварь мохнатая, подваливай — попробуй меня взять! — проорал он.

Он ждал — посреди лужи бензина и с зажигалкой Бена в руке.

Глава 80

Ярость до такой степени затуманила его голову, что он больше не слышал мысленных голосов двуножек! Теперь он хотел одного — поймать своего обидчика, разорвать в клочья и сожрать на глазах его самки и детенышей! А потом он убьет и съест остальных.

В пещере было много-много огня, и дым выедал ему глаза. Двуножки — снова!!! — натравили на него огонь. И это приводило его в лютое бешенство. Самый ненавистный двуножка с вызовом стоял у пруда и явно не собирался убегать. Проломив стену, он кинулся к ненавистному двуножке, чтобы покончить с ним.

* * *

Тайлер видел, как темное страшилище продралось сквозь стену и двигается к нему. Помимо собственной воли он залюбовался гигантским гоминидом: какие пропорции, какая мощь! Этому никто и ничто не страшно! Тут своевольная матушка-эволюция разнообразия ради решила развить до предела не мозг, а тело первобытного человека!

Чудище огибало бассейн. Тайлер выжидал нужный момент. И этот момент наконец наступил. Ну, зажигалочка, не подведи!

Щелк! Ничего. Щелк! И снова ничего.

А зверь был уже рядом, совсем рядом…

Щелк!

И — искра!

Тайлер стоял в облаке бензинных паров. Когда полыхнуло, загорелись его ноги, а потом весь он превратился в факел огня.

Чудище схватило его за шею и подняло в воздух. Тайлер замолотил противника руками, но тому это было нипочем. Он медленно душил ненавистного двуножку. Зловонное дыхание было у лица Тайлера, и его глаза смотрели в желтые глаза зверя. Тайлер мог сделать одно — плюнуть в морду олицетворенной смерти.

И он плюнул в морду зверю.

Перед тем как потерять сознание, Тайлер успел подумать: «Как печально, что я не смог защитить свою семью!»

И вдруг боль в спине заставила Тайлера очнуться. Он лежал на цементе у края бассейна. Чудовище выронило его. Оно горело. От ног до головы. Глядя на пляшущего от боли и ярости гоминида, Тайлер заметил наконец, что на нем самом полыхает одежда. Из последних сил Тайлер привстал и перевалился через кромку бассейна в воду. И тут же нырнул — чтобы оказаться подальше от чудовища…

Огонь кусал его со всех сторон. Но он знал, что огонь сдохнет, если броситься в воду вслед за двуножкой. Там, в воде, он наконец-то прикончит своего врага. Ступив на край пруда, он вдруг увидел молнию и услышал гром…

С широко открытыми глазами он ловил пастью воздух — гром влез внутрь его и теперь рвал его на части. Силы быстро оставляли его, могучий голос слабел — и вдруг наступил покой. Ярость ушла, а с ней и жизнь.

Погружаясь под воду, Тайлер видел над собой исполинскую тень зверя, который бросился за ним. Тайлер постарался нырнуть как можно глубже, но зверь настиг его, навалился всей тушей. Это был конец. В воде у Тайлера было еще меньше шансов выжить в бою со зверем…

Отдача огромной винтовки была так велика, что после выстрела Ронни, оглохшая и слегка ошалевшая, рухнула на землю. Придя в себя, она увидела, что зверь неподвижно лежит на воде — спиной вверх.

Из-за паники Тайлер нахлебался ледяной воды и плохо соображал. Чудовище было на нем, но не нападало… и вообще не двигалось. Тайлер, придавленный ко дну, вдруг ощутил, как груз куда-то уходит. Не теряя времени, Тайлер рванул к поверхности…

— Тайлер! Слава Богу, ты жив!

Это кричала жена. Она протягивала ему руки от края бассейна.

С помощью Ронни Тайлер выбрался из воды. Одурелый, отдуваясь и откашливаясь, он обнял жену. Чуть его дыхание восстановилось, прохрипел:

— Дом!.. Мередит!..

Опираясь на Ронни, он заспешил к дому.

Глава 81

— Я уже позвонила в полицию, — на бегу сообщила Ронни. Перед тем как мчаться в дом за винтовкой Тайлера, она разбила стекло в «лексусе» и добыла свой сотовый телефон.

— Они приедут слишком поздно, — мрачно отозвался Тайлер.

Взбежав с алюминиевой лестницей на второй этаж, Тайлер и Ронни закричали:

— Мередит! Держись! Мама и папа здесь!

Ответа с чердака не было.

Пробравшись через дым и огонь в коридоре, они поставили лестницу под люком на чердак, и Тайлер быстро полез наверх.

Чердак был полон серого дыма. Двигаться приходилось на ощупь. Тайлер звал Мередит, но та не отзывалась. Он наклонился и шарил руками по полу, то и дело натыкаясь на какие-то твердые предметы. Секунды текли, отчаяние росло… И вдруг руки уперлись в мягкое и теплое. Мередит! Тайлер схватил девочку и двинулся обратно к прямоугольнику лаза, который светился за дымом…

На площадке парадной лестницы, где было меньше дыма, Тайлер положил безжизненную девочку на пол и стал делать ей искусственное дыхание. Через несколько мучительных секунд она закашляла и открыла глаза. Рядом рыдала от счастья Ронни…

Хотя мать строго-настрого велела оставаться в гараже, Крис выбежал оттуда, когда увидел, что опасность миновала. А через пять минут, протаранив цепи на воротах, появилась пожарная машина. Затем начали подтягиваться машины полиции и «скорой помощи».

Первой увезли Мередит — с кислородной маской на лице. Фельдшер заверил Ронни, что ее дочь выживет.

Потом увезли Тайлера. У него сгорели почти все волосы на голове. Но ожоги на теле оказались не слишком страшными.

За домом нашли Грету — живую, хотя в синяках и порезах и со сломанной ногой.

Пожар в особняке потушили относительно быстро.

Когда часть пожарных освободилась, они сгрудились у бассейна — поглядеть на чудо-зверя. Один из них подобрал лежащую в траве винтовку.

Стоящий поблизости помощник шерифа спросил:

— Та самая? Из которой его жена стреляла?

Пожарный поднял голову. На куртке помощника шерифа стояла фамилия «Александер». Пожарный молча кивнул: та самая.

— Можно взглянуть поближе?

— Пожалуйста.

Билл Александер взвесил винтовку на руках. Тяжелая. Могучая. И красоты необычайной. «Холланд и Холланд».

— Да, — задумчиво сказал он не столько пожарному, сколько себе, — для такого случая винтовочка подходящая.

Мэттью Хансен

ГЕДЕОН

(роман)

Писатель Карл Грэнвилл, переживающий не лучшие времена, получает от издательства заманчивое предложение — написать роман на основе некоего сверхсекретного дневника. Работа должна вестись в обстановке строжайшей конфиденциальности и будет достойно вознаграждена.

Однако этот Божий дар превращается в дьявольскую ловушку, когда люди, имеющие отношение к описываемым в дневнике событиям, начинают умирать, а подозрения в их убийстве раз за разом падают на Карла.

Чтобы отвести от себя обвинения, он должен узнать, чей это дневник и кому выгодно, чтобы хранимые в нем тайны никогда не увидели света.

Пролог

Прошлое не мертво.

Оно даже не прошлое.

Уильям Фолкнер

8 июля

Вашингтон, округ Колумбия

Он опять проснулся от собственного крика.

Конечно, это был сон. Тот самый. Всепоглощающий и неизбежный.

Но сейчас все было по-другому. Исчезло чувство безопасности, когда происходящее в кошмаре кажется таким далеким. Сон словно смешался с явью и стал ужасающе близким, осязаемым и реальным. Яркие краски и отчетливые звуки. Он видел лица, узнавал голоса. Чувствовал боль.

И слышал плач.

Даже осознав, что уже не спит и что рвущийся наружу вопль — его собственный, он едва смог замолчать. От физического напряжения у него перехватило горло, словно звук выдрали из глотки. Чтобы не закричать снова, человек заставил себя вспомнить, кто он и где находится. С такой силой прикусил губу, что выступила кровь. Не сделай он этого, плач продлился бы гораздо дольше — минуты, часы. Всю жизнь.

Струи пота стекали по его телу. Простыни промокли насквозь, и поначалу он подумал, что обмочился. Но все это происходило и раньше. Он даже успел привыкнуть к тому, что такое иногда случается. Нет, он пробудился, дрожа от страха и слабости. Не из-за того, что увидел кошмар, — его испугал конец сна. Не такой, как прежде.

В этот раз человеку приснилось, что он заговорил.

Он верил в вещие сны, и потому его охватил ужас.

Человек думал о причинах этого ужаса с той самой минуты, когда женщина, которую он беззаветно любил, подошла к нему, расстроенная и подавленная, и сказала, что им нужно поговорить. На дворе стояла солнечная погода, и он помнил ощущение приятного тепла, растекшегося по телу при мысли о том, что все идет как нельзя лучше и их планы близки к исполнению. Когда женщина наклонилась, чтобы шепнуть несколько слов, он понял, что никогда раньше не видел ее такой — испуганной, бледной и дрожащей. Что же могло случиться? И тут она сообщила ему о пакете. Об инструкциях, которые его сопровождали. О том, что в нем находилось.

Потом они долго сидели, обнявшись и не проронив ни слова — им было нечего сказать. Все, к чему он шел так упорно, к чему они так стремились, рушилось на глазах. Нет, не рушилось. Разлеталось вдребезги.

Он отменил все встречи и не подходил к телефону. Они вдвоем укрылись за запертыми дверями и беседовали, спокойно и методично рассматривая каждую возможность и обсуждая все варианты. Анализировали и изучали. До тех пор, пока она не положила ладонь, такую мягкую и прохладную, на его руку. Только ее нежное прикосновение помогло ему сдержать слезы.

— Это единственное, что ты можешь сделать, — сказала она.

— Это единственное, чего я не смогу сделать, — ответил он печально.

— У тебя нет выбора. Все остальное или чересчур рискованно, или причинит тебе вред. — Она прикоснулась к его щеке. — Что, если они узнают? Ты только представь, что может случиться.

Ему не нужно было спрашивать, кто такие «они». Не требовалось ничего представлять. Он и так знал, что произойдет. Знал совершенно точно.

А еще он знал, что никогда не сможет последовать совету любимой женщины. Она не представляла себе масштабов власти супруга и не понимала, от чего именно просит его отказаться.

После всех попыток найти логическое объяснение, после того как вариантов больше не осталось, он никак не мог решиться сделать то, о чем она его просила.

И тогда он принял другое решение. Намного лучше.

Тот кошмарный последний сон подсказал, что оно верное. И справедливое. Человек понимал это совершенно отчетливо.

Неожиданно он поднялся и сел в кровати, словно надеясь, что резкое движение поможет сбросить страх, будто отмершую кожу. Неистово заморгал, желая, чтобы сон, а с ним и ночное одиночество исчезли.

Светало, и первые робкие лучи солнца проникли в комнату. Казалось, они настолько слабы, что едва пробиваются сквозь окно спальни. Но ни рассветные тени снаружи, ни ледяное дыхание кондиционера внутри — самого лучшего! — не могли скрыть безжалостную влажность душного вашингтонского лета.

Дышать стало чуть легче, и человек разжал плотно стиснутые кулаки. Попытался расслабиться и успокоиться. Вернуться к жизни. Безуспешно.

Он посмотрел влево, на жену. Поразился и одновременно обрадовался тому, что она крепко спит. Впервые за всю жизнь он не смог бы посмотреть ей в глаза и поделиться своими мыслями. Все же, несмотря ни на что, ему нравилось слышать, как она тихо и размеренно посапывает рядом, так знакомо и успокаивающе. Еще одно чудо: все двадцать семь лет брака она дарила ему помощь и поддержку. Была опорой его жизни.

Человек опустил ноги на пол. Они все еще дрожали и подкашивались. Он немного посидел, касаясь босыми ступнями обюссонского ковра пастельных тонов. Затем провел левой рукой по гладкой поверхности кроватного столбика. Человеку нравилось их ложе с пологом на четырех столбиках, созданное в 1782 году самим Натаниелем Долджерсом, величайшим мебельщиком колониального периода. Вообще-то кровать была коротковата и не слишком удобна, но человек настоял на том, чтобы они спали именно на ней. Он взглянул на жену, свернувшуюся калачиком, и улыбнулся. Она считала, что супруг питает пристрастие к этой громадине потому, что любит работать руками и превыше всего ставит мастерство. На самом деле причина крылась в цене раритета — сто семьдесят пять тысяч долларов! И каждую ночь, перед тем как заснуть, человек думал о том, что сделала его мать, узнав, что он спит на такой дорогой кровати.

Она рассмеялась. Откинула в изумлении голову назад и хохотала до тех пор, пока слезы не потекли по щекам.

Ноги уже не дрожали, а сердце перестало бешено колотиться. Он медленно встал и, мягко ступая, подошел к окну, за которым простиралась площадь, тихая и пустынная. Справа, у восточной стороны дома он разглядел сад и силуэты ее цветов. Человек оглянулся на спящую женщину и покачал головой. Цветы были ее, и она говорила о них как о своих детях, которых супругам так и не удалось завести. При виде розы или, скажем, колокольчика черты ее лица смягчались, в глазах появлялся блеск, а голос становился нежным и мелодичным. А как она прикасалась к лепесткам — так ласково и любовно! Когда человек проходил мимо букетов, которые супруга срезала для дома, то не мог удержаться, чтобы не потрогать цветы. Ему казалось, что он касается жены, а она отвечает на его прикосновение.

Он отвернулся от сада и тихо прошел в ванную. Посмотрел в зеркало над мраморной стойкой, на которой покоилась раковина. Для пятидесяти пяти он выглядел совсем неплохо. Просто великолепно. Привлекательная внешность не раз ему помогала. Квадратный подбородок, синие, излучающие уверенность глаза. Конечно, седины прибавилось, особенно за последние три года. Зато он не располнел, ну прибавил килограммов пять со времен учебы в колледже, не больше. Морщины, правда, заметны, особенно вокруг глаз, ну и черт с ними. Все говорят, что они делают его лицо выразительнее.

В молодости он и не представлял себе, что будет выглядеть так, как сейчас.

Он решил, что пора побриться. Достал электробритву и, как обычно, пожалел, что нельзя соскоблить щетину старомодным лезвием. Жена не разрешала. Говорила, что с лезвиями никогда не угадаешь. А вдруг он порежется? И придется проводить первую за день встречу, налепив на подбородок клочок туалетной бумаги? Иногда он размышлял, сказал бы об этом кто-нибудь или все сделали бы вид, что ничего не замечают. Вряд ли он узнает. Бритье старомодной безопасной бритвой — слишком непредсказуемый поступок для человека его положения.

Когда он побрился, как обычно недовольный результатом, то лег на холодный кафельный пол и начал делать упражнения для спины. Прижал колени к груди, обхватил их руками и стал раскачиваться взад-вперед, чувствуя, как растягиваются напряженные мышцы.

Конечно, в доме был спортзал. Она, как образцовая жена, переоборудовала под него одну из спален второго этажа, установив там самые современные тренажеры. Иногда он там занимался, например проводил минут десять на беговой дорожке или качал пресс. Но утренние упражнения на растяжку ему нравилось делать в ванной. Там было уютно и тихо.

А лучше всего было то, что он мог остаться наедине с самим собой.

Кошмарный сон начал постепенно блекнуть. Как обычно, утро принесло некоторое облегчение. А сегодня — еще и новое понимание. Потому что, в некотором смысле, с наступлением рассвета сон не закончился. Какая-то его часть осталась и манила, соблазняя. Обещая освобождение и правду.

Он страшился этой правды больше, чем самого сна. Боялся обнаружить то, что, как подозревал, наверняка было правдой. И все же он знал, что должен сделать.

На стене ванной, справа от зеркала в золоченой раме, висел телефон. Человек снял трубку, чуть помедлил, барабаня пальцами по розовой мраморной плите со встроенной двойной фарфоровой раковиной. Этот звонок был ежедневным ритуалом, и во время разговора человек всегда смеялся или сиял от давно забытой гордости. Но сегодня он не хотел набирать номер. Требовалось время обдумать то, что он скажет, и что, скорее всего, услышит в ответ. Судя по всему, сегодня не будет повода ни для радости, ни для гордости.

Все-таки он позвонил, и на другом конце провода отозвался веселый голос, который слегка дрожал от преклонного возраста говорившей и, казалось, был профильтрован сквозь семьдесят лет джина, самокруток и беспорядочных любовных связей.

— Мама, — произнес человек, стараясь говорить ровно и спокойно.

Голос пожилой женщины был полон неподдельного удовольствия.

— Черт меня подери, если это не слишком ранний час даже для тебя! Ты там совсем заработался.

— Не больше обычного.

— Поговори со мной, сынок.

— А я что делаю, мама?

— Нет, расскажи мне. Я по голосу слышу: что-то неладно. Ты бы не стал звонить так рано.

— Когда ты в последний раз заглядывала в сейф?

— Сейф? А с чего бы я…

Женщина замолчала. Человек подождал, пока она наконец не поймет, в чем дело. Мать сообразила довольно быстро.

— Милый, — сказала она. — Я не открывала его уже очень давно. Проклятый артрит, чтоб его…

— Пожалуйста, загляни в сейф.

Мать не спросила, зачем ему это нужно. Просто отошла от телефона минут на пять, оставив сына ждать на линии. Когда женщина вновь взяла трубку, то сообщила об увиденном.

И тогда он оказался лицом к лицу с правдой. Она предстала перед ним, такая неопровержимая и беспощадная, что у человека перехватило дыхание и он согнулся, словно от боли. Дар речи покинул его на время, а душа опустела.

Мать слишком хорошо знала сына и не стала тратить лишних слов. Только сказала, что любит его. Что ему не нужно так переживать. Она сделает все, что нужно.

Она попросила простить ее.

Человек повесил трубку и немного постоял, опершись на мраморную стойку, чтобы не упасть. Ему понадобилась целая минута, чтобы собраться с силами и шагнуть под душ. Обжигающие струи били его по груди, затем по спине, вокруг клубился пар, затуманивая кабинку и зеркало. На миг почудилось, что кошмар вернулся, вдруг стало нечем дышать, и тогда человек резким движением выключил воду. Прислонившись к стене душевой кабинки, он хватал ртом воздух до тех пор, пока мысли не стали проясняться.

И тогда он принял решение.

Он вышел из душа, вытерся пушистым белым полотенцем, взял сначала дезодорант, потом — одеколон. Человек думал только о том, как прост и легок придуманный план.

Его одолевало сомнение, сможет ли он это сделать.

В гардеробной для него уже приготовили одежду. Темно-синий костюм, белая рубашка, галстук в красную и синюю полоску. Тонкие черные носки до середины голени. Начищенные до зеркального блеска туфли. Рядом с одеждой лежало аккуратно напечатанное расписание на сегодняшний день. Человеку предстояло провести четыре утренние встречи, за которыми следовал ланч с финансистами с Уолл-стрит. Вряд ли тут возникнут какие-то сложности — воротилам просто нужны деньги. Такое впечатление, что сейчас всех интересуют только деньги. Всех, кроме него. Он ничего не делал ради денег.

Страх, вот что всегда им двигало.

Уже четверть седьмого. До начала рабочего дня есть еще немного времени. Но придется поторопиться.

Он позвонил шоферу и велел подогнать машину. Ему хотелось уехать без промедления.

Потом сбежал вниз по ступенькам. Неожиданно стала дорога каждая минута. Ему многое нужно было сказать. Очень многое.

Семь пятнадцать утра.

Сейчас он знал, что собирается сделать. Он избавится от кошмара. Навсегда.

Шестой по величине собор в мире.

Каждый раз, когда отец Патрик Дженнингс стоял на кафедре, он не мог поверить, что читает проповедь в шестом по величине соборе в мире.

А еще священник не мог отогнать от себя мысль: «Я этого не заслуживаю. Люди узнают мою тайну, и я все потеряю».

Отец Патрик зубами вцепился в заусенец на большом пальце правой руки. Кожа вокруг ногтя была воспаленной и потрескавшейся и сразу начала кровоточить. Священник посмотрел на тонкую красную струйку, стекающую к суставу, и печально покачал головой. С недавних пор скорбь стала его жизнью.

Отец Патрик терял веру в Бога и не знал, что с этим делать.

Неверие грызло священника изнутри, разъедало душу.

Он шесть лет проучился в духовной семинарии в Маркетте и закончил ее с отличием. Быстро снискал репутацию прогрессивного священнослужителя, способного с блеском отстаивать любую, даже самую суровую доктрину Рима, опираясь на логику и не отвращая от религии подавляющее большинство современных верующих, которые ищут в церкви утешения, но не хотят поступиться собственными удобствами. Более того, говорили, что отец Патрик — несравненный оратор. Его паства как завороженная слушала даже самые длинные и серьезные проповеди. Он обладал сочным, выразительным баритоном, успокаивающей манерой общения, свойственной хорошим докторам, и внешностью, которой бы позавидовал любой красавчик актер. Не пил и не курил. Неукоснительно придерживался обета безбрачия. Ну, по крайней мере с того времени, как решил посвятить себя религии. Вскоре молва о его добродетелях достигла ушей кардинала, и почти сразу же молодого священника заметили епископ с архиепископом. Они то и дело приглашали отца Патрика отобедать, способствовали его переводу в столицу и сделали настоятелем.

Шестого по величине католического храма в мире.

Некоторым священникам не понравилось, что их обошел какой-то выскочка. Епископ находился уже в преклонных летах, и был недалек тот час, когда ему предстояло выбрать преемника. Молодой пастырь, несомненно, числился первым кандидатом, что вызвало немало зависти и досужих разговоров. Но отец Патрик встретил нападки во всеоружии, и вскоре недовольство утихло. В конце концов, он прекрасно знал свое дело. И любил его.

Собор Святого Стефана — даже сам отец Патрик мысленно называл его так, хотя официально храм именовался Вашингтонским кафедральным собором Святого Стефана и Апостолов — был величественным готическим строением и легко смог бы соперничать с любой подобной церковью четырнадцатого века в Италии, Англии или Франции. Постепенно, камень за камнем, вознеслись ввысь неф, летящие контрфорсы, трансепты и своды, и теперь каждый замирал от восторга и гордости при виде этого сооружения, восхищаясь исходящей от него силой.

Когда отец Патрик Дженнингс впервые пришел сюда, он почувствовал присутствие самого Спасителя.

Но с недавних пор это ощущение исчезло.

Шесть месяцев назад младшая сестра отца Патрика погибла по вине пьяного водителя.

Милая и нежная Эйлин. На десять лет младше Патрика, ей едва исполнилось двадцать четыре года. Такая красивая. Такая любящая и талантливая.

Когда старший брат стал священником, Эйлин часто посмеивалась над ним, храня в памяти времена, когда Патрик не был столь праведным. Сестра никогда не чуралась радостей жизни и не могла понять, зачем брат с такой охотой принимает самые суровые ограничения. Патрик объяснял ей, что сбрасывает цепи мирского существования. Эйлин, напротив, утверждала, что он заковал себя в вериги и выкинул ключ. И все-таки она понимала стремление брата обрести непорочность и восхищалась им. Патрик, в свою очередь, знал, что Эйлин обладает чистой и благородной душой, и молился, чтобы сестре удалось ее сохранить. Несмотря на все различия, Патрик и Эйлин всегда поддерживали и искренне любили друг друга.

Эйлин погибла в ясный солнечный день. Брат и сестра договорились пообедать вместе. Из-за спущенной шины девушке пришлось притормозить у обочины дороги. Отец Патрик представлял, как она стоит, подбоченившись и неодобрительно поджав губы, качая головой, — Эйлин всегда так делала, когда злилась. Ему сказали, что она наклонилась достать через открытое окно машины мобильный телефон. Патрик так и не узнал, кому она хотела позвонить, — может, в ресторан, предупредить, что опоздает. А может, в Американскую ассоциацию автомобилистов, за помощью. Эйлин не успела набрать номер. Автомобиль с кузовом «универсал» пересек две полосы и ударил девушку с такой силой, что ее перебросило через машину. Эйлин пролетела метров десять и упала лицом вниз. Даже если бы убийство было преднамеренным, вряд ли она пострадала бы больше. Но никто не собирался ее убивать. Просто шофер, которого уже тринадцать раз привлекали к суду и лишили водительского удостоверения, был пьян в стельку и не отвечал за свои действия. Так вышло, что на его пути оказалась Эйлин.

По крайней мере, она не успела почувствовать боль, успокаивал себя отец Патрик. Но для него не осталось в жизни ничего, кроме боли. Бог испытывал его, и священнику пришлось признать, что посланное испытание ему не по силам.

Сразу после автокатастрофы отец Патрик начал пить. А вскоре стал пить много.

Этим утром, едва пробудившись, он уже успел глотнуть неразбавленной водки.

До гибели Эйлин священник любил приходить в собор пораньше, когда там было так тихо, что шаги гулким эхом разносились под каменными сводами, любил смотреть на причудливые фигуры горгулий — самых преданных и молчаливых представителей его паствы. До трагедии отцу Патрику нравилось сидеть в одиночестве, погрузившись в религиозный экстаз. Он по-прежнему приходил чуть свет. По-прежнему сидел, не проронив ни слова. Только теперь молился о том, чтобы вновь обрести веру.

Исповедники должны были ждать прихожан с самого утра, но в столь ранний час жаждущие получить отпущение грехов предпочитали спать. Отец Патрик не препятствовал тому, чтобы священники начинали службу позже, чем требовал архиепископ. Настоятель нуждался в одиночестве, взывая к Господу и надеясь, что тот явится и заговорит. Отец Патрик обычно заходил в исповедальню и оставался там в тишине и покое, которые лишь изредка прерывал рассказ о грехах какого-нибудь любителя вставать спозаранку.

Именно такой грешник пришел в собор этим утром.

Вначале отец Патрик услышал шаги и только потом увидел посетителя. Настоятель быстро положил в рот мятную пастилку, чтобы скрыть запах спиртного. Но почти сразу же проглотил ее от удивления, узнав человека, который зашел в исповедальню.

Священник подумал: «Да, Боже, Ты испытываешь меня».

— Простите меня, святой отец, ибо я согрешил. Страшен и ужасен мой грех.

— Господь тебе судья, сын мой, — тихо ответил пастырь, подумав: «Да, тот самый Бог, который решил, что Эйлин должна погибнуть».

— Иногда человек сам себе судия.

— Бывает, человек судит себя слишком строго, гораздо строже Господа, — произнес отец Патрик.

— Только не я, святой отец, и не в этот раз. Я совершил нечто такое… а сегодня утром узнал… и не найдется достаточно сурового наказания за мой грех.

Священнослужитель смотрел на знакомые волосы с проседью, на проницательные светло-синие глаза, взгляд которых то был полон очарования и тепла, то становился холодным, колючим и неподвижным. Голубоглазый человек помедлил, словно собираясь с силами.

— У меня есть тайна, святой отец. Даже вам я не говорил о ней.

Неожиданно отцу Патрику стало невыносимо грустно. «Кто из нас не нуждается в помощи? — думал он. — У кого из людей нет секрета, который может разрушить всю их жизнь?» Его собственная тайна заключалась в том, что он не мог никому помочь и меньше всего — себе самому. И уж точно не человеку, стоящему перед ним на коленях. Какие грехи он совершил? За какие проступки его душу переполняла вина? Что стало бы искуплением? Впрочем, не важно, ведь что мог сделать для такого человека он, отец Патрик, медленно снедаемый собственной слабостью?

Человек в исповедальне торопливым шепотом начал свой рассказ. Приятный южный акцент придавал речи успокаивающую размеренность и мелодичность. Вот только сами слова были отнюдь не успокаивающими.

— Я согрешил очень давно, святой отец. Когда был почти ребенком. Хотел бы я сказать, что был так юн, что не мог отличить добро от зла. Но это стало бы еще одним грехом, ибо тогда я бы солгал…

Человек говорил уверенно, без запинки, словно готовился к этой исповеди, повторяя и совершенствуя свой рассказ много-много лет подряд. Отец Патрик терпеливо слушал, и вдруг его бросило в пот. Вначале стали мокрыми ладони, затем — шея. А потом рубашка на спине промокла насквозь. Речь все продолжалась, человек говорил о годах, прожитых в грехе, а святой отец больше не испытывал печали. Ни жалости к самому себе, ни любопытства.

Его охватил ужас.

13 июля

С той минуты, когда он закончил исповедь и покинул собор, его охватила странная безмятежность. Окружающий мир, казалось, утратил реальность. Рассудок был ясен, но мысли беспорядочно перескакивали от настоящего к прошлому, в памяти всплывали лица, события, впечатления. Все же он радовался, что пять дней назад пошел к священнику. Исповедь стала его первым спонтанным поступком за долгие годы. А еще больше лет прошло с тех пор, как он совершал что-то без одобрения супруги.

Благодаря жене он долгое время ощущал себя в безопасности. И постоянно задавал себе вопрос: как это ему удалось заслужить любовь столь удивительной женщины? Она оберегала его яростно и решительно не только от врагов, но и от себя самого. Но сейчас его никто не смог бы защитить. Безопасность стала недостижимой мечтой. Власть потеряла значение. Будущее… его просто не существовало.

Он закрыл глаза. Гул оглушил, поначалу никак не удавалось найти его источник, затем он понял, что гудит у него в голове. Кроме этого шума были еще голоса, и человек вдруг осознал, что они обращаются к нему. Голоса бормотали, брюзжали, задавали вопросы и выкрикивали ответы. Где же он? Мужчина открыл глаза и с удивлением обнаружил, что находится на собрании. Как он сюда попал? И почему все спорят?

Затем он вспомнил. Обсуждение бюджета. Он расстался с женой около часа назад. Она не переставала донимать его вопросами. Все ли с ним в порядке? Сможет ли он придерживаться своего обычного расписания? Он только кивал головой и печально улыбался. Она нежно поцеловала его в губы, затем еще раз, в щеку. Сказала, что нужно держаться. Словно ничего не произошло. Они обязательно найдут выход, добавила жена.

Он едва не почувствовал себя виноватым. В то же время ему было не по себе. Потому что впервые за много лет у него появилась тайна от жены. Она не знала, что он уже нашел выход.

Он посмотрел вокруг, на знакомые лица. Почему они уверены, что у них есть ответы на все вопросы? Глупое заблуждение. Ему-то это ясно. Ничего они не могут, только деньги считать! Мелочные, жалкие типы! Он вдруг с искренним удивлением понял, что ненавидит их.

Человек сидел, смотрел, как шевелятся губы окружающих его людей, но не слышал ничего, кроме шума в ушах. Он потянулся за стаканом воды, руки дрожали. Интересно, заметит ли кто-нибудь? Вряд ли, они все слишком мелочны и невнимательны.

А вот его никогда не интересовала только выгода. Никогда. Он был творческой личностью. Свежие идеи — вот его стихия. «Полагаю, что я — творческий и инициативный работник» — так сказал он о себе на собеседовании, когда устраивался на первую работу. Сколько лет назад это было? Сто? Двести? Миллион? Давным-давно, когда предполагалось, что все будет хорошо. Только вот хорошо уже не будет. Никогда.

Пока он сам все не исправит.

Наконец-то он это понял.

Он встал из-за стола, вызвав удивление присутствующих, молча покинул зал и направился вдоль по коридору в свой кабинет. Человек шел, пошатываясь и задевая стены. Ноги, казалось, стали ватными, но никогда еще он не ощущал в себе столько силы. Столько могущества.

Секретарь встретила его удивленной улыбкой. Почему он не на совещании? Наверняка оно еще не закончилось. Женщина что-то спросила, но он не расслышал ее слов из-за шума в ушах, в котором утонули все звуки.

Он зашел в кабинет и сел за стол. Огляделся, пытаясь вспомнить что-нибудь приятное, связанное с окружающими его вещами, и не смог. Он ненавидел эту комнату и все, что в ней находилось. У него всегда было ощущение, что кабинет является собственностью другого человека. Лучше его.

И все-таки в эту минуту комната принадлежала ему. И почему-то он вдруг подумал, что отныне она каким-то странным образом станет его навсегда. Он был один, правда, вряд ли надолго. Скоро сюда явится кто-нибудь из ничтожных людишек. С документами, которые нужно подписать, нерешенными проблемами или заявлением, с которым надо выступить.

Он любил одиночество.

Для одиночества настало время.

Пришла пора выполнять принятое решение.

Он выдвинул ящик и достал оттуда свой второй секрет — револьвер сорок пятого калибра, который положил в стол в тот день, когда жена рассказала о посылке. В день, когда впервые понял, что все кончено.

Он хранил оружие еще со времен армейской службы. В прошлом не раз порывался его выкинуть, но так и не смог, что-то его останавливало. И, судя по всему, не зря.

Он сунул дуло револьвера в рот. Так глубоко, что почувствовал, как металл упирается в заднюю стенку гортани. Нужно действовать продуманно. В этот раз он не имеет права на ошибку.

Он сидел за столом и мучительно пытался вспомнить о чем-либо, что заставило бы его пожалеть о принятом решении. Для него это было важно. К несчастью, ничего не приходило в голову, наверное, из-за этого назойливого шума в ушах. Неожиданно он расстроился. Должно ведь быть хоть что-нибудь!

А потом он услышал шаги. Они приближались. Мелкие, ничтожные людишки. И вдруг он вспомнил. Цветы. Ее цветы. Он улыбнулся, довольный. Гул в ушах стих. Он был счастлив. Ему было хорошо. Он не почувствовал, как выстрел разнес ему затылок. Не увидел, как брызнула кровь и по стене кабинета, который он так презирал, разлетелись клочья волос и осколки костей. Не услышал, как с грохотом распахнули дверь и кто-то прошептал: «Боже милостивый!», а еще чей-то голос попытался произнести: «Позвоните его жене», но не смог, захлебнувшись в рыданиях. Он уже не слышал ни единого слова из того, что кричали вокруг, не замечал суматохи у входа в кабинет, где прибежавшие наперебой спрашивали, что стряслось. Не слышал всхлипываний и плача, не чувствовал душевной боли, которая волной прокатилась по коридору, когда люди узнали страшный ответ на свой вопрос.

Его уже ничто не волновало и не беспокоило. Только одна, последняя мысль пронеслась в сознании за несколько мгновений до того, как пуля уничтожила мозг, и, к своему удивлению, он ощутил злорадство, затем печаль и наконец раскаяние.

«Я совершаю великий и ужасный поступок, — подумал он. — И никто не узнает почему. Помоги, Господи, тому, кто докопается до правды».

Книга I. 18 июня — 9 июля

Глава 1

У Карла Грэнвилла неделька явно не задалась.

Для начала его вчистую переиграл под кольцом какой-то юнец-переросток во время еженедельного баскетбольного матча в спортивном центре Челси-Пирс. Потом журнал «Нью-Йорк мэгэзин» отдал заказ на обещанную статью об актере Натане Лейне другому внештатному журналисту — родственнице главного редактора. Затем позвонил отец из Помпано-Бич во Флориде, чтобы сообщить Карлу, что тот, по мнению родителя, понапрасну губит драгоценную ученую степень выпускника «Лиги плюща»[14] и свою жизнь, не обязательно в указанном порядке. Плюс ко всему бейсбольная команда «Нью-Йорк метс» продула три раза подряд, а ночной телеканал заменил сериалы «Странная парочка» и «Такси» на «Я мечтаю о Джинни» и «Зачарованных». И вот теперь, так сказать, последняя капля — ему приходится торчать в помещении, где оказались два последних на всем белом свете человека, обе женщины, которые еще верят в него, его талант и будущее. К сожалению, одна из них мертва, а другая ненавидит Карла от всей души.

Да уж, удачной неделю не назовешь!

Карл находился в зале для проведения похоронных церемоний на углу Мэдисон-авеню и Восемьдесят первой улицы. Он стоял у открытого гроба, в котором покоилась Бетти Слейтер, легендарный литературный агент и не менее легендарная алкоголичка. Сейчас Бетти выглядела примерно так же цветуще и жизнерадостно, как корзина с восковыми фруктами. Ну что ж, по крайней мере она не кидала в его сторону взоры, исполненные неприкрытой враждебности, как Аманда Мейз, стоявшая по другую сторону катафалка. Аманда все еще злилась на Грэнвилла из-за небольшого недопонимания. Некоторого расхождения во взглядах на доходную работу в Вашингтоне, женитьбу и долгую счастливую жизнь вместе. Карл втайне признавал, что в разногласии имеется некоторая доля и его вины.

Вообще-то, если честно, вся вина лежала на нем.

Народу на похоронах была тьма-тьмущая, несмотря на то что под конец жизни Бетти совсем сбрендила, умудрилась обидеть почти всех издателей, критиков и авторов этого города. В основном из-за того, что резала горькую правду в глаза, нисколько не смущаясь. «Чушь», «фигня», а еще «псевдоинтеллектуальное дерьмо», самое любимое выражение, — такими словечками Бетти бросалась направо и налево. Однако ее похороны стали событием, люди покорным стадом пришли и столпились у ее гроба, чтобы молчаливо отдать дань памяти этой женщине. Там были маститые литераторы — Норман Мейлер, Джон Ирвинг. Пришла известная писательница Майя Анджлу. А еще присутствовали Сонни Мехта, Тина Браун, Джудит Реган, а также множество других выдающихся издателей и литературных агентов. Впрочем, они оказались в этом зале не только из-за уважения к Бетти, им хотелось пообщаться с себе подобными. И, как с ужасом заметил Карл, найти подходящую добычу. Что бы там ни говорили, у Бетти еще водились состоятельные клиенты, которые сейчас остались без присмотра. Самым многообещающим среди них был Норм Пинкус, лысеющий косолапый недотепа, известный читателям как Эсмеральда Уилдинг, автор одиннадцати душещипательных бестселлеров о страстной любви. Агенты кружили около этой маленькой пузатой золотой жилы, как стая стервятников, ожидая удобного момента для нападения. «Как бестактно!» — отметил про себя Карл.

Особенно если учесть, что ни один из стервятников не обратил ни малейшего внимания на него.

А разве он не талантлив? Неужели ему не хватит сил, чтобы создать бестселлер? Настоящий, качественный бестселлер? Разве он не сможет очаровать всю Америку, пригласи его Опра Уинфри на свое шоу?

И разве это не Мэгги Петерсон пристально смотрит на него с другого конца комнаты?

Точно, она.

Черт подери! Сама Мэгги Петерсон! Уставилась на него. И не только. Вот она уже пробирается к нему через толпу. Улыбаясь и протягивая руку. Самая известная, заметная и колоритная личность в издательском мире Нью-Йорка заговорила с ним! Три ее книги подряд раскупались как горячие пирожки! У нее собственная серия в «Апексе», крупном международном мультимедийном холдинге! Да, эта женщина — звезда первой величины.

Карл Грэнвилл прекрасно понимал, что немного звездной пыли ему сейчас не помешает. Молодому человеку исполнилось двадцать восемь лет, и желание создать один из величайших романов в американской литературе сжигало его. Некоторое время назад он отправил наброски своего будущего творения Бетти Слейтер, однако та умерла, не успев высказать свое мнение. И теперь Карл остался без агента, без денег на квартплату, зато с сильным подозрением, что его финансовое положение улучшится не раньше, чем рак на горе свистнет. Но вдруг блеснул лучик надежды. Мэгги Петерсон что-то ему сказала!

Она сказала:

— Даже не знаю, то ли дать тебе работу, то ли трахнуться с тобой.

Карлу пришлось признать, что Мэгги удалось его обескуражить.

Абсолютно все в Мэгги Петерсон было призвано производить именно такое впечатление. Строгая стрижка «паж», иссиня-черные волосы ровно обрезаны на уровне подбородка, по-видимому чем-то вроде тесака. Небрежный мазок ярко-красной помады. Обтягивающий брючный костюм из черной кожи. Шикарная сорокалетняя женщина, поджарая, словно гончая, излучающая энергию и вызов. Чрезвычайно сексуальная хищница. Плотоядная. И прямо сейчас она окидывала Карла оценивающим взглядом, как среднепрожаренный бифштекс на тарелке.

Карл осмотрелся вокруг, желая удостовериться, что Мэгги обращается именно к нему. Нет, он не ошибся. Карл откашлялся и, усмехнувшись, парировал:

— Если бы у меня был выбор, я бы предпочел работу.

Мэгги не улыбнулась в ответ, и Карл понял, что обмен шутками не в ее стиле.

— Я читала истории о таинственных убийствах, которые ты написал для Кэти Ли, чтобы она опубликовала их под своим именем, — произнесла она, не сводя с молодого человека глаз. — Неплохо. Мне понравилось.

Она говорила о Кэти Ли Гиффорд, писательнице и телеведущей. Конечно, особо гордиться тут нечем, но работа есть работа.

— Это мне Бетти предложила, — ответил Карл и скромно пожал плечами, ощутив привычный укол в левом из них.

Боль осталась напоминанием о том, как в последний год учебы в университете он во время матча столкнулся под баскетбольным щитом с мощным нападающим команды соперников, который играл сейчас где-то в Греции. Грэнвилл три года выступал за команду Корнеллского университета. Умный и расчетливый лидер на площадке, Карл прекрасно передавал пасы и метко бил по кольцу. Он обладал всеми данными для хорошего игрока. Всеми, кроме роста, прыгучести и скорости. В нем было около метра восьмидесяти семи. Вес Грэнвилла не изменился со времен студенчества и составлял примерно восемьдесят четыре килограмма. Правда, несколько из килограммов стремились осесть на животе, и Карлу приходилось регулярно тренироваться, чтобы этого не произошло.

— Видишь ли, Бетти переслала мне твой роман.

— Да? А я и не знал. — Грэнвилл ничего не мог с собой поделать: пульс явно участился.

— Самая потрясающая проза из всего, что мне доводилось читать за последних два, а может, и три года. Некоторые места написаны просто блестяще!

Вот они, заветные слова! Их так жаждет услышать каждый писатель! И звучат они из уст не кого-нибудь, а самой Мэгги Петерсон, той, что действительно способна помочь.

— Нам нужно поговорить, — продолжила Мэгги.

Какое-то время Карл молча стоял и широко улыбался.

Когда он так ухмылялся, ему давали лет восемнадцать, не больше. Однажды Аманда сообщила ему, с легкой ноткой отвращения в голосе, что своими блестящими голубыми глазами, румяными щеками и копной непослушных белокурых волос, спадающих на лицо, он напоминает чрезмерно вытянувшегося мальчишку с этикетки консервированного супа «Кэмпбелл». У Карла был такой цветущий и невинный вид, что в питейных заведениях молодого человека до сих пор просили предъявить удостоверение личности.

— Конечно, — ответил он Мэгги. — Давайте поговорим.

Мэгги бросила взгляд на часы.

— Встретимся в три часа.

— В вашем офисе?

— Я собираюсь кое с кем на ланч в Ист-Сайде. Так что лучше встретиться у меня дома. Четыреста двадцать пять по Восточной Шестьдесят третьей улице. Там нам никто не помешает. Побеседуем в саду.

— На улице льет как из ведра.

— Увидимся в три, мистер Грэнвилл.

— Для вас Карл.

— А я думала, тебя зовут Грэнни.

— Некоторые, — признался он. Конечно, только самые близкие, те, кому он позволяет…

Черт, а откуда ей это известно?

— Я всегда готовлю домашние задания, — произнесла Мэгги, словно читая его мысли. Она уже не смотрела на Карла, ее взгляд блуждал по заполненной людьми комнате, без устали ища что-то. Затем она опустила глаза вниз, на покоящееся в гробу восковое тело. — А ведь ее смерть — конец целой эпохи, не так ли?

Казалось, Мэгги с удовольствием отметила этот факт. Она вновь взглянула на Карла.

«Не разочаруй меня, Карл, терпеть не могу, когда меня разочаровывают».

Шел дождь, и Аманда Мейз предложила Карлу подбросить его до дома.

Она водила все ту же старую, проржавевшую, полуразвалившуюся «субару» с кузовом «универсал», которую умудрилась нелегально припарковать в том месте, где разрешалось оставлять только автокатафалки. В салоне машины, как обычно, было полно смятых стаканчиков из-под кофе «Старбакс», куча разных пальто, свитеров и туфель, блокнотов и папок. Что ж, любовью к порядку Аманда никогда не отличалась. Карл стоял у обочины, и струи воды стекали по его спине, пока девушка открывала машину и перекладывала всю дребедень, которая валялась на переднем сиденье, на заднее, такое же захламленное, чтобы освободить место.

Когда он наконец забрался внутрь, из-за тесноты колени длинных ног оказались почти прижаты к подбородку. После того как Аманда предложила его подвезти, она не проронила ни слова, и Карл понял, что именно ему придется быть взрослым и цивилизованным.

— И когда же ты собираешься в…

— В Вашингтон? Прямо сейчас. Мы расследуем одно дельце в местном школьном совете округа Колумбия. Я руковожу командой и не хочу, чтобы без меня там напортачили. И вообще, мне ведь незачем здесь оставаться, правда? — подчеркнула она язвительно.

— Аманда, мы могли бы, по крайней мере…

— Остаться друзьями? Конечно, Карл, могли бы.

Она постоянно его перебивала, никогда не давая закончить фразу. Их разговоры всегда велись отрывисто и быстро, иногда на повышенных тонах, и очень редко бывали спокойными. У Аманды и мозги так работали — на повышенной скорости.

— Ну ладно, ты хочешь…

— Чашку кофе? Нет, спасибо. На сегодня с меня хватит дружбы.

«Субару» никак не хотела заводиться. Мотор чихал и захлебывался. Когда наконец машина тронулась с места, он начал стучать, часто и громко.

— Ты что, собираешься ехать на этой тарахтелке до Вашингтона?

— Она в полном порядке, Карл. — В тот день, когда они расстались, Аманда перестала называть его Грэнни. — Она так стучит последние семь тысяч миль.

— Но…

— Ничего страшного. Так что заткнись, ладно?

Аманда вдавила педаль в пол, чтобы доказать свою правоту. Карл закрыл глаза, отчаянно вцепившись в сиденье и вспоминая.

Вспоминая о них.

Они встретились на вечеринке по поводу выхода в свет книги общего друга. И после этого были неразлучны восемнадцать месяцев, две недели и четыре дня. Аманда любила группу «Велвет андеграунд», баскетбольную команду «Нью-Йорк никс» и холодную пиццу на завтрак. Ее тело было приятно округлым в одних, нужных, местах и на зависть упругим и подтянутым в других. А еще она обладала копной непокорных волос медного цвета, которые торчали во все стороны, озорными зелеными глазами, россыпью веснушек и самым прелестным ртом, который только доводилось целовать Карлу.

Он вспоминал ночи, проведенные вместе. Как они занимались любовью, затем беседовали до рассвета и снова занимались любовью. А потом еще и еще.

Вспоминал, как он чувствовал себя рядом с ней — влюбленным и восторженным, веселым и неуверенным, но всегда живущим полной жизнью. Аманда была чрезвычайно отзывчивой, страстной и своенравной. Характером она обладала прескверным, и ладить с ней было непросто. Настырная, несговорчивая и упрямая. Зато Аманда отличалась поразительным интеллектом, и сейчас, сидя рядом с ней, Карл с долей сожаления понял, что ее мнение до сих пор для него очень важно.

В памяти Грэнвилла всплыло их расставание.

Оно было ужасно.

Больше всего Аманде хотелось, чтобы он стал реалистом. Таким, как она. Несколько лет Аманда работала внештатной журналисткой, месяцами обретаясь в убогой однокомнатной квартире, и наконец поняла, что ей нужно больше всего на свете. Настоящая жизнь. Хорошая работа. Уютный дом. Обязательства. Карл Грэнвилл. Она подыскала хорошую должность — заместителя редактора отдела городских новостей газеты «Вашингтон джорнэл». Округ Колумбия подходил ей как нельзя лучше, ведь Аманда обожала политику. В отличие от Карла, чьей страстью были цифры. Например, 30,1 очка и 22,9 подбора, которые в среднем набирал за одну игру величайший баскетболист Уилт Чемберлен. Или 325 — результат Дика Гроута за 1960 год, когда он в последнем бейсбольном матче сезона вырвал титул лучшего отбивающего Национальной лиги у Норма Ларкера. Впрочем, и для Карла в Вашингтоне нашлась приличная работа. Да что говорить, отличная работа! «Вашингтон джорнэл» искала человека, который смог бы рассказывать о спорте как об одной из форм поп-культуры, а не только сообщать результаты состязаний. Очерки. Обзорные статьи. Быть может, даже собственная колонка. Но Карл отказался. Эта должность отнимала бы у него все время, а он не хотел бросать свою книгу. И Нью-Йорк он не хотел оставлять, так что разъяренной Аманде пришлось уехать одной. Она не поняла его. Да и вряд ли смогла бы. Ей тогда исполнилось тридцать, а ему — двадцать семь, но из-за разницы в психологическом развитии полов это означало, что она опережала его лет на девять-двенадцать. Карл понимал, что теряет нечто особенное, но ничего не мог с собой поделать.

Он просто был не готов к реальной жизни.

Это случилось почти год назад. А теперь они мчались по мокрым от дождя улицам Нью-Йорка в ее машине и не знали, что сказать друг другу. Аманда направилась вверх по Медисон-авеню к Девяносто шестой улице и на всей скорости пронеслась по пересекающей Центральный парк Девяносто седьмой. Карл жил на Сто третьей улице, между Бродвеем и Амстердам-авеню в одном из немногих в Верхнем Вест-Сайде многоквартирных домов, которым чудом удалось избежать реконструкции. В этом районе было полно грязных и убогих съемных квартир, а также безработных латиноамериканцев, которые день-деньской сидели на ступеньках, потягивая из банок пиво, купленное в магазинчике за углом.

— И с каких это пор вы с Мэгги Петерсон не разлей вода? — спросила Аманда.

— Она прочитала мою книгу. И ей понравилось.

Карл ждал, что Аманда порадуется за него. Может, даже придет в восторг. Но она осталась равнодушной. Словно пропустила его слова мимо ушей.

— Интересно, правда ли то, что о ней болтают? — произнесла Аманда.

— Не думаю. — Карл бросил взгляд на девушку. Он не выносил, когда она пыталась вот так его подловить. — Ну хорошо, и что же такое говорят?

— Когда она была редактором «Дейли миррор» в Чикаго, то разрушила брак ведущего журналиста этого издания.

— Что, у нее был с ним роман?

— У нее был роман и с ним, и с его женой.

— Не может быть.

— Может, уж ты поверь.

— Ей просто хочется пообщаться, — возразил Карл, стараясь говорить как можно небрежнее.

— Ей много чего хочется. Включая собственное ток-шоу на телеканале «Апекс». И наверняка она его получит, учитывая, что они с Огмоном очень близки.

Лорд Линдсей Огмон, урожденный британец, а ныне миллиардер-затворник, единолично построил империю «Апекс» по кирпичику — теле- и киностудия, газеты в Лондоне, Нью-Йорке, Чикаго и Сиднее, журналы во многих странах мира, книгоиздательства в Нью-Йорке и Лондоне, международные кабельные телеканалы. Линдсей Огмон создал мощную и обширную сеть, а Мэгги Петерсон была его самой крупной и прожорливой акулой. Потрясающим сотрудником. Шикарной женщиной. «Дейли миррор» медленно угасала до того, как она ее возглавила, и за полгода Мэгги удалось поднять тираж на двадцать пять процентов. Затем она взялась еще за два журнала Огмона, которые не приносили прибыли, и вскоре они стали самыми популярными. А теперь Мэгги сделала успешным принадлежащее Линдсею издательство.

— Она нигде не остается надолго, — добавила Аманда. — Ей не нравится руководить одним и тем же коллективом год за годом. Мэгги любит производить сенсации.

Карл кивнул, размышляя над тем, какого рода сенсацию Мэгги задумала для него.

— Ты встречаешься с кем-нибудь? — спросил он сквозь тарахтение мотора.

— С Томом Крузом, — ответила Аманда. — У нас большое и светлое чувство. Только никому ни слова. Не хотим, чтобы Николь узнала. К тому же когда-то я поклялась, что ни за что на свете не свяжусь с женатым мужиком.

Девушка вытащила сигарету и закурила, наполнив салон машины табачным дымом.

Карл открыл окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и дождь брызнул ему в лицо.

— Когда ты снова начала курить?

— Догадайся, — бросила она резко. Слишком резко, поняла Аманда и добавила уже мягче: — А ты?

— И не думал. Отвратительная привычка. Вредно для легких.

— Я имела в виду…

— Знаю. Нет, ни с кем. Голодающие художники в наши дни не пользуются популярностью.

— Голодающие художники никогда не пользовались популярностью.

— Ну-ну, рассказывай, — сказал Карл, ухмыльнувшись.

— Нет уж, — отозвалась Аманда, — этот номер не пройдет, даже не пытайся.

— Ты это о чем? Что не пройдет?

— Грэнвилловская улыбка. На мне сейчас непробиваемая броня, так что не трать зря силы.

— Послушай, Аманда…

Карл взял девушку за руку. Аманда отдернула руку и прошептала:

— Пожалуйста, не надо. Не надо говорить, как тебе неловко и что ты не знаешь, что сейчас чувствуешь. Потому что я знаю, что ты чувствуешь. Облегчение и свободу.

После этих слов Карл замолчал. Аманда тоже.

— Наверное, еще не время, — сказал наконец Карл. — Еще слишком больно. Может… может, стоит попытаться в следующем году.

— Я не против, если ты не возражаешь, — храбро ответила Аманда.

— Договорились, — произнес Карл, гася ее сигарету.

Улица, на которой жил Грэнвилл, была пустынна. Дождь загнал всех праздношатающихся под крышу. Аманда со скрежетом притормозила перед видавшим виды домом из коричневого песчаника, где Карл жил с тех пор, как переехал в Нью-Йорк. Он снимал крохотную однокомнатную квартирку на четвертом этаже, в которой было жарко летом, холодно зимой и шумно в любое время года. Мыши и тараканы не возражали, Карл тоже, а вот Аманда это убожество терпеть не могла. Обычно они встречались в ее квартире с центральным отоплением, горячей водой и прочими роскошествами.

Очень привлекательная молодая блондинка пыталась протащить через переднюю дверь огромное кресло. Правда, безрезультатно. И красотку, и ее ношу поливал дождь. Футболка и джинсы девушки промокли насквозь.

— Новая соседка? — осведомилась Аманда, вопросительно подняв бровь.

— Ага, сверху, — подтвердил Грэнвилл, кивая. — Переехала на прошлой неделе.

— Нет, не носит, — произнесла Аманда.

— Что не носит?

— Бюстгальтер. Ты ведь это подумал, не так ли?

Карл повернулся и пристально посмотрел на нее.

— Наверное, ты удивишься, но я не всегда думаю то, что, по твоему мнению, я должен думать.

Взгляд Аманды блуждал по лицу Карла, словно она старалась его лучше запомнить.

— Ты абсолютно прав, — мрачно проговорила девушка. — Меня бы это удивило.

— Осторожно, там рытвина, — предостерег Карл бывшую подругу, вылезая из машины.

Яма была прямо посреди дороги, широкая и глубокая, больше похожая на кратер. И конечно же, Аманда въехала в нее на всей скорости. Наверняка потеряла бы колпак, будь на автомобиле хоть один. Карл смотрел, как ее «субару» пересекает Бродвей, а потом удаляется вниз по улице, и на душе у него скребли кошки. Ему было грустно и одиноко. Карл решительно отбросил печальные мысли и направился к входной двери. Путь преградили кресло и очень мокрая блондинка.

— Вы что, собираетесь самостоятельно затащить эту штуковину на пятый этаж? — осведомился Карл у новой соседки.

— Конечно, — ответила та.

У девушки был мягкий, приятный голос и самые завораживающие огромные голубые глаза из всех, которые только доводилось видеть Карлу. Шелковистые белокурые волосы блестели от влаги. Губы блондинка накрасила ярко-розовой помадой, а ногти — такого же цвета лаком. Она была довольно высокой — около метра восьмидесяти в ботинках «Док Мартен» с металлическими носами.

— Я нашла это кресло за углом. Представляете, кто-то его выкинул!

Кресло было обтянуто зеленым винилом и выглядело просто огромным. И безобразным.

— Не могу представить, что его кто-то вначале купил, — заметил Карл.

— А мне нравится. Особенно потому, что у меня нет кресла и оно мне пригодится. Только вот в чертову дверь никак не пролезет!

Красотка с досадой прикусила соблазнительную нижнюю губу.

Карл стоял и думал, что давным-давно не встречался с женщиной, которая покрывает ногти ярко-розовым лаком. Впрочем, если подумать, он вообще никогда не ходил на свидания с такими женщинами. Аманда не красила ногти и к тому же обкусывала их до крови.

— Обязательно пролезет, — заверил Грэнвилл девушку. — Нужно только его повернуть.

Он нагнулся и ухватил зеленого монстра за бок, стараясь при этом не глядеть на крупные розовые соски блондинки, которые дерзко торчали прямо перед его носом.

— Спасибо, вы очень добры.

— Ничего особенного, — пробормотал Карл. — Соседи всегда помогают друг другу. Удерживая таким образом этот жестокий, грязный город от окончательного распада. Кроме того, если я не помогу, то не попаду внутрь и останусь мокнуть под дождем.

Они вдвоем повернули кресло, с трудом протащили его через вестибюль и поставили у лестницы. Оно оказалось тяжеленным, и двигать его было очень неудобно.

— Между прочим, я тот самый Грэнвилл, чья кнопка домофона как раз под вашей. Имя Карл прилагается к фамилии. А что прилагается к Клонингер?

— Тонни. С двумя «эн».

— Рад познакомиться, Тонни с двумя «эн». Вы недавно в этом городе?

— На днях переехала из Пенсильвании. Я актриса. Господи, так смешно звучит, словно я хвастаюсь. Я хочу стать актрисой. В основном подрабатываю манекенщицей и все такое. Еще я учусь. А вы? Тоже работаете моделью?

— Продолжайте говорить со мной в таком духе, и я лягу на коврик у вашей двери и останусь там навсегда.

— Кстати, вот что мне еще нужно — коврик у двери, — ответила девушка, улыбаясь Карлу.

У нее была чудесная улыбка, и Грэнвилл почувствовал, что по нижней части тела растекается приятное тепло, а ноги стали как желе. Карл глубоко вздохнул, оценивая в уме высоту и ширину лестницы и кресла, и прикинул, как транспортировать мебель дальше.

— Ладно, я потащу, а вы — толкайте. На счет «три». Готовы?

— Готова. Я уже говорила, что это очень мило с вашей стороны?

— Да, но можете повторять еще и еще.

Он тянул, она толкала, и каким-то образом молодые люди ухитрились приволочь огромную, безобразную и неуклюжую штуковину на площадку второго этажа, где им пришлось передохнуть. Оставалось всего три пролета.

— А можно задать вам личный вопрос? — произнесла девушка, тяжело дыша. — Каждое утро я слышу из вашей квартиры странные звуки — «бум-бум-бум». Что вы делаете?

— Бьюсь головой о стену. Я — писатель.

Она прыснула, и ее смех оказался столь же очаровательным, как улыбка. Звонким и искренним.

— Мне еще не приходилось жить над писателем. Наверное, нужно привыкать.

— О, вам понравится. На самом деле, скоро будете удивляться, как это обходились без меня раньше.

Блондинка бросила на него игривый взгляд.

— А серьезно, что вы делаете?

— Это боксерская груша. В ней килограммов тридцать, не меньше. Я занимаюсь каждое утро. — Он опять ухватился за свою сторону кресла и продолжил: — Никогда не знаешь, что может случиться.

Когда они наконец добрались до четвертого этажа, поясница Карла ныла от напряжения.

— Я ощущаю себя непривычно великодушным. Почему бы вам не оставить это кресло здесь, у меня? Вы бы могли навещать его, когда захотите.

— Еще один лестничный пролет, Чарльз.

— Карл.

Девушка жила в такой же студии, как у него, только потолок нависал еще ниже, и из-за этого комнатка казалась совсем убогой. Пожиток у нее было немного — кровать, комод, телевизор и кактус, который, похоже, давно погиб. Правда, Карл не знал, как должны выглядеть живые и здоровые кактусы. Часть вещей соседка еще не успела распаковать, и они лежали в коробках. Молодые люди затащили кресло в пустой угол, перед телевизором.

— Самое меньшее, что я могу для вас сделать, это предложить пива, — с благодарностью сказала Тонни.

— Самое меньшее, что я могу сделать, это принять ваше предложение, — ответил Карл, ожидая, что девушка направится к холодильнику. Но она даже не шелохнулась.

— Вообще-то у меня нет пива, — призналась она.

— Ваши предложения всегда такие необоснованные?

— Отнюдь нет. Знаете «Сан хаус»?

— Бар, где играют блюз на Девятой авеню?

Девушка кивнула.

— Я работаю там официанткой по вечерам, с восьми до двух. Загляните туда, и я угощу вас пивом. Договорились?

— Не знаю. Мне нужно подумать, — ответил Карл. Он посмотрел на потрясающую красотку, которая стояла перед ним. Затем представил рассерженную бывшую подругу, как та на своей машине-развалюхе переезжает через выбоину на дороге. — Все, я подумал, — произнес он. — Договорились, Тонни с двумя «эн».

Глава 2

Двухмоторная «сессна» коснулась колесами шасси взлетной полосы № 31 международного аэропорта Нашвилла, столицы штата Теннесси, точно по расписанию, минута в минуту. По-видимому, никто этого не заметил. Во всяком случае, точно не диспетчер наземного движения, который не обращал внимания на приземлившийся самолет минут тринадцать, пока пилот не вызвал его второй раз, возмутившись:

— Это «сессна — ноябрь — шестьдесят — гольф — чарли». Сколько раз нужно просить соединить меня со службой по регулированию воздушного движения «Меркьюри»?

— Извини, Чарли, — ответил оператор. — Сумасшедший день сегодня. Ни минуты продыху. Совсем про тебя забыл.

И уж конечно, ничего не заметил оператор «Меркьюри», которому понадобилось семь с половиной минут после того, как «сессна» получила разрешение вырулить на стоянку, чтобы сообщить, на какую стоянку двигаться.

Несомненно, остался равнодушен к прилету самолета и болезненно худой сотрудник наземных служб аэропорта, из-за которого летчику пришлось ждать еще четыре минуты, чтобы заказать по девяносто пять литров авиационного топлива на каждый бак.

Казалось, происходящее было до лампочки всем, кроме пилота «сессны» и ее единственного пассажира, Г. Гаррисона Вагнера, который в этот раз путешествовал под именем Лоренса Энгла.

Гарри Вагнер ценил точность. Его страшно раздражало, что все остальные в этом огромном мире явно плевать хотели на то, случалось ли что-нибудь вовремя, или запаздывало, было настоящим или фальшивым, делалось хорошо либо плохо или, коли на то пошло, выполнялось ли вообще. Для Гарри это было просто невыносимо. Впрочем, на свете хватало вещей, которые Г. Гаррисон Вагнер терпеть не мог.

Кстати, работенка, которую ему предстояло выполнить, тоже входила в их число.

Из-за таких вот заданий Гарри не мог гордиться своей профессией. Хотя, в общем, она ему нравилась — в ней присутствовали азарт и свобода, она вызывала уважение. А еще Гарри будоражил эротический мир, куда он попадал, будучи завсегдатаем ночных баров и клубов. Будоражили игры, в которые он играл, и тела, к которым прикасался. Вожделение, которое пробуждал в партнерах и испытывал сам. Но все существование Вагнера зиждилось на обмане. Слишком много лет ему приходилось лгать каждый день, лишь бы выжить. И потому его радовала собственная сила. Он научился существовать с ложью, научился жить один, отгородившись от окружающего его мира.

До сегодняшнего дня. Гарри больше не был один. Он стал беззащитным. Сила покинула его. И из-за этого ему предстояло пересечь ту грань, которой до сих пор удавалось избежать.

Впервые в жизни Гарри Вагнер должен был убить человека.

Было бы проще лететь через аэропорт Оксфорда. Но простота не интересовала Гарри. Ему хотелось сделать все правильно. Потому-то он и полетел через Нашвилл. Аэропорт Оксфорда находился ближе к месту назначения, но был очень маленьким. Если вдруг что-либо пойдет не так, ему потребуется анонимность. И расстояние. К тому же кое-что можно найти только в Нашвилле. Например, лучшие в стране завтраки, которые подают в кафе «Лавлейс». Или музыка, такая безыскусная и берущая за душу, которую до сих пор исполняют музыканты-виртуозы на улочке Принтерс-элли поздними вечерами. Гарри нравилась музыка в стиле «кантри», ее сентиментальность, тексты песен, эмоциональная окраска. Больше всего он любил Лоретту Линн. У Гарри были все записи Джорджа Джонса. Да что говорить, у него дома на холодильнике висели магниты с изображением Конвей Твитти. Бывшая жена Гарри как-то сказала, что ушла от него именно из-за этих чертовых магнитов. Вагнер знал, что это неправда. Было много других причин. Слишком много.

К сожалению, сегодня Нашвилл служил только промежуточным пунктом. Точкой приземления. Здесь предстояло сменить средство передвижения. Затем добраться до места назначения. Найти цель. Времени не хватит даже на то, чтобы быстренько перепихнуться с кем-нибудь. Разве только на обратном пути. Можно будет зайти в тот бар, который Гарри обнаружил, когда был здесь в последний раз. Там он влюбился. Конечно, если двадцать четыре часа страсти могут считаться любовью.

А кто в его мире скажет, что не могут?

В бюро проката автомобилей, куда зашел Гарри, толстая прыщавая женщина болтала по телефону, не обращая на Вагнера никакого внимания и сбивая его с графика еще больше. Когда она наконец соизволила положить трубку, Гарри сердито посмотрел на нее, надеясь пробудить в нерадивой служащей хоть капельку совести. Конечно, без особого успеха. Эта особа просто взглянула на водительское удостоверение и, широко улыбнувшись, вернула его Вагнеру. Ее ухмылка была открытой, дружелюбной и на редкость глупой.

Женщина задала Вагнеру все обычные вопросы: когда он вернет машину, нужна ли ему дополнительная страховка, воспользуется ли он их автоматической системой дозаправки или зальет бензин самостоятельно. Она выполняла работу равнодушно, словно робот. До тех пор, пока Гарри не назвал свою компанию и рабочий телефон с кодом Филадельфии. Разумеется, и название, и номер были липовыми.

— Надо же, и я из Филадельфии, — произнесла женщина, по-прежнему идиотски улыбаясь. — А чем вы занимаетесь?

— Коммерческая недвижимость, — сообщил Вагнер, отметив, что произвел впечатление.

Нужно признать, он и в самом деле выглядел впечатляюще. Почти два метра роста и сто два килограмма веса придавали его облику внушительность. Гарри был доволен своим телосложением — мощными мускулистыми руками, широкой грудью и плечами. Он знал, что в одежде кажется чересчур массивным, словно слегка потерявший форму бывший футболист. Но ему также было известно, что происходит, когда он разденется. Крепкое и накачанное тело, плоский живот, бугрящиеся мышцы рук и ног вызывали восторженные взгляды, и не раз. Ему это нравилось. Господи, как же ему это нравилось!

Вагнер считал тщеславие не одним из смертных грехов, а так, маленькой слабостью. Сегодня она выражалась в отлично скроенном костюме от Армани, темно-серого цвета, классического фасона. Белая рубашка и черно-белый галстук в мелкий горошек довершали образ. Эффектно, но не совсем во вкусе Вагнера. Лично он предпочитал что-нибудь поярче. Пастельные тона. Яркие галстуки. Но сегодня Гарри выглядел именно так, как хотел выглядеть, — богатый белый бизнесмен, который берет машину напрокат и рассеянно кивает толстой прыщавой девице за стойкой, когда та говорит: «Приятного дня, мистер Энгл».

На поездку в арендованном «бьюике» ушло пять часов тридцать пять минут. В том числе и на получасовой перерыв в кафе «Лавлейс», куда Гарри заехал, чтобы насладиться любимым вкусом крекеров с подливкой и ветчины по-деревенски. Разрази его гром, если по дороге он будет перекусывать в «Макдоналдсе»! Неудивительно, что у Америки столько проблем, думал Гарри Вагнер. Все едят жирную безвкусную пищу. Еще десять минут ушло на санитарную остановку недалеко от Коринфа, как раз на границе между штатами Теннесси и Миссисипи. Гарри специально отвел время в своем расписании, чтобы остановиться именно там, ведь туалет отличался безупречной чистотой. Вагнер предпочитал именно такие места, даже если хотел всего лишь помочиться.

Выезд из Нашвилла был таким же, как выезд из любого другого быстро растущего американского города. Линию горизонта еще не успели испортить силуэты немногочисленных высотных зданий. Гарри обратил внимание на спортивное сооружение с футбольной ареной в центре, выполненное в современной манере — из стекла и стали. И конечно же, не обошлось без привычных вех мегаполиса — пункта видеопроката «Блокбастер видео», ресторана «Планета Голливуд» и «Хард-рок кафе». Сразу за границей Нашвилла пейзаж приобрел черты типичного пригорода на американском Юге — один крупный торговый центр сменял другой, а охраняемые резиденции, выросшие, казалось, за одну ночь, чередовались с земельными участками. Еще несколько километров, и по обеим сторонам шоссе уже мелькал типичный сельский пейзаж — заросли кудзу, бензозаправочные станции и закусочные быстрого обслуживания. Добро пожаловать на настоящий Юг.

Вагнер досконально изучил и обдумал все детали предстоящей работы. Он был сторонником тщательной подготовки. Сюрпризы ему не нравились, он любил все рассчитать заранее. Это было частью придуманной им теории мелочей: не существует ничего огромного, чего нельзя было бы разделить на крошечные кусочки, проанализировать и понять. Чем больше мелочей хранится в памяти, тем обширнее база данных. Работа Гарри требовала больших усилий, как физических, так и умственных, но в первую очередь он считал себя аналитиком. Гарри платили за то, что он мог решить любую возникшую проблему.

Решение конкретно этой проблемы лежало в небольшом захудалом городишке в штате Миссисипи, куда Гарри сейчас и направлялся. Городок возник на берегах Миссисипи в начале двадцатого века благодаря промышленной революции и последние сорок лет медленно угасал. Та его часть, где жили белые, была чистой и спокойной, с прекрасно налаженным бытом. Люди ходили по тротуарам и покупали все необходимое в хороших, тихих магазинах с вежливыми продавцами. Красивые дома стояли на аккуратных лужайках по соседству с ухоженными площадками для гольфа. Районы для черных были совершенно другими. Вместо тротуаров вдоль улиц тянулись канавы, в некоторых из них запросто поместился бы автомобиль. На обочинах дороги валялись разодранные матрасы, служа прекрасным дополнением к кучам старых покрышек. За рядами шлакоблочных коттеджей маячили корпуса большой фабрики. Она уже не изрыгала клубы зловонного дыма, ее закрыли почти двадцать пять лет назад. Ржавых качелей было больше, чем магазинов.

Когда Гарри Вагнер въехал в Нашвилл, его костюм, несмотря на жару, был по-прежнему безукоризнен, рубашка выглядела так, словно ее выгладили пару минут назад, даже узел галстука смотрелся идеально. Гарри подумал, что, судя по всему, он — единственный прилично одетый человек в городе. Ну и хорошо, у него свои стандарты. Ты никто, если не придерживаешься определенных стандартов.

Без них ты такой, как все.

Он почти сразу нашел то, что искал. Нет ничего легче, чем найти мэрию в городке с двухтысячным населением. Она находилась неподалеку от заброшенной железнодорожной станции. Та, в свою очередь, располагалась рядом с местом, которое когда-то было красивой центральной площадью, но сейчас представляло собой плохо заасфальтированный пустырь с пробивающимися сквозь трещины сорняками. Служащая мэрии напомнила Вагнеру девицу из бюро проката автомобилей. Она так же глупо улыбалась, взирая на мир равнодушным взглядом, только была лет на двадцать старше.

— Могу ли я чем-либо помочь? — осведомилась женщина.

— Надеюсь, — вежливо ответил Гарри. — Я представляю юридическую фирму из Хартфорда.

Заметив в глазах собеседницы непонимание, он добавил:

— Штат Коннектикут.

Затем Вагнер полез в карман за бумажником, вытащил из него визитную карточку, на которой было написано: «Лоренс Энгл, юридическая компания «Бродхерст, Фэйборн и Марч», сотрудник». Протянув визитку служащей мэрии, он объяснил:

— Мы разыскиваем одну женщину в связи с вступлением в наследство. Ей причитается некоторая сумма денег, и наш клиент хотел удостовериться, что она их получила.

— Вот счастливая! — отозвалась сотрудница.

По-видимому, ее искренне обрадовало то, что кому-то улыбнулась удача. Гарри это удивило, ведь он был довольно невысокого мнения о человеческой натуре.

— Скажите, как ее зовут, и я постараюсь что-нибудь сделать, — предложила женщина.

— В этом-то и проблема, — ответил Вагнер, растерянно пожав плечами. — Нам известно только ее прозвище.

— Ничего себе, — произнесла сотрудница. — Кому это пришло в голову оставить человеку наследство, не зная даже ихнего имени?

«Не зная его имени, — подумал Гарри. — Не ихнего». Он терпеть не мог, когда говорили неправильно. Вагнера бесила неточность.

— Мы удивились не меньше вашего, когда узнали, — сказал он и, заговорщически подняв глаза к небу, добавил: — Видите ли, у богатых свои причуды.

Взгляд женщины говорил, что она прекрасно понимает Гарри. Ей хорошо известно, какие чудаки эти состоятельные люди.

— В детстве наш клиент знавал эту особу, и она была очень добра к нему. Нянчила его, когда работала у них в доме. Наш ныне покойный клиент в своем завещании указал, что хочет вознаградить ее, если она еще жива. Но настоящее имя этой женщины ему не известно. Ее все звали Одноглазой Мамочкой.

Собеседница Гарри изумленно покачала головой.

— Странное имечко. Не думаю, что когда-либо его слышала, — проговорила она. Затем замялась и чуть тише спросила: — Она что, черная?

— Думаю, да, — согласился Вагнер.

Женщина понимающе кивнула. Затем молча встала, повернулась и исчезла в маленькой комнатушке, которая находилась позади ее стола. До Гарри донеслись звуки голосов. Затем из кабинета вышел темнокожий мужчина, худой и высокий, лет примерно пятидесяти пяти, может, шестидесяти. В его волосах серебрилась проседь.

— Олдермен Геллер, — представился человек, — Лютер Геллер. Чем могу помочь?

Гарри достал из бумажника еще одну визитку и почти слово в слово повторил свой рассказ. Когда прозвучало имя Одноглазая Мамочка, веки Геллера чуть дрогнули. Едва уловимо, но Вагнер заметил. Он был не из тех, кто не обращает внимания на мелочи.

— Я ее знаю, — сказал член муниципалитета. — Вернее, знал. К сожалению, она скончалась.

Он лгал. Это было ясно по выражению его лица. Гарри, притворившись, что поверил, вздохнул и печально покачал головой.

— Жаль. А когда это случилось? — осведомился он.

— Три недели назад. Может, чуть раньше, — ответил Геллер.

— Совсем недавно, — скорбно констатировал Гарри, а затем вытащил блокнот и ручку. — А как ее звали? Нам необходимо ее полное имя для окончательного варианта завещания, когда его будет рассматривать суд по делам о наследствах, — спросил он.

— Кларисса Мэй Уинн, — сообщил олдермен. — Она была очень стара. Лет девяносто, не меньше.

— Ее похоронили на местном кладбище?

— Нет, — сухо произнес Геллер, и его глаза сузились. — Ее кремировали.

— Понятно, — сказал Вагнер. — А не могли бы вы дать мне копию ее свидетельства о смерти? Нам оно может понадобиться.

— Только через несколько недель. Боюсь, раньше не получится. Мы сейчас переносим все записи в компьютер. К сожалению, наш маленький городок вступает в двадцатый век, когда на дворе уже почти двадцать первый.

— А в прессе публиковалось сообщение о ее смерти?

Олдермен Геллер какое-то время пристально смотрел на Вагнера, затем ответил:

— Редакция «Газетт» примерно в полумиле отсюда.

— Как жаль, — проговорил Гарри, направляясь к двери. — Бедная женщина так и не узнает, как хорошо ее помнили.

— Мамочка в лучшем мире, — возразил Лютер Геллер, — я уверен, там, наверху, ей сообщат, если оно того стоит.

Гарри потребовалось всего лишь пять минут, чтобы добраться до офиса местной газеты, но когда он туда приехал, то понял, что Геллер предупредил сотрудников редакции по телефону. Вначале темнокожий клерк не мог найти ни одного номера, опубликованного в прошлом месяце, а потом сказал, что ему потребуется несколько дней, чтобы отыскать нужную информацию. Гарри терпеть не мог некомпетентность, но еще больше ненавидел, когда с ним обращались как с недоумком. Негр разрешил ему воспользоваться телефонным справочником — который все-таки нашел, — но там не было никого по фамилии Уинн.

Зато там был указан адрес Лютера Геллера.

Гарри отправился в черную часть города, проезжая мимо шин, матрасов и клочков земли с высохшей травой, усеянных пустыми пивными банками и бутылками из-под виски. Он нашел шлакоблочный коттедж Лютера, который был ненамного больше домов по соседству, зато выглядел значительно аккуратнее. Крошечный палисадник, огород, обнесенный забором, и американский флаг над дверью. Из-за безветренной погоды знамя безжизненно висело и казалось каким-то усохшим.

В нескольких метрах от входной двери в лютеровское жилище, под высоким кленом в шезлонге сидела привлекательная негритянка. Она читала книгу в мягкой обложке. Время от времени женщина делала глоток из розового пластикового стакана, а потом ставила его обратно на бурую, выжженную солнцем траву. Негритянке было около тридцати лет, но выглядела она уставшей, словно жизнь успела ее потрепать. Рядом с ней на жесткой, запекшейся от жары земле маленькая девочка шести или семи лет играла в камешки и что-то напевала себе под нос. Дочь и внучка Лютера, догадался Гарри. У них его глаза.

Он представился и вежливо улыбнулся. Заявил, что ищет Одноглазую Мамочку. Добавил, что хочет передать ей деньги и что его прислал Лютер. Якобы Геллер сам попробовал описать дорогу к дому Мамочки, но запутался и потому решил, что лучше будет, если кто-нибудь проводит туда Гарри. Якобы Геллер сказал, что это сможет сделать его дочь, если окажется дома. Женщина в шезлонге не проронила ни слова, просто молча смотрела на Гарри. Вагнер ощутил, как в нем просыпается злость. Ведь он разговаривал так вежливо и дружелюбно! Эта баба должна ответить хотя бы из приличия!

С соседского крыльца на Гарри смотрели двое негров, также молча. Они были без рубашек, и пот на мускулистых телах блестел под лучами солнца.

Гарри Вагнер сделал еще один заход.

— Я ищу Одноглазую Мамочку, — терпеливо повторил он. — Она унаследовала некоторую сумму денег, и я здесь для того, чтобы удостовериться, что старуха их получит. Ваш отец сказал, что вы окажете мне любезность и проводите к ее дому.

Негритянка по-прежнему молчала. А когда Гарри уже заканчивал свое объяснение, один из сидевших на соседском крыльце парней поднялся и зашел во двор дома Геллера. Он встал рядом с Гарри, придвинувшись так близко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Вагнера.

— Вам что-нибудь нужно? — осведомился Гарри.

— Ага, — сказал парень. — Нужно, чтобы ты поскорее умотал отсюда.

— Возможно, вы меня не совсем поняли, — произнес Гарри и вытянул перед собой руки, показывая, что у него и в мыслях нет ничего дурного.

— Я тебя прекрасно понял. А теперь, может, ты меня тоже поймешь и уберешься?

Гарри с готовностью кивнул и отступил назад, шага на два. А затем резким ударом правой ноги перебил негру коленную чашечку. Тот закричал от боли и рухнул как подкошенный. Его приятель уже мчался на помощь, но, прежде чем он успел подбежать поближе, Гарри достал пистолет и направил в его сторону.

— Я надеюсь, вы не столь опрометчивы, как ваш друг, — спокойно проговорил он, — но если я ошибся, у вас есть три секунды, чтобы решить, без какой части тела вы сможете обойтись в дальнейшем. Раз… два…

Второй чернокожий замер, затем подумал, что к словам этого белого психа стоит прислушаться, и повернул назад.

— А теперь, — обратился Гарри к женщине с глазами как у Лютера Геллера, — я хочу, чтобы вы отвели меня к Одноглазой Мамочке.

Они заехали в глубь леса. Дочь Лютера сидела рядом с Гарри, на переднем сиденье. Маленькая девочка забилась в уголок сзади. Она молчала и почти не двигалась.

— У вас очень хорошо воспитанная дочь, — одобрительно заметил Вагнер. — Вы, должно быть, превосходная мать.

— Послушайте, что вам надо? — спросила женщина. — Кто вы такой?

— Я пытался объяснить, — ответил Гарри. — Но вы предпочли не отвечать. Теперь вы потеряли право задавать вопросы. Таковы правила.

— Правила? — удивилась негритянка, с недоверием глядя на Гарри. — О каких правилах идет речь?

— О моих правилах, — сказал Вагнер, — другие не в счет.

Им потребовалось двадцать минут, чтобы добраться до жилища Одноглазой Мамочки — крошечной лачуги в самом конце грязного колеистого проселка. Когда они остановились, Гарри велел женщине выйти. Та молча посмотрела на заднее сиденье. Гарри знал, что она просит оставить дочь в машине, и с извиняющейся улыбкой покачал головой. Он открыл дверь и широким взмахом руки пригласил девчушку следовать по новому маршруту.

У входа в лачугу Гарри постучал. Никто не отозвался. Впрочем, он и не ждал ответа. Дверная филенка была такой тонкой, что не стоило терять силы и время на взлом замка. Удар ноги — и дверь распахнулась настежь. Малышка вздрогнула от резкого звука и кинулась к матери. Негритянка схватила дочь, подняла и прижала к груди, крепко обняв. Она что-то зашептала, и Гарри печально усмехнулся, расслышав ее слова.

«Не бойся, детка. Все будет хорошо».

Вагнеру предстояло выполнить омерзительную работу, и он завел обеих пленниц в хижину, состоящую всего из одной комнаты. Там был камин, по-видимому единственный источник обогрева. Обстановка не отличалась роскошью — узкая кровать, два деревянных стула с высокими спинками, круглый кухонный стол, за которым смогли бы поместиться не больше четырех человек, маленький холодильник и плита. Гарри вежливо предложил женщине сесть на деревянное кресло-качалку посредине. Она повиновалась, не спуская девочку с рук. Вскоре малышка затихла на коленях у матери. Гарри Вагнер снял пиджак, закатал рукава рубашки и начал обыскивать лачугу.

В кухонном шкафу нашлось несколько банок консервированных бобов и овощей. Единственный чулан был совершенно пуст, не считая четырех вешалок из проволоки. Под кроватью Гарри обнаружил только пыль, больше ничего. Он осмотрел помещение тщательно и методично, как всегда, но не увидел ничего интересного. Ничего, что могло бы пригодиться его работодателю. Было ясно, что Одноглазую Мамочку не найти. Во всяком случае, не сегодня. Но Гарри велели сделать все, чтобы поездка не была безрезультатной. По крайней мере, оставить предупреждение. Преподать урок.

И потому Вагнер, глубоко вздохнув, взял со стола кухонный нож.

Работа оказалась вдвойне омерзительней. Ему предстояло убить не одного человека, а двух.

Гарри молча шагнул на середину комнаты и одним движением перерезал горло женщине, сидящей в кресле-качалке. Смерть была мгновенной. Негритянка не издала ни звука. Даже удивиться не успела. Она просто завалилась назад, и кровь струей брызнула на рубашку и галстук убийцы. Вагнер с отвращением посмотрел вниз на расплывающиеся красные пятна, понимая, что нельзя терять самообладание. Кроха с воплем ужаса бросилась к входной двери, но мужчина оказался проворней. Он поймал малышку за руку и сильно дернул. Что-то хрустнуло, наверное, плечевой сустав. Девочка перестала сопротивляться и больше не визжала, а только еле слышно хныкала. Испуганная, она даже не вскрикнула, когда Гарри сорвал с нее одежду, а только опустила голову, прижав подбородок к груди. Малышка старалась не смотреть на Вагнера, словно полагая, что, если она не будет видеть, убийца исчезнет. Гарри схватил ее за волосы и с силой потянул, заставив ребенка закинуть голову и взглянуть в глаза своему мучителю. Когда мужчина занес нож, девочка крепко зажмурилась, и ее сморщившееся личико приобрело такое забавное выражение, что Гарри чуть не расхохотался. Но он не засмеялся. Горькие слезы потекли по его щекам.

— Прости меня, — прошептал он. — Мне очень жаль, что так вышло.

Затем одним движением Вагнер рассек горло жертвы от уха до уха. Девчушка была такой хрупкой, что нож вошел почти до кости. Когда тельце упало на пол, голова ребенка свесилась набок — казалось, что она вот-вот оторвется.

Гарри пришлось потратить несколько минут, чтобы прийти в себя. Он внимательно посмотрел на дело своих рук, желая, чтобы сцена резни вернула его к реальности. Когда страшная картина в мельчайших подробностях навсегда запечатлелась в его памяти, убийца вышел из лачуги, открыл багажник арендованного автомобиля и вынул оттуда небольшой кожаный саквояж. Гарри достал из сумки накрахмаленную белую рубашку и точно такой же галстук, как залитый кровью. Зашел внутрь, снял испачканную одежду и бросил под ноги. На каминной полке стояла керосиновая лампа, Гарри взял ее и с размаху хватил о деревянный пол. Затем вытащил доминиканскую сигару, свернутую из кубинского табака, — одна из немногих вредных привычек, которые он себе позволял. Развернул обертку, обрезал сигару и сунул ее в рот. Зажег спичку и держал у кончика сигары до тех пор, пока не смог несколько раз глубоко затянуться. Бросив последний взгляд на бездыханные тела, одно из которых все еще раскачивалось в кресле-качалке, а другое было распростерто у входной двери, Гарри уронил горящую спичку в лужицу керосина и вышел.

Он уже садился в машину, когда услышал шум. Это гудел огонь, охвативший лачугу. Гарри обдало жаром, и какое-то время он смотрел на разгоревшееся пламя, языки которого вздымались все выше и выше, потрескивая и разбрасывая искры. Еще немного — и хибара Одноглазой Мамочки сгорит дотла.

Покидая город, Гарри вел машину уверенно и ровно и притормозил только раз, когда проезжал мимо заброшенного поля для американского футбола. На доске счета кто-то нацарапал: «Вперед, Совы!» Кривая буква «В» в названии команды кренилась вправо. Само поле пребывало в ужасном состоянии. Пожухлая трава, кучи пустых банок и бутылок там, где когда-то проходила пятидесятиярдовая линия. Одна перекладина ворот исчезла, другая торчала под углом сорок пять градусов. И все-таки это было школьное поле, и Гарри улыбнулся, когда проезжал мимо, вспоминая, как когда-то в юности надевал шлем и выбегал на игру, девчонки из группы поддержки визжали, а родители кричали что-то ободряющее. На миг Гарри вернулся в прошлое, в те прекрасные, звездные дни, затем потряс головой, вырываясь из тенет памяти, и нажал на педаль газа, чтобы поскорее покинуть это место.

Выехав на шоссе и ведя машину на предельной разрешенной законом скорости, Г. Гаррисон Вагнер вдруг понял, что до следующего дня ему вовсе не обязательно появляться в Нью-Йорке. Целые сутки отдыха. А юнца-писателя Гарри еще успеет навестить, плевое дело. Он ведь и не подозревает, во что вляпался. Понятия не имеет. Гарри так много узнал о лишении жизни, что понял — лучше всего работать с людьми, которым ничего не известно. Их гораздо проще заставить сделать то, что нужно.

Гарри подумал о ловушке, в которую позволил себя загнать. Он не знал, кого ненавидел больше — того, кто поймал его, или себя за то, что попался. Но вскоре, как всегда, зов плоти прервал приступ самобичевания. Гарри Вагнер решил, что проведет ночь в Нашвилле. И постарается влюбиться на двадцать четыре часа.

Да, признался Гарри сам себе, все-таки перед соблазном ему не устоять.

Ну и черт с ним! По крайней мере, раз уж он такой слабак, нужно получать от этого удовольствие.

Глава 3

Карл надавил на кнопку домофона Мэгги Петерсон, подождал около минуты и снова нажал. Когда после третьего звонка никто не ответил, он прислонился к элегантным кованым воротам, которые отделяли вход в жилище женщины от улицы, и начал размышлять, не почудился ли ему утренний разговор.

Дождь перестал, небо было чистое и яркое, а тротуар перед роскошной резиденцией Мэгги в Ист-Сайде выглядел так, будто его только что вымыли. Няни и молодые мамаши гуляли по улице с колясками. Пара подростков гоняла футбольный мяч между припаркованными машинами.

Карл ждал уже четверть часа, расхаживая взад-вперед у дома Мэгги, когда случайно брошенный мяч упал ему под ноги. Едва Карл намерился точным ударом отправить его назад, как перед ним притормозил шикарный черный лимузин. Водитель вылез из машины и обошел ее, чтобы открыть заднюю дверь, бросив заговорщический взгляд на Карла, словно удивляясь, почему пассажир не в состоянии выйти самостоятельно. Ответ был прост — в салоне автомобиля сидела Мэгги, а уж она-то не пошевелит и пальцем, если кто-то может сделать это за нее. Редакторша даже не извинилась перед Грэнвиллом за опоздание, а просто молча прошествовала мимо, открыла вначале блестящие металлические ворота, затем дверь в квартиру и вошла внутрь. Карл последовал за ней и очутился в гостиной из хрома и черной кожи. Он понял, что это стиль Мэгги, ведь она снова была в черной коже, хотя наряд отличался от того, в котором редакторша красовалась на похоронах. Сейчас Мэгги надела безрукавку, под которой явно ничего больше не было, коротенькую обтягивающую юбку и полусапожки. Ее одежда практически сливалась с мебелью. Когда женщина села на диван, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу, возникло впечатление, что ее бледное лицо и конечности парят в воздухе сами по себе, как у призрака.

— Ну и как тебе? — спросила она.

Карл не понял, что она имела в виду — квартиру или свой наряд. Честно говоря, его потрясло и то и другое. Рядом с гостиной находилась огромная, прекрасно оборудованная кухня. Плита на шесть конфорок заняла бы большую часть пространства, окажись она в комнате Карла. Вся остальная квартира была не менее впечатляюща. Какой бы соблазнительной ни казалась Мэгги, томно раскинувшаяся на диване, вид из окна привлекал еще больше. Стеклянная дверь вела в вымощенное кирпичом патио и элегантный цветущий садик в английском стиле, пестревший яркими красками. Карл решил, что где-то дальше по черно-белому, облицованному плиткой коридору располагается спальня, а может, и не одна. Интересно, предложит ли ему хозяйка полюбоваться обстановкой той комнаты?

Наконец Карл смог ответить на вопрос Мэгги, сказав, что гостиная великолепна. Затем набрался смелости и начал распространяться, насколько он рад, что ей понравился его роман, что для него это очень важно и что сюжет романа ему очень близок: как меняется жизнь баскетбольного тренера из маленького городка, когда он встречает гениального игрока. Грэнвилл надеется, что Мэгги одобрит заглавие книги — «Найти малыша». Хотя, если она не в восторге, он готов его поменять. Карл говорил и говорил, как он рад, что редакторша считает роман хорошим, что будет работать как вол, чтобы ей помочь, но тут Мэгги подняла руку и резко оборвала его, заметив:

— Твою книгу никто не купит.

У Карла слова застряли в горле. Правда, Мэгги не обратила на это внимания, так как в это время наливала минеральную воду «Эвиан» в хрустальный стакан, в котором позвякивали кубики льда. Она не предложила выпить молодому человеку, просто отхлебнула глоточек, удовлетворенно вздохнула и поставила стакан на столик.

— Она слишком хороша, чтобы иметь успех, — пояснила она. — Но я пущу ее в печать. И буду раскручивать по полной программе — рекламные проспекты, встречи с читателями в хороших независимых книжных магазинах. Таких еще осталось три или четыре…

Карл смущенно покачал головой.

— Наверное, я чего-то недопонимаю. Зачем вам связываться с книгой, которую не будут покупать?

— Потому что хочу, чтобы ты кое-что для меня написал. То, что будет продаваться. Настоящий бестселлер. Ты меня слушаешь?

— Я весь внимание, — ответил Карл. Он заметил, что на одной из стен висит множество оригиналов фотографий Нэн Голдин.[15] Поражающая воображение выставка изображений наркоманов, трансвеститов и невозбуждающих частей человеческого тела.

— Я раскопала нечто совершенно потрясающее, настолько интересное, что нам нужно срочно это опубликовать. Спешно написать книгу, еще быстрее отправить в печать. Мы обычно так делаем, если случаются теракты, войны или смерть кого-либо из королевских семей.

Когда Мэгги произнесла эту фразу, ее лицо засветилось, словно она только что получила самый лучший рождественский подарок в мире. И Карл вдруг увидел самую суть ее натуры — чистейшую, ничем не прикрытую алчность.

— Из источника в Вашингтоне, — продолжала редакторша, — мне стала известна одна поразительная вещь, абсолютно достоверная. Когда мы ее опубликуем, она изменит ход истории.

— Ну, это только слова, — скептически заметил Карл. В конце концов, профессия Мэгги в том и состоит, чтобы пускать пыль в глаза.

— Вот увидишь. Я ничего не преувеличиваю. Эта книга изменит ход истории.

— И что это за источник?

— Из личных соображений он предпочитает, чтобы его знали как Гедеона.

— Гедеона, — повторил Карл. — Отлично, и кто же этот самый Гедеон?

Мэгги допила воду, сняла одну ногу с другой и наклонилась вперед, меряя Карла взглядом внезапно сузившихся глаз.

— Первое и единственное, что тебе нужно знать о Гедеоне, — это то, что тебе никогда ничего про него не скажут. Ты никогда с ним не встретишься, никогда не будешь с ним разговаривать и вообще никак с ним не соприкоснешься. Так что не утруждай себя бесполезными расспросами. Положение Гедеона крайне уязвимое, и он опасается, что его анонимность будет раскрыта. Он согласился иметь дело только со мной. Больше ни с кем. Ясно?

— Нет, — нахмурившись, ответил Карл.

— Тогда молчи и слушай, — произнесла Мэгги бесстрастно. Ее речь была быстрой и отрывистой, словно очередь из автомата. — Мне нужен писатель-призрак. Тот, кто умеет писать, потому что сам Гедеон не может. Ну, если даже и пишет, то недостаточно хорошо для книги. Более того, мне необходим человек, которому удастся написать художественное произведение — крепкий, хорошо сколоченный коммерческий роман. Потому что если «Апекс» попытается опубликовать эту историю как документальную, нам вчинят иск на миллиарды долларов.

— Кто?

— Терпеть не могу повторять одно и то же! — сердито бросила женщина. — Я ничего не скажу тебе о Гедеоне!

— Послушайте, не хочу показаться тупицей, — возразил Грэнвилл, — но неужели вы думаете, что я соглашусь написать книгу, не имея ни малейшего понятия, о чем она или о ком?

— Я говорю о весьма спешном задании, — грубо оборвала редакторша, не ответив на вопрос. — Я буду снабжать тебя информацией, весьма конфиденциальной, которую доставят прямо к тебе домой. Ты ее изучишь, а затем превратишь в роман, добавив красок, фактуры и атмосферы, но строго придерживаясь фактов. Свое произведение ты будешь передавать мне по мере написания, главу за главой, а я сразу буду редактировать. Время — деньги. Книга должна увидеть свет через шесть недель. Теперь тебе ясно?

— Нет, я ничего не понимаю.

— И что ты хочешь знать? — спросила Мэгги.

— Прежде всего, почему вы выбрали именно меня?

— Мне нужен тот, кто ничего собой не представляет.

— Ну спасибо за откровенность.

— Извини, звучит, конечно, слишком сурово, — продолжила женщина, — но журналиста с именем я и близко не могу подпустить к этим материалам. Он обязательно попытается разнюхать, кто такой Гедеон, и весь проект пойдет псу под хвост. Если же я обращусь к известному романисту, тут возникнет проблема с эго. Все они хотят, чтобы книги выходили под их именем.

— А если я захочу, чтобы на обложке стояло мое имя?

— Там будет только заглавие — «Гедеон». Мне нужен настоящий писатель-призрак. Тот, кто сделает все как надо, ничего не требуя, а потом будет держать язык за зубами. Всю жизнь. Никто не должен знать, что ты работаешь над книгой, ни одна живая душа. Даже твоя подружка.

— Во-первых, я еще не работаю над этим романом. А во-вторых, без проблем — у меня нет подружки.

— Конечно нет. Вы ведь с Амандой разбежались год назад, верно?

Грэнвилл склонил голову набок и испытующе прищурился.

— Вы и вправду всегда готовите домашние задания, а?

Губы Мэгги растянулись в кривой усмешке, и Карл подумал: «Интересно, она всегда так улыбается?»

— У тебя нет ни братьев, ни сестер, — сказала женщина. — Мать умерла четыре года назад, а с отцом ты почти не поддерживаешь отношений.

— А что еще вы обо мне знаете?

— Я все про тебя знаю, Карл.

Молодой человек помедлил, потирая подбородок большим пальцем.

— Не могу поверить, что говорю это, тем более вам, но я отказываюсь.

Мэгги обескураженно на него посмотрела. Интересно, говорил ли ей это кто-нибудь раньше?

— Не люблю, когда меня торопят, — признался Карл. — Особенно, если нахожусь в неведении. Возникают всякие сложности.

Мэгги устало вздохнула, подняв глаза к небу, словно Карл был непослушным ребенком. Затем потянулась к стоящему на полу дипломату из мягкой кожи и подняла его. Поставила на блестящий кофейный столик, открыла и достала оттуда глянцевую брошюрку — летний каталог издательства «Апекс». Не говоря ни слова, открыла центральный разворот. Рекламное объявление на две страницы гласило:

«ГЕДЕОН»

Выходит в августе. Самая взрывоопасная история всех времен и народов! Настолько таинственная и неоднозначная, что мы даже не будем писать, о чем она, — скажем лишь, что такой книги еще не было!

Тираж — 1 млн. экземпляров.

— Миллион экземпляров, — тихо повторил Карл.

— Такие тиражи только у Джона Гришема и Стивена Кинга. Ты хоть представляешь, сколько романов тебе нужно написать, чтобы продать миллион книг? — спросила Мэгги.

— Наверное, полмиллиона, — с грустью ответил молодой человек.

— Как минимум.

Мэгги засунула каталог обратно в кейс, вытащила оттуда конверт и протянула Карлу, жестом показывая, что пакет нужно открыть.

Грэнвилл так и поступил. Внутри лежал чек на пятьдесят тысяч долларов на его имя. Плательщиком значилась компания «Квадрангл пабликейшнз». Мэгги объяснила, что это дочернее предприятие «Апекса», которое специализируется на публикации тематических книг, посвященных сенсационным новостям. «Гедеон» вполне впишется в формат, ведь даже в виде обычного романа эта книга станет событием.

— Когда рукопись будет готова, ты получишь еще один чек на сто пятьдесят тысяч долларов. А так как я тоже плачу за роман аванс в пятьдесят кусков, то получается кругленькая сумма. Сейчас, пока мы разговариваем, над контрактами уже работают. Но юристам требуется уйма времени, которым я не располагаю. Нужно, чтобы ты приступил к заданию немедленно. Думаю, тебе придется найти нового агента, так ведь?

Карл лишился дара речи. Эта женщина протягивала ему ключи от волшебного королевства. Она словно приглашала: «Войди же в круг избранных — ты теперь один из них!»

— Ну? — произнесла редакторша. — Я спрашиваю: хочешь ли ты заработать четверть миллиона долларов, написать бестселлер и обзавестись самым лучшим издателем в Нью-Йорке, который будет отстаивать твои интересы?

Вопрос риторический — Карл знал ответ, да и Мэгги тоже.

А потому Грэнвилл не стал отвечать, а шагнул к застекленным полкам, занимавшим целую стену, и достал оттуда некий предмет, который пытался рассмотреть с той минуты, как вошел в квартиру. Взяв эту вещь в руки, он нежно ее погладил, словно живое существо. Маленькая золотая статуэтка. Награда «Оскар».

— Настоящий? — спросил Карл Мэгги.

— У меня все настоящее, — ответила она.

— Получили?

— Купила. На аукционе «Кристи».

Молодой человек отвел взгляд от магической фигурка и озадаченно посмотрел на редакторшу.

— Зачем?

— Потому что мне всегда хотелось «Оскара». Я всегда получаю то, что хочу, — если ты еще не понял.

Мэгги вновь полезла в дипломат и на сей раз вытащила оттуда визитную карточку, которую показала Карлу.

— Здесь внизу написан номер моего мобильного телефона. Если я тебе понадоблюсь — позвони. И даже не пытайся обратиться в «Апекс». Не оставляй свое имя на автоответчике. И думать не смей о том, чтобы прийти сюда без моего приглашения. А если я и позову тебя, то только исключительно по делу. Официально мы не знакомы. Официально ты не существуешь.

Она протянула ему визитку. На долю секунды ее рука задержалась в ладони Карла. Когда женщина заговорила вновь, ее низкий голос звучал чуть хрипло и сексуально:

— Но неофициально, Карл, я, может, и пересплю с тобой.

Грэнвилл поставил статуэтку «Оскара» на место, взял визитную карточку и засунул ее в карман рубашки.

— Зовите меня Грэнни, — произнес он.

Несколько лет назад, едва переехав в Нью-Йорк, чтобы стать писателем, Карл представлял себе тот день, когда ему наконец удастся продать свой первый роман. Это не было пустыми мечтаниями — Грэнвилл много работал над книгой, оттачивая и совершенствуя каждую деталь. После долгих раздумий он решил, что обязательно сделает три вещи.

Во-первых, позвонит матери и поделится с ней новостью. В конце концов, именно мать верила в талант Карла больше всего, а в последнее, очень долгое время только она и поддерживала сына. Отец? Он считал, что Карлу давно пора окончить какую-нибудь хорошую школу бизнеса и найти приличную, ответственную работу. Желательно в коммерции.

Во-вторых, он закажет роскошный обед на одного в маленьком итальянском ресторанчике на Западной Семьдесят девятой улице, неподалеку от дома. Карлу очень нравился этот ресторан, и он частенько туда наведывался. Грэнвилл знал точно, что закажет: зеленый салат, равиоли с домашними колбасками, а на десерт канноли и бутылку кьянти.

А в-третьих, он и его дама сердца разопьют бутылку дорогущего шампанского. Поднимут бокалы за успех романа, а потом будут до утра заниматься любовью.

Вдруг Карл понял, что прекрасная мечта по-прежнему несбыточна. Дела обстояли из рук вон плохо — мама умерла четыре года назад, в помещении любимого ресторанчика устроили обувной магазин, и у него не было подруги. Никакой. «Странно, как все оборачивается», — подумал он.

Карл было решил позвонить отцу и сообщить приятную новость, но тут же отказался от этой идеи. Собрался сообщить Аманде, но тоже передумал. Случилось так, что в целом мире не нашлось ни одного человека, который смог бы разделить его радость.

Чертовски странно.

И потому Карл отправился домой легкой, пружинистой походкой с пятьюдесятью тысячами долларов в кармане. По дороге зашел в «Ситибанк», чтобы положить деньги на счет. Затем купил бутылку шампанского в винном магазине на Бродвее. Он один ее выпьет. Уж это-то он сделает, и пошло все к черту!

Странно, но когда Карл уже был возле своей квартиры, его ноги словно сами собой устремились наверх. Он поднялся еще на один пролет, к двери Тонни. А почему, собственно, и нет? Она просто потрясающая. Такая милая и, главное, совсем рядом. Он собрался было постучать, как вдруг дверь распахнулась настежь и из квартиры выбежала девушка, на ходу ища ключи. Она явно нервничала, торопилась, дыхание сбилось от спешки. Тонни удивленно уставилась на Грэнвилла, словно спрашивая, что принесло молодого человека на ее порог.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она наконец.

— Вроде того, — ответил Карл. — Я ищу, с кем бы отпраздновать. Видите ли, я написал роман и…

— Классно! Страшно хочу все услышать, но у меня через пятнадцать минут проба для сериала «Все мои дети», а я еще ни одну страницу не просмотрела, им нужна новая женщина-вамп, такая классная роль, и… о боже, как я выгляжу?

Девушка забрала волосы наверх и надела черное обтягивающее мини-платье. Эффект был весьма впечатляющим.

— Выглядишь так, что если не получишь роль, то там одни придурки!

— Ты просто лапочка! Спасибо! Пока! И поздравляю!

И девушка понеслась вниз по лестнице со всей скоростью, которую ей позволяли высоченные, неустойчивые шпильки.

Грэнвилл вздохнул и какое-то время постоял в опустевшем коридоре, чувствуя себя глуповато. Затем пожал плечами, размышляя, хорошо это или плохо, когда тебя называют лапочкой, и отправился домой.

Карл открыл дверь и, еще ничего не видя, почувствовал что-то странное. Он шагнул внутрь и резко повернулся влево.

На его кровати сидел какой-то мужчина и курил длинную тонкую сигару.

— Вы захватили шампанское, Карл. Весьма предусмотрительно. Послушайте, а где у вас все пепельницы? Ни одной не могу найти.

Карл, испуганный, судорожно сглотнул. Незнакомец держался спокойно, непринужденно улыбаясь. Однако в нем было нечто такое, от чего волосы на затылке начинающего писателя зашевелились.

— Я не курю, — бросил Грэнвилл.

Мужчина недовольно хмыкнул, и Карл вдруг пожалел, что у него нет с собой ничего существеннее, чем миниатюрный складной швейцарский нож, который он носил в кармане еще со школьных времен. Там только лезвие длиной в пару дюймов и еще пилочка для ногтей. Пальцы Карла крепче обхватили горлышко бутылки. Сойдет за оружие.

— Что вам надо?

— Для начала — чтобы вы закрыли дверь, — сказал незваный гость. С кровати он не двинулся.

Карл внезапно осознал, что в комнате тень и полумрак. Кем бы ни был неизвестный, шторы он задернул.

— Слушайте, у меня нет с собой денег и…

— Закрой дверь, Карл.

Человек повторил приказание спокойно, не повышая голоса. Не было необходимости. Он полностью контролировал ситуацию.

Карл закрыл дверь и остался стоять рядом с ней.

— Вот молодец. Теперь подойди к письменному столу, зажги свет и сядь лицом ко мне.

Карл повиновался и сел на вращающееся кресло. Незнакомец встал, и Карл заметил, что гость выше его ростом, под два метра, и мощного сложения. Руки визитера были огромными. Движения — четкие, скупые и изящные, как у танцора. На вид ему было лет тридцать пять. Короткая стрижка «ежиком», ухоженные усы и очки в массивной оправе. Элегантная, но слегка претенциозная одежда — шелковый желтовато-коричневый костюм в мелкую ломаную клетку, полотняный жилет, шелковая, в мелкий рубчик рубашка цвета лаванды и желтый галстук в горошек.

Мужчина подошел к входной двери и запер ее, по пути остановившись, чтобы стряхнуть пепел с сигары в кухонную раковину.

— Как вы сюда попали? — требовательно спросил Карл.

Легкая усмешка пробежала по губам незваного гостя.

— Пришлось потрудиться, признаю. Ушло почти шесть секунд. Тебе, Карл, стоит разориться на замок поприличнее. На него может уйти около минуты, в зависимости от конструкции дверной рамы.

Примерно девяносто лет назад, когда старинный городской дом еще не поделили на отдельные квартиры, там, где сейчас была студия Карла, находилась гостиная. С тех времен в комнате остались встроенные дубовые книжные шкафы с застекленными дверями и неработающий камин. Когда-то потолок украшала люстра, сейчас с него свисала тяжеленная боксерская груша красного цвета. Карл купил ее на другой день после того, как Аманда укатила в Вашингтон. Прошло почти три месяца, пока Грэнвилл наконец понял, что эти два события каким-то образом связаны. Остальная меблировка была весьма скромной — огромная железная кровать, которую привезли из сумасшедшего дома где-то в северной части Нью-Йорка, и обшарпанный письменный стол-бюро с откидывающейся крышкой, который когда-то принадлежал начальнику железнодорожной станции. Еще в комнате был маленький обеденный столик, ничем не примечательный, зато очень дешевый. Он стоял у эркерного окна.

Незнакомец подошел к окну, чуть отодвинул занавеску и внимательно изучил улицу. И только тогда Карл заметил что-то. Под дорогим шелковым пиджаком, над белым жилетом.

— У вас пистолет, — медленно произнес Грэнвилл.

— Угу, — согласился незваный гость. — А тебе что, не нравится оружие?

— Нет, — ответил писатель.

Визитер сочувственно покачал головой.

— Придется привыкать. Советую.

Карл промолчал. Впервые незнакомец стал проявлять признаки нетерпения.

— Нам надо заняться делом.

Видя, что писатель не двигается, а просто с любопытством его рассматривает, мужчина добавил:

— Задание очень срочное. Я полагал, что с этим все ясно.

Карл с облегчением вздохнул. Ощущение было такое, словно это первый глоток воздуха за долгие месяцы.

— Вы — Гедеон.

— Я — Гарри Вагнер, — поправил мужчина, попыхивая сигарой. — Сокращенно от имени Гаррисон, не Гарольд. И я вовсе не Гедеон, а, как это принято называть в некоторых кругах, связующее звено. Звучит несколько старомодно, не правда ли? Какой-то налет романтизма, тайны трепетного девичьего сердца. Не совсем уместная здесь аналогия, как ты считаешь?

— Не знаю.

— Тогда послушай меня. Тут нет никакой любви, Карл. Совсем. Просто люди имеют друг друга.

С этими словами Вагнер с силой врезал по груше справа, словно ставя точку.

— Какие люди?

— Хороший ход, Карл. Ценю твою настойчивость. Но мне сказали, что эту часть нашей маленькой сделки ты тоже понял — никаких вопросов.

Грэнвилл бросил на незваного гостя сердитый взгляд. Положение вещей ему весьма не нравилось. Откуда взялся этот придурок? В какое дерьмо он сам вляпался? Молодой человек вспомнил, что у него есть визитка с номером мобильника Мэгги. Он схватил телефон и набрал несколько цифр.

Мэгги ответила после первого звонка.

— Что случилось, Карл?

Грэнвилл застыл от неожиданности.

— Как вы узнали, что это я?

— Этот номер я не давала никому, кроме тебя, — нетерпеливо произнесла редакторша. — Короче, что тебе нужно?

— В моей квартире какой-то огромный белый тип в жутком галстуке…

Неожиданно Карл почувствовал руку Гарри на своем запястье. Нельзя сказать, что это было легкое прикосновение, скорее железная хватка. Мощный зажим, причиняющий страшную боль. Каким-то образом незваный гость очутился посредине комнаты. Карл не заметил движения, не услышал ни шороха. И все же верзила стоял рядом, сокрушая кости правого запястья Карла с такой легкостью, словно сминал бумажный стаканчик. Карл посмотрел в глаза Гарри и очень испугался.

— Попроси ее не вешать трубку, — сказал Гарри Вагнер.

Гигант говорил шепотом, словно из вежливости не хотел, чтобы редакторша подумала, что он вмешивается в их разговор. Карл помедлил с ответом, и тогда Гарри сдавил его руку еще сильнее. От боли на глаза Грэнвилла навернулись слезы.

— Не вешайте трубку, — выдохнул он в телефонную трубку.

— Черт подери, что там у вас происходит? — осведомилась Мэгги визгливо.

— А теперь положи трубку на стол, — потребовал Гарри.

На сей раз Карл подчинился беспрекословно. Трубка оказалась на столе.

— Слушай меня внимательно, — продолжил Гарри. В эту минуту он походил на учителя средней школы, объясняющего группе не слишком сообразительных учеников задания контрольной. — Я очень трепетно отношусь к своей одежде. Наверное, ты считаешь себя остряком. Что ж, обычно я не возражаю. Ценю юмор, особенно к месту.

— Приятно слышать, — заметил Карл, но, почувствовав, что Гарри сжал его руку еще сильнее, решил, что лучше помолчать.

— Мне не нравится, когда другие потешаются над тем, что на мне надето. Я горжусь своей одеждой. Она очень дорогая, и многие вещи сделаны на заказ. Я понимаю, что ты творческая личность, именно потому тебя и наняли. Более того, я делаю скидку на твой писательский темперамент. Тем не менее если ты еще раз попытаешься высмеять мою манеру одеваться, я сделаю тебе больно, несмотря на все уважение к твоему таланту и способностям. И эта боль — ничто по сравнению с той, которую ты испытаешь. Тебе будет очень больно. А теперь подними трубку и закончи разговор.

Гарри отпустил руку Карла. Тот ничего не стал говорить в ответ. Гарри Вагнер выразил свою точку зрения весьма эффективно.

Едва удержавшись от того, чтобы не потереть покрасневшее запястье, Карл поднял трубку.

— Что это вы там делаете, два придурка? — спросила Мэгги.

— Да ничего особенного, — ответил Карл.

— Тогда в чем проблема? Я говорила, что материалом тебя обеспечат.

— Да, я его получил.

— Значит, все в порядке.

— Более чем, — согласился Грэнвилл. — У вас прекрасная служба доставки.

— И не звони мне по пустякам! — рявкнула редакторша и дала отбой.

— Спасибо на добром слове. Я оценил, — поблагодарил Вагнер, затянувшись сигарой и выпуская в воздух облачко дыма.

— Можно кое-что сказать?

— Конечно, все, что угодно. Ну или почти все.

— Мы пришли к выводу, что ты можешь причинить мне боль, а возможно, даже пристрелить, если сочтешь нужным, — произнес писатель. Неожиданно он почувствовал, как волна ярости захлестывает его. И наплевать на то, что этот мудак может с ним сделать. — Но все-таки это мой дом, а я терпеть не могу, когда в нем кто-нибудь курит вонючие сигары. Так что немедленно выбрось эту дрянь. Сейчас же.

Вагнер вздохнул, однако после некоторого размышления кивнул головой.

— Вполне справедливо, — заметил он.

Сосредоточенно затянулся напоследок, перекатывая сигару в пальцах. Потом сунул окурок в раковину и подошел к платяному шкафу. Распахнул дверцу гардероба и копался в нем до тех пор, пока не нашел деревянную вешалку. Взяв ее, Вагнер назидательно сообщил:

— Нет ничего хуже для одежды, чем проволочные вешалки.

Он снял пиджак и аккуратно повесил его на плечики, которые потом пристроил на вешалке для шляп у входной двери. Затем Гарри Вагнер расстегнул ремень и молнию на брюках и стянул штаны.

Плотный конверт из коричневой оберточной бумаги размером двадцать три сантиметра на тридцать обхватывал его мускулистое левое бедро.

Хирургический пластырь не давал пакету упасть. Вагнер нагнулся и сорвал клейкую ленту, захватив при этом изрядное количество волос. От боли он поморщился.

— Терпеть не могу эту часть задания, — сказал он.

Затем привел одежду в порядок и распечатал конверт.

Внутри лежали ксерокопии страниц чьего-то, по-видимому, старого дневника, газетных вырезок, а еще копии каких-то заверенных печатями документов, скорее всего свидетельств о браке и рождении. Еще там было с полдюжины написанных от руки писем, вернее, их ксерокопий.

— Работать мы будем так, Карл. Ты тщательно и внимательно изучаешь материал до тех пор, пока не запомнишь каждую мелочь. Имена людей и названия городов замазаны. И даже не старайся их разобрать. Проступок похуже, чем насмешка над моим галстуком. Никогда не пытайся узнать, кто на самом деле эти люди или где происходили описываемые события.

— Если я не буду знать, о каких людях или местах идет речь, как же у меня получится?..

— Подходи творчески. Сам их придумай. Разве не за это тебе платят такие большие деньги? Здесь предостаточно описаний, это поможет. Поверь мне, недостатка в материале у тебя не будет.

— А если я вдруг кому-нибудь это покажу? Попрошу, чтобы они разузнали подлинную историю?

— Во-первых, Карл, я здесь именно для того, чтобы подобное не произошло. И, как ты сам убедился, я неплохо справляюсь. А во-вторых, мне не разрешено оставлять документы у тебя или позволить тебе снять с них копии.

Карл кивнул.

— Но заметки-то я делать могу?

— Конечно, — ответил Вагнер.

— Хорошо, а то экзамен по скоростному чтению мне сдать так и не удалось. Вопрос: а чем займешься ты, пока я буду изучать бумаги?

— Ответ: стану наблюдать за тобой.

Карл посмотрел на стопку документов и нахмурился.

— Может занять несколько часов.

— Я очень терпеливый. Кроме того, мне некуда спешить.

Вагнер сел на кровать, скрестил руки на груди и уставился на Карла немигающим взглядом. Даже узел галстука не ослабил!

— Когда ты закончишь, — продолжил Гарри, — я заберу весь материал и уйду.

— Буду по тебе скучать, — язвительно произнес Карл.

— Сразу после моего ухода начни работу над книгой. Когда вернусь — возьму то, что успеешь написать, и подкину тебе еще материала.

— И когда это произойдет?

— Узнаешь, когда встретишь меня здесь.

После подобного заявления Карл решил было отказаться от всей затеи, но затем вспомнил о своем романе и о пятидесяти тысячах долларов, которые положил в банк. Еще он подумал о Мэгги Петерсон, о том, как она заявила, что книга «Гедеон» изменит ход истории.

— Гарри, судя по всему, ты далеко не глуп.

— Спасибо за комплимент. Я польщен.

— Ты хоть понимаешь, что все это чертовски странно?

— Мир вообще чертовски странная штука, а пока мы разговариваем, он становится еще страннее, — ответил Вагнер и снова слегка усмехнулся. — Ну, приступай.

В нижнем ящике письменного стола Карл разыскал чистый блокнот и начал читать дневник. Задача была не из легких. Неразборчивый почерк, бледные, скачущие строки, бессвязный, полуграмотный текст. Содержание тоже оставляло желать лучшего — Грэнвилл с трудом следил за ходом описываемых событий. А еще Карлу мешало присутствие верзилы, который сидел поблизости и пристально следил за ним, похожий на ухоженную хищную птицу. Требовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Привыкнуть ко всему, что случилось.

Все же работа есть работа, сказал Карл сам себе. Это все равно, что забросить решающий мяч за пару секунд до конца игры и вырвать победу у соперника. Ты входишь в зону, блокируешь все остальные мысли и эмоции и попадаешь в кольцо.

Карл Грэнвилл сосредоточенно читал и делал заметки. Вскоре писатель уже не обращал внимания на Гарри Вагнера, который, в свою очередь, был молчалив и неподвижен, словно дерево. Он ни разу не попробовал откашляться или как-нибудь еще напомнить Карлу о своем присутствии. Он знал, что Грэнвилл и так помнит.

Спустя несколько часов Карлу потребовалось ополоснуть лицо холодной водой, чтобы освежиться. Вагнер не возражал, но потребовал оставить дверь открытой. Когда Карл наклонился к раковине, его голова кружилась от усталости. Что за бумаги пришлось ему читать? По-видимому, дневник какой-то женщины. Почерк и правописание свидетельствовали о необразованности, содержание же указывало на то, что она была бедна, как церковная мышь, и ничего собой не представляла. Но как ее зовут? И кто эти люди, о которых она повествует? Неужели кто-то из них стал известным человеком? Мэгги упомянула, что ее осведомитель, Гедеон, находится в Вашингтоне. Значит, эти записи имеют отношение к политике. Но какое? Пока ничего из того, что Карл успел прочитать, не смогло бы никому причинить вреда. Все происходило так давно и так далеко отсюда. Далекие, размытые образы людей в далеком неизвестном месте.

И кем на самом деле был Гарри Вагнер? Телохранителем? Детективом? Шпионом?

Карла обуревало любопытство. Да и неудивительно.

Вагнер готовил на кухне кофе. Пока закипала вода — «Электрический чайник, Карл, вот в чем секрет», — Гарри воспользовался туалетом, не закрыв за собой дверь. Кроме того, он потребовал, чтобы Карл все это время находился на кухне, подальше от секретных материалов.

Неожиданно Карл почувствовал, что проголодался, и полез в холодильник в поисках съестного. Там не нашлось ничего, кроме наполовину съеденного сэндвича с индейкой из ресторанчика «Мама Джой» на Бродвее. Бутерброду было не меньше недели, а может, и все десять дней.

— Будешь половину? — предложил Грэнвилл верзиле, когда тот вышел из туалета.

Вагнер с видимым отвращением посмотрел на еду.

— Нет уж, я лучше съем собственную подошву.

— Отлично, мне больше достанется.

Когда кофе был готов, Карл налил по чашке себе и Вагнеру. Оба предпочитали напиток без молока. Вагнер вновь сел на кровать и, прихлебывая кофе, стал ждать, когда Грэнвилл вернется к работе. Карл медленно съел сэндвич, чуть нагнувшись над кухонной раковиной, выпил кофе и налил себе еще.

Затем снова принялся за работу.

Наконец молодой человек закончил. При всем желании, он больше ничего не смог бы запомнить. Глаза слезились от напряжения, а в голове вертелись описания людей и местностей, обрывки диалогов, воспоминания и наблюдения неизвестной женщины, наивные и безыскусные. Карл отложил дневник в сторону и тяжело вздохнул. Он изучал записи больше шести часов.

— Уже достаточно? — вежливо осведомился Вагнер.

Карл молча кивнул.

Вагнер проворно собрал бумаги, засунул их обратно в плотный конверт и прикрепил его к ноге лейкопластырем, который предусмотрительно захватил с собой. Надев пиджак, Гарри подошел к окну и внимательно осмотрел улицу. По-видимому, осмотр его вполне удовлетворил, и он, не прощаясь, направился к входной двери.

— Гарри, можно тебя о чем-то попросить? — осведомился писатель.

— Конечно, Карл.

— В следующий раз постучись, ладно?

Вагнер усмехнулся.

— Я подумаю, — сказал он и ушел.

Карлу нужно было выпустить пар. Он снял одежду, оставшись только в трусах и кроссовках. Затем надел боксерские перчатки и около получаса молотил грушу обеими руками, пританцовывая вокруг нее на цыпочках и пыхтя от напряжения. Наконец он совершенно выдохся, по голой груди ручьями стекал пот. Карл принял душ, сначала горячий, потом холодный. Наполнил высокий стакан льдом и налил в него остатки кофе, добавил туда ложку мороженого с шоколадной крошкой. Вернулся к письменному столу и приступил к чтению своих записей, прихлебывая освежающий напиток. Перевернув последний лист, молодой человек включил компьютер и создал новую папку под названием «Гедеон», которую разделил на двенадцать файлов-глав. Открыл первую из них, зажмурил на миг глаза и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, настраиваясь на нужный лад.

А затем Карл Грэнвилл начал писать книгу.

Глава 4

Райетт сбежала с Билли Тейлором, потому что из всех знакомых парней он один мог ее рассмешить. Девушка встречала молодых людей, от чьих поцелуев дрожь пробегала по ее телу, когда она занималась с ними любовью возле точильной мастерской при свете луны. Ей попадались придурки, которым за их вранье хотелось как следует врезать и с которыми она тоже занималась любовью лунными ночами у точильной мастерской. Но ни с кем она так не смеялась, как с Билли Тейлором.

Честно говоря, существование четырнадцатилетней Райетт в городке Джулиен, штат Алабама, вообще мало располагало к веселью.

Райетт родилась ровно через год после печально известного падения курса акций на американской фондовой бирже в 1929 году. Ее отец, Энос Бодроу, был коммивояжером и едва сводил концы с концами. Великая депрессия не слишком повлияла на жизнь Эноса. Благодаря кризису стало ясно, что на самом деле Бодроу опередил время — чтобы сравняться с ним в невезении, стране потребовалось несколько лет.

Отец не уставал говорить о старых добрых временах, когда достаточно было постучать в дверь и раскрыть чемоданчик с образцами товара, а потом только складывать в карман денежки, которыми покупатели щедро осыпали торговца. Райетт наслушалась рассказов о той славной поре, но сама ничего не помнила. На память приходило лишь то, как отец пытался продавать энциклопедии неграмотным белым, пылесосы — неграм, живущим в домах с глиняными полами, и страховые полисы на все случаи жизни всем, кого встречал. Однако жителей маленького городка страхование не интересовало. Если вещи ломались, их почти всегда можно было починить, а если уж говорить о смерти, то мысль о ней не слишком беспокоила местных обитателей. При жизни неприятностей гораздо больше.

Каждое утро Энос уходил на поиски покупателей и возвращался поздно вечером. Его обувь покрывала пыль, в дыхании отчетливо ощущался запах виски, а в карманах по-прежнему гулял ветер. Райетт мало интересовал образ жизни папаши. Да он и сам не относился к числу особо чувствительных типов. Или чересчур разговорчивых. Обычно Энос кивал дочери за завтраком. Вечером, когда он приходил домой, кивок повторялся. Иногда Бодроу, скинув башмаки, плюхался на большое удобное кресло в гостиной. Пальцы ног выглядывали сквозь дыры в штопаных-перештопаных носках. Он приказывал дочери: «Принеси-ка кувшин». Кувшин занимал на кухне почетное место — на второй полке справа от холодильника, рядом с банками домашнего варенья, и был до краев наполнен золотистым виски. Каждый вечер, когда Энос сидел вот так, он то и дело подносил сосуд ко рту, наливаясь виски до такой степени, что ноги отказывались ему служить. Райетт было всего семь лет в тот вечер, когда отец, напившись мертвецки пьяным, наполовину сполз с кресла, вытянув ноги на середину комнаты и устроив голову на сиденье. Кувшин выпал из его рук, и Райетт захотелось узнать, что в нем такого, без чего отец не может обойтись. Она подняла жбан и сделала большой глоток. Виски словно оглушило девочку, как будто она с разбега врезалась в стену. Райетт поперхнулась, раскашлялась, произведя столько шума, что Энос очнулся. Едва открыв глаза, он увидел дочь, держащую в руках его любимый кувшин, из которого лилась на пол драгоценная влага. Реакция Бодроу была мгновенной и, как обычно, когда он напивался, яростной. Он ударил Райетт по лицу с такой силой, что ее голова дернулась назад. Так, что отпечаток его ладони оставался на лице дочери еще целую неделю. Так, что она навсегда запомнила эту боль. И навсегда возненавидела отца.

В тот день Энос Бодроу ударил дочь не в первый раз и, уж конечно, далеко не в последний. К тому времени когда Райетт исполнилось четырнадцать и она каждую ночь залезала с Билли Тейлором в построенный его отцом домик на старом дереве, весело смеясь и млея от поцелуев и ласк Билли, Энос столько раз избивал ее, что девушка сбилась со счета. Дважды ударом кулака он ломал ей нос. А однажды повредил дочери глазницу. Когда Док Гриби спросил, как это случилось, Энос ответил, что дочь играла в бейсбол с мальчишками. Ловила мячи, потому что никто не хотел быть кэтчером, и получила битой по глазу. Синяк выглядел ужасно, и доктор нисколько не усомнился в словах Бодроу. По ночам Райетт иногда размышляла, как это отец смог стукнуть ее голой рукой так сильно, что последствия удара оказались похлеще, чем от бейсбольной биты. Правда, не слишком часто, потому что в следующий раз ей нужно было бы спросить себя, почему он пинком сбросил ее с лестницы или почему дважды гасил зажженные спички о ее спину.

Если бы Райетт начала задаваться этими вопросами, пришлось бы вспомнить мать, а девушка не любила о ней думать.

Сьюлин Бодроу, урожденная Сьюлин Джексон, была святой. По крайней мере, так говорили в городе. Когда Райетт заходила в самый большой магазин Джулиена, его владелица Эбигейл Брок гладила малышку по голове и повторяла: «Знаешь, милая, ты почти такая же красивая, как твоя мать. А она была самой очаровательной девушкой из всех, кого я видела. А еще твоя мама была святой. Я таких больше никогда не встречала».

Никто не встречал таких, как Сьюлин Джексон. Красивая. Ласковая. С мягким и нежным голосом. Умна не по годам с самого детства. У нее для каждого находилось доброе слово. Малютка видела в людях только хорошее и, несмотря на то что росла в Алабаме в начале двадцатого века, не делала различий между черными и белыми. Она со всеми была вежлива, помогала тем, кто нуждался в помощи, и всегда улыбалась.

И конечно же, Сьюлин Джексон была чокнутой.

Все в городе знали это, хотя никогда и не обсуждали. Жители Джулиена любили малышку, но побаивались.

Будучи совсем ребенком, Сьюлин уже зарабатывала деньги для семьи. В десять лет эта прелестная кроха помогала матери в прачечной. Девочка не отличалась многословием — бывало, она могла молчать неделю или две, — но никто не обращал на это внимания. «Малышка просто погружена в свои мысли, — говорили люди. — Жаль, что другие дети не похожи на нее — спокойную, молчаливую и задумчивую».

Даже когда случилось первое происшествие, девочка не издала ни звука. Это-то и напугало людей, показалось странным. Сьюлин помогала со стиркой — гладила белье для мисс Притчард, учительницы, которая занималась с ней в обмен на кое-какую работу по дому. В тот вечер они проходили таблицу умножения. Как всегда, урок прошел отлично — Сьюлин любила математику. После занятий, когда мисс Притчард сидела у окна и читала, она вдруг почувствовала странный запах. Будто что-то горело. Учительница подняла взгляд от книги и увидела, что девочка стоит у гладильной доски, прижав раскаленный утюг к ладони. Сколько она так простояла, мисс Притчард не знала. Но этого времени хватило, чтобы левая рука Сьюлин превратилась в изуродованный, обожженный комок. Хватило, чтобы два пальца навсегда остались слипшимися вместе.

Мисс Притчард подхватила девочку и отнесла ее к доктору. Она бежала, не останавливаясь, всю дорогу, шесть кварталов. Но что мог сделать врач? Только немного облегчить боль.

Учительница больше никогда не давала девочке частных уроков. Как она говорила, из-за того, что кроха не проронила ни слова. Она молчала и когда горячий утюг сжигал ее плоть, и когда ее несли по улице, и когда доктор осматривал ее страшную рану.

Следующие два года прошли спокойно, без происшествий. А потом Сьюлин спрыгнула с крыши своего дома. Только чудом девочка не разбилась до смерти. Она взобралась на самый верх трехэтажного дома, постояла там несколько секунд — за которые мать увидела ее и истошно закричала, — а затем раскинула руки и шагнула вперед. На какой-то миг Сьюлин стала похожа на птицу, парящую в небе. Но потом упала наземь, сломала ногу и ключицу, а еще получила сотрясение мозга.

После этого люди стали обходить девочку стороной.

Еще через год она снова прыгнула, выбрав здание повыше — баптистскую церковь в центре города. В этот раз Сьюлин ничего не сломала, спокойно поднялась и ушла. Все так же молча.

Через шесть месяцев девочка плавала одна и вдруг исчезла. Неподалеку купались другие подростки, близнецы Кларксон, они увидели, как Сьюлин ушла под воду, и поспешили на помощь. Ребята долго ныряли, пока наконец не нашли девочку и не вытащили ее на берег. Позже они клялись, что ее не было на поверхности около пяти минут или даже больше. Но когда Сьюлин спасли, она не задыхалась и не хватала жадно ртом воздух. Она просто посмотрела на близнецов, вежливо кивнула и пошла домой.

На этом происшествия прекратились. Однако жители города продолжали странно поглядывать на девочку — со страхом и восхищением. Эту малышку, казалось, невозможно уничтожить. Наверняка она особенная.

Когда Сьюлин исполнилось семнадцать, за ней стал ухаживать Энос Бодроу. Он был довольно привлекателен, занимался торговлей, не обращал внимания ни на деформированную руку девушки, ни на то, что она все время молчала. Собственно говоря, ему нравилось ее молчание. Когда молодые люди поженились, оно понравилось Эносу еще больше, потому что он мог избивать жену сколько угодно. Сьюлин никогда не кричала и не плакала, даже не всхлипывала, только смотрела мужу в глаза, что ему ничуть не мешало.

Райетт родилась через два года после свадьбы. Во время родов Сьюлин не проронила ни звука, и все жители города были убеждены, что она молчит всегда.

Но только не с Райетт.

Она беседовала с Райетт. Ласково и нежно. С огромной любовью. Обняв свою крошечную дочурку загрубевшими руками в шрамах, Сьюлин рассказывала ей о разных цветах и о животных, которые знают то, что не ведомо человеку. О Боге, который смотрит на людей сверху и заботится о них и что Он уготовал каждому существу прекрасное будущее. Она повторяла малышке, что не нужно бояться смерти и бежать от нее. Следует бояться только одного, говорила Сьюлин, — жизни.

Райетт исполнилось всего пять лет, когда она обнаружила тело матери в ванной — все кругом было залито кровью. Сьюлин наконец нашла то, что смогло ее убить, — лезвие бритвы. Энос в очередной раз свалился мертвецки пьяным в гостиной, маленькая дочь играла с любимой куклой, а Сьюлин закрыла за собой дверь и молча перерезала себе вены. Она умирала двадцать минут. И все это время до Райетт доносился только один звук. Звук, который она никогда не слышала раньше. Ее мать смеялась.

После этого какой-то внутренний голос подсказал Райетт, что лучше ей вырасти не похожей на мать. И она поступила именно так.

Она не верила, что Господь уготовал всем живым существам прекрасное будущее. Ее не интересовали ни красота цветов, ни разум животных. И девушка вовсе не желала быть спокойной и тихой. Ей нравилось болтать и смеяться, а иногда — погрустить или всплакнуть.

Смерть матери научила ее одной вещи — молчание не всегда золото.

К двенадцати годам Райетт уже могла выпить пинту виски, нисколько не захмелев. У нее было лицо ангела и тело зрелой женщины. Парни так и вились вокруг девушки, и чем позже она возвращалась домой и чем хуже обретала репутацию, тем сильнее колотил ее отец. Ночи Райетт были полны страсти, а дни — страдания, и она считала, что это вполне нормальный ход жизни.

До тех пор, пока она не встретила Билли Тейлора, который не только дарил девушке наслаждение благодаря своему большому твердому члену и удивительно мягким и нежным рукам. Он веселил ее. Днем и ночью.

Райетт смеялась, когда впервые поцеловалась с Билли: он так забавно сморщил лицо! Она хохотала, когда он впервые увидел ее обнаженной: Билли настолько поразило тело девушки, что он не мог ни говорить, ни поднять на нее глаз. Она смеялась после того, как они первый раз занимались с Билли любовью: хотя Тейлор был на четыре года старше, Райетт стала его первой женщиной, и парень выглядел таким счастливым и гордым! Она смеялась, когда Билли сделал ей предложение. Молодые люди сбежали, и их обвенчал священник, который лишь потребовал, чтобы ему заплатили два доллара перед церемонией. Райетт смеялась, когда они впервые любили друг друга как муж и жена, и хохотала как сумасшедшая, когда они провели первую ночь в квартире, которую сняли в городе Честервилле, в Арканзасе, куда сбежали, не сказав ни слова ни Эносу, ни родственникам Билли, ни друзьям из Джулиена. Райетт поняла, что больше никогда не увидит никого из своей прошлой жизни, и эта мысль веселила ее больше всего. Ей больше никогда не придется думать о кулаках Эноса, или о крови Сьюлин, или о грязных парнях, мечтающих засунуть член ей в рот.

Почти весь первый год супружеской жизни с Билли Тейлором Райетт смеялась. Она перестала смеяться только через одиннадцать месяцев после свадьбы, в субботу, когда Билли ушел на охоту и не вернулся. Несчастный случай, так сказали ей той ночью. Вы же знаете Билли, вечно строит из себя клоуна, вечно шутит. Только в этот раз, когда Билли рассказывал очередную смешную историю, он споткнулся и упал. Ружье выстрелило и пробило в его груди дыру величиной с пивную банку.

Через две недели Райетт снова смеялась. И не только. Она кричала и плакала, никогда еще ей не было так больно, даже кулаки Эноса доставляли меньше страданий. И все-таки никогда в жизни Райетт не было так хорошо. Никогда еще она не испытывала ни такой гордости, ни такого страха.

Это был первый день нового, тысяча девятьсот сорок пятого года. Морозный, но ясный январский день.

День, когда родился сын Райетт Тейлор.

Глава 5

Когда Карл проснулся, он все еще сидел за письменным столом. Вырубился, пока распечатывались чертовы страницы. Грэнвилл бросил затуманенный взор на часы. Почти полдень, прошло около пяти часов с тех пор, как он смотрел на них последний раз. Карл зевнул. Потер кулаками глаза. Размял затекшую шею…

И вскрикнул от неожиданности.

Гарри Вагнер стоял на кухне и спокойно готовил завтрак.

— Твою мать, я ведь просил стучаться! — воскликнул писатель.

— Я сказал, что подумаю, — ответил Гарри и умело разбил в миску несколько яиц.

Кофе уже был готов. Вагнер успел снять пиджак. Сегодня гость надел кремовые льняные брюки, розовую рубашку и галстук темно-бордового цвета, выглядя до умопомрачения свежим и бодрым.

— Тебе необходима нормальная сковорода для омлета, — сказал он.

— Вот прямо сейчас и побегу за ней, — кисло ответил Карл.

Он со стоном встал со стула и, бормоча себе под нос, отправился в ванную, чтобы побриться и сделать еще кое-что. Закрыл за собой дверь в знак протеста. Когда молодой человек потянулся за полотенцем, он заметил, что льняной пиджак Вагнера висит — конечно, на деревянной вешалке! — на вбитом в дверь ванной крючке. Карл чуть помешкал, затем аккуратно повернул пиджак, чтобы рассмотреть подкладку. Аккуратная вышивка на внутреннем левом нагрудном кармане гласила: Марко Буонамико. Наверное, имя портного. Карлу оно ничего не говорило. Бросив еще раз взгляд на дверь, Грэнвилл аккуратно обшарил все карманы. Ничего.

Ничего, что могло бы подсказать ему, что это за тип сейчас готовит завтрак у него на кухне.

Когда Карл вышел из ванной, Вагнер выкладывал на тарелку ароматный золотистый омлет со сметаной, зеленым лучком и китайскими грибами шиитаке. Пока Карл завтракал, Гарри восседал на его кровати, просматривая отпечатанные страницы. Грэнвилл вдруг поймал себя на том, что внимательно следит за реакцией верзилы. Писатель не мог поверить, что жаждет критики, похвалы, чего угодно от этой огромной человекообразной обезьяны. Но лицо Вагнера оставалось совершенно бесстрастным. Гарри просто пробегал глазами страницу за страницей, аккуратно откладывал в сторону прочитанные, а потом сел с каменным выражением лица, ожидая, когда Карл приступит к работе. Плотный конверт с дневником лежал рядом с ним на кровати. Подобное равнодушие показалось писателю настоящей пыткой.

— Ну и как тебе? — не выдержал Карл, когда молчание Вагнера стало совсем уж невыносимым.

— Вообще-то не мне судить, — ответил Вагнер.

— Но какое-то же мнение у тебя есть?

Вагнер помедлил пару секунд.

— Тебя оно очень интересует?

— Да.

— Можно чуть-чуть приукрасить.

— Да кто тебя спрашивает?! — сердито воскликнул Карл и налил себе еще кофе. — Знаешь что, Гарри? Вчера вечером, когда я колотил боксерскую грушу, я представлял, что бью тебя. Ты кровью ссал, когда я закончил.

— Я думал, мы неплохо ладим.

— Честно говоря, ты мне действуешь на нервы. Хотя, надо признать, лучше твоего омлета я не пробовал.

— Что, выпустил пар?

— Может быть, — нахмурившись, бросил Грэнвилл.

— Вот и молодчина. Давай-ка начнем. Время не ждет.

Вскоре это вошло в привычку. Карл почувствовал, что, несмотря на всю странность происходящего, он привык к ежедневному ритуалу. Честно говоря, довольно утомительному.

Днем Карл читал дневник, письма и газетные вырезки, делая заметки под немигающим, пристальным взглядом гостя. А по ночам Грэнвилл превращал то, что успел изучить, в роман, стараясь хоть немного поспать перед приходом Вагнера. Тот появлялся утром, чтобы забрать написанное и принести очередную порцию материала. И чтобы приготовить Карлу завтрак. Для писателя утренняя трапеза стала самым приятным событием суток. Вагнер превосходно готовил. Однажды он купил в еврейской булочной слегка зачерствелую халу и сделал из нее восхитительные тосты по-французски. В другой раз Гарри испек лепешки на пахте, начиненные сыром и беконом. Истинный мастер своего дела! К тому же он был чистоплотен, словно кошка. Едва Карл заканчивал еду, Гарри немедленно мыл за ним тарелку. Как-то он принес новую губку для мытья посуды, а затем и новую щетку. Никогда еще кухня так не блестела.

Перед тем как покинуть квартиру, Вагнер всегда подходил к окну и осматривал улицу, чтобы проверить, нет ли на горизонте опасности.

Ничего подозрительного не наблюдалось, и Гарри, по-видимому, это радовало.

На третий день Вагнер вернул Карлу машинописные странички книги с пометками Мэгги Петерсон. Ей хотелось, чтобы Карл чуть сократил диалоги. Мэгги считала, что не мешает добавить описаний местной погоды и географии. Стиль ей понравился. Скорость, с которой Карл писал роман, тоже. В целом, к величайшему удовлетворению Карла, редакторша осталась довольна его работой. Удовлетворение, а также жесткий график не давали любопытству Карла проявиться в полной мере. Он по-прежнему не знал ни о ком пишет, ни о том, какую важность может представлять собой его рукопись. Процесс создания романа захватил его целиком и полностью. Персонажи книги, мир, который он описывал, стали постепенно оживать. Для писателя этого было достаточно. Пока.

На четвертый день Карл Грэнвилл полностью утратил связь с внешним миром. Он не мог бы сказать, какой сегодня день недели. По правде говоря, ему пришлось бы подумать, чтобы вспомнить, какой на дворе месяц. На седьмой день у молодого человека не осталось ясных воспоминаний ни о том, как он жил до начала проекта, ни о том, кем он был.

К десятому дню Карл почувствовал, что сходит с ума. Ему казалось, что он вот-вот взорвется.

Это ощущение нахлынуло на Грэнвилла примерно в час ночи. Он уже достаточно написал на сегодня и чувствовал, что полностью вымотался. О сне не могло быть и речи — выпитый кофе не дал бы уснуть. Карлу мерещилось, что стены надвигаются на него. Он понял, что пора сделать перерыв и получасового боя с боксерской грушей будет явно недостаточно. Настоящий, полноценный отдых — вот что ему требовалось. И Грэнвилл решил пойти в бар «Сан хаус», за обещанным Тонни пивом.

Парило. Как только наступало лето, город задыхался от жары. Несмотря на поздний час, улицы были полны народу. Парочки возвращались домой, взявшись за руки, опьяненные вином и весельем. На углу рабочие электрической компании ломали асфальт. И вдруг, когда Карл направился к Бродвею, где даже ночью можно поймать такси, он почувствовал колючий холодок в затылке. Странно, но Грэнвиллу показалось, что за ним следят.

Карл потряс головой, чтобы отогнать наваждение. Это тяжелая работа дает о себе знать. Он слишком возбужден и напуган. Кому придет в голову за ним следить?

Молодой человек подошел к банкомату «Ситибанка» на углу Восемьдесят шестой улицы и Бродвея. С тех пор как Мэгги Петерсон дала ему работу, он приходил сюда уже несколько раз. Карл знал, что взрослые, серьезные люди так себя не ведут, но не мог сдержаться. Он ввел код, следуя инструкциям, выбрал английский язык, затем проверил сумму на своем счете. Ничего не изменилось. Все пятьдесят тысяч были на месте. Грэнвилл улыбнулся и снова повторил про себя: «Значит, все правда. Это происходит на самом деле».

Правда, сегодня Карл сделал то, чего не делал раньше, — нажал на кнопку «Получить деньги». И снял со счета тысячу долларов.

Карл впервые держал в руках такую большую сумму наличными. Он быстро засунул купюры в правый карман джинсов. Какого черта он снял деньги? Что теперь с ними делать? Потратить? Проиграть? Раздать нуждающимся? Да какая разница, подумал Карл, приободрившись, и снова улыбнулся.

Вдруг у него снова появилось ощущение, что за ним следят.

Грэнвилл огляделся по сторонам. Никого. Побежал к углу улицы, но никто за ним не следовал. О господи! Карл покачал головой и усмехнулся. Он действительно ведет себя как сумасшедший. Сказывается влияние Гарри Вагнера. Слишком много времени проведено взаперти в компании Райетт и ее малыша, за описанием их тяжелого путешествия по Югу.

«Да пошла ты к черту, Мэгги! А ты, Гарри, катись в задницу! Убирайтесь все из моей жизни — Сьюлин, Райетт, Билли Тейлор и прочие. Я хочу развлечься, и у меня есть деньги».

Ухмыльнувшись, Карл Грэнвилл поднял руку, почти сразу же поймал такси и отправился в центр.

Бар «Сан хаус» был ответом стильного Челси непритязательным придорожным забегаловкам. На стенах из необструганных досок висели помятые колпаки от автомобильных колес, хромовые бамперы и старые номерные знаки штата Луизиана. Пол покрывали опилки, а из музыкального автомата в углу доносились звуки гитары Стиви Рэя Вогана. Отовсюду слышался смех, люди веселились. Здесь была жизнь.

Здесь была Тонни с двумя «эн».

Грэнвилл нашел свободный столик и помахал девушке рукой. Хотя Тонни выглядела слегка измотанной и усталой, она обрадовалась. Девушка была потрясающе красива, еще лучше, чем в воспоминаниях Карла. Когда он увидел соседку в фирменной футболке с названием бара и обтягивающих черных джинсах, то почувствовал, как потеют ладони. А от завораживающего взгляда синих глаз у него пересохло во рту.

— Ты получила ту роль? — спросил Карл, когда Тонни принесла ему бокал ледяного пива «Корона» с ломтиком лайма за счет заведения. Девушка недоумевающе прищурилась, и он пояснил: — В сериале «Все мои дети».

— А, в этом, — ответила Тонни и пожала плечами. — С того времени я не получила еще три роли.

В баре было довольно оживленно, поэтому Карл пил «Корону» и наблюдал за работой Тонни. Она легко находила общий язык с клиентами, весело и дружелюбно болтая с ними. Судя по тому, как девушка двигалась, она знала, что Карл за ней наблюдает. Когда он допил первый бокал, Тонни сразу принесла ему второй. А еще сэндвич с копченой свининой. Молодой человек благодарно ухмыльнулся самой лучезарной из всех своих улыбок. Девушка слегка покраснела и улыбнулась в ответ.

Карл с наслаждением проглотил сэндвич, его вкус был восхитительным. Вкус свободы тоже.

В третьем часу ночи в зале стало тише, и Тонни, прихватив с собой еще пару холодного пива, плюхнулась рядом с Карлом.

— Пашешь здесь, как проклятая, — произнесла девушка, сдувая падающую на глаза упрямую прядку белокурых волос. — Нет, мне просто необходимо получить хорошую роль!

— Тебе обязательно повезет! — заверил ее Карл.

— Надеюсь. Но как тяжело не сломаться! Ведь я для них всего лишь тело и симпатичная мордашка! Предполагается, что талант — это что-то внутри тебя, но им плевать, кто ты, что думаешь или чувствуешь. Они только пялятся, словно пытаясь представить, как ты выглядишь без одежды.

— Так оно и есть, — подтвердил молодой человек, который, после нескольких дней взаперти с Гарри Вагнером, тоже не мог отказать себе в подобном удовольствии.

— Знаешь что? — продолжила Тонни, все больше оживляясь. — Создается впечатление, что всем шоу-бизнесом заправляют четырнадцатилетние мальчишки!

— Эй, всей нашей страной правят четырнадцатилетние подростки!

Тонни хихикнула.

— А ты всегда такой циник?

Карл на мгновение задумался.

— Нет, не всегда. По крайней мере, я таким не был. Наверное, это из-за моей работы.

— Твоей книги?

— Я сейчас подрабатываю писателем-призраком.

— Правда? Пишешь за кого-то известного? — спросила Тонни, сгорая от любопытства.

Грэнвиллу захотелось посвятить ее в свою тайну. Ему было необходимо с кем-нибудь поделиться. Но в последнюю секунду что-то его остановило. Карл закрыл глаза, желая наконец начать повествование, и не смог выдавить ни слова. Он дал слово, что никому и никогда не расскажет о Гедеоне. Поэтому Карл просто покачал головой и отхлебнул еще пива.

— Мне всегда нравились писатели, — призналась Тонни. — Наверное, потому что я сама хотела стать писательницей.

— И что помешало?

— Мне нечего сказать людям.

— По-моему, до сих пор неплохо получалось.

— Я имею в виду… — Тонни помедлила и опустила взгляд на сложенные на коленях руки. — Я решила, что недостаточно умна, чтобы написать книгу.

— Меня это не остановило.

— Ты всегда хотел стать писателем?

— Да, — ответил Карл, неожиданно посерьезнев. — И именно из-за этого у меня в юности возникли серьезные разногласия с отцом. Честно говоря, они существуют до сих пор. Если бы не мама, я бы, наверное, стал…

Грэнвилл внезапно замолчал и сглотнул. В горле у него встал комок. Может, из-за позднего часа, может, из-за выпитого пива. А может, потому, что он давно уже ни с кем не говорил по душам. С тех пор, как ушла Аманда. Неожиданно Карл ощутил, как чувства волной нахлынули на него. Молодой человек глубоко вздохнул и провел рукой по лицу. Наверное, он просто устал.

— Она умерла, да? — спросила Тонни, не отводя от него взгляда.

— Четыре года назад, — ответил Карл, с удивлением посмотрев на девушку.

— Вижу по твоему лицу, — пояснила Тонни, и ее глаза заблестели от набежавших слез. — Моя мама тоже умерла. В прошлом году. Я до сих пор не могу успокоиться. Вспоминаю ее каждый день.

— Каждый день, — эхом отозвался Грэнвилл.

— Мне столько хочется ей рассказать! О своих победах. О поражениях. Сейчас, правда, больше о поражениях. А ее нет со мной…

— И никогда больше не будет, — тихо произнес Карл. — Я знаю.

Какое-то время они молчали. Что-то изменилось в их отношениях. Они стали ближе. Тонни заговорила первой:

— Да, кстати, как ты на днях отпраздновал? Я о твоей книге.

— Так и не получилось.

— Несправедливо.

— Точно, — согласился молодой человек.

Через несколько минут Тонни закончила работу, попрощалась с коллегами, и вскоре молодые люди уже катили в такси домой. К тому времени как машина пересекла Сорок четвертую улицу, они слились в страстном объятии, лихорадочно целуя друг друга.

— О господи! — вырвалось у задыхающейся Тонни. — Я опять наступаю на те же грабли.

— Ты о чем? — спросил Карл, его грудь вздымалась.

— Я влюбляюсь в неподходящих мужчин.

— Да что ты говоришь!

— Нет, просто… они всегда причиняли мне боль.

Грэнвилл пристально посмотрел девушке в глаза.

— Давай договоримся. Я никогда не сделаю тебе больно, если только ты не будешь пытаться меня переделать.

— А зачем мне тебя переделывать?

— Обычно все пытаются. Так что, по рукам?

— Ты ведь знаешь, что да, Карл, — тихо произнесла она, вновь обнимая его.

— Зови меня Грэнни.

— Хорошо… Грэнни.

Оставшуюся дорогу они не проронили ни слова.

Когда они добрались до дома, девушка поднялась в свою квартиру, чтобы принять душ, а Карл забежал к себе за шампанским, которое все еще стояло в холодильнике, и за стаканами. Когда он открывал дверь, то вдруг испугался, что сейчас на кухне увидит Гарри Вагнера, занятого приготовлением изысканной жратвы. К счастью, его там не было, и Карл, взяв все, что нужно, поспешил наверх.

Тонни не заперла дверь специально для него. Ванная была закрыта, и Карл услышал звук льющейся воды. Уродливое кресло стояло в том же углу, где они его поставили. Повсюду все так же громоздились коробки. Грэнвилл прошел на кухню, откупорил бутылку и разлил шампанское по бокалам. Поднял свой и мысленно пожелал здоровья Мэгги Петерсон. Затем выпил за себя, свой талант и удачу.

— Я решила вместо душа принять ванну, — прокричала Тонни сквозь шум воды — А мне сюда можно шампанское?

— Думаю, это не возбраняется, — ответил Карл. Держа ее бокал, он подошел к двери, распахнул ее и чопорно сообщил: — Шампанское для мадам.

Тонни лежала в ванной голая, ее кожа порозовела и влажно блестела. Девушку нисколько не смущала собственная нагота — тело Тонни было прекрасно. На какую-то секунду Карл замер, любуясь зрелищем и вдыхая экзотический аромат масла для ванн.

— Ты всю ночь будешь вот так стоять и глазеть, — спросила Тонни, — или все-таки присоединишься ко мне?

Через несколько мгновений она, расплескивая воду, хохоча и отбиваясь, была в его объятиях. Карл тоже хохотал. Давно он так не смеялся! А затем веселье сменили вздохи и долгие стоны. Девушка оказалась сверху, и мучительно медленно опускалась все ниже, пока он не проник в нее глубоко-глубоко. Они слились в одно целое и не спешили двигаться, желая продлить ощущение. И оно длилось до тех пор, пока никто из них не мог больше ждать ни секунды. Вода остыла, но они ничего не замечали. Они чувствовали только друг друга.

Конечно, Карл знал, что это не любовь. Господи, любовь, ведь они едва знакомы! Но то, что произошло между ними, не было просто случайным сексом.

Скорее чем-то особенным.

Грэнвилл отнес девушку в постель, и все началось снова и продолжалось до самого рассвета, окрасившего небо за окном в пурпурный цвет. Казалось, нельзя хотеть друг друга еще больше, но для Карла и Тонни невозможное стало возможным.

В такую необыкновенную ночь все возможно, решил Карл.

На следующее утро дневник показался Грэнвиллу совершенно неразборчивым. Будто его писали на иностранном языке. Молодой человек никак не мог сосредоточиться. Черт, да он не мог сфокусировать взгляд на бумагах! Карл просто сидел за столом, уставившись невидящими глазами в неразборчивые каракули, ничего не понимая. Голова раскалывалась от боли, во рту словно кошки нагадили. А мысли постоянно возвращались к девушке. К ее телу, запаху, вкусу…

Душой Карл все еще был наверху, в благоухающих объятиях Тонни.

Когда он проснулся, она уже убежала, оставив на подушке записку: «Грэнни, я спешу на занятия. Не хочу тебя будить — что-то ты совсем замученный на вид! Пожалуйста, запри за собой дверь. Тонни». Рядом с посланием лежал ключ.

Ухмыляясь, Карл натянул джинсы и рубашку и побрел вниз, в свою квартиру. Там он обнаружил Гарри Вагнера, готовящего тонкие золотистые кукурузные лепешки с яйцами и икрой. Грэнвилл проглотил изысканное кушанье, принял душ, побрился и теперь тупо смотрел на дневник, а рядом ждала своей очереди папка с листами, исчерканными пометками Мэгги. Гарри, как обычно, уселся на кровать. Сегодня на нем был светло-серый костюм из шелковой ткани в «елочку».

— У тебя хорошо получается. Прекрасный темп. Тобой весьма довольны.

— Рад за них, кем бы они ни были, — проворчал Карл, откидываясь на спинку вращающегося кресла.

— Знаешь что? — сказал Вагнер и встал с кровати. — Почему бы нам сегодня не устроить выходной? Просто поработай с правкой Мэгги.

— Гарри, ты воплощенное добросердечие! — благодарно произнес Грэнвилл.

— Признаюсь честно, Карл. Можно сказать, что у меня совсем нет сердца, но ты мне почему-то нравишься. Ты мастер своего дела, а я восхищаюсь профессионализмом.

«Ты тоже профессионал, Гарри, — подумал Карл. — Вот только в какой области?»

— Но иногда одного профессионализма мало, как ты думаешь? — заметил Гарри. Карл ничего не сказал в ответ, и Вагнер продолжил: — Иногда важно просто быть самим собой.

— Точно, — согласился Карл. — А кто тогда ты, Гарри?

— Сейчас речь не об этом. Мне известно, кто я, и менять что-либо уже поздно. Я говорю о тебе.

— Не обижайся, но, думаю, ты понятия не имеешь, кто я или что я.

— Я знаю, что за тобой нужно присматривать.

— Я сам о себе позабочусь.

— Не спеши сказать «нет». Присматривать за людьми — моя специальность, и я сейчас предлагаю то, что мне предложить не просто.

— И что же? — спросил Грэнвилл.

— Свою дружбу.

Карл задумался. Человек, который сейчас стоял рядом, угрожал ему. Причинил боль и вызывал глубокий, животный страх. Но, каким бы странным, а может, и глупым это ни казалось, Карл доверял Гарри.

— Не знаю, как подружились Дамон и Финтий,[16] — произнес молодой человек и протянул Вагнеру руку, — но я принимаю твое предложение.

Мужчины обменялись рукопожатием. Оно словно соединило их незримой нитью, и, когда ладони разжались, Гарри тихо спросил:

— Ты хоть понимаешь, во что ввязался?

Что-то в тоне Вагнера заставило писателя прислушаться. И испугало его.

— Какой-то бестселлер, — ответил Грэнвилл. — Его нужно написать в виде художественного произведения, иначе судебное разбирательство неизбежно. Скандальная книга, и вызовет большой резонанс. «Апекс» собирается издать ее огромным тиражом.

Вновь зазвучал тихий голос Вагнера:

— Не имеешь ни малейшего представления, верно?

Карл нахмурился.

— Так скажи мне, Гарри. Во что я ввязался?

Вагнер ничего не ответил, только собрал страницы дневника и написанные главы книги. Подошел к окну и внимательно изучил улицу.

— Знаешь, Карл, о чем я жалею? Печально, что ты не можешь оценить по достоинству хорошую сигару.

Он вытащил одну из кармана пиджака, развернул и обрезал специальным приспособлением кончик. Не зажигая, засунул ее в рот.

— Вот что я скажу, — произнес он, достав из кармана другую сигару и положив ее на стол перед Карлом. — Выкуришь, чтобы отпраздновать победу. За благополучное завершение.

Грэнвилл покачал головой.

— Вряд ли. Терпеть не могу табак.

— Сохрани ее. Я настаиваю. — Он бросил Карлу спички. — Может, ты еще передумаешь.

— С чего бы это?

— Никогда не знаешь, что может случиться, Карл. — Вагнер направился к двери и открыл ее. — Никогда.

— Не то чтобы я не ценил оказанную мне честь, — произнес писатель, прежде чем Гарри успел уйти. — Но откуда такое неожиданное желание стать моим другом?

Вагнер задумался, словно подыскивая нужный ответ. Затем кивнул, по-видимому удовлетворившись тем, что нашел.

— Потому что хочу, чтобы кто-то знал, зачем я это делаю. И потому, что все в этой жизни взаимосвязано. Понимаешь, о чем я говорю?

— О том, что тебе тоже может понадобиться друг?

Гарри довольно улыбнулся. А затем ушел, оставив Карла размышлять над тем, правильно ли он понял слова своего гостя.

Глава 6

Преследователь сидел в затемненной комнате, рассеянно смотря по телевизору ток-шоу. Что-то про Арнольда Шварценеггера и Марию Шрайбер. Вряд ли Преследователь смог бы сказать, что именно, — впрочем, передача его не интересовала. Звук он выключил. Шум мешал Преследователю собраться с мыслями. И свет тоже.

Преследователь сидел в темноте, пытаясь сосредоточиться.

До тех пор, пока не зазвонил телефон.

— Пора, — произнес голос на другом конце провода. — Сейчас самое подходящее время.

Голос говорил с отчетливо выраженным британским акцентом. Аристократичным, но в то же время по-уличному грубоватым, если знать, к чему прислушиваться. Преследователь знал.

— Так скоро?

— Мы завершили то, что было нужно. Нельзя тянуть слишком долго, ибо…

— Да, знаю, — перебил Преследователь. Его собеседник уже не раз излагал свою точку зрения по этому поводу. — Промедление смерти подобно.

— Возникло слишком много осложнений. Лучше устранить их как можно быстрее.

— Быстрее — всегда лучше.

— Это возможно?

— Все возможно.

Преследователь повесил трубку и торопливо оделся. Темно-синий льняной костюм. Белая шелковая рубашка. Красный галстук-бабочка. Черные высокие ботинки, отполированные до зеркального блеска. Затем выключил телевизор, запер дверь и отправился выполнять задание.

Несмотря на поздний час, на улицах было полно народу. Люди возвращались домой после приятно проведенного вечера. По мостовой сновали многочисленные такси. Преследователь остановил одно из них и велел ехать в центр города, туда, где Гринвич сливается с Дуэйн-стрит. Там было темно и тихо. Оживленные днем, склады, конторы и небольшие фабрики к ночи опустели.

— Вам точно сюда? — поинтересовался таксист, говоривший с сильным русским акцентом.

Преследователь протянул ему десятидолларовую купюру, вылез из машины и зашагал вниз по улице. Он остановился у стальной двери без вывески. Нажал на кнопку домофона, и его впустили. Внутри была мрачная и грязная лестница, усеянная разбитыми бутылками из-под мятного шнапса, одноразовыми шприцами и использованными презервативами. Равномерные ритмичные удары сотрясали здание. На самом верху лестницы находились еще одна неприметная металлическая дверь и еще одна кнопка звонка. Преследователь поднялся по ступенькам и позвонил.

Ему открыл человек, чье мускулистое тело почти полностью закрывало дверной проем. Мужчина был одет в майку без рукавов, на огромных, почти с человеческую голову бицепсах виднелись многочисленные татуировки. Он ухмыльнулся Преследователю и отступил в сторону.

Преследователь вошел.

Теперь в ритмичном буханье различалась мелодия. Перед Преследователем лежал целый лабиринт темных комнат, где люди танцевали, болтали и ловили кайф. Нелегальный ночной клуб без названия, без адреса и без ограничений. Там веселились модели и танцоры. Актеры. Модные фотографы. Музыканты. Спортсмены. Тусовщики. Белые и черные. Латиносы и азиаты. Натуралы и геи. Молодые, с поджарыми телами, блестевшими от пота. Там было очень жарко, а воздух пропитался тяжелым ароматом мускуса и марихуаны.

Преследователь протискивался между посетителями, ища нечто особенное. Он наткнулся на комнатку, где кроме нескольких диванов и стульев находился импровизированный бар. Там он наконец увидел то, что искал, — красивую блондинку, сидевшую с бокалом мартини у стойки. Высокая, красивая девушка с роскошным телом и потрясающими ногами. На ней было черное полупрозрачное платье из шелка, туфли на шпильках и больше ничего. Выглядела она лет на двадцать пять. Само совершенство. Идеал. Преследователь присел рядом с ней и тоже заказал мартини у бармена с пирсингом на нижней губе.

Когда принесли выпивку, Преследователь сделал глоток, затем повернулся к блондинке и произнес:

— Вы не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Красотка вопросительно подняла бровь, легкая усмешка пробежала по полным, чувственным губам.

— Неужели эта фраза еще срабатывает?

— Ну, лично меня она пока еще не подводила. Где же я вас видел?

— Меня?

— Вы ведь актриса, не так ли? Наверняка. Господи, да вы просто должны быть актрисой!

Девушка слегка зарделась.

— В общем, да. То есть я пытаюсь. Недавно вступила в гильдию киноактеров. И действительно снялась в клипе группы «Смэшинг пампкинз».

— Наверное, в нем я вас и видел. Как насчет еще одного? — спросил Преследователь, подразумевая мартини.

Блондинка пожала плечами и согласилась.

Они успели выпить еще по одному бокалу, прежде чем уйти из заведения вместе; девушка хихикала и, спотыкаясь, норовила упасть на Преследователя.

— Черт, какая я пьяная, — бормотала красотка. — Ничего не ела сегодня. Наверно, поэтому. Я имею в виду, вчера. Потому что сегодня — уже завтра. Не знаю, как это меня угораздило…

Блондинка снова захихикала, и Преследователь понял, что она прекрасно знает.

Когда они ввалились в такси, девица все еще смеялась.

Они целовались жадно и страстно, впиваясь друг в друга так, что зубы клацали о зубы, когда такси со скрежетом сорвалось с места. Одна бретелька свалилась с молочно-белого плеча, наполовину обнажив совершенную грудь. Преследователь начал ласкать ее, то забирая весь сосок в рот, то едва касаясь его языком. Блондинка издала невнятный стон и, изогнувшись, закинула великолепные, с шелковистой кожей ноги на плечи спутника. Рот Преследователя опускался все ниже… ниже… прямо туда, где пульсировала скользкая и влажная плоть. Дрожь пробежала по телу красотки, она вскрикнула и крепче сжала ноги.

Очень сильная девушка, хотя ничего и не ела сегодня.

Такси подъехало к дому, парочка с трудом вылезла из машины и побрела вверх по лестнице, тяжело дыша и весело смеясь. Лифта не было. Мебели в квартире почти тоже. Зато в комнате стояла кровать, и они повалились на нее. Девушка уже была без платья, и ее безукоризненная кожа светилась жемчужным блеском в проникающем через окно свете огней большого города. Соски красотки от возбуждения затвердели и вызывающе торчали.

— Вообще-то у меня есть парень, — призналась блондинка.

— У меня тоже.

Девушка рассмеялась.

— Ты смешной. Тебе об этом говорили?

— Последнее время нет.

— Один из нас до сих пор одет, — игриво произнесла блондинка.

— Ты права, — согласился Преследователь. — На сто процентов.

Он снял пиджак и аккуратно повесил в шкаф, ведь лен так легко мнется. Ботинки тоже пришлось сбросить, потому что в правом был спрятан подарок.

— А сейчас небольшой сюрприз, — сказал Преследователь. — Специально для такого случая.

— Для меня?

— Точно.

Блондинка взвизгнула от восторга.

— А что это?

— Нечто особенное. Только тебе придется зажмуриться.

Девушка притворно надулась, и Преследователь погрозил ей пальцем. Он умел быть строгим.

— Обещай закрыть глаза, ладно?

Блондинка пообещала. Хорошая, послушная девочка.

Преследователь, крепко держа подарок одной рукой, поднес его поближе и расположил точно между бровями блондинки, которые на ощупь напоминали бархатные полоски.

— Ой, холодно, — прошептала красотка. — Что это? Постой, не говори, я сама угадаю. Бутылка шампанского, да?

— Не совсем.

Это был шестизарядный револьвер системы Смита и Вессона «Магнум-357», оснащенный глушителем.

— А теперь можно открыть глаза?

— Милая, можешь делать все, что захочешь, — сказал, улыбнувшись, Преследователь и спустил курок.

Глава 7

Когда у Райетт родился сын, она поклялась, что никогда не поднимет на него руку. На ее долю выпало нелегкое детство, и потому Райетт хотелось, чтобы ребенок рос в любви и заботе. Денег у нее было в обрез, и все, что удавалось наскрести, уходило на Дэниэла Тэйлора. Сердце Райетт ожесточилось после смерти Билли, но своего малыша она обожала.

Маленький Дэнни Тэйлор развивался не по летам. В два года он говорил связными предложениями. В четыре — читал спортивные страницы, газет. А в пятилетнем возрасте уже знал, что его мама не похожа на всех остальных матерей.

В школе у мальчика почти не было друзей. Родителям других детей не нравилось, что их отпрыски играют с Дэнни Тейлором. Ходить к нему в гости ребятишкам запрещали, и Дэнни никак не мог понять почему. Может, они с мамой жили и не в таком большом доме, как другие семьи, зато у них всегда было тепло и уютно, и игрушек тоже хватало. А главное, мама почти всегда была рядом. Она много работала по ночам, иногда в барах и ресторанах, но дневные часы проводила дома. К ней часто заглядывали друзья, преимущественно мужчины. Иногда мать говорила сыну, что это его дяди, но они появлялись несколько раз, а потом исчезали. И никому из них даже в голову не приходило поиграть с маленьким Дэнни в мяч или взять мальчугана на рыбалку. Приятели Райетт обычно заходили всего лишь на часок-другой. Они выпивали и смеялись, а затем шли с Райетт в спальню и там разговаривали и смеялись. Почти всегда они выходили оттуда довольными. Время от времени после этих визитов мама плакала, и Дэнни очень огорчался. Но Райетт обнимала сына, целовала его в затылок, щекотала, и вскоре все тревоги исчезали.

Когда Дэнни было пять с половиной лет, Райетт снова вышла замуж. До этого мальчик видел своего будущего отчима всего лишь несколько раз и не слишком его любил. Нового папу звали Маркус, и он почти никогда не улыбался, разве только выходя из спальни после беседы с Райетт. С Дэнни он почти не разговаривал, лишь нервно ему кивал. Новый папа вообще какой-то дерганый, так думал малыш. И нога у него постоянно движется вверх-вниз, словно он идет со скоростью миллион километров в минуту. Райетт сказала сыну, что новый папа такой потому, что ждет чего-то очень хорошего. И тогда они все будут счастливы. Слова мамы убедили мальчика, и он не возражал, когда Райетт и Маркус поженились и переехали из Честервилля в Хантингтон, штат Миссисипи. Малыш мечтал о том дне, когда что-то хорошее наконец произойдет и их семья обретет счастье.

После женитьбы на Райетт Маркус стал уделять Дэнни чрезвычайно много внимания. Когда Райетт уходила на работу — она устроилась официанткой в бар за несколько километров от Хантингтона, — он часто сажал пасынка на колени. Рассказывал ему истории, щекотал его, даже целовал. Иногда он целовал мальчика в губы. Дэнни пытался вырваться, но Маркус тихо и серьезно говорил ему, что все в порядке, все отцы так делают, если любят своих сыночков. От Маркуса приятно пахло — Дэнни нравился аромат бриолина, которым отчим смазывал волосы, — но, как и прежде, мальчуган терпеть не мог мужа матери. Дэнни было неприятны ласки и поцелуи Маркуса, а также некоторые прикосновения новоявленного папаши.

Однажды, почти через полгода после свадьбы, Райетт вернулась домой пораньше. Она сказала, что у нее болит голова. Но Маркус не поверил ей и закричал, что на самом деле она здорова, просто следит за ним.

— Ты прав, черт тебя подери! Я слежу за тобой! — услышал Дэнни гневный вопль матери. — Что это ты делаешь голый с моим сыном на коленях?!

Маркус ответил, что не делал ничего плохого, и обратился к мальчугану, чтобы тот подтвердил его слова. Дэнни просто молча бросился в объятия матери. Вскоре Райетт с сыном покинули и Маркуса, и Хантингтон. Они вернулись в Алабаму, правда не в Джулиен, а в совсем другой город. И там, когда Райетт спросили, как ее зовут, она ответила, что ее имя Луиза. Дэнни поинтересовался у мамы, почему она не назвала свое настоящее имя, и женщина объяснила:

— Потому, мой родной, что здесь я совсем другой человек. Не шлюха и не жена извращенца.

В том городе они продержались девять месяцев и снова переехали. Райетт ликовала — она вновь собралась замуж. На этот раз действительно за хорошего парня, как сообщила она Дэнни. Только вот хороший парень оказался женатым, и Райетт с сыном пришлось искать счастья в другом городе. А потом еще в одном, и еще.

Так они очутились в Симмзе, штат Миссисипи, — маленьком небогатом городке, которому кое-как удалось приспособиться к переменам на Юге. Часть его обитателей работали в магазинах вдоль Мэйн-стрит, те, кому не так повезло, трудились посменно на фабрике по производству аккумуляторов, расположившейся на берегу реки. Именно в Симмзе Райетт — которая теперь звалась Лесли Мари — опять забеременела.

Женщина толком не знала, кто отец ее будущего ребенка, но, как объяснила Райетт сыну, он, несомненно, был хорошим парнем. Пусть Дэнни поймет, что она встречается только с такими. С плохими она бы ни за что не стала общаться.

В маленьком городке Дэнни так и не сблизился со сверстниками. Мальчик давно уже оставил попытки обзавестись приятелями. Вместо этого Дэнни создал собственный мир, там друзья были не нужны. Целыми днями напролет он читал журналы о всякой всячине — кинозвездах, машинах, чернокожих южанках, переносящих на головах корзины с живой домашней птицей. Парнишка читал все книги подряд, даже те, которые еще не понимал, например «Унесенных ветром» или «Вокруг света за восемьдесят дней». В нескольких километрах от их дома находился мотель, и иногда Дэнни шел туда и рылся в мусорных баках, ища книги, выброшенные постояльцами. Там, на помойке, он обнаружил «Машину времени» и биографию Роберта Эдварда Ли, главнокомандующего армией южан в Гражданской войне. Во время долгих одиноких прогулок мальчик научился определять разные цветы и растения. А еще он любил резать по дереву. Однажды он сделал для Райетт красивую палку для опоры при ходьбе, с набалдашником в виде петушиной головы. Когда Дэнни вручил матери подарок, она пришла в восторг и покрыла сына поцелуями, восхищаясь его способностями. Она не расставалась с тросточкой две недели, а потом как-то пришла домой очень поздно и без подарка. С тех пор Дэнни этой трости не видел.

Больше всего мальчуган любил два укромных местечка. Одно из них — маленькая городская площадь. На самом деле она представляла собой небольшой клочок земли, вымощенный булыжником. Но сквозь камни проросло волшебное дерево, дуб. Волшебное потому, что оно было такое большое, с густой развесистой кроной и огромными ветвями. Давным-давно, еще до рождения Тэйлора-младшего, кто-то — Дэнни нравилось думать, что какой-то маленький мальчик — повесил на две самые мощные ветки качели. Они как раз подходили под рост Дэнни, и парнишка любил, сев на небольшую дощечку и держась за толстые веревки, оттолкнуться от земли ногами и взлетать все выше и выше. В эти минуты он думал обо всем на свете, только не о своей жизни и не о том, как она сложится.

Другим любимым местом для Дэнни стало футбольное поле. Оно находилось примерно в полутора километрах от дома мальчика, неподалеку от средней школы. С двух сторон располагались расшатанные, покосившиеся трибуны, а на самом поле еще была видна белая меловая разметка, такая яркая и отчетливая, что она, казалось, никогда не скроется под грязью и не зарастет травой. Почти каждый день, после того как заканчивались уроки, Дэнни приходил сюда, вставал в одну из зон защиты, набирал побольше воздуха в грудь и бежал со всех ног в противоположный конец поля. Пробежав сто метров и достигнув другой зоны защиты, мальчик переводил дыхание и пускался обратно, снова несясь изо всей силы. Он повторял этот маршрут снова и снова, до тех пор, пока не начинало темнеть. Закончив, Дэнни, весь мокрый от пота и едва передвигая ноги от усталости, обнимал стойку ворот, чтобы не упасть, и тяжело дышал, собираясь с силами для пути домой. Много лет назад, возможно задолго до рождения Дэнни, кто-то вырезал маленькое сердечко на воротах с северной стороны поля. Надпись внутри сердечка гласила: «Ж.Д.+С.Е.=Любовь». Когда Дэнни бегал по полю взад-вперед, все быстрее и быстрее, он часто думал об этой надписи. Ему было интересно, встречался ли он когда-либо с этими людьми, а еще — любят ли они друг друга до сих пор.

Чем толще становилась Райетт, тем больше у нее портился характер. Она очень тяжело переносила беременность. Ее тошнило каждое утро и почти каждую ночь. Ниже по реке, неподалеку от их дома, стояла фабрика, и вонь, которая доносилась оттуда и, казалось, проникала во все уголки, сводила Райетт с ума. Женщина жаловалась, что запах облепляет ее, сочится из всех пор ее тела. Живот у нее болел так сильно, что порой Райетт не могла подняться с кровати. Однажды Дэнни не доел обед, и она закричала на сына, очень громко, и подняла руку, чтобы его ударить. Дэнни даже не попытался увернуться, просто молча ждал оплеухи. Но удара так и не последовало: Райетт медленно опустила руку и разрыдалась. Она обняла Дэнни и долго держала в объятиях, называя его малышом и любимым сыночком, говоря мальчику, что она его любит, и как ей жаль, что так все вышло. Дэнни сказал, что ей не нужно ни о чем жалеть. Она — его мать и может делать все, что считает нужным. Райетт крепче прижала сына к себе и прошептала: «Что бы ты ни натворил, я всегда буду тебя любить. Просто помни об этом, что бы ни случилось».

Дэнни знал, что мать любит его больше жизни. И он обожал ее так же сильно. Мальчик не любил никого, кроме матери, потому и решил, что сделает все, чтобы сохранить любовь к ней навсегда. Это было единственное в жизни, в чем Дэнни был абсолютно уверен.

Когда Дэнни было девять, родился его братишка.

Райетт составила список имен, которые они с сыном долго выбирали и обсуждали по ночам. Мать сказала Дэнни, что нельзя называть малыша до тех пор, пока его не увидишь. Имя должно подойти человеку, и, чтобы подобрать его правильно, вначале нужно подержать младенца на руках, почувствовать, что за личность появилась на свет.

Они были слишком бедны, чтобы обратиться в больницу, и потому Райетт рожала дома. Роды оказались трудными и затяжными, но Дэнни не отходил от матери. Он стоял рядом с темнокожей повитухой, которая пришла помочь роженице и говорила ему, что нужно делать. Мальчик подносил влажное полотенце, чтобы промокнуть пот со лба Райетт, и кипятил воду, когда требовалось что-нибудь стерилизовать. Повитуха была замечательная, ее руки творили волшебство, двигаясь то туда, то сюда, успокаивающе поглаживая Райетт, когда та кричала от боли, и ласково отстраняя Дэнни, чтобы тот не увидел лишнего. Акушерка очень понравилась Дэнни. Понравился ее мягкий, с хрипотцой, голос, понравилось то, что женщина была такой худощавой, что ее, казалось, легко можно было переломить надвое. Мальчику понравилось все, а в особенности — одна необычная деталь на ее лице.

Дэнни не мог отвести глаз от ее лица.

Вокруг левого глаза женщины было родимое пятно, такое заметное, словно его нарисовали специально. Абсолютно круглой формы и черное, пятно было намного темнее ее кожи густого коричневого цвета. Оно начиналось у переносицы, шло вокруг глаза, через щеку, и обратно, к носу. Поверхность пятна блестела, почти сияла. Странно, но правая сторона лица повитухи была гладкой и без единого изъяна. Мальчик никогда не видел ничего удивительнее этой отметины. Когда он прибежал за повитухой, чтобы сказать ей, что уже пора идти, женщина заметила его любопытный взгляд и улыбнулась. «Ничего страшного. Оно меня не беспокоит, — сказала она. — Всего лишь родимое пятно. Это Господь дал знать, что выбрал меня для чего-то». Но Дэнни не мог отвести от нее взгляд. Даже когда его мать стонала и кричала от боли, он не переставая смотрел на лицо негритянки, на пятно, которое, по ее словам, было даром Божьим.

Ребенок родился глубокой ночью, в десять минут первого.

Уже через несколько секунд они поняли, что что-то не так.

Когда акушерка приняла младенца, она не произнесла ни слова, но Дэнни заметил, что женщина вздрогнула от неожиданности. Новорожденный, красный и сморщенный, исступленно кричал. Совсем как обычный младенец, подумал Дэнни, но даже он чувствовал, что с малюткой не все в порядке. Это было заметно по глазам малыша и по тому, как он плакал. Дэнни показалось, что он зовет на помощь.

Вскоре стало понятно, что ребенок ненормальный. Он не замолкал ни на минуту. И ни на кого не реагировал — ни на Дэнни, который брал младенца на руки и пытался с ним разговаривать, ни на темнокожую повитуху, которая каждый день приходила его кормить. И уж конечно, он не узнавал свою мать, которая подержала младенца на руках пару мгновений сразу же после того, как он родился, затем положила и больше не смотрела в его сторону. Когда Дэнни спросил, как они назовут маленького братика, Райетт ответила, что ребенок не заслуживает имени. Что он не такой, как все, и пугает ее.

Это дьявол, уверяла акушерка. Именно дьявол сотворил такое с младенцем. Нет, возражала Райетт, виной всему не нечистая сила, а вонь. Запах от фабрики. Он поднимался вместе с дымом из труб фабрики, отравляя воздух. Он проник в тело Райетт, а оттуда — в кровь младенца.

Кто бы ни был причиной уродства, дьявол или человек, ребенок принес Райетт много страданий. И она знала, что впереди ее ждут еще большие муки.

Когда малышу исполнилось полгода, Дэнни уже ненавидел его всем сердцем.

Как только Райетт оправилась после родов, она вновь стала работать в местном баре. Она старалась появляться дома как можно реже, чтобы не видеть своего второго сына. За младенцем присматривал Дэнни, ему пришлось кормить маленького уродца, ухаживать за ним, слушать его плач.

Малышу исполнился уже год, но имени ему так и не дали. Он не слышал, когда к нему обращались, не проявлял никаких признаков разума, не координировал свои движения и даже не пытался лепетать или говорить. Он только ел и плакал. Ел и плакал.

По-видимому, внешний мир ничего не знал о существовании этого ребенка. Шел тысяча девятьсот пятьдесят пятый год, и на суеверном Юге умственно отсталого мальчика все бы боялись и избегали. Райетт было стыдно, она чувствовала себя униженной из-за того, что родила на свет такого монстра. Она не могла ни обеспечить ребенку надлежащий уход, ни показать второго сына людям. И потому малыш оставался дома. Днем за ним присматривала темнокожая повитуха. А потом возвращался из школы Дэнни и, как обычно, в одиночестве слушал этот жуткий плач.

Братику было полтора года, когда Дэнни стал винить его за то, что потерял мать. Нет, она никуда не делась, по-прежнему жила с ними. Но теперь Райетт почти не бывала дома. Она никогда не обнимала Дэнни, не целовала сына и не говорила, как его любит. Выпивать она стала гораздо чаще, чем раньше. И приятелей-мужчин у нее стало больше, хотя она уже не приводила их к себе домой.

За три дня до того, как Дэнни исполнилось одиннадцать, одна из его одноклассниц отмечала свой день рождения. В честь этого дня, а еще потому, что начался новый год, родители девочки подарили ей билеты на выступление нового молодежного рок-идола, которое должно было состояться в городке в тридцати двух километрах от Симмза. Певца звали Элвис Пресли, и все ребята из класса Дэнни говорили только о нем. Они подражали певцу, одевались как он, причесывались как он. Дэнни, который никогда не видел Элвиса и не знал его песен, слышал разговоры одноклассников о том, какой Пресли крутой. Когда девочка объявила, что у нее есть десять билетов на концерт короля рок-н-ролла, ребята были потрясены этой новостью. Все старались добиться расположения именинницы, чтобы попасть в число девяти счастливчиков. За неделю она выбрала четырех мальчиков и четырех девочек. Оставался еще один билет. Больше всех удивился сам Дэнни, когда одноклассница подошла к нему после уроков и спросила, не хочет ли он поехать на концерт Элвиса. «Д-да, к-конечно», — заикаясь, пробормотал парнишка и умчался прочь.

Он бежал всю дорогу до дома, ворвался в комнату и увидел Райетт, которая сидела в гостиной на диване, а на столе перед ней стояла наполовину пустая бутылка бурбона. Никогда еще Дэнни не чувствовал себя таким счастливым, он громко вопил от радости, и мать попросила его успокоиться и говорить медленно. Задыхаясь от восторга, он сообщил, что вечером поедет на концерт Элвиса Пресли. Мальчик ждал, что мать поинтересуется, кто такой Элвис, Дэнни не терпелось показать свою осведомленность. Однако Райетт ничего не спросила, только посмотрела печально и сказала, что он никуда не поедет. Она собирается на свидание с очень хорошим человеком, а сыну придется остаться дома и присматривать за маленьким.

Райетт отправилась на свидание в пять часов. Дети, которые ехали на концерт, договорились встретиться у школы в шесть. В пять тридцать ребенок орал как резаный. Дэнни знал, что малыш плачет от голода, по-видимому, Райетт не удосужилась покормить младенца днем, но ему было все равно. Он не хотел, чтобы младенец ел. Дэнни мечтал, чтобы братишка умер.

Без четверти шесть ребенок надрывался от крика, Дэнни никогда еще не слышал такого громкого плача. Парнишка пошел в чулан, где Райетт держала младшего сына. Младенец лежал весь красный, исступленно сучил руками и ногами, надсадно хрипя и издавая отвратительные, режущие слух звуки. Дэнни взглянул на братишку, которому еще не исполнилось и двух лет, и понял, что должен остановить этот крик. Должен прекратить этот шум.

Мальчик вернулся в гостиную и снял подушку с дивана. Вернувшись к младенцу, Дэнни несколько мгновений постоял в нерешительности, потом наклонился. Он накрыл лицо ребенка, вернее, все его тельце подушкой и надавил. Теперь крик зазвучал приглушенно, но не прекратился. Затем постепенно стал утихать. Дэнни нажал еще сильнее, и еще, и еще. Он давил на подушку изо всех сил, до тех пор, пока не умолк плач. Пока в доме не стало тихо.

Дэнни не стал задерживаться в чулане надолго. Он отнес подушку обратно на диван, а потом выбежал из дома, захлопнув за собой дверь.

Всю дорогу до школы мальчик летел как угорелый и успел к месту встречи буквально за пару секунд до того, как остальные девять ребятишек пустились в путь. Под ехидные насмешки одноклассников, кричащих, чтобы он поспешил, Дэнни втиснулся в автомобиль с кузовом «универсал».

В половине восьмого Дэнни смеялся, прыгал и восторженно кричал, как все полторы тысячи поклонников, которым посчастливилось попасть на один из величайших концертов короля рок-н-ролла.

Впервые за долгое время мальчик был счастлив.

Дэнни знал, мама обрадуется, когда увидит, что он сделал. И снова его полюбит.

Она всегда будет его любить.

Было уже три часа утра. Прошел почти целый час с той минуты, когда Карл выключил компьютер и мерцающий экран монитора вначале поблек, а затем потемнел.

Бац!

Карл кивнул, весьма довольный собой. Прекрасный удар слева, сильный, короткий, прямо в центр боксерской груши. Может, он бы и не остановил Эвандера Холифилда, подумал писатель, но уж точно заставил бы его попятиться. И уж точно бы стер знаменитую ухмылку с лица четырехкратного чемпиона мира в тяжелом весе.

Грэнвилл начал боксировать, как только завершил очередную главу. Он не надел перчатки — хотелось ощутить гладкую кожаную поверхность груши под ударами кулаков, почувствовать приносящую странное удовлетворение боль, которая, как он знал, скоро разольется от кончиков пальцев к плечам. За правым хуком последовал левый джэб, несколько обманных движений, резкий нырок в стиле Мохаммеда Али, затем — бац-бац-бац! — еще два джэба и мощный удар правой. Кисти рук уже ныли, кожа на суставах была содрана до крови. Карл задыхался, в горле у него пересохло. Он полностью вымотался. Книга, которую писал Грэнвилл, поглощала все его силы, однако бросать физические нагрузки он не собирался.

Пот лился градом, волосы Карла промокли, но он не мог остановиться, ему необходимо было наносить удар за ударом. И потому он бил и бил грушу. Еще один сокрушительный джэб в голову воображаемого противника. Еще. И еще. От последнего удара боль прошила правую руку. Грэнвилл, оскалившись и что-то бормоча, лупил грушу с таким остервенением, словно она — обиталище демонов и все в мире будет хорошо, если ему удастся выбить их оттуда.

Карл тяжело дышал уже целых двадцать минут. Но еще не закончил тренировку. Ночная работа никак не отпускала его, и мозг продолжал трудиться. Грэнвилл не хотел думать о Гедеоне, однако ничего не мог с собой поделать. Чтобы уйти от навязчивых мыслей, ему приходилось двигаться, обливаясь потом, до боли в мускулах, до полного изнеможения.

И дело было вовсе не в том, что напряженная работа утомила Карла. Конечно, он устал — нелегко писать в таком темпе. Просто во всей этой истории существовало что-то подозрительное. Это что-то тревожило Карла, грызло его изнутри. Да, именно грызло, признался сам себе Грэнвилл.

История, которую описывал Карл, вначале вполне безобидная, становилась все мрачнее и страшнее. Если верить дневнику, документам, бумагам, которые ему дали прочитать, некто, будучи еще ребенком, убил младенца. Ужасно, но с этим бы Карл смирился. Однако, судя по словам Мэгги, если книгу опубликуют, кому-то она может сильно навредить. Только вот кому? Кто этот мальчик, совершивший преступление, кем он стал, когда вырос?

И кто чертов Гедеон?

Бамс!

Карл поморщился от боли, пронзившую руку до локтя. Он потряс кистью и снова начал кружить вокруг снаряда, то подскакивая, то отклоняясь в сторону. «Не останавливайся, — твердил он сам себе, — и тогда никто тебя не достанет!»

Мэгги сказала, что источник информации находится в Вашингтоне. Означает ли это, что Дэнни, когда вырос, стал политиком? Если да, то где он — в кабинете министров или его избрали в конгресс? Как высоко он взлетел?

Бух!

А может, мальчуган стал влиятельной персоной, но предпочитает оставаться в тени? Может, он теперь медиамагнат? Владелец газеты или телеканала? Или религиозный деятель с множеством последователей?

Пока непонятно, кто истинный герой его романа. Ясно одно: эта книга не просто выгодная коммерческая затея. Не завуалированный рассказ о пикантных подробностях из жизни известного лица, возбуждающий любопытство читателей. «Гедеон» станет не только потенциальным бестселлером. Его используют для того, чтобы уничтожить чью-то карьеру. А возможно, и чью-то жизнь.

Бац! Бац! Бац! Бум!

Карл сам придумал имена для персонажей своей книги. Их настоящие имена были тщательно замазаны во всех документах, которые Гарри Вагнер приносил Грэнвиллу, и писатель никак не мог их разглядеть. Не зная точных имен героев романа, Карл привык называть их вымышленными, которые дал им сам. И постепенно действующие лица обретали индивидуальность, чувства и эмоции, становились живыми. Они обрели плоть и кровь. Господи, да ведь они и были из плоти и крови! Чем больше Карл писал о них, тем сильнее ему хотелось знать, что произошло с его героями на самом деле, как сложилась в реальности жизнь, созданная им на бумаге.

Карл понимал, что работа завладела им целиком и полностью. Как могло быть иначе? Особенно после того, что он узнал сегодня. Грэнвилл закончил писать в два часа ночи, но его мысли постоянно возвращались к материалу, предоставленному Гарри Вагнером. Карл прочитал все.

В ночь убийства женщина, которую он знал под именем Райетт, вернулась домой поздно. Когда Карл думал о ней, в его памяти всплывал ее почерк — неряшливые каракули, грубоватые, но, странным образом, изящные и печальные. Как сама эта женщина. Карл отчетливо представлял ее, видел, как она вошла в дом через переднюю дверь. Дэнни уже вернулся с концерта. Мальчик сидел в гостиной, и по царящей тишине Райетт сразу догадалась, что что-то произошло. Мать и сын обменялись взглядами. Затем она пошла в чулан, к ребенку. Обычно Райетт едва глядела в сторону малыша, он вызывал у нее отвращение. Но сегодня она долго смотрела на маленькое тельце. А потом вернулась в гостиную, к живому сыну.

Она улыбалась.

Они похоронили ребенка той же ночью, под покровом темноты. Дэнни вырыл могилу справа от ветхого сарая, который стоял за их домом. Райетт вынесла трупик, завернутый в одеяло, уложила его в небольшой деревянный ящик, в котором они раньше хранили овощи, и опустила в яму. Дэнни закопал могилу, а потом хорошенько утоптал землю. Они не попрощались, не произнесли над могилой молитву. Все заняло не более четверти часа. Понадобилось всего пятнадцать минут, чтобы уничтожить все следы того, что у Райетт был второй сын, а у Дэнни — братик.

На следующий день мать с сыном уехали из города.

Несколько лет они переезжали с места на место, нигде подолгу не задерживаясь. Они объехали весь Юг. Райетт подрабатывала официанткой, а иногда и шлюхой. Дэнни стал хорошим учеником. Даже отличным — Карл видел его табели успеваемости с восторженными отзывами учителей.

Райетт еще трижды выходила замуж, и ей все-таки улыбнулась удача. Женщине повезло. Последний муж оказался порядочным человеком. Он не только хорошо обращался со своей новой семьей, но и оставил им некоторую сумму денег после своей смерти. Немного, но вполне достаточно, чтобы Райетт могла играть на скачках и пить виски подороже. Достаточно, чтобы Дэнни мог поступить в хороший колледж на севере страны, выбраться наконец с Юга и…

И что?

Этот вопрос вертелся в мозгу Грэнвилла, когда он в последний раз ударил грушу. Удар получился очень слабым. Ноги Карла подкашивались от усталости. Даже не сняв промокшие насквозь футболку и шорты, Карл повалился на кровать и заснул, едва коснувшись головой подушки. Его сон был глубок, но полон кошмаров и тревожащих образов. Грэнвиллу привиделся несчастный мертвый малыш. Привиделись порочные люди и мерзкие преступления прошлого, о которых знал только он.

А еще ему снилось тревожное будущее. Неизвестное, но внушающее страх.

Глава 8

Преследователь терпеливо ждал появления Жертвы.

Жертва запаздывала, и это было плохо. Сроки поджимали, и нельзя было допустить ошибку. Но Преследователь, как обычно, сохранял хладнокровие и выдержку.

Помогала ходьба. Преследователь неспешными, равномерными шагами мерил расстояние от одного конца квартала до другого, не выпуская нужный дом из вида. Этим душным вечером воздух, казалось, сгустился и стал тяжелым и неподвижным. Город нелегко расставался с накопленным за день теплом. Преследователь любил жару, ему доставляло удовольствие ощущение близости, которое она приносила, было приятно, что она словно обволакивала все вокруг. Преследователю особенно нравилось то, как он сегодня одет.

Улица была почти безлюдна. Жители этого района рано ложились спать, некоторые потому, что много работали, другие — в силу преклонного возраста. Из окон их спален до Преследователя доносилось гудение кондиционеров. Холодные капли конденсата капали на тротуар. На одном конце квартала Преследователь увидел привратников. Они вежливо кивнули, Преследователь кивнул в ответ. Несмотря на поздний час и нарушение графика, он улыбался и неторопливо шагал взад-вперед по кварталу, двигаясь почти бесшумно в черных форменных ботинках на резиновой подошве. Иногда он тихо посмеивался. Никто не обращал на него внимания.

Кроме одной пожилой пары, проезжавшей мимо в «лендровере». Они притормозили, опустили стекло и спросили, не знает ли Преследователь, где находится ближайшая круглосуточная стоянка. Преследователь посоветовал им повернуть направо и проехать три квартала до многоквартирного высотного дома по правой стороне улицы.

Преследователь старался всегда быть вежливым и помогать ближним.

Наконец в конце квартала показался черный лимузин. Он подъехал к дому, за которым наблюдал Преследователь, и остановился, не выключая мотор. Преследователь ждал на три здания дальше, затаившись в тени на другой стороне улицы. На заднем сиденье автомобиля находились двое. Один из них — заказчик, другой — Жертва. Какое-то время они беседовали, а мотор все продолжал работать. Затем из лимузина вылез водитель, обошел автомобиль и распахнул заднюю дверь. Жертва вышла, но не спешила отойти, продолжая говорить о чем-то со вторым пассажиром. Преследователь слышал взрывы неприятного смеха — обычно так смеются, когда перемывают косточки друзьям и близким. Вскоре Жертва закончила разговор и отошла, шофер захлопнул дверь машины, уселся на свое место, и длинный черный лимузин умчался прочь. Преследователь продолжал наблюдать.

Жертва направилась к дому, позвякивая ключами. Пора было действовать.

Преследователь пересек улицу.

— Простите, мэм. Извините, что вынужден побеспокоить вас в столь поздний час, но вас не было дома, когда я заходил раньше.

Жертва смерила Преследователя взглядом.

— В чем дело, офицер?

— В вашем доме ограбили квартиру. На верхнем этаже.

— Как, опять? — Женщина тихо выругалась. — Ненавижу этот город. Ужас!

— Понимаю, мэм. Не могу с вами не согласиться.

— И что же стащили эти сволочи?

— Небольшие вещи: украшения, столовое серебро, ноутбук. Действовали весьма профессионально — проникли в квартиру без особых хлопот. А когда уходили, заперли за собой дверь.

— Ну а что вы от меня хотите?

— Нужно убедиться, что у вас ничего не пропало. Вы ведь живете в квартире с садом?

— Да. И поэтому мне иногда бывает чертовски страшно.

— Понимаю, мэм.

Преследователь молча смотрел, как Жертва потрясла головой и снова выругалась. Затем женщина произнесла:

— Ну, пошли. Давайте посмотрим, что там.

Жертва достала ключ и пошла к своему личному входу в здание, металлическим воротам, которые располагались сразу же за ступеньками, ведущими к двери. Много лет назад, когда весь дом принадлежал одной семье, здесь был вход для прислуги.

Другим ключом Жертва отперла входную дверь. Женщина остановилась на пороге и холодно улыбнулась.

— Кстати, вы меня поразили. Как предусмотрительно с вашей стороны!

— Делаем, что можем, мэм.

Женщина в ответ фыркнула, вошла в квартиру и потянулась к выключателю.

Преследователь шагнул за ней, закрыл за собой дверь и вытащил казенного образца дубинку, висевшую на форменном ремне.

— Похоже, никого здесь не было, — констатировала Жертва. — Видимо, мне повезло.

Она ошибалась. Ей не повезло. Потому что Преследователь, двигавшийся бесшумно и уверенно, нанес ей сокрушительной силы удар чуть ниже правого уха. Полированное дерево с треском проломило женщине череп. Преследователь услышал этот звук с чувством удовлетворения — задание было выполнено. И все-таки Преследователь любил действовать наверняка и потому еще трижды поднял дубинку и опустил на голову Жертвы. Женщина лежала в коридоре, один туфель свалился с ее ноги, а под телом растекалась лужа крови. Деревянная дубинка сокрушала кости черепа со звуком, который напоминал звук удара бейсбольной биты по мячу. После третьего удара лицо Жертвы представляло собой бесформенное месиво, похожее на разбитый вдребезги арбуз, брошенный на землю гнить.

Преследователь замер и прислушался. Ничего.

Свидетелей не было.

Времени тоже.

Преследователь оставил входную дверь в квартиру на пару сантиметров приоткрытой, ворота вообще не стал закрывать. Улица перед домом была пуста.

Преследователь шагнул навстречу ночному воздуху.

Ему предстояло многое подготовить.

И еще больше сделать.

Глава 9

Телефонный звонок словно ввинтился в мозг Карла, и молодой человек вскочил, не понимая, где он находится. Мир Райетт и Дэнни не хотел отпускать его даже ночью, Грэнвиллу грезилось, что он тоже там, с ними. Писатель с трудом открыл глаза и с удивлением понял, что он по-прежнему в своей постели. Карлу снилось, что его закопали в землю рядом с ребенком Райетт. Карл чувствовал, что задыхается, когда звонок разбудил его.

Телефон звонил и звонил, но Карл не поднимал трубку — никак не мог прийти в себя. Он застонал и мельком взглянул на будильник. Почти десять часов утра. Грэнвилл с удивлением заметил, что Гарри Вагнера нигде не видно. Карл уже привык к ежедневной рутине, впрочем, как и к изысканным завтракам.

Странно. Гарри обычно никогда не опаздывал. Тем более когда до окончания проекта оставались считанные дни.

Карл поднял трубку только после пятого звонка. Откашлялся и еле выдавил хриплое «алло».

— Привет.

Ничего себе. Второй сюрприз за одно утро.

— Аманда, — произнес Карл.

— Я просто хотела узнать, как ты там. Потому что вы двое… Я имею в виду, было похоже, что вы… Даже не знаю, как сказать. Тебе, должно быть, сейчас нелегко.

Карл провел языком по зубам и вдруг почувствовал, что слегка разочарован тем, что Гарри не ждет его пробуждения с чашечкой горячего кофе.

— С чего бы это?

Какое-то время Аманда помолчала. Затем спросила:

— Ты что, не слышал?

— О чем?

— Вчера ночью убили Мэгги Петерсон. Пришло телеграфное сообщение. Сейчас, наверное, это сообщение попало во все газеты Нью-Йорка.

Поначалу Карл подумал, что это неправда. Мэгги невозможно уничтожить. Но в голосе Аманды отчетливо слышалась тревога, а Грэнвилл знал, что для его бывшей подруги достоверная информация превыше всего. Беспорядочные вопросы теснились в мозгу писателя: «Кто? Почему? И за что?» Затем эгоистичное: «Чем это обернется для меня?» Карл тряхнул головой, отгоняя от себя эту мысль, стараясь думать: «Речь не обо мне. И не о моей работе или книге. Человек умер. О господи, это же убийство!» Когда Грэнвилл обрел наконец дар речи, казалось, что каждое слово дается ему с огромным трудом.

— Где?.. Как?

— В ее собственной квартире. Тело обнаружили сегодня утром. Кто-то размозжил ей голову.

— О господи.

— Полиция говорит, что убийство совершено с особой жестокостью, — продолжила Аманда. — Извини, я думала, тебе уже все известно.

— Кто-то вот так просто проник к ней в дом и убил ее? — спросил Карл.

— Следов взлома не нашли. Думают, что это кто-то из ее знакомых. Может, бывший любовник. Наверняка таких сыщется немало.

Слова повисли в воздухе, Аманда словно пыталась узнать, входит ли Карл в число воздыхателей Мэгги. Грэнвилл ничего не ответил. После затянувшейся паузы Аманда, видимо, или решила, что ответ не важен, или приняла молчание за подтверждение своей догадки.

— Так она купила твой роман? — осведомилась Аманда, понизив голос.

— Да, купила, — сообщил Грэнвилл. — А еще наняла меня, чтобы я написал книгу за…

Неожиданно Карл замолчал.

— О чем, Карл?

— Э-э… политические мемуары.

Смерть Мэгги потрясла Карла, и на какое-то время он забыл об обещании молчать. Но неожиданно писатель понял, что все равно не может говорить о «Гедеоне». Грэнвилл дал Мэгги слово, и то, что ее убили, вовсе не означает, что оно теперь ничего не значит.

— Политика? Она хотела, чтобы ты написал о чем-то, имеющем отношение к политике? Чьи мемуары?

— Да ничьи. Извини, зря я тебе сказал. Вообще-то, об этом никто не должен знать, но я так ошарашен, что не сдержался. На самом деле ничего серьезного.

— У тебя все нормально?

— Просто отлично.

— Я… понимаешь, я все еще переживаю за тебя. Ничего не могу с собой поделать.

— Знаю и очень тебе благодарен.

Еще пару минут они говорили о всякой ерунде. Карлу отчаянно хотелось рассказать Аманде о переменах в своей жизни, о книге, над которой работает, обо всем, что успел узнать. Но нет, нельзя! И не только из-за того, что он дал Мэгги слово. События прошлого года отдалили его от Аманды, мешали быть откровенным. Разговор ни о чем продолжался до тех пор, пока Аманда не завершила его словами:

— Ну ладно, мне нужно работать.

Положив трубку, Карл натянул шорты и футболку и бросился к магазинчику за углом, чтобы купить газеты. Дела обстояли именно так, как сообщила Аманда. В «Дейли ньюс» напечатали фотографию роскошного дома Мэгги на Восточной Шестьдесят третьей улице. Соседи ничего не видели и не слышали. Скорее всего, убийство произошло поздней ночью. «Нью-Йорк таймс» сообщила, что накануне вечером Мэгги Петерсон в числе других авторитетных представителей средств массовой информации присутствовала на официальном обеде в честь премьер-министра Индии. Редактор прекрасно себя чувствовала, но ушла довольно рано, сказав, что у нее много работы. Где Мэгги была и чем занималась в течение нескольких часов после ухода до того, как ее убили, установить не удалось. В газете «Нью-Йорк геральд», которой владел концерн «Апекс», напечатали заявление книгоиздателя Натана Бартоломью. Он писал:

Мэгги Петерсон, одна из самых проницательных и расчетливых редакторов, безошибочно чувствовала то, что может принести коммерческий успех и отличается высоким качеством. Учитывая молодость этой женщины, можно только предположить, каких высот она могла бы достигнуть. Нам будет ее не хватать. Всему издательскому миру будет ее не хватать. Ведь она была не только бесценным сотрудником, но и нашим другом.

Состояние лорда Линдсея Огмона, владельца империи «Апекс», автор заявления назвал «безутешным».

Карл Грэнвилл чувствовал себя примерно так же.

Для описания его самочувствия подходили и другие слова из газет — «растерянность», «беспокойство». И наконец, «нетерпеливость». Победила нетерпеливость. Именно поэтому Карл, после того как постоял минут двадцать под горячим душем, обдумывая план действий, поднял телефонную трубку и набрал номер.

Штаб-квартира межнационального концерна «Апекс коммьюникейшн» располагалась в ультрасовременной башне из стекла и металла на пересечении Пятой авеню и Сорок восьмой улицы. Редакция «Нью-Йорк геральд», офисы многочисленных принадлежащих «Апексу» глянцевых журналов, которые занимали несколько этажей, телестудии, а также книжные издательства — для всех нашлось место в высотном здании.

Кабинет Натана Бартоломью находился на тридцать пятом этаже, который обычно называли административным этажом «Апекс букс». Довольно большое, со вкусом обставленное помещение как нельзя лучше подходило облику главного редактора второй по величине книгоиздательской компании в англоязычном мире. В интерьере кабинета преобладали светлые тона. Белый ковер. Кремовые полки с рядами недавно выпущенных бестселлеров. Огромные окна, из которых открывался умопомрачительный вид на собор Святого Патрика, занавешенные белыми шторами. Единственной вещью, выбивающейся из общей цветовой гаммы, был письменный стол из красного дерева. Зато на нем громоздились кипы белых бумаг — распечатки, финансовые отчеты, служебные доклады, данные о продажах.

Обычно Натан Бартоломью любил сидеть в своем кабинете. Ему потребовалось двадцать два года, чтобы достичь такого высокого положения. Вначале он работал продавцом книжного магазина, затем стал менеджером по продажам, потом — редактором очень прибыльного издательства молодежной литературы и наконец возглавил весь книгоиздательский бизнес концерна. На нынешнем посту Натан пребывал уже девять лет.

Как правило, его радовал просторный кабинет и заведенный порядок, Бартоломью упивался ощущением собственной власти, но сегодня Натану не терпелось уйти. Его ждал назначенный на половину первого ланч в ресторане «Четыре времени года» с Элиотом Алленом, возможно, самым крупным литературным агентом. И не меньшим мудаком. В течение часа Натану предстояло выслушивать хвастливую болтовню Элиота о картинах французских импрессионистов, украшающих стены его офиса, и о столешницах из итальянского мрамора, выполненных на заказ в Милане. А еще рассказы о фотографиях с автографами различных политиков и кинозвезд, которых представлял Элиот. Придется даже выслушать о сексуальных подвигах агента, хотя Натан знал из достоверных источников, что любовница Элиота — одна из самых продаваемых авторов «Апекса» — ничего особенного собой не представляет. И уж конечно, не обойдется без истории про Далай-ламу, который, к всеобщему удивлению, решил написать мемуары, и его литературным агентом стал не кто иной, как Элиот Аллен. Бартоломью это уже слышал: «Кто бы мог подумать, что еврей с улиц Бруклина станет представлять святейшего человека во всем мире?» Да кто угодно! Даже если бы сам Иисус Христос вернулся на землю, Элиот Аллен через пять минут после пришествия продавал бы полную версию его автобиографии.

Несмотря на это, Натану не терпелось как можно скорее покинуть свой кабинет. Плевать на Аллена и на то, как он рисуется, когда из-за соседних столиков ему посылают воздушные поцелуи и приветственно машут руками, фальшиво радуясь его появлению, редакторы, в надежде получить работу, и писатели, в поисках крупных гонораров. Сегодня плевать на все. Ведь сегодня вся жизнь Бартоломью превратилась в сплошное дерьмо.

Весь книгоиздательский бизнес сейчас в выгребной яме, подумал Натан. Все хотят читать только бестселлеры. Книги, написанные знаменитостями. Или известными авторами. Героями войны, телевизионными комиками, гомосексуалистами, открыто признающимися в своих наклонностях, наемными убийцами. Авторами, которые не возьмут меньше миллиона за свою работу. Да какой там миллион! Пять миллионов! Десять миллионов! А если ты платишь десять миллионов долларов за книгу, нужно продать кучу экземпляров, чтобы окупить затраты. А как продать такую прорву книг? Напечатать их и отправить в магазины, а это означает — с тех пор, как у книготорговцев появилась возможность возвращать непроданные экземпляры, — что, возможно, большая часть тиража вернется обратно. Господи Иисусе! Совершенно невозможно вести дело. Никакой прибыли! Жалкие пять процентов — и год можно считать хорошим. Гребаные писатели. Такие же агенты.

Бартоломью потряс головой. Ему уже пятьдесят восемь лет, у него повышенное кровяное давление, а остатки былой шевелюры совершенно поседели. И неудивительно! Хуже всего то, что Натан не видел никакой возможности улучшить положение дел. К сожалению, лорд Огмон обожал улучшения и терпеть не мог провалов.

Мэгги Петерсон была единственным человеком, который добывал деньги для компании. Стерва, конечно, первостатейная, но дело свое знала. Почти никто в концерне не был в курсе, что треть прибыли компании за прошлый год — целиком и полностью заслуга Мэгги. Пусть она напрочь лишена чувства юмора, заносчива, опасна из-за своей близости к Огмону и совершенно неуправляема. Зато эта женщина словно денежный станок. И заменить ее невозможно.

Как это в духе Мэгги! Нет чтобы просто уволиться или уйти на пенсию. Нет, этой суке надо было, чтобы ее убили!

Боже правый! Кем бы ни был тот человек, кто ее пристукнул, он не просто убил самую умную и амбициозную любительницу крепких словечек из всех, кого только знал Натан. Этот мерзавец уничтожил тридцать три процента прибыли Бартоломью! Неудивительно, что у издателя так болит голова!

Журналисты целый день пытаются его достать, с той самой минуты, как он появился на работе. Сколько раз можно повторять одно и то же? «Она представляла собой настоящее сокровище. Мы потеряли близкого друга. Ее потенциал был неисчерпаем». Пусть скажет спасибо, что Натан ни слова не проронил о том, как она отсасывала у коммерческого директора «Апекса» прямо в кабинете!

Мэгги Петерсон мертва. Твою мать!

Ладно, упокой, Господи, ее душу, а Натану нужно работать. У него море работы.

Бартоломью нажал на кнопку вызова секретаря. Нужно кое-что надиктовать. Секретарша сегодня надела юбку в тонкую полоску и жакет, под которым, судя по всему, ничего больше не было. Довольно привлекательное зрелище. Натан позвонил еще раз. Куда же она запропастилась?

Что за чертовщина творится целый день? Мэгги Петерсон мертва, а его собственная секретарша не обращает на него внимания. Неужели весь проклятый мир сошел с ума?

— Офис мистера Бартоломью.

— Это Карл Грэнвилл. Я хотел бы поговорить с мистером Бартоломью.

— Боюсь, он сейчас очень занят. Ему звонят целый день…

— Могу себе представить. Но у меня очень важное дело. Я пишу книгу по заказу Мэгги Петерсон.

— Может, переключить вас на номер помощницы Мэгги, Эллен? Она…

— Мне необходимо поговорить с мистером Бартоломью лично.

— Но я не знаю…

— Пожалуйста, передайте ему то, что я сказал. Уверен, он захочет со мной побеседовать.

— Я думаю, что Эллен…

— Просто передайте ему мои слова. Карл Грэнвилл. Хорошо?

— Ладно. Передам.

— Спасибо.

Щелк.

— Алло?

— Мистер Грэнвилл?

— Да…

— Меня зовут Эллен Аккерман. Из «Апекса». Я работаю… работала референтом у Мэгги Петерсон. И звоню для того, чтобы заверить, что вас обязательно передадут другому редактору, как только все немного утрясется. Мистер Бартоломью считает, что принципы преемственности…

— Эллен, не хочу грубить, но думаю, вы не сможете мне помочь. Мне нужно поговорить с мистером Бартоломью.

— Да, понимаю, но его секретарь попросила меня…

— Охотно верю, но я работаю над очень важным проектом, который буду обсуждать только с мистером Бартоломью.

— Хорошо, я ему передам. Но… э-э-э… над чем конкретно вы работаете?

— Я сообщу об этом мистеру Бартоломью, когда он позвонит.

— Понятно, но дело в том, что у меня нет на вас папки, и поэтому, когда меня спросили, над чем вы работаете, мне пришлось ответить: «Не знаю». И это правда. Может, потому он вам и не перезвонил, так что скажите мне…

— Гедеон. Скажите Бартоломью, что я пишу за Гедеона.

— Гедеон?

— Он должен знать. Скажите ему.

— Хорошо, если вы так просите.

— Да, пожалуйста.

Щелк.

Натан Бартоломью смотрел на молодую женщину, которая стояла перед ним. Она явно волновалась, не привыкла бывать в его кабинете. Женщина тяжело дышала, словно, после того как ее вызвали, бежала через весь коридор. Натан попытался вспомнить, боялся ли он начальства, когда был в ее возрасте, но безрезультатно. Слишком много воды утекло с тех пор.

— Эллен, — произнес Бартоломью, глубоко вздохнув, словно тема разговора была слишком болезненна для обсуждения. — Повторите, пожалуйста, все еще раз. Этот, как там его, Грэнбулл?

— Грэнвилл. Карл Грэнвилл.

— Утверждает, что он один из авторов Мэгги?

— Да, но на самом деле нет. Он говорит, что пишет книгу, которая называется «Гедеон», и что вы об этом знаете.

— А он сказал, с какой стати я должен об этом знать?

— Нет, мистер Бартоломью. Но я проверила все папки на авторов, там нет никаких записей о заключенном с ним договоре. Нет даже заявки на контракт. И о книге с таким названием тоже ничего нет.

— Ничего нет о «Гедеоне»?

— Нет, сэр. Я позвонила в расчетный отдел по договорам, на всякий случай. Такого контракта там тоже не было, и чек по нему не выписывали.

— О господи, — устало проговорил Натан, покачал головой и отвернулся. Но молоденькая ассистентка не спешила покинуть его кабинет. — Еще что-нибудь?

Девушка, волнуясь, закивала, причем так энергично, что Бартоломью засомневался, сможет ли она остановиться. Ее голова дергалась, как у китайского болванчика.

— Да, я проверила корреспонденцию, и действительно, там есть переписка с Грэнвиллом, — выпалила она. — Несколько недель назад его агент представил на рассмотрение роман, но Мэгги отказалась печатать книгу.

Эллен залезла в картонную папку для бумаг, которую до этого прижимала к груди, вытащила оттуда несколько листочков и помахала ими перед собой. Натан взял документы и папку и положил их на стол. Дождался, пока девушка перестанет кивать, и произнес:

— Спасибо, Эллен, я ценю вашу работу.

Референт повернулась, чтобы уйти, а Бартоломью начал укладывать бумаги в папку. Когда Эллен уже почти дошла до двери, он пробормотал, отчасти для нее, но скорее просто озвучивая свои мысли:

— На свете полно всяких придурков.

Затем нажал на белую кнопку селекторной связи и попросил секретаршу зайти к нему в кабинет.

— Офис мистера Бартоломью.

— Это снова Карл Грэнвилл.

— Мистер Грэнвилл, прошу вас, прекратите сюда звонить.

— Послушайте, у меня очень важное дело.

— Боюсь, что к нам оно не имеет никакого отношения.

— Боюсь, что оно касается именно вас. Мне необходимо знать, с кем я разговариваю. У меня неприятности, и нужно…

— Почему бы вам не обратиться к другому издателю?

— Да потому, что ваша компания и есть мой издатель! Понимаю, сейчас всем нелегко, но…

— Предложите свою рукопись еще кому-нибудь.

— Черт подери… Извините. Прошу вас, дайте мне возможность поговорить с мистером Бартоломью. Всего лишь пару минут, и, я уверен, все уладится.

— Это невозможно.

— Он знает, что я пишу книгу «Гедеон»? Кто-нибудь сообщил ему об этом?

— До свидания, мистер Грэнвилл.

Щелк.

В приемной на тридцать пятом этаже одетая в юбку и жакет в тонкую полоску женщина стояла у стола секретаря. Она объясняла девушке, что чрезвычайно занята, и, так как ее личный ассистент болеет, ей требуется помощь.

— Вначале, — говорила женщина в костюме, — позвоните в офис Элиота Аллена — вот его номер — и передайте, что мистер Бартоломью будет ждать его в половине первого в ресторане «Четыре времени года». Затем, — продолжила она, — напечатайте эти письма, их нужно отправить сегодня после обеда. Обычно мистер Бартоломью подписывает письма фразой «С наилучшими пожеланиями» и любит…

— Извините.

Женщина посмотрела на молодого человека, который стоял перед ней. Не похож на курьера. Слишком привлекателен и вдобавок хорошо одет. Взгляд, правда, какой-то странный, но ему это даже идет. Наверное, недавно устроился сюда на работу. Это хорошо. Все здесь слегка ее побаиваются из-за того, что она рядом с боссом. А новенький наверняка не будет от нее шарахаться. Уж он-то…

— Извините, вы работаете на мистера Бартоломью?

— Я его помощник-референт.

— Думаю, мы общались по телефону. Я тот самый…

— Карл Грэнвилл.

Когда посетитель кивнул, девушка похолодела от ужаса. О господи, это он. Тот самый псих. Больше всего на свете она боялась, что какой-нибудь сумасшедший ворвется в офис и нападет на нее. И вот вам пожалуйста. Мужчина уже достает что-то из кармана пиджака, протягивает ей… О боже, боже.

— Послушайте, я написал письмо мистеру Бартоломью. Прошу вас, передайте ему этот конверт.

— Письмо?

— Можете предложить что-либо получше? Мне лично больше ничего не пришло в голову. Происходит что-то весьма подозрительное, и он должен об этом знать. Я собирался отправить пакет по почте, но медлить нельзя. Хочу убедиться, что письмо передадут. Пожалуйста, отдайте ему это лично в руки.

— Он не сможет с вами встретиться.

— Если вы отдадите ему письмо, думаю, что он захочет меня увидеть.

— Марки, — произнесла референт мистера Бартоломью, обращаясь к секретарю приемной, — будьте добры, вызовите охрану.

— Что? — возмутился Карл. — Да перестаньте, какая охрана! Я хочу всего лишь оставить письмо!

— Немедленно уходите.

— Почему все так меня боятся? Что происходит?

— Вам же лучше будет, если перестанете надоедать. Уходите.

— Мне просто нужно убедиться, что Бартоломью получил…

Грэнвилл услышал, как открывается дверь лифта. Девушка чуть отвела взгляд в сторону, пытаясь рассмотреть кого-то за его плечом. Карл обернулся и увидел двух одетых в форму охранников, которые направлялись к нему. Почему-то он не удивился.

— Что здесь происходит? Какие-то проблемы? — спросил один из блюстителей порядка.

На секунду у Карла мелькнула мысль броситься к двери, ведущей в кабинет Бартоломью, сбив по пути охранника. Можно было еще схватить секретаршу и трясти ее до тех пор, пока она не позовет босса. Правда, подобные поступки вряд ли сочтут разумными.

— Я не знаю, что происходит, — ответил наконец Карл, покачав головой. — В этом-то и проблема.

Натан Бартоломью осторожно выглянул из кабинета. Мало у него неприятностей, так еще этот придурок хочет с ним встретиться! Один из авторов Мэгги, надо же! Едва что-нибудь попадет в газеты, от чокнутых просто отбоя нет. А уж это письмо вообще бред какой-то — секретный проект, аванс в полсотни тысяч долларов, убийство, совершенное пятьдесят лет назад! Господь Всемогущий! А Натану-то казалось, что его уже ничем не удивишь, особенно после прошлогоднего скандала, когда «Апекс» издал биографию Дженис Джоплин. «Таймс» опубликовала рецензию, а через неделю в офис заявилась какая-то дамочка, угрожая подать на компанию в суд. Дескать, она и есть сама Дженис Джоплин, и вовсе не умерла, а просто скрывалась от людских глаз все эти годы, а информация в книге — сплошная ложь. Судебное дело могло бы растянуться на долгие месяцы, поэтому пришлось заплатить ей две с половиной тысячи, чтобы отвязалась.

Выгодное дельце для таких вот психов!

Но воспользоваться смертью Мэгги, чтобы вытянуть из компании денежки, — ну просто ни в какие ворота не лезет! Неудивительно, что издательский бизнес в такой заднице!

— Можете выходить без опаски, мистер Бартоломью, — сообщила секретарь, вежливо улыбаясь.

Натан не удосужился улыбнуться в ответ.

— Где этот ненормальный?

— Охранники вывели его из здания, — ответила девушка.

— Что творится на свете! — посетовал Бартоломью. — А ведь когда-то мы прекрасно обходились без охраны! Вы собрали нужные документы?

— Все в вашем портфеле. Новый каталог, проект договора с Томом Клэнси и экземпляр биографии Уолта Диснея.

Когда Бартоломью шествовал к лифту, на пути ему попались три или четыре человека, которым он кивнул в знак приветствия. Натан понятия не имел, кто это такие, но, судя по тому, как они на него смотрели, явно его подчиненные. Господи, как разрослась компания! Когда он только начинал, то знал всех сотрудников в лицо.

«Ну что ж, это и есть прогресс, — вздохнул про себя издатель. — Ты уже никого не знаешь, а для того, чтобы что-то сделать, нужна охрана».

Скоростной лифт остановился всего лишь два раза — на двадцать первом этаже и в фойе здания. Бартоломью вышел и увидел, что припаркованный во втором ряду лимузин ждет, мешая движению.

«Хоть здесь обошлось без проблем», — подумал издатель.

Из-за транспортных пробок пришлось потерять около четверти часа, чтобы проехать шесть с половиной кварталов от штаб-квартиры «Апекса» до ресторана «Четыре времени года». Автомобиль остановился у роскошного здания из полированного камня, и Натан не стал ждать, пока водитель откроет перед ним дверь. Издатель вылез из машины, держа в руке портфель, и направился в место, которое многие считают самым сердцем книгоиздательской индустрии, — центральный зал всемирно известного ресторана. Немало здесь было съедено и еще больше выпито в свое время, подумал Натан. В этом зале издатель вел долгие переговоры с литераторами и их агентами, именно здесь ему сообщили, что он стал главой «Апекса», и в этом самом месте он заключил самые большие сделки в истории книгопечатания.

Натан Бартоломью вдруг понял (и весьма этому удивился), что ему совершенно наплевать на писателей. А заодно на книги, сделки или уважение со стороны издательского мира. Если его что-то и волновало, то только то, как бы не выбиться из бюджета и поддерживать уровень прибыли. Ну, еще его радовал ресторан «Четыре времени года». Возможность приходить сюда, радостное приветствие метрдотеля, отдельный столик. Вот для этого он работал всю свою жизнь, вдруг понял Бартоломью, для того, чтобы маленький человечек в плохо подогнанном фраке подобострастно семенил перед ним, указывая три раза в неделю дорогу к одному и тому же столику в дальнем левом углу зала.

— Ваш гость уже ждет, мистер Бартоломью, — сообщил издателю Мартин, метрдотель, и провел его к столику на четверых.

Натану нравилось сидеть за большим столом, даже если обедали, как сейчас, только двое. Он любил большие столы еще и потому, что предпочитал сидеть лицом к стене — меньше неприятностей.

Но сегодня неприятности избежать не удалось. Причем довольно крупной.

Кто-то сидел за столиком. Но не Элиот Аллен.

Какой-то молодой человек, не старше тридцати лет, с копной светлых, спутанных волос, которые не мешало бы подстричь. Небритое лицо. На незнакомце были джинсы, пиджак спортивного покроя и галстук, завязанный неаккуратным узлом и съехавший набок. Незваный гость выглядел необычайно взволнованным. Он сидел спиной к стене, а увидев Бартоломью, наполовину привстал. Бартоломью заметил, что кулаки незнакомца крепко стиснуты.

И тут издателя осенило. Он не знал, откуда появилась эта уверенность или как молодому человеку удалось его выследить. Натан просто понял, кто этот субъект, который пожаловал без приглашения не только за его столик, но и, похоже, в его жизнь. Чокнутый. Ненормальный. Тот самый придурок, который целый день пытается с ним встретиться.

И, судя по всему, очень опасный.

Как все сумасшедшие.

— Простите, если напугал, — произнес Карл Грэнвилл, стараясь придать голосу извиняющийся тон. — Но вас необычайно трудно найти.

Карл вдруг почувствовал, что тяжело дышит. Почему он так волнуется? Для беспокойства нет никакого повода. Писатель попытался взять себя в руки. Перед ним стоит его издатель. Он-то наверняка знает, что происходит.

— Мой гость… я имею в виду, приглашенный гость будет здесь с минуты на минуту, — ответил Бартоломью.

Его голос звучал на удивление уверенно и звучно, сказывались долгие годы, потраченные его владельцем на приобретение должной степени достоинства. И все-таки едва заметные визгливые интонации выдавали в Натане простолюдина.

— Не совсем так, — поправил его Карл. — Я узнал, кому вы назначили встречу, и позвонил секретарше Элиота Аллена — сообщить, что вы переносите ее на другой день.

— Вот черт! — воскликнул Бартоломью.

— Я сказал, что произошло кое-что непредвиденное, и она отнеслась к моим словам с пониманием. Видите ли, я не хотел, чтобы они решили, что вы обманщик. Поверьте, я знаю, что вы про меня сейчас думаете, но мне необходимо с вами поговорить.

— Ну и неподходящее же время вы для этого выбрали! И дело даже не в том, что у меня сегодня нет ни минуты свободной. Мэгги была моей ближайшей помощницей, и ее смерть для меня большой удар.

— Да, сэр, понимаю. Но я ведь сказал вашей помощнице, вернее, повторял ей это много раз, мне нужно с вами встретиться именно из-за Мэгги. Вы прочли мое письмо?

— Конечно.

Карл с облегчением вздохнул.

— Так, значит, вам ясно, что происходит.

— Мне ясно только то, что вы ведете себя возмутительно.

Какое-то время Грэнвилл недоуменно смотрел на издателя. Затем неожиданно из его позы исчезло напряжение, он слегка ссутулился и ободряюще кивнул.

— Все в порядке, — прошептал он. — Я знаю, что это тайна. Конечно, мне не следовало писать, но я не знал, как еще можно с вами связаться. Возникли некоторые затруднения… я имею в виду, с книгой. Я тут все хорошо обдумал и решил поговорить с Мэгги, а тут ее… У вас такой вид, словно вы никогда об этом не слышали.

Натан молчал, на его лице явственно читалось удивление.

— Мистер Бартоломью, вы можете говорить со мной совершенно без опаски. Поверьте, мне все известно о «Гедеоне». Ну, вообще-то не все, но достаточно.

— И что же вам известно?

— Насколько важен этот проект. И насколько спешен. И я прекрасно понимаю, что после смерти Мэгги нам не обойтись без помощи.

Издатель отвел взгляд, и Карл заметил в его глазах страх.

— Я постараюсь не наломать дров в спешке, но мне нужно знать, с кем и с чем я имею дело. У меня есть несколько вопросов. Прежде чем я продолжу работу, мне необходимо кое-что выяснить, — произнес Карл, стараясь звучать как можно более убедительно. — Все в порядке. Вы можете мне довериться.

Подошел официант, чтобы принять у Грэнвилла заказ. Он не стал спрашивать, что будет есть Бартоломью — тот всегда заказывал одно и то же: печеный картофель, без всяких добавок, маленькую порцию салата с уксусом и лимоном, но без масла, и бокал красного вина.

— Ничего не нужно, — торопливо предупредил Натан, и официант заспешил прочь. Издатель, понизив голос, спросил: — Может, вам нужны деньги, мистер Грэнвилл? Вы ведь из-за этого сюда пришли?

Писатель улыбнулся, у него отлегло от сердца. Господи, а он чуть было не подумал, что Бартоломью и вправду ничего не знает ни о нем, ни о «Гедеоне».

— Нет-нет. Конечно, чуть больше денег не помешает, но мне уже выписали чек на пятьдесят тысяч долларов и пообещали, что остальную сумму заплатят, когда я закончу работу. Полагаю, что скоро. А еще я получу гонорар за свой роман.

— Издательство наняло вас, чтобы написать за кого-то книгу, и вдобавок купило ваш роман?

Карл наклонился над столиком и схватил издателя за руку.

— Мистер Бартоломью, клянусь, вы можете мне довериться. Но я хочу знать, что происходит. Тут что-то не так, и я не понимаю что.

— Да, мистер Грэнвилл, — медленно проговорил редактор. — Здесь действительно что-то не так.

Карл согласно кивнул и отпустил руку Бартоломью.

— Я даже скажу вам, что именно. За все долгие годы, что я работаю в издательском бизнесе, — продолжил Натан, — я ни разу не слышал истории абсурдней той, которую вы изложили в письме. Чек на пятьдесят тысяч долларов без контракта? Никогда. Такого просто быть не может. Да моя финансовая служба этого бы не допустила! Сделка на две книги, а я ничего не слышал ни об одной из них? Бред! Все книги приобретаются издательством только с моего одобрения! Это самая наглая и нелепая выходка, с которой я когда-либо сталкивался! Мэгги Петерсон еще и похоронить не успели, а вы уже здесь, ищете, чем бы поживиться! Преследуете меня, как какой-нибудь псих…

— Вы ничего не понимаете.

— Как бы не так, я прекрасно вас понимаю.

Карл подался вперед, стиснув правый кулак и почувствовав, как внезапно ладонь стала мокрой.

— Я пишу книгу «Гедеон». Вы должны об этом знать. Почему вы так со мной поступаете?

— Послушайте, молодой человек. Не существует никаких письменных доказательств существования этого заказа, — тихо произнес Бартоломью. — Нет ни отметок о заключении контракта, ни переписки по этому поводу, даже папки такой нет.

— Совершенно верно, — перебил Карл издателя. — Мэгги не стала бы держать это у себя в офисе. И вы знаете почему.

— Никакой книги под названием «Гедеон» в бюджете на следующие два года нет. И автора с таким именем тоже нет. Нет ни контракта, ни упоминаний о нем в документации издательства. Я проверил в юридическом отделе, в отделе продаж, в отделе издательских прав… Его не существует в природе. И договоров по поводу обеих ваших книг тоже нет! — Издатель уже говорил не так тихо, как прежде, а почти кричал. — А из бухгалтерии сообщили, что они не выдавали никаких чеков на имя Грэнвилла, ни на пятьдесят тысяч, ни на пять долларов. Возможно, вы искренне верите в то, что говорите, вероятно, мотивы, которые двигают вами, не столь низменны, как я подозревал. Пусть так. Но против фактов не пойдешь. Вы, юноша, живете в мире своих фантазий, а я не хочу в этом участвовать.

Карл уставился на издателя, не веря собственным ушам. Его трясло от волнения, и он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Послушайте, — медленно произнес он, — все, о чем я вам написал, чистейшая правда. Мэгги Петерсон действительно наняла меня написать книгу «Гедеон». Сказала, что это ваш крупнейший проект года. Миллион экземпляров сразу. — Он щелкнул пальцами. — Минутку, сейчас, сейчас… Она сказала, что книга предназначена для нового дочернего издательства, для… для… «Квадрангл пабликейшнз»! Да, точно. Откуда бы я узнал, если бы она мне не сообщила?

— Хороший вопрос, — согласился Бартоломью. — Но, боюсь, даже я не знаю о таком издательстве. У нас нет дочернего предприятия с таким названием. И мы не планируем его создание.

Карл почувствовал, что весь покрылся испариной. Пот лил с него градом. Рубашка на спине промокла насквозь, а ко лбу прилипла прядь волос. Когда Грэнвилл снова смог говорить, его голос звучал хрипло и неуверенно. Карл не мог понять, что за чертовщина творится.

— Эта книга есть в вашем каталоге, — сказал он. — Я ее там видел.

— Вы уверены?

Бартоломью достал из-под стола свой портфель. Открыл его и вытащил оттуда летний каталог «Апекса».

Карл выхватил брошюру из рук издателя, да так резко, что тот чуть было не опрокинулся вместе со стулом.

— Вот он! — воскликнул Грэнвилл. — Его-то она и показывала! У себя дома. Так вы говорите, «Гедеона» не существует? А это тогда что, в самой середине каталога?

С этими словами Карл открыл буклет на том месте, где должна была быть реклама «Гедеона», и протянул Натану. Тот ничего не ответил, писатель пододвинул каталог к себе, предварительно повернув, и в недоумении уставился на разворот. Там был анонс о выходе в свет новой книги британского писателя, автора леденящих душу триллеров.

Карл ошеломленно смотрел на страницы каталога, потрясенный до глубины души.

— Как видите, ни слова о «Гедеоне», — произнес Бартоломью.

— Черт подери! — заорал Грэнвилл в неожиданном приступе ярости. Он вскочил, перевернув стул, под удивленными взглядами других посетителей, но ему было наплевать. — Что здесь происходит? Скажите мне правду, или, клянусь Богом, я… я…

Недоумение, разочарование и бессильная злость переполняли писателя, он не смог закончить фразу. Карл потянулся к Бартоломью, словно хотел схватить его за плечи, чтобы вытрясти правду, но испуганный издатель отпрянул назад, и ногти Грэнвилла впились ему в шею. Выступившая кровь запачкала воротничок рубашки.

Карлу казалось, что он слышит, как в его груди колотится сердце.

— Она купила мой роман, — прошептал он. — И наняла меня, чтобы написать «Гедеона».

— Роман, проданный мертвым агентом и купленный мертвым редактором. Какое удивительное совпадение! Таинственная книга, о которой не знает никто, кроме вас! — Бартоломью в упор посмотрел на писателя. — Если вы и дальше будете упорствовать в своих нелепых притязаниях, — предупредил он с неприкрытой враждебностью в голосе, — мы привлечем вас к ответственности за мошенничество. Наши адвокаты не заминают неприятные дела, они отвечают ударом на удар.

Грэнвилл зажмурился, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног.

Затем писатель снова открыл глаза и оглядел зал. Вокруг было тихо. Карл повернулся к Бартоломью и глубоко вдохнул. Тот, увидев, что к Грэнвиллу вернулось самообладание, почти успокоился. Тогда Карл, слегка подавшись вперед, ухватился за край стола и одним резким движением перевернул его. Столовое серебро, тарелки и стаканы разлетелись по ковру. Казалось, все в ресторане застыли от изумления, а метрдотель кинулся к телефону у входной двери. Грэнвилл расслышал слова:

— Полицию, пожалуйста. Семнадцатый участок.

Карл взглянул Бартоломью в глаза. К своему удивлению, писатель заметил, что тот смотрит на него с жалостью.

— Вашим агентом была Бетти Слейтер, не так ли? — спросил издатель мягко.

Когда Карл молча кивнул, Бартоломью продолжил. Его голос теперь звучал совершенно по-другому, словно они с Карлом сидели в офисе, попивая коньяк и предаваясь воспоминаниям.

— Бетти и я были давними приятелями. Она говорила мне о вас, теперь вспомнил. Настоящий талант всегда приводил ее в восторг, несмотря на то что она столько лет проработала литературным агентом. Бетти утверждала, что вы один из немногих по-настоящему одаренных писателей. Мне больно смотреть на вас — всегда жаль, когда такое происходит с человеком, у которого есть талант, слишком редко такие люди встречаются. Вы употребляете наркотики? Да? Если это так, мы вам поможем. Вы вернетесь к своему роману, к тому, что у вас получается. И если все пойдет хорошо, вы даже получите небольшой аванс за свою книгу.

— Мне на самом деле не нужны деньги, — прошептал Карл. — Я просто не знаю, что делать.

— Тогда я вам скажу, — сказал Бартоломью, обернувшись к двери, которая вела на роскошную лестницу. Метрдотель повесил трубку и кивнул. — Уходите.

Грэнвилл увидел, что к нему направляются два официанта, молодой и постарше, с усами, и вскочил с места. Молодой попытался схватить Карла, но писатель увернулся, резко нырнув влево. Грэнвилл понимал, что с усатым ему не справиться, и потому отступил на два шага, а потом рванулся вперед и прыгнул.

Карл рассчитывал, что официант пригнется или просто уступит ему путь, но нет, тот стоял как вкопанный в ожидании столкновения. Колено Карла угодило в челюсть официанта, мужчина рухнул, по-видимому потеряв сознание, но Грэнвилл даже не оглянулся. Он вихрем слетел по мраморным ступенькам вниз, на первый этаж, и ринулся к выходу. Метрдотель, в чьи планы не входила схватка с опасным маньяком, попытался было задержать Карла, но безрезультатно. Гардеробщица, последнее препятствие на пути к свободе, только обрадовалась, когда писатель промчался мимо нее к вращающимся дверям и выскочил на улицу прямо перед такси. Водитель резко затормозил и нажал на сигнал, выражая негодование громкой руганью. До Грэнвилла донесся оклик полицейского.

Карл перебежал Парк-авеню, увертываясь от автомобилей. По его шее стекал пот. Рубашка промокла насквозь и прилипла к спине. Вслед ему кричали еще громче, и тогда Карл повернулся и бросился прочь.

Постепенно крики затихли.

За много кварталов от «Четырех времен года», на углу Пятьдесят четвертой улицы и Девятой авеню, располагалось небольшое бистро во французском стиле. Карл нашел свободное место у стойки и заказал двойной кальвадос, чувствуя, как его собственный голос эхом отдается в ушах. Грэнвилл сидел, отхлебывая из стакана и пытаясь понять, что происходит. Несколько дней назад Гарри Вагнер спросил, знает ли он, во что ввязался.

Карл понял, что не знает.

Совершенно точно, что Мэгги наняла его. Заплатила ему. Как же могло случиться, что нигде не осталось никаких следов? Кто та странная, полуграмотная женщина, чей дневник он изучал последние две недели? Кто снабжал его другими записями, документами и прочей информацией? Кто тот мальчик, хладнокровно и жестоко убивший своего несчастного младшего брата? Что это за источник в Вашингтоне, Гедеон? Почему Гедеон передал материал Мэгги? Какую цель он преследовал? И кто такой, черт возьми, Гарри Вагнер? Какая ему от всего этого выгода?

Карл допивал уже третий двойной кальвадос, как вдруг ему пришло в голову: что, если убийство Мэгги связано с книгой, которую он пишет? В тот день Гарри так и не пришел. Неужели это он убил Мэгги? Или отсутствие Вагнера и смерть редакторши никак не взаимосвязаны? Может, у него самого начинается паранойя? И Бартоломью прав, считая его сумасшедшим?

Вопросы. Тьма-тьмущая вопросов. И ни одного ответа.

Писатель расплатился и побрел сначала в восточном направлении, затем свернул на север, к Центральному парку. Остановился возле телефона-автомата, чтобы позвонить Тонни. Он подумал, что, возможно, она согласится пойти с ним куда-нибудь, чтобы пропустить по стаканчику, а потом они вернутся домой и три дня не будут вылезать из кровати. Три дня? Нет, три месяца, не меньше. Однако Карлу снова не повезло. Автоответчик Тонни сообщил, что девушка на очередных пробах и что ему следует оставить сообщение после сигнала, а она перезвонит, как только сможет.

Карл сумбурно пробормотал, что очень скучает и жалеет, что они не виделись. А еще больше ему жаль, что вся его жизнь оказалась перевернутой вверх тормашками. Он попросил девушку, чтобы та подождала, если придет домой раньше его. Тогда они смогут пойти пообедать вместе, или просто поболтать, или… Грэнвилл повесил трубку, так и недоговорив. Он понял, что его речь звучит как бред сумасшедшего.

Карл сам не знал, как очутился возле дома Мэгги, там, где ждал ее ровно две недели назад.

Тот день казался лучшим днем в его жизни.

Теперь Карлу хотелось, чтобы этого дня никогда не было.

Домой Грэнвилл вернулся не раньше пяти. Он поднялся по ступенькам на свой этаж и уже хотел отпереть дверь. Только в этом не было необходимости. Совсем.

Увиденное ошеломило Карла, и он в оцепенении замер на пороге. Кто-то уже открыл дверь. Над косяком явно поработали ломом, а замок вырвали с мясом.

Придя в себя, Грэнвилл распахнул дверь и кинулся в комнату.

Квартира представляла собой ужасающее зрелище. Все его пожитки валялись на полу, разодранные в клочья. Одежда. Книги. Содержимое ящиков стола. Постель. Не пощадили даже тяжелую боксерскую грушу. Ни одной целой вещи, словно в эпицентре землетрясения разразился ураган.

Медленно, едва передвигаясь на ставших вдруг ватными ногах, писатель побрел через обломки того, что когда-то было его жизнью, к письменному столу. Что бы ни случилось, он должен это знать.

Блокноты с его записями отсутствовали. Дискеты тоже. А компьютер больше нельзя было назвать компьютером. Кто-то хорошо над ним потрудился, разобрав на составные части и удалив память.

Уничтожив тем самым все, что Карл успел написать.

Не оставив ни малейшего упоминания о Гедеоне.

Грэнвилл застыл, не отводя глаз от письменного стола. На нем лежала дурацкая сигара, подарок Вагнера, как и прежде — в обертке. Единственная вещь, которую не тронули. Сигара, да еще спички, тоже оставленные Вагнером. Грэнвилл взял и то и другое, засунув оба предмета во внутренний карман спортивной куртки, движимый инстинктивным желанием спасти хоть что-нибудь из своего имущества.

«Ты хоть понимаешь, во что ввязался?» — спросил его Гарри.

Карл не знал.

Он понимал только то, что страшно напуган и что пора вызвать полицию.

Он набрал 911. Его соединили с ближайшим участком. Дежурный ответил довольно грубо и равнодушно, но все-таки переключил Карла на другого полицейского, сержанта Джуди О'Рурк, голос которой звучал профессионально и любезно.

— Чем могу помочь? — осведомилась она.

— Точно не знаю, — медленно произнес Карл, — но, думаю, я могу кое-что сообщить об убийстве.

— Назовите свое имя, пожалуйста, — попросила женщина.

— Карл Грэнвилл, — ответил писатель и начал рассказывать, сбивчиво и торопливо. Он чувствовал, что не сможет остановиться, даже если захочет. — Происходит нечто странное. Я писатель. Вначале убили моего редактора. А потом мой издатель заявил, что вообще не знает, кто я такой. А, как теперь оказалось, в мою квартиру влезли и перевернули здесь все вверх дном. Унесли все диски и дискеты. Компьютер разобрали. Мою…

— Помедленнее, мистер Грэнвилл, — успокаивающим тоном произнесла сержант О'Рурк. — Пожалуйста, не волнуйтесь. Расскажите все по порядку и не торопитесь. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Карл, делая глубокий вдох. — Давайте по порядку.

— Так вы говорите, вашего редактора убили?

— Вчера ночью. В собственной квартире. Ее звали Мэгги Петерсон.

На какое-то мгновение сержант замолчала, затем проговорила:

— Ах, да. Конечно. И вы утверждаете, что знаете об этом убийстве?

— Нет. Да. Я не знаю, что я знаю. Я работал над заказом Мэгги. Над книгой. А сейчас я вернулся домой и увидел, что мою квартиру взломали. И не для того, чтобы ограбить. Ничего из вещей не взяли — ни телевизора, ни стерео, ничего. Они забрали только то, что имеет отношение к книге.

— Где вы живете, мистер Грэнвилл?

Карл назвал свой адрес.

— Отлично. Теперь слушайте, что вам нужно сделать. Я хочу, чтобы вы заперли дверь…

— Не могу. Замок сломан.

— Тогда просто оставайтесь на месте. Никуда не уходите. Я приеду через пятнадцать минут. Хорошо?

— Хорошо. Спасибо.

— Не за что. Просто ждите меня там.

Пэйтон добрался до места за пять минут. Его мучила вонючая кислая отрыжка от сэндвича из соленой говядины и ржаного хлеба, который он жадно поглощал в закусочной на углу Бродвея и Девяносто пятой улицы как раз, когда ему позвонили. Ошибка, что и говорить. Нужно было взять тунца. Только вот Пэйтон терпеть не мог рыбу. Он, в конце концов, мужик, а не кошка. И потому Пэйтон заказал сэндвич с говядиной, который теперь лежал в его желудке комом непросохшего цемента.

Подойдя к дому из коричневого песчаника на Сто третьей улице, Пэйтон выкинул окурок сигареты в сточную канаву и сунул в рот две таблетки от изжоги, из тех, которые, как утверждает реклама, действуют мгновенно. Ни хрена! Наверное, это язва, но Пэйтон не обращался к врачу. Он не хотел ничего знать. Его не интересовало, скачет ли у него давление, повышен ли уровень холестерина в крови и есть ли у него все шансы загнуться от сердечного приступа посреди ночи. Пэйтон не нуждался в напоминании о том, что у него одышка, избыточный вес и отвратительная физическая форма, а движется он медленно и неуклюже. И сообщать, что женщины сразу отворачиваются в другую сторону, едва заметив его, тоже не стоило. Пэйтон и так все знал. Впрочем, он никогда и не был одним из тех высоких, статных и шикарных парней. Пэйтон отличался приземистым, плотным телосложением, копной курчавых черных волос и лоснящейся рябой физиономией. Его левое колено, пораженное артритом, почти всегда болело, впрочем, поясница тоже, а плоскостопные ноги едва держали грузное тело.

«Ну и насрать, — подумал он. — В целом, совсем неплохо для шестидесяти».

Хотя на самом деле через два месяца и три дня ему исполнится всего сорок.

Пэйтон прикурил еще одну сигарету, уже двадцатую за сегодня, смял пустую пачку и бросил прямо на тротуар. Двое из местной шпаны пронеслись мимо него на черном, блестящем, сверкающем хромированными деталями джипе «гранд-чероки», всем своим видом показывая, что они здесь хозяева. Из пары стереофонических колонок, каждая размером с небольшой кондиционер, разносились оглушающие звуки рэпа. Казалось, грохот ударных сотрясает здания в каком-то первобытном ритме. Оба черномазых посмотрели на Пэйтона с презрением, дерзко выпятив подбородки, массивные золотые украшения блестели на солнце. Пэйтон ответил им злобным взглядом, желваки заходили на его скулах, а руки так и чесались врезать этим наглецам посильнее, чтобы научить уважительному обращению, показать, кто здесь босс.

Как когда-то говаривал его старый боевой друг и наставник, Большой Сэл Фодера (и каждый из пехотинцев, кто был там с ними, сражаясь и днем и ночью, подписался бы под его словами): «Господа, во всем виноваты ниггеры».

Придурок, которому предстояло прикрывать Пэйтона, уже дожидался возле дома. Пэйтон пробормотал неразборчивое приветствие и позвонил по домофону в квартиру. Когда ему ответили, он буркнул: «Это полиция!», и его сразу впустили.

Придурок остался на тротуаре.

Пэйтон начал подниматься по ступенькам, жир и злость тянули его вниз. Ползти на четвертый этаж! Не везет, так не везет! Как он до такого докатился? А ведь было время, и совсем недавно, когда ему поручали громкие дела. О нем писали в «Дейли ньюс». Помнится, тогда его вызывали к самому высокому начальству. Еще немного, и он перешел бы в отдел по раскрытию убийств, получил бы звание лейтенанта, а там и рукой подать до непыльной работенки в охране роскошной виллы где-нибудь во Флориде. Старине Сэлу удалось так устроиться. Тогда бы и лодку купил, а может, занялся бы физкультурой под руководством симпатичной инструкторши с упругой задницей. Да, было время, было…

Пока все не рухнуло. И все из-за одного паршивого, вонючего девятнадцатилетнего ублюдка по имени Юсеф Гиллиам, законченного наркомана и подонка, который взял и сдох при допросе. Видите ли, Пэйтон его слишком сильно схватил за горло! Оправданное применение силы, вот как это называется! Сопляк просто его достал. Наширялся до одури и бормотал какую-то чушь. Его взяли, когда он ограбил корейскую лавчонку, расстреляв в упор владельца и его беременную на седьмом месяце жену. У нее начались роды прямо там, на грязном полу магазина, из ее тела фонтаном била кровь, а ребенок погиб. И как же Пэйтон должен был поступить, увидев подобное зрелище? Не обращать внимания? Расцеловать того, кто это сделал? И откуда ему было знать, что у мерзавца астма в тяжелой форме? А собственно говоря, почему его здоровье должно волновать Пэйтона? Война есть война. Мы против них. Мэр города сам провозгласил это на выборах и выиграл, пообещав установить закон и порядок. Сделаем улицы безопасными, сказал он. Мы хотим жить спокойно, заявили горожане. И что это, по их мнению, означает? И кто такие они, наши враги? Гребаные черномазые, вот кто. А те, кто этого не понимает, дураки. Или лицемеры.

Или еще хуже, чересчур жалостливые либералы из «Нью-Йорк таймс». Долбаная газетенка. Полицейский произвол, вопили журналюги, расизм в правоохранительных органах! Потребовали детального расследования. А потом вмешались преподобные святоши Джесси и Эл,[17] и Пэйтона в мгновение ока вышибли из полиции, а заодно и всех остальных, дежуривших той злополучной ночью в участке, даже тех, кто ни ухом, ни рылом не был замешан в этой истории!

И вот теперь полюбуйтесь на него, толстяка в дешевом костюме, посмотрите, как он пляшет под дудку Хозяина.

Когда Пэйтон, пыхтя и отдуваясь, наконец добрался до площадки четвертого этажа, то увидел, что наверху ждет высокий симпатичный светловолосый человек. Молодой и стройный, в университете наверняка по нему все с ума сходили! Такие парни обычно становятся звездами спорта, политиками или телекомментаторами. Пэйтон возненавидел его с первого взгляда.

— Ваше имя Грэнвилл? — спросил он, окинув молодого человека оценивающим взглядом, словно прикидывая, придется с ним повозиться или нет.

— Да, — ответил Карл Грэнвилл. — Спасибо, что пришли.

Выглядел он довольно испуганным, но старался держать себя в руках. Вот и хорошо. Пэйтон знал, что если человек теряет контроль над своими эмоциями, тогда пиши пропало.

— Меня зовут Пэйтон. Каким образом они… — начал он, заглянул через плечо Карла и увидел изуродованную дверь. — Впрочем, и так все ясно. Просто взломали замок. Ну-ка, приятель, веди меня в квартиру.

Пэйтон заметил, что у его собеседника словно камень с души свалился. Эта часть работы Пэйтону всегда нравилась. Такой крутой парень, красавчик, уверен в себе на все сто. Как же эти сопляки радуются, когда Пэйтон берется за дело! Наверное, думают, хорошо, что можно положиться на профессионала, пусть он за все сам отвечает.

Карл впустил Пэйтона в квартиру. Тот какое-то время постоял, изучая представшую перед его глазами картину полного разгрома. Мебель изрезали и перевернули. Осколки битой посуды валялись на полу кухни. От компьютера оставили лишь кучку деталей. Пэйтон протяжно присвистнул и покачал головой, сказав:

— Да уж, эти ребята шутить не любят.

— Вы полагаете, их было несколько?

— Скорее всего, — ответил Пэйтон, запуская пальцы в сальные волосы. — Несколько недель назад мы арестовали парочку таких вот деятелей. Работали в этом районе. Представлялись перевозчиками мебели. Ездили в старом фургоне-развалюхе. Их арестовали недавно, но, думаю, отпустили под залог. Вот они и принялись за старое.

Пэйтон, шаркая ногами, пересек комнату, по пути рассматривая обломки.

— Странно, что они не прихватили ни телевизор, ни стереосистему. Что взяли — деньги, украшения?

— Я уже говорил по телефону, им нужно было только то, что имеет отношение к книге, над которой я работаю. Сержант О'Рурк все знает.

— Так расскажите и мне.

— А где сержант О'Рурк?

— На другом вызове. Может, для вас это новость, но ограбления происходят по нескольку раз за день. Он попросил меня поехать к вам вместо него, я уже был…

Пэйтон замолк на полуслове, мысленно чертыхаясь. Вот дерьмо, как это он проговорился? Раньше такого не случалось. Он всегда был таким осторожным! Затем Пэйтону пришло в голову, что, может, все обойдется. Вдруг парень не сообразит, что к чему.

Пэйтон повернулся и с надеждой посмотрел на Карла.

Выражение лица Грэнвилла ясно говорило, что тот все понял.

Плохо.

ОН.

Пэйтон сказал, что он попросил его поехать.

Имея в виду сержанта О'Рурк.

Он, а не она.

Дальнейшие события разворачивались так быстро, что Карл не успел ничего подумать. Время для раздумий истекло.

Пэйтон шагнул навстречу Карлу, вытащив пистолет.

Карл отступил на середину комнаты, где все еще висела изуродованная боксерская груша. На мгновение она оказалась между ними, движущийся щит весом в тридцать килограммов. У Грэнвилла был единственный шанс, и он его не упустил.

Карл изо всех сил толкнул грушу в сторону Пэйтона. Рука с оружием дернулась, и раздался выстрел. Грэнвилл услышал, как пуля ударилась о стену где-то справа от него. Он нагнул голову и бросился на грузного мужчину с сальными волосами. Пистолет упал с тяжелым металлическим стуком. Пэйтон нагнулся, чтобы поднять пушку, и Карл тоже. Схватившись, они рухнули на пол и теперь катались среди разбросанных обломков и обрывков. Каждый старался одержать верх, оба тяжело дышали и хрипели от напряжения. Пэйтон был сильным, но Карл ему не уступал. К тому же он боролся за свою жизнь.

Пэйтон начал было одолевать Карла, но вдруг наступил на валяющийся носок, поскользнулся, потерял равновесие и на секунду раскрылся. Карл знал, что делать. Изо всей силы он двинул врага по кадыку — прием из арсенала уличных бойцов, которому его научил товарищ по университетской команде, выросший в одном из самых опасных районов Ньюарка. Сокрушительный удар правой, и дыхательное горло противника свело судорогой. Пэйтон хватал ртом воздух, его грудь тяжело вздымалась, а лицо побагровело. Он скрючился от боли, и Карл пнул его правой ногой, попав точно в подбородок. Голова мужчины дернулась назад, и Пэйтон рухнул как подкошенный. Он лежал на полу, судорожно дергаясь и постанывая от боли.

Карл не стал терять ни секунды и выскочил из квартиры, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Грэнвилл мчался сломя голову, но не вниз по ступеням. Несомненно, враг, когда очнется, решит, что он побежал вниз, и бросится за ним. К тому же его там наверняка поджидает сообщник толстяка. И потому Карл устремился наверх. Ключ от квартиры Тонни до сих пор лежал у него в кармане. Можно будет пересидеть у нее в квартире, выгадать немного времени. Попытаться понять, что, черт подери, происходит.

Трясущимися руками писатель отомкнул замок и нырнул внутрь, поспешно закрыв за собой дверь.

В квартире было темно и тихо, шторы задернуты. Ее нет дома. Отлично.

Карл запер дверь на задвижку, облегченно вздохнул и какое-то время постоял, переводя дух. Затем включил свет и повернулся.

Тонни была дома.

Невероятно. Она лежала в постели и спала. Карл шагнул к ней. Неужели можно спать, когда…

И тут он едва успел зажать рот руками, чтобы сдержать рвущийся наружу вопль. Нельзя кричать. Нельзя шуметь. Нужно сохранять спокойствие. Карл давился собственным криком, откинув голову назад и хватая ртом воздух. Шатаясь, он шагнул в небольшую кухоньку, согнулся пополам, и его вырвало.

Его выворачивало наизнанку, и это был единственный звук, который раздавался в квартире. Карл стоял, уткнувшись лицом в угол, оттягивая миг, когда придется повернуться. Затем он заставил себя повернуться. И посмотреть.

Тонни лежала на кровати, обнаженная. С головой, разнесенной выстрелом. То, что когда-то было лицом, мозгом, прекрасными белокурыми волосами, кровавыми ошметками разметало по всей стене, забрызгав пол и постель.

Карл никогда в жизни не видел зрелища страшнее. Он не мог на это смотреть. И не смотреть тоже не мог.

Потрясенный, не в силах отвести взгляда от кровати, Грэнвилл стоял и глядел на то, что когда-то было Тонни с двумя «н», девушкой, которая смеялась над его шутками, крепко обнимала его, впиваясь в спину ногтями и крича от наслаждения. Почему она? За что ее убили? Она ведь ничего не знала. Неужели Тонни убили только из-за того, что Карл с ней переспал? Кто это сделал? Что вообще происходит вокруг?

Не иначе как страшный сон. Кошмар, вот что.

Карл услышал на лестнице тяжелые шаги. Пэйтон. Идет вниз. Один пролет. Потом другой. Затем тишина. Хорошо. Ушел.

Черт, не ушел!

До Грэнвилла вновь донесся звук шагов. Пэйтон идет назад. Твою мать, он уже поднимается на пятый этаж! Такого не проведешь! Этот ублюдок уверен, что Карл все еще в здании. Знает ли он, что Карл здесь наедине с мертвой женщиной? Или он сам ее убил?

Вопросы, вопросы. Никаких ответов. Только хаос. И смерть.

Карл увидел, как поворачивается дверная ручка, и затаил дыхание, едва сдерживаясь. Он знал, что дверь заперта, но почему-то ему казалось, что Пэйтон каким-то волшебным способом сумеет ее открыть. Нет, не смог. Мир словно сошел с ума, но запертая дверь есть запертая дверь.

Надолго ли?

Грэнвилл подошел к окну и выглянул на улицу. Перед подъездом он увидел машину без номеров. Рядом с ней стоял еще один коп и смотрел на дом, держа в руке пистолет.

Значит, вниз нельзя. Там его в два счета поймают. Единственный путь — наверх. До крыши всего один пролет. То, что нужно. Подняться на один пролет и не угодить под выстрел.

Карл услышал, как что-то тяжелое стукнуло о входную дверь. Пэйтон, пытается выбить ее ногой. Дверной косяк затрещал. Один удар… второй… третий…

Выбора не осталось.

Грэнвилл вылез из окна на пожарную лестницу. Стоявший внизу полицейский сразу его заметил, поднял пистолет и выстрелил как раз в тот миг, когда Карл начал подниматься на крышу. Пуля просвистела над головой Карла и отскочила от железной перекладины над его головой.

«Не смотри вниз! Не останавливайся! Двигайся вперед! Беги!»

Вторая пуля угодила в кирпичную облицовку здания, но к тому времени Карл уже поднялся на самый верх. Раздался громкий треск, дверь, в которую ломился Пэйтон, распахнулась настежь. Еще одна пуля просвистела мимо, и все-таки Карлу повезло добраться до крыши невредимым.

Он вновь бросился со всех ног, перебегая с крыши на крышу, перескакивая через чердачные люки и петляя между печных труб. Почти у самого конца квартала Грэнвилл заметил еще одну пожарную лестницу. Торопливо спустился по ней на тротуар, рванул за угол и опять побежал.

Несколько мгновений спустя он уже был на Бродвее. Начинался час пик. Тысячи людей шли по улице, заходили в метро, выходили, делали покупки, торопились домой. Тысячи обычных людей.

Карл бежал, протискиваясь через толпу, по самой известной улице Нью-Йорка. Бежал от жестокости и безумия, мечтая стать маленьким и незаметным.

Бежал навстречу кошмару, в который отныне превратилась его жизнь.

Книга II. 10 июля — 13 июля

Глава 10

Марсель Руссо не любил эту страну, Французскую Гвиану. Терпеть не мог этот город. А больше всего он ненавидел эту занюханную дыру, где всего за тридцать французских франков в сутки ему выделили гамак в комнате, где жили еще двадцать пять индейцев и негров, а вдобавок несколько тысяч москитов. Ничего, скоро он переедет к кузену Саймону, только пусть сперва громогласная и вонючая теща Саймона уберется обратно к своему мужу. Она застукала его на какой-то шлюхе, потому и перебралась на какое-то время к дочери и зятю, ждать, пока супруг не приползет умолять о прощении. Хотя, честно говоря, Марсель не представлял себе, как можно просить прощения у женщины, от которой так несет.

Вот дерьмо!

Едва ступив с парома на землю Кайенны — подходящее название для жаркого, душного, жестокого города! — Марсель понял, что обманулся в своих надеждах, попав вместо рая в выгребную яму.

Вся беда в том, что заработать на хлеб дома, на Гаити, у него не получалось. Правда, он мог бы пресмыкаться перед немецкими туристами в отеле, вкалывая от зари до зари, и получать двадцать пять гурдов в час. Плюс чаевые.

Они так произносили фразу — «плюс чаевые», — будто это большая честь. Словно Марсель всю жизнь мечтал о чаевых от дебелых колбасников!

«Да мне плевать на ваши чаевые!»

Это Саймон уговорил его приехать сюда: «Тут есть работа, Марсель. Можно зашибить неплохие деньги. Здесь, в Куру,[18] очень много строят, Марсель. И платят наличными!»

Вот Марсель и приехал, проделав длинный путь. Сначала на пароходе от Гаити до Суринама. Затем на пароме от города Сен-Лоран-дю-Марони до Кайенны. И не успел он туда добраться, как Саймон посадил его на другой корабль и повез прямиком на остров Дьявола, двадцать девять километров морем, где кишмя кишели акулы. Саймон с упоением рассказывал, что здесь когда-то была самая страшная в мире тюрьма. В отличие от кузена Марсель вовсе не горел желанием увидеть тюрьму. Эта планета уже создана тюрьмой, считал Марсель, кому придет в голову любоваться тем, что построил человек?

После этого Саймон отвез его на Куру, где Марсель повесил гамак среди тысяч москитов и нашел работу на стройке.

Неплохая работенка, поднимать сооружение вверх. Правда, Марсель не понимал, зачем это нужно, ведь оно и так было огромным и располагалось прямо на воде. Но Руссо делал все, что от него требовали. Саймон был прав — платили наличными, и много! Это, по-видимому, означало, что стройка не совсем законна, но Марселю-то какое дело, легальная она или нет? Особо привередничать не приходится.

Марсель не умел читать.

Он не смог бы прочесть ни единого слова, даже собственного имени.

Зато он был рослым, сильным и вкалывал за четверых. Он таскал тяжести, орудовал молотком и забирался высоко-высоко, туда, куда остальные подниматься боялись.

А что еще делать, если ты неграмотен?

От места, где висел гамак Марселя, и до строительной площадки было километров семь. Иногда Марселя подвозил Саймон, иногда приходилось шагать на своих двоих. Сегодня Руссо шел туда пешком, хотя пять дней назад ему сказали, что пока в нем не нуждаются. До этого он пахал три недели подряд без выходных, иногда даже по ночам. Подожди немного, а потом снова за работу, предупредили его. Но Марсель изнывал от нетерпения: пять дней без заработка — слишком долгий срок! Может, если он сегодня придет на стройку, там понадобится кто-нибудь, чтобы влезть на самый верх.

Москиты разбудили Марселя задолго до рассвета. Хотя обычно работу начинали не раньше восьми часов, он все же решил пуститься в путь, не откладывая. Идти будет прохладнее, чем под жаркими лучами утреннего солнца. И он знает уютное, прохладное местечко под трубами и досками, где можно спокойно подремать. Марсель не раз там прятался, и никто его не нашел, даже москиты.

Когда Руссо добрался до строительной площадки, кругом было тихо. Казалось, ничего не изменилось. Все те же инструменты лежали, словно отдыхая, на тех же кирпичах. Те же самые тачки стояли в сторонке. Те же самые мухи кружили в воздухе.

За одним исключением.

Там возникло нечто незнакомое и удивительное, такое, что Марселю доводилось видеть только в кино. Он и не знал, что это существует в реальной жизни. То, что Марсель увидел, было прекрасно, и он замер от восторга. Как хорошо, что он работает на людей, которые умеют создавать такую красоту! Они наверняка снова наймут его и хорошо заплатят. Столько, что можно будет поехать домой, на Гаити. Марсель даже сможет остановиться в отеле и гонять долбаных немцев за выпивкой.

Марсель не выспался и устал от долгой дороги. Он забрался в свой укромный уголок, чтобы передохнуть и дождаться остальных рабочих. Погружаясь в дремоту, Руссо думал о немцах и о том, как он будет давать чаевые, когда ему принесут «май-тай» — восхитительный коктейль из рома и апельсинового сока.

Он пробудился от шума.

Вначале Марселю показалось, что это рычит огромный и страшный зверь, но ни одно животное не смогло бы реветь так громко.

Затем он решил, что это землетрясение. Затем, что извержение вулкана. И наконец он подумал: «Это сам Господь Бог. Он возвращается, чтобы уничтожить эту выгребную яму и всю мошкару, которая здесь обитает».

Грохотало так, что Марсель не выдержал. Он закричал, умоляя спасти его от гнева страшного Бога, но не расслышал собственного голоса.

Он не слышал ничего, кроме оглушительного рева.

И вдруг он увидел это и понял, что происходит. Не Бог уничтожает мир, а человек.

Марсель бросился прочь. На бегу он почувствовал, как жар обволакивает его, растворяет в себе.

Он остановился и замолчал.

Марсель просто стоял и смотрел, и от красоты увиденного по его щекам потекли слезы. Нечто возносилось ввысь, в небеса. Может, это и был Бог, потому что Руссо рыдал, как плачут люди, представ пред ликом Создателя.

Это было последним, о чем успел подумать Марсель Руссо, прежде чем пламя поглотило его, мгновенно испепелив, уничтожив тело, словно тонкую полоску пластика в адском огне.

Через несколько секунд не было ни кожи, ни костей, ни волос. К тому времени когда смолк рев, от рабочего не осталось ничего, кроме крошечной кучки золы, которую уже начал развевать легкий, долетевший от воды ветерок с едким запахом.

Глава 11

Из онлайновой версии «Нью-Йорк миррор»:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПИСАТЕЛЬ ПО ПОДОЗРЕНИЮ В ЖЕСТОКОМ УБИЙСТВЕ ИЗВЕСТНОГО РЕДАКТОРА

10 июля, Служба новостей «Апекс»: Сегодня полиция назвала главного подозреваемого в жестоком убийстве знаменитой в издательском мире личности, Маргарет Петерсон, которое произошло в минувший вторник. Предполагается, что убийство совершил Карл Эймос Грэнвилл, двадцати восьми лет, начинающий писатель, который, по словам очевидцев, безуспешно пытался продать жертве свою недавно законченную книгу.

В настоящее время местонахождение мистера Грэнвилла неизвестно, и полиция Нью-Йорка объявила молодого литератора в розыск.

Также мистер Грэнвилл разыскивается для дачи показаний по поводу еще одного убийства, которое вчера произошло в его доме на Западной Сто третьей улице. Тело Антуанетты Клонингер, двадцатитрехлетней, подающей надежды актрисы, родившейся в Харрисбурге, штат Пенсильвания, было обнаружено комендантом здания прошлой ночью. Девушку убили двумя выстрелами в лицо с очень близкого расстояния.

Пока не известно, имеется ли связь между двумя убийствами. Но, как сообщают источники в полицейских кругах, отпечатки пальцев, оставленные в квартире мисс Клонингер, идентичны отпечаткам, обнаруженным в жилище мистера Грэнвилла. Точно такие же отпечатки были найдены на статуэтке в гостиной Маргарет Петерсон. Полиция еще не подтвердила, что отпечатки принадлежат мистеру Грэнвиллу, который ранее не привлекался к уголовной ответственности.

Также источники сообщили, что вчера во второй половине дня мистер Грэнвилл заявился без приглашения в офис издательства «Апекс» на Пятой авеню и стал требовать деньги по контракту на книгу, который он якобы заключил с мисс Петерсон. Издатель Натан Бартоломью, который отказался встречаться с мистером Грэнвиллом, заявил, что подобного договора никогда не существовало.

— Я не в первый раз сталкиваюсь с мистером Грэнвиллом, — отметил мистер Бартоломью. — В мае Мэгги Петерсон вернула ему рукопись его книги. У меня есть письмо с отказом, которое нашли среди ее документов. Она назвала роман «фрагментарным и несвязным», упомянув при этом, что «автору не хватило мастерства и, как ни печально, интуиции, чтобы развить до конца прекрасно задуманный сюжет». Другими словами, она сказала «нет». Но, видимо, мистер Грэнвилл из тех людей, которые не понимают отрицательных ответов.

Далее издатель сообщил, что вскоре после того, как Грэнвиллу отказали в публикации книги, он встретился с ныне покойной мисс Петерсон на похоронах своего литературного агента, Бетти Слэйтер. Молодой человек повел себя агрессивно и даже угрожал женщине.

— В тот день Мэгги вернулась на работу очень расстроенной. В разговоре со мной она назвала Грэнвилла «психически неуравновешенным» и «перевозбужденным», — сказал мистер Бартоломью. — И я полностью разделяю ее мнение после того, что произошло вчера, когда я отказался принять его.

Со слов мистера Бартоломью стало известно, что вчера Карл Грэнвилл ворвался в известный ресторан «Четыре времени года», где начал приставать к издателю, утверждая, что у него есть контракт на две книги с «Апексом». После того как Грэнвиллу предоставили неопровержимые доказательства того, что подобного договора не существует, молодой человек впал в буйство и схватил издателя за горло, угрожая вытрясти всю правду. Персонал «Четырех времен года» попытался успокоить так называемого литератора, но безуспешно. Подозреваемый в спешке покинул ресторан и скрылся до появления полиции. После инцидента мистер Бартоломью с царапинами на шее и синяками на руке был доставлен в больницу, где ему оказали медицинскую помощь.

В настоящее время мистер Бартоломью находится под защитой полиции, а также усилена охрана редакционных помещений «Апекса», несмотря на то что подозреваемый больше не предпринимал попыток связаться с издателем.

— Мне было очень страшно, — заявил Бартоломью, явно взволнованный случившимся. — Этот человек обладает внушительным сложением и очень силен. И по-видимому, считает, что весь мир ополчился против него. Мне было бы даже жаль его, если бы он так меня не напугал. Надеюсь, его скоро найдут, потому что этот молодой человек опасен. Несомненно, он страдает тяжелым психическим расстройством.

Полиция также допросила свидетеля, мистера Шимуса Диллона, проживающего в Дугластоне на Лонг-Айленде, водителя лимузина в фирме по оказанию транспортных услуг, куда часто обращалась Мэгги Петерсон. Мистер Диллон со всей уверенностью опознал в мистере Грэнвилле человека, которого видел прогуливающимся неподалеку, когда несколько недель назад привез женщину домой.

Мисс Клонингер, которая проживала над мистером Грэнвиллом, была официанткой в «Сан хаус», баре для любителей блюза в Челси. Как сообщила полиции ее коллега, девушка была знакома с мистером Грэнвиллом. Недавно он приходил в бар, когда она работала вечером. Молодые люди, по мнению коллеги, были накоротке друг с другом и ушли вместе после того, как смена мисс Клонингер закончилась.

Мистер Грэнвилл окончил Корнеллский университет в 1992 году. Будучи студентом, он играл в баскетбольной команде и редактировал литературный журнал. Рэйн Финкельштейн, однокашница Грэнвилла по университету, а сейчас главный редактор «Нью-Йорк мэгэзин», для которого молодой литератор время от времени писал статьи, охарактеризовала Карла в следующих словах: «Хороший американский парень. Такого не стыдно познакомить с мамой. Симпатичный и аккуратный. С легким характером. Я просто не могу поверить в то, что случилось».

Однако дальше она назвала Грэнвилла «человеком, который считал, что у него особое предназначение. Было видно, что больше всего на свете он мечтает стать писателем. Казалось, это его единственная цель в жизни. И когда Карл понял, что она недостижима, то не выдержал и сорвался».

Аманда Мейз не поверила своим глазам. Ни единому слову в статье.

Карл Грэнвилл опасен? Карл Грэнвилл — убийца? Ее Карл? Человек, который когда-то так нежно и бережно расчесывал ее волосы после душа, а потом ласково целовал плечи? Человек, который готовил для нее по утрам свежевыжатый апельсиновый сок? Человек, который целых десять минут сидел, всхлипывая, в кресле после того, как закончился фильм про поросенка Бэйба? Ну ладно, Карл действительно слегка инфантилен. Упрям. Оторван от реальности. Способен кого угодно вывести из себя. В общем, самое большое светловолосое недоразумение, в которое только может влюбиться самостоятельная, уважающая себя женщина. Человек, о котором она думала бессонными ночами, мечтая навсегда вывести память о Карле из своего организма. О, если бы только производители чистящих средств смилостивились и придумали что-нибудь! Карл, конечно, не подарок. Но убийца ли он? Да ни за что! Кроме того, Аманда сама видела, как он разговаривал с Мэгги Петерсон на похоронах Бетти. А потом отвезла Карла домой. Он вовсе не был «перевозбужденным». Вел себя весело и ребячливо. В общем, был, как всегда, невыносим.

Невозможно. Такого просто не может быть.

И все-таки вот эта статья, на экране ее офисного компьютера.

Аманда узнала о происходящем, когда включила утром телевизор. Она поднялась в пять часов утра, как всегда, готовая к тяготам грядущего дня. Аманда никогда не залеживалась в постели после пяти. Слишком много статей ждут ее внимания. Работы невпроворот. Аманда включила кофеварку и нашла телевизионный канал, где шел выпуск последних новостей. Затем легла на ковер в гостиной и начала привычную утреннюю серию упражнений, которые укрепляли мышцы живота и ягодиц и способствовали позитивному мышлению.

Аманде нравился ее дом. Она снимала переоборудованный каретный флигель из кирпича, расположенный позади огромного георгианского особняка на Клингл-стрит в одном из самых фешенебельных районов Вашингтона. Особняк принадлежал бывшему послу США в Бразилии. У Аманды было две спальни, прекрасно оборудованная кухня, застекленная крыша, собственное патио и сад. Она обожала свой сад. Травы. Кто бы мог подумать, что она будет выращивать травы? Аманда любила Вашингтон. Этот город обладал ритмом и мощью Нью-Йорка, но здесь можно было жить и дышать. Ее дом находился в квартале от Национального зоопарка, в двух — от собора Святого Стефана. До работы можно добраться за двадцать минут. И еще Аманда любила свою работу. Так что да — здесь она счастлива. Полностью и безоговорочно.

Аманда как раз думала об этом, делая зарядку и постанывая от усилий, когда на экране телевизора вдруг появилось изображение мужчины. Человек на фотографии показался Аманде смутно знакомым. Через секунду она поняла почему.

На экране была фотография Карла. Старая карточка, еще с тех времен, когда он играл за университетскую баскетбольную команду. Диктор сообщил, что Карл — главный подозреваемый в убийстве Мэгги Петерсон. Ошеломленная Аманда уставилась на экран и увидела показанное крупным планом письмо, в котором Мэгги сообщала Карлу об отказе. Затем последовало интервью с издателем «Апекса», который рассказал, что Карл нанес ему телесные повреждения прямо в зале ресторана «Четыре времени года». Полицейские уже начали копаться в прошлом Карла — узнали о его уединенном образе жизни, о навязчивом желании преуспеть на литературном поприще. О господи! Звучит так, словно она когда-то была влюблена в Ли Харви Освальда!

Ошалев от услышанного, Аманда кинулась к компьютеру и просмотрела все новостные сайты, которые только удалось найти. Ничего нового там не было. Никаких подробностей. С колотящимся сердцем, дрожа от возбуждения, девушка натянула свитер и слаксы, пригладила руками копну рыжих непослушных волос, жалея, как никогда, что до сих пор не решилась коротко подстричься. Аманда запрыгнула в свою престарелую «субару», умоляя ее завестись — слава богу, машина послушалась! — и покатила вниз по Коннектикут-авеню. На площади Дюпон-серкл она чуть было не свернула на Массачусетс-авеню и едва вписалась в поворот, въехав на Четырнадцатую улицу на двух колесах. Редакция ее газеты располагалась напротив Министерства торговли. Аманда добралась до своего стола и услышала, что на кабельном канале «Апекс» повторяют утреннее сообщение. Значит, она не ошиблась.

Карла Грэнвилла разыскивают за убийство. Его ищут. Он скрывается. Его считают виновным.

Но как такое могло случиться? Как?

Аманда отхлебнула из пятой за сегодняшнее утро чашки кофе и невидящим взглядом уставилась на стеклянную перегородку офиса, который только-только начал оживать. Как заместитель руководителя отдела городских новостей Аманда сидела «за стеной». Официально это означало, что она имеет право на маленький стеклянный закуток рядом с огромным кабинетом начальника. Неофициально же это значило, что еще немного, и Аманде предложат работу в общенациональной прессе, конечно, если она сама все не испортит или не обзаведется влиятельными врагами в руководстве. А пока у Аманды была клетушка без окна, половина секретарши и «малышки».

Одна из малышек сейчас спала на кушетке, перекинув длинные ноги через обтянутый тканью подлокотник. Шаниза Перримен была обута только в одну туфельку, другая же лежала на некотором расстоянии, словно уставшая девушка вначале скинула первую, а потом уснула, так и не сняв вторую. Шаниза куталась в вишнево-красный свитер, который явно заменял ей одеяло. Девушка была любимицей Аманды. Она приехала в Штаты с Ямайки тринадцать лет назад, будучи десятилетним ребенком. Шаниза до сих пор говорила слегка нараспев, с веселой дерзостью, свойственной уроженцам этого острова. У всех ее родственников за душой не было ни гроша, и потому девушка все свое время посвящала работе, изо всех сил стараясь выбиться в люди. Бесстрашная, забавная, высоченная (почти метр восемьдесят пять!), Шаниза умела вытворять с компьютером такое, что Билл Гейтс умер бы от зависти.

Девушка пошевелилась, окинула комнату затуманенным взглядом. Какой-то миг она, казалось, не могла понять, где находится. Затем, когда Шаниза заметила обеспокоенную Аманду, выражение ее лица смягчилось.

— Ты давно здесь? — проворковала Шаниза.

— Вообще-то это я тебя должна спросить.

Аманде не нужно было спрашивать, почему Шаниза провела ночь в офисе. Девушка встречалась с парнем, собравшим в себе все худшее: он был безработным, обожал скандалы и совершенно не понимал намеков, даже если они звучали так: «Убирайся из моей жизни!»

— М-м-м, как пахнет кофе!

— Точно. Наверное, ты тоже захочешь чашечку — где-нибудь в другом месте.

Шаниза понимала намеки. В мгновение ока она соскочила с кушетки, надела туфли, завязала свитер вокруг шеи и направилась к кофейному автомату в дальнем конце офиса. Но прежде чем Аманда вернулась к своей проблеме, еще одна из малышек, Синди, смышленая азиаточка из Сан-Франциско, прошествовала в ее закуток и уселась рядом. Ей нужно было поговорить. Репортеры могли обращаться к заместителю начальника отдела с вопросами в любое время — Аманда сама на этом настояла. Синди занималась недавним исчезновением местного священника, настоятеля собора Святого Стефана. Его тело пока не нашли, так что оснований подозревать убийство не было. Зато ходило немало слухов — предполагаемые обвинения в сексуальных домогательствах, тайная супруга, спрятанная где-то в Виргинии, депрессия из-за гибели сестры, даже самоубийство, — но Синди чувствовала: здесь что-то другое. Она провела кое-какие исследования, и история молодого, привлекательного и харизматичного священника заинтересовала ее. Журналисты буквально дрались за этот сюжет — священнослужитель считался восходящей звездой в правительственных кругах, — но Аманда сумела добиться того, чтобы победа осталась за Синди. Их журнал получил возможность написать об исчезновении. Вот только возникла одна проблема: Синди точно знала, чего не случилось. И у нее не было ни малейшей зацепки, которая помогла бы понять, что же произошло с настоятелем на самом деле.

Если бы только Аманда могла сосредоточиться! Да где там! Она почти ничего не расслышала из рассказа Синди.

Позвонила секретарь.

Аманда подняла трубку и сказала:

— Я сейчас не могу ни с кем разговаривать. Пожалуйста, пусть оставят сообщение.

— Хорошо.

Аманда дала отбой и попыталась вернуться к разговору с журналисткой. Правда, не совсем удачно. Секретарь позвонила еще раз.

Аманда сердито буркнула в телефон:

— Ну что еще?

— Извините, но он утверждает, что это очень срочно. Что-то случилось с вашей бабушкой.

С бабушкой? Это что, шутка? С одной из своих бабушек она никогда не встречалась, а другая умерла несколько лет…

Вдруг Аманду словно громом поразило. Она сглотнула, пытаясь успокоиться.

— Он сказал, что звонит из-за Грэнни?

— Точно. И похоже, там что-то действительно серьезное.

Аманда извинилась перед Синди, сказав, что очень занята. Встала, закрыла за девушкой дверь и снова села. Подняла трубку и медленно поднесла к уху.

— Карл? — прошептала она.

— Послушай, — ответил он с умопомрачительным спокойствием, — я знаю, что мы договорились подождать до следующего года, но тут кое-что стряслось.

Едва закончив разговор, Аманда объявила, что в случае необходимости ее смогут найти дома, и выбежала из комнаты. Секретарше она сказалась больной, сообщив, что, видимо, подхватила вирус. Это было почти правдой — Карл Грэнвилл действовал на физическое и душевное состояние Аманды совсем как вирус, один из зловредных гонконгских штаммов. Каждый раз, когда думаешь, что наконец-то от него избавилась, он неожиданно возвращается и валит тебя с ног.

По телефону она объяснила Карлу, где можно найти запасной ключ — под горшком с настурциями, — и разрешила ему войти в дом. Еще Аманда велела Грэнвиллу сидеть и не рыпаться, сказав, что будет с минуты на минуту.

Однако, нетерпеливо продираясь на своей старушке «субару» сквозь обычную для середины дня толпу правительственных клерков и туристов, заполонивших Коннектикут-стрит, Аманда твердила сама себе нечто противоположное: «Я сошла с ума. Сейчас я ставлю под угрозу все, чего добилась в жизни, — карьеру, репутацию, а может, собственную свободу. И во имя чего?» Каким бы невозможным это ни казалось, Грэнни скрывается от закона. И, предоставив ему убежище, она оказывает содействие человеку, которого разыскивают за два жестоких убийства. Так почему же она не отказала ему? Почему просто не повесила трубку? Господи, что она делает?

Аманда прекрасно понимала, что именно. Ведет себя как круглая дура. Как одна из тех неисправимых телок с заниженной самооценкой, которые заканчивают на телевизионных ток-шоу с темой «Хорошие девочки, которые любят плохих парней».

Вот только он не плохой парень. Он Карл. Господи, да это же Грэнни! Человек, с которым она когда-то собиралась провести всю жизнь. И поэтому она спрячет его, поможет ему и будет рядом с ним. По крайней мере, до тех пор, пока он не ответит на несколько вопросов.

Например, таких:

Он что, на самом деле убил этих двух женщин? Если нет, то кто это сделал? И почему именно его объявили главным подозреваемым? Почему он так странно вел себя с издателем «Апекса»? Почему сбежал, а не попытался все объяснить? Да и, кстати, кто эта роскошная соседка сверху, эта блондиночка-актрисуля? Он что, встречается с ней? Спит с ней? Влюблен в нее?

Да уж, Аманде есть о чем его спросить! Миллион вопросов. Ему же будет лучше, если сможет на них ответить! И поубедительнее!

По пути Аманда сделала всего лишь одну остановку — у супермаркета. Дома не было ни крошки еды. Затем направилась к себе.

В это время дня Клингл-стрит была необычайно тихой и пустынной. Аманда медленно проехала мимо особняка, пытаясь понять, наблюдает ли за ней кто-нибудь. Однако не заметила ничего особенного. Похоже, никто не следил за ее жилищем.

Жалюзи на окнах гостиной были полностью опущены. Обычно Аманда оставляла открытой верхнюю половину. Других признаков того, что в доме кто-то находится, заметно не было. Даже кондиционер на окне гостиной не издавал ни звука, хотя стояла невыносимая жара. Карл не забыл об осторожности. Что ж, неплохо. Аманда повернула за угол и въехала в гараж, пристроенный к левой стене ее флигелька. Самая большая роскошь — собственное парковочное пространство. Девушка вылезла из машины, заперла за собой дверь гаража и сделала глубокий вдох. Затем направилась к двери, которая вела из гаража в кухню, открыла ее и медленно вошла, с покупками и смешанными чувствами.

В комнате тихо бормотал телевизор, включенный на новостной канал Эй-эн-эн, собственность лорда Огмона. Карл прилип к экрану, словно ничего больше не связывало его с внешним миром.

Аманда едва узнала его, когда он встал и пошел через комнату ей навстречу. Человек в ее душной, жаркой гостиной ничем не напоминал того Карла Грэнвилла, которого она знала. Исчезли добродушная улыбка, спокойствие и излишняя самоуверенность. У этого человека были пустые глаза, посеревшее от усталости лицо и щетина на щеках. Немытые, растрепанные волосы. Грязная, измятая белая рубашка. А еще от него явно воняло общественным туалетом. Этот Карл Грэнвилл выглядел измученным, деморализованным и отчаявшимся. Он был похож на человека, который провел неделю похороненным заживо.

Как же Аманде хотелось подбежать к Карлу, схватить его в объятия и крепко прижать к себе! Но она сдержалась. Она просто стояла и смотрела на него настороженным взглядом.

— Ты легко попал в дом? — спросила наконец девушка внезапно охрипшим голосом.

— В общем, да.

Он говорил спокойно и уверенно. Даже слегка небрежно. Как это ему удавалось?

— Правда, не сразу нашел настурции. Пришлось переворачивать все горшки. И давно ты увлекаешься…

— Выращиванием цветов? Всю жизнь.

Девушка торопливо прошествовала в кухню, прихватив с собой покупки. Почему-то Аманда чувствовала, что для нее важно все время чем-нибудь заниматься. Ее дом отличался открытой планировкой, и лишь невысокая перегородка отделяла кухню от обеденной зоны и гостиной. Аманда положила продукты на стол и щелкнула рычажком кондиционера. В помещении сразу стало прохладней.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Просто умираю от голода. Со вчерашнего дня крошки во рту не было.

Аманда купила арахисовое масло, виноградное желе и белый хлеб. Его самая любимая еда. Карл тут же уселся за стол, соорудил себе огромный сэндвич и вцепился в него зубами как оголодавший бродячий пес. Молоко Аманда тоже купила и потому налила ему стакан.

Грэнни прикончил бутерброд, сделал себе еще один, затем еще. Каждый сэндвич он запивал большим стаканом молока. Наконец Карл вздохнул, откинулся на спинку стула и поднял взгляд на Аманду, сытый и довольный.

— Ты уезжала? — спросил он.

Девушка покачала головой.

— С чего ты взял?

— В доме не было еды.

— Если она есть, я ее съедаю.

— Ты похудела, — сказал Карл.

Аманда заметила легкую тень беспокойства на его лице и ответила с грустной усмешкой:

— Девушки не бывают слишком худыми или слишком высокими. — Прежде чем он успел что-либо возразить, она добавила: — Лучше подумай о своих заботах, а не о моей диете.

Тут Карл заметил, что она выложила на стол другие продукты: большой кусок соленой говядины, кочан капусты, картошку и морковь.

— Надеюсь, ты помнишь, что это единственное блюдо, которое я умею готовить?

— Помню.

И вот тогда она заметила. Тот самый взгляд. Выражение его глаз — он обычно так смотрел на нее, когда думал, что она не видит. Взгляд, полный смущения, тепла и глубокой нежности, чуточку растерянный. Однажды Аманда спросила его, что значит этот взгляд — больше никто на нее так не смотрел! — и Карл ответил, что в этом взгляде его любовь. Любовь и благоговение — он никак не может поверить, что Аманда тоже его любит.

Аманда поспешно отвернулась. Только этого ей не хватало!

— Вот, — произнесла она, — я тут еще кое-что купила. Думаю, тебе это пригодится.

Она начала выгружать покупки.

— Нижнее белье, носки. А еще зубная щетка, расческа, одноразовые бритвенные станки…

Карл не ответил, а только ошеломленно смотрел, не отводя глаз, на вещи, разложенные на столе. С совсем другим выражением лица.

— Что случилось? — требовательно спросила Аманда. — Что я сделала не так?

— Господи, Аманда, ты бы сразу дала объявление, что скрываешь у себя беглеца мужского пола с объемом талии восемьдесят один сантиметр!

— Я только…

— Ты только всему свету дала понять, что у тебя в квартире прячется мужчина! Неужели не ясно? Меня ищут. А это означает, что они отслеживают всех, кто может мне помочь. И рано или поздно выйдут на тебя!

— Ну, извини! — выпалила Аманда, защищаясь. — У меня не слишком большой опыт в подобных делах. И я чертовски давно не пересматривала фильм «Бонни и Клайд»!

Карл глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.

— Конечно, конечно, ты права, — произнес он торопливо. — Я схожу с ума. Прости. — И очень тихо добавил: — Правда, прости.

Аманда впервые видела его таким беззащитным, и это потрясло ее до глубины души.

— Поверь, — продолжил Карл, — я знаю, как ты рискуешь, пряча меня у себя. Я не имею права сваливаться тебе как снег на голову. И я бы понял, если бы ты сказала «нет». Даже если ты сейчас меня выставишь, я пойму.

— Я вовсе не собираюсь тебя прогонять, — мягко произнесла девушка. Затем вновь собралась с силами. Сейчас не время для сантиментов. — Только тебе пора наконец объяснить мне, что происходит.

Карл провел рукой по волосам и закрыл глаза. На миг Аманде показалось, что он отключился. Затем его глаза открылись, и в этот раз девушка увидела в них боль, замешательство и беспомощность. Впервые за все время голос Карла дрогнул:

— Да я сам ни хрена не понимаю!

Аманда налила свежей воды в кофеварку и стояла, наблюдая, как капает кофе. Ей было тяжело видеть Карла таким. Сейчас он напоминал дикого зверя, который угодил в ловушку, возможно смертельную.

— Послушай, но если ты не совершил…

— Если? — Он уставился на нее в упор. — Что значит — если?

— Почему ты не обратился в полицию?

Поначалу Карл ничего не ответил. Затем на какую-то долю секунды его губы тронула легкая усмешка, и вдруг он расхохотался. Потом встал, начал мерить комнату шагами и рассказывать. Его словно прорвало, он говорил, захлебываясь, и, чтобы понять его, Аманда то время от времени останавливала его, то заставляла повторить сказанное, а иногда ей приходилось уточнять кое-какие детали.

Карл поведал ей о том, как встретился с Мэгги Петерсон в ее квартире и узнал о «Гедеоне». Рассказал о чеке, который получил от редактора. Он рассказал о Гарри Вагнере, о дневниках и всех других материалах, которыми тот его снабжал. О том, что книга, которую он писал, вдруг показалась ему чересчур странной. О ее собственном телефонном звонке, когда она сообщила ему о смерти Мэгги. О Бартоломью и о том, что кто-то вломился в его квартиру и устроил там разгром, о сержанте О'Рурк и о том копе, Пэйтоне, который хотел его застрелить. Карл рассказал о том, как нашел Тонни, и о том, как бежал, скрываясь от полиции. Прошли всего лишь сутки с тех пор, как его мир перевернулся, но у Карла было чувство, что он в бегах уже всю жизнь.

Когда Грэнвилл умолк, Аманда зажгла сигарету. Замерла, ожидая, что Карл, как обычно, отпустит язвительное замечание, но ему было не до того.

— А что произошло потом? — тихо спросила девушка. — Куда ты направился?

— В Гарлем. Решил, что там меня искать не будут. Какому белому придет в голову прятаться в районе для черных, правда? Оттуда поймал тачку. Такси без лицензии. Ни разрешения, ни лишних вопросов. Добрался до железнодорожной станции в Ньюарке. Там останавливается ночной поезд из Бостона до Вашингтона, и мне пришлось сидеть в кабинке туалета до его прибытия.

«Теперь понятно, откуда идет этот запах!» — подумала Аманда.

— Поезд останавливается в Ньюарке в девять минут четвертого утра, если тебе интересно. Заплатил за билет прямо в поезде — побоялся стоять в очереди в кассу. Отдал наличные, ведь я не могу пользоваться кредиткой — меня смогут по ней отследить. Хорошо, что раньше успел снять немного денег, прямо по наитию. — Карл застенчиво улыбнулся, пожал плечами и продолжил: — Так что, по крайней мере, не придется просить у тебя взаймы.

Грэнвилл опять глубоко вдохнул, он уже почти пришел в себя.

— Поезд прибыл на вокзал Юнион-стейшн[19] около восьми утра. Оттуда я тебе и позвонил.

— В поезде тебя никто не узнал?

— Не думаю. Я был в темных очках и бейсболке.

Карл показал на яркую кепку с логотипом баскетбольной команды «Нью-Джерси метс» и огромные очки, лежавшие на старом дубовом обеденном столе, который Аманда отыскала в долине Шенандоа, во время одной из своих одиноких вылазок на выходные.

— Я стащил их из магазинчика на станции. После того как мы поговорили, я пошел в подземку и поехал…

— Метро, — поправила Аманда, оставаясь редактором.

— Что?

— Здесь не говорят «подземка». Только «метро».

— Ладно, пусть так. Я не стал брать такси, чтобы не рисковать. Не хотел, чтобы кто-нибудь потом вспомнил, что привез меня сюда.

Кофе был готов, и Аманда налила себе и Карлу. Тот прихлебывал кофе, крепко обхватив чашку ладонями. Выглядел он получше, лицо уже не казалось таким серым. По-видимому, еда помогла и разговор тоже.

— Удивительнее всего, — произнес Грэнвилл, задумчиво покачав головой, — что им удалось представить меня серийным убийцей, создать этакую злобную, психически ненормальную версию меня самого. Мои дерьмовые взаимоотношения с отцом. Навязчивое желание стать писателем. Просто бред какой-то, все вывернули наизнанку и исказили, теперь эта чушь во всех газетах, в теленовостях, в Интернете…

— И следовательно, это правда.

Карл с несчастным видом кивнул.

— Когда я это читаю или слышу, мне самому кажется, что я не знаю, где правда, а где ложь. А что тогда говорить о других?

Неожиданно он выпрямился, резко поднял голову и пристально посмотрел на Аманду.

— Они уже обращались к тебе?

— Ты о ком?

— О полиции. ФБР.

Аманда почувствовала, как ее охватывает ужас.

— Нет, пока нет.

— Скоро обратятся. Про наши отношения знают многие. Так что я не смогу здесь долго отсиживаться. Нельзя останавливаться.

Он опять посмотрел на нее и сердито потряс головой.

— Не надо было вообще к тебе приезжать, — сказал Карл, а затем тяжело привалился к спинке стула. — Мне просто хотелось… — Он поднял руку, провел по заросшему щетиной лицу, кулаком потер опухшие глаза. — Я так устал…

— Здесь тебя никто не найдет, — успокоила его Аманда. — Со мной ты в безопасности.

Ей еще многое хотелось узнать. Вот только время было не совсем подходящим. Карлу требовался сон.

— Может, примешь душ и отдохнешь? Я постелю тебе в комнате для гостей. Чистые полотенца в шкафу для белья. Думаю, у меня даже есть во что тебе переодеться.

Аманда снова смущенно засуетилась. На кухне, на самом дне ящика с ветошью, лежали его старые серые спортивные штаны, изрядно потрепанные. А одна из футболок, мягкая, голубая с белым, хлопчатобумажная тренировочная майка с надписью «Нью-Йорк джайантс», висела в платяном шкафу в спальне.

Когда Аманда принесла одежду, Карл с подозрением посмотрел на футболку.

— А я думал, ее потеряли в прачечной. К тебе-то она как попала?

— Я ее стащила, — призналась девушка. — Эта майка на мне всегда смотрелась лучше.

Аманда не стала продолжать, что, после того как они с Карлом расстались, она каждую ночь три недели подряд спала в этой футболке.

На какой-то миг их взгляды встретились. И вдруг — бах! Все вернулось на круги своя — тревога, неловкость, молчание. Их прошлое.

Карл отвел глаза, сглотнул и, запинаясь, начал:

— Послушай, я о Тонни…

— О ней я ничего не спрашивала, — холодно заметила Аманда.

— Нет, конечно. И не стала бы, — признал он. — Это ниже твоего достоинства. Но я все-таки хочу рассказать о ней.

У Аманды перехватило дыхание. Она заставила себя вдохнуть, затем медленно выдохнула.

— Хорошо.

— Я чувствовал себя таким одиноким. А она оказалась рядом. Я ее почти не знал. Нет, вру. Знал. Не так хорошо, чтобы влюбиться, но с ней было весело и легко, она мне нравилась. И… и когда я нашел ее тело… ничего страшнее я не видел. Не приведи господи увидеть такое еще раз.

Передернувшись, он замолчал. Потом оглянулся, осматривая уютную гостиную. Камин, книжные шкафы и удобные потертые кожаные кресла. Сервировочный столик с хрустальными графинами односолодового виски и кальвадоса. Стены, украшенные оригиналами старинных политических шаржей и карикатур в рамках. Ее коллекция. Массивный ореховый письменный стол, собственность ее отца, который был президентом провинциального банка в городке Порт-Честер, штат Нью-Йорк, до тех пор, пока не скончался от инфаркта в возрасте шестидесяти шести лет.

— Мне нравится у тебя. Здесь все так…

— Как?

— По-взрослому.

— Наверное, ты удивишься, Карл, но я уже давно взрослая.

«По крайней мере, была до твоего звонка», — подумала Аманда и продолжила:

— Ладно, ступай в душ.

Она сунула ему в руки одежду, белье и все остальное.

Карл покорно зашел в ванную, закрыв за собой дверь. Аманда схватила мобильник, вышла в патио и позвонила на работу.

— Какие новости? — требовательно осведомилась она у секретарши.

— Звонила Синди. Пропавшего священника стали искать в Потомаке. Кто-то видел, как он прогуливался вдоль реки пару ночей назад. Она сказала, что версию о самоубийстве пока не отклоняют.

— Что-нибудь еще?

— Да, приходил какой-то тип из ФБР, сказал, что по важному делу. Я ответила, что вы дома, болеете. Что-то не так?

— Нет, все правильно.

Аманда поблагодарила помощницу. Повесила трубку и чуть не подскочила от неожиданности.

Прямо перед ней, в патио, стоял какой-то мужчина в выглаженном коричневом костюме. Высокий, загорелый, с коротким ежиком светлых волос и белесыми бровями. Примерно тридцати лет. С виду аккуратист и чистюля.

— Мисс Мейз? Извините, если напугал. В вашем офисе мне сообщили, что вы дома. Я агент ФБР Шанахофф.

Он показал свой жетон и вел себя настолько спокойно, даже безразлично, что Аманда удивилась, если бы его пульс был бы чаще сорока семи ударов в минуту.

— Я хотел бы поговорить с вами о Карле Грэнвилле.

Аманда сглотнула, собираясь с силами. Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди, так бешено оно колотилось.

— Понимаю, — тихо произнесла она, — я так и думала.

У агента были пустые глаза. Холодный взгляд, напрочь лишенный чувства юмора. Аманда сразу его возненавидела. Ей стало страшно за Карла.

— Можно мне войти? — спросил агент.

Вопрос застал Аманду врасплох, и она застыла от ужаса. Шанахоффа необходимо впустить. Если отказать, он сразу догадается, что она что-то скрывает, вернее, кого-то. Ну а если он войдет — там же Карл, в ванной! Аманда никогда раньше не задумывалась над смыслом выражения «между молотом и наковальней». Что ж, теперь понятно, что оно означает. Как будто про нее сказано.

— Мисс Мейз? — настойчиво произнес Шанахофф, насторожившись.

— Да-да, конечно. Извините, я… я неважно себя чувствую. Когда я утром увидела в новостях, то просто…

— Полагаю, вы были очень близки с Грэнвиллом, — заметил агент на удивление сочувственно.

— Были.

— И до каких пор?

— До тех пор, пока… пока не стали чужими. Именно тогда я перебралась в Вашингтон.

— В прошлом году?

— Прошлым летом.

— Двадцать четвертого августа, — уточнил Шанахофф.

Она кивнула. «Ну ладно, — подумала она, — очко в его пользу. Когда нужно, ФБР что угодно раскопает». Вздохнув, она сказала:

— Пожалуйста, проходите.

Они зашли в гостиную. Аманда изо всех сил старалась сохранить любезную улыбку, но мысленно твердила только одно: «Карл, пожалуйста, только не шуми!»

— Да тут намного прохладнее! — удивился агент. Он замер на пороге, пытаясь окинуть взглядом сразу всю квартиру, прислушиваясь к шуму. — Дайте мне адрес вашего риелтора. Эти старинные дома такие колоритные. Видели бы вы мою каморку! Чуть больше обувной коробки.

— Присаживайтесь, — предложила Аманда.

Шанахофф не сдвинулся с места, лишь слегка прищурил глаза.

— Кажется, где-то бежит вода.

Аманда подскочила и, словно поражаясь собственной забывчивости, закатила глаза.

— Спасибо, что напомнили. Я собиралась принять ванну. Думала, может, подбодрит немного.

Девушка прошла через гостиную и маленький, узкий коридор в ванную. Остановилась у двери и украдкой бросила взгляд через плечо. Агент за ней не пошел. Она взялась за ручку двери. «Пожалуйста, прошу, не шуми. Ничего не говори, и водой тоже не плещи». Аманда повернула ручку и юркнула внутрь.

Ванная была полна пара. Одежда и прочее барахло Карла кучей свалены рядом с раковиной. Повсюду разбросаны полотенца. Только Карл Грэнвилл мог устроить в ванной такой свинарник! Аманда отдернула прозрачную виниловую шторку и дотронулась до мокрого, в мыльной пене тела. На лице Карла мелькнуло удивление, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово, девушка выключила воду и зажала ему рот ладонью.

— Тут агент ФБР, — шепнула она ему в ухо. Карл замер. — Притаись, и ни звука. Понял?

Он послушно кивнул, в его глазах читался страх.

Она выпустила Карла из объятий. Взгляды молодых людей встретились. И в этот миг Карла и Аманду словно соединила незримая связь, чувство близости, которое не выскажешь словами. А может, оно никуда и не исчезало, хотелось ли ей это признать, или нет. Аманда осторожно прикрыла за собой дверь ванной, глубоко вдохнула, чтобы успокоиться (правда, безуспешно), и вернулась в гостиную.

Агенту Шанахоффу не сиделось на месте. Напротив, он неторопливо двигался в сторону кухни. Чтобы лучше разглядеть там кое-что. Например, две кофейные чашки, а также остатки пиршества из арахисового масла и виноградного желе.

А еще бейсболку и темные очки.

— Когда у меня плохое настроение, я всегда ем арахисовое масло, — торопливо сообщила Аманда, — помогает успокоиться.

— Да, понимаю, — улыбнулся он в ответ. Только губами. Взгляд по-прежнему был непроницаемым и настороженным. — Лично я предпочитаю мясной хлеб с картофельным пюре.

— Хотите кофе, агент Шанахофф? Или, может, чего-нибудь холодненького?

— Зовите меня Брюс. Нет, спасибо, — вежливо отказался тот. — Я долго не задержусь. — Его взгляд упал на бейсболку. — Ого, да вы поклонница «Нью-Джерси нетс»!

Аманда натянуто хохотнула. Не очень удачно. Интересно, заметил ли он в смехе истеричную нотку?

— Не я, племянник. Он-то и подарил мне кепку. Если честно, я бы не смогла назвать ни одного игрока, даже под страхом смерти.

— Думаю, и в Нью-Йорке никто бы не смог, — галантно произнес Шанахофф. — Я сам когда-то там служил. В Вашингтоне работаю всего несколько месяцев. Почти никого здесь не знаю. — Он замолчал и задумчиво почесал тяжелый квадратный подбородок большим пальцем. — Наверное, мы с вами в этом похожи.

— Может быть.

Невероятно. Он с ней заигрывает! Ну что ж, может, это и неплохо. Даже хорошо. Пожалуй, стоит этим воспользоваться. Аманда прошествовала мимо него на кухню, старательно раскачивая бедрами. Начала мыть посуду, пусть вволю поглазеет на ее задницу!

— И что вы хотите знать о Карле? — кокетливо осведомилась она через плечо.

— Все, мисс Мейз.

— Встречаться с ним было сущим наказанием, — сообщила она, с удивлением отметив горечь, прозвучавшую в голосе.

— Он поднимал на вас руку?

— О господи, конечно нет.

— Изменял?

Аманда покачала головой.

— Никогда.

— Воровал у вас?

— Карл Грэнвилл, возможно, самый честный человек из всех, кого я знаю.

— Правда?

— Однажды он нашел в такси две с половиной тысячи долларов в конверте — кто-то забыл. Карл был тогда на мели, совсем без денег, но знаете, что он сделал?

— Накормил бедных сироток?

— Отнес деньги в полицию. И не надо язвить!

— Простите. Но я не совсем вас понимаю. У меня создалось впечатление, что вы не очень-то жалуете Грэнни. Но, судя по вашим словам, это не так.

Почему-то Аманду встревожило, что агент назвал Карла прозвищем. Словно устраивал ей проверку.

— Послушайте, агент Шанахофф…

— Брюс.

— Я любила Карла. Но он из тех людей, которые эмоционально неспособны создавать взрослые, зрелые взаимоотношения. Мне пришлось его бросить. Считайте это актом самосохранения. Или выживания. Это было нелегко, и не буду притворяться, что у меня не осталось к нему никаких чувств. И все-таки я ушла от него, и теперь нужно как-то жить дальше.

— Когда вы в последний раз виделись?

— На похоронах Бетти Слейтер в Нью-Йорке несколько недель назад. Мы оба дружили с ней. А до этого мы с ним долго не встречались. После похорон я подвезла его домой.

Мысли Аманды перескочили на Карла, который как раз в эту минуту находился в ее ванной комнате, облепленный мыльной пеной. Девушка постаралась поскорей избавиться от этого образа. Она не верила в экстрасенсорное восприятие, но с агентами ФБР лучше не рисковать, тем более с этим, стоящим на ее кухне.

— Он держался дружелюбно?

— Вообще-то в машине мы довольно сильно поссорились.

— Можно спросить, из-за чего?

— Не из-за чего. Из-за всего. Думаю, вы знаете, как это случается, Брюс.

— Он вас ударил? Угрожал физическим насилием? Что-нибудь подобное?

Аманда резко повернулась к нему, взметнув копну рыжих волос.

— Уверена, Карл и мухи не обидит. Он не способен на насилие.

— Может быть, по отношению к вам. Но не по отношению к тем людям, которых убил.

Аманда замерла, не в силах двинуться с места. Сказанное как громом поразило ее. Это неправда! Не может быть правдой!

— Мисс Мейз…

— Зовите меня Аманда… Брюс, — хрипло произнесла она, проведя пальцами по обнаженной кремово-белой шее. Черт, она вся взмокла! Видимо, роль роковой красотки не для нее.

— Ну хорошо, — произнес агент, снова улыбнувшись, и улыбка чуть было не коснулась его глаз, но нет, они не изменили выражения. Аманде стало не по себе от этого взгляда. — Спрошу вас напрямую, Аманда. Вы слышали что-нибудь от Карла Грэнвилла с тех пор, как он пустился в бега?

— Ничего.

«Дорогой дневник, сегодня я солгала федеральному агенту», — мелькнуло у Аманды в мыслях.

— Ни письма, ни звонка? — с сомнением уточнил Шанахофф. — Неужели он не попытался с вами связаться?

— Представьте себе, нет.

Он пододвинулся поближе, навис над ней. Внешне манера его поведения не изменилась, но Аманда почувствовала, что он стал суровее и жестче. От него исходила угроза.

— Надеюсь, вы меня не обманываете, — произнес он ровным голосом, в котором, однако, зазвучал металл.

Аманда напряглась. «Спокойно, девочка», — подумала она и ответила таким же спокойным (как она надеялась!) голосом:

— Вы меня не слушаете, агент Шанахофф. Я только что вам сказала, что ничего от него не слышала и вряд ли услышу.

Он шагнул назад, довольный. По крайней мере пока. Безразличная усмешка вновь тронула его губы.

— К сожалению, вынужден вам сообщить, что, скорее всего, услышите. Кондуктор поезда опознал его по фотографии. Мы полагаем, что Грэнвилл сейчас в Вашингтоне. Возможно, мне не следовало бы этого говорить, но, если он попытается с вами связаться, будьте осторожны. Он очень опасен. Что бы вы ни говорили, у нас имеются веские доказательства, что он убил двух человек. С ним шутить не стоит. Понятно?

Она кивнула.

— У вас есть какие-нибудь предположения, куда он мог направиться? Хоть какие-нибудь?

Аманда провела кончиком языка по губам. Агент не отрываясь следил за ней. Господи, как легко мужчины ловятся на подобные штучки!

— Он много рассказывал о том, как в университете играл в баскетбол. Возможно, решил обратиться к кому-то из товарищей по команде. Вы ведь знаете этих бывших спортсменов, дружба навек и все такое.

Она окинула взглядом рослого, почти под два метра агента.

— Держу пари, вы тоже играли в баскетбол.

— Был капитаном команды по гольфу Крейтонского университета, — безразлично сообщил он.

Аманда попыталась сделать какое-нибудь фривольное замечание о гольфе, но ничего стоящего не шло в голову. Она выпалила:

— Ну и забавная игра! Там игроки еще такие миленькие брючки надевают!

«Забавная игра? Миленькие брючки? Спокойно, девочка, ты его упустишь».

— Вы знаете кого-нибудь из его товарищей по команде? — спросил Шанахофф. — Может, кто-то живет здесь, в округе Колумбия?

— М-м-м…

О боже. Что это за шум доносится из ванной? Что он там, черт подери, делает? Она посмотрела на федерального агента. Тот не шелохнулся. «Карл, ты меня в гроб загонишь!» — подумала Аманда.

— М-м-м… Нет. Их разбросало по всей стране. Думаю, вам смогут помочь в Корнеллском университете. Они наверняка знают, где их бывшие спортсмены.

Он кивнул.

— Неплохая мысль. Спасибо.

— Не бесплатно. Мне нужно кое-что взамен.

Агент Шанахофф удивленно поднял брови и пристально на нее посмотрел.

— Что же именно?

Аманда потянулась за кошельком, лежащим на столе, вытащила из него визитную карточку и протянула ее мужчине.

— Все подробности. Конечно, если вы его поймаете.

— Обязательно поймаем, — заверил агент, внимательно рассматривая визитку. — Заместитель начальника отдела городских новостей?

— Да, и пытаюсь добиться известности, — подтвердила Аманда. — Впрочем, как и вы. Подходящая возможность.

— А может, хотите ему отомстить?

— Может быть, — признала девушка. — В конце концов, я всего лишь человек. Так что, по рукам?

— Заманчивое предложение.

Шанахофф засунул карточку в нагрудный карман рубашки, чтобы не потерять. Немного помолчал. Снова задумчиво поскреб подбородок. Наверное, кто-то сказал ему, что так он выглядит более деликатным.

— Может, обсудим это как-нибудь вечерком за ужином?

— За мясным хлебом с картофельным пюре?

— Я ем только это.

Аманда одарила его самой чарующей и ослепительной из улыбок.

— С удовольствием, Брюс.

— Отлично. Спасибо, что уделили мне время, Аманда.

Он посмотрел на входную дверь. Аманда мысленно поблагодарила Бога за то, что агент наконец собрался уходить. И вправду уходит. Принял ее кокетство, ее жалобы, ее злость на Грэнвилла за чистую монету. Купился! Она спасена. Они с Карлом спасены! Вот он уже у двери… берется за дверную ручку…

Вдруг Шанахофф замер, повернулся к ней и сказал:

— Послушайте, я целый день в разъездах. Можно воспользоваться вашим туалетом?

Сердце Аманды остановилось. Совсем.

— Туалетом? — переспросила она. — М-м-м… в ванной такой беспорядок…

Ее голос слегка дрогнул. Удивительно, что она вообще выдавила из себя хоть слово.

— Ничего страшного, я вырос с двумя сестрами. Обещаю не смотреть.

Он уже шел через комнату, шагал с видом полного превосходства, присущего белым мужчинам — хозяевам жизни.

Что делать? Хлопнуться в обморок? Со времен великой актрисы Лили Лэнгтри этот номер уже не проходит. К тому же у Аманды вряд ли получится. Еще секунда, и этот тип, этот агент ФБР, распахнет дверь ванной, увидит там Карла Грэнвилла, и все кончено. Бесповоротно. «Дорогая тетя Шейла! Ближайшие пять-семь лет меня не будет в городе. Я провожу подробное исследование для серии статей, посвященных жизни заключенных в женской тюрьме строгого режима».

— Ну хорошо, — произнесла она наконец, покоряясь неизбежному. — Только…

Брюс Шанахофф резко остановился и, нахмурившись, посмотрел на нее.

— Что только, Аманда?

Будь что будет, подумала она. Все равно через пару секунд он сам увидит. Улыбнувшись, Аманда произнесла:

— Боюсь, вам придется отодвинуть пару-другую чулок.

Он улыбнулся в ответ:

— Я буквально на минутку.

«Это ты так думаешь», — мысленно сказала Аманда. Она решила было закричать, чтобы предупредить Карла. Но что это даст? Сбежать ему не удастся — окно ванной слишком маленькое. Может, ей самой метнуться к входной двери — и прощай, агент Шанахофф? Нет, так поступить нельзя. Оставалось только стоять и покорно ждать своей участи. Ждать, когда этот отмытый до блеска, начищенный ублюдок вернется с желанной добычей. Ждать, пока в оглушающей тишине бесконечно тянутся мгновения. Ждать, ничего не слыша.

Совсем ничего.

Да что там происходит?

До Аманды донесся звук сливаемой воды, скрип петель распахиваемой двери и уверенные шаги. Шаги одной пары ног.

Ага, вот и он, мочевой пузырь пуст, волосы причесаны, руки вымыты. На губах улыбка, а в глазах все то же непроницаемое выражение. И, что важнее всего, агент вышел один.

Где же Карл?

— Я просто обязан узнать имя вашего риелтора, — восхищенно заметил Шанахофф. — Такая квартира мне в самый раз!

Куда делся Карл?

— Т-тогда я надеюсь, что вы будете здесь чаще бывать, — запинаясь, пробормотала ошеломленная и удивленная Аманда, не веря своим глазам.

Где Карл?

— Я тоже на это надеюсь, — ответил агент и ушел. Совсем.

Аманда бросилась к окну. Чуть раздвинув жалюзи, она смотрела, как Шанахофф идет по вымощенной камнем дорожке к улице. Подождала секунды три и рванула в ванную.

Там был безупречный порядок. Ни разбросанных полотенец, ни одежды, грязной или чистой, ни остального барахла — бритвы, зубной щетки, расчески… А главное, Карла там тоже не было.

Куда он подевался?

Глава 12

Едва Аманда, предупредив его, вышла из ванной, Карл начал действовать. Вытерся и затолкал полотенце, грязную одежду и прочую дребедень в корзину для грязного белья. Молча, тщательно и аккуратно он уничтожил все следы своего пребывания в ванной, мысленно перебирая варианты к отступлению.

Карл знал, что у него мало времени. Раз уж Аманда зашла в ванную, агент непременно тоже туда заглянет.

Карл был в этом уверен. На все сто процентов. Грэнвилл находился в бегах уже целые сутки, и его инстинкт самосохранения работал в усиленном режиме, заставляя реагировать на опасность подобно преследуемому зверю. Карл и ощущал себя зверем, на которого идет охота, — сердце колотится, во рту пересохло. Он еще раз взвесил шансы на спасение.

Их почти не было. Через окно не уйти — слишком узкое. Дверь тоже не подходит — скрипят петли. И половицы в холле. Этот ублюдок его услышит, а может, и увидит, едва Карл высунется. Спрятаться в ванне? Нельзя — шторка для душа прозрачная. И почему только Аманда не купила занавеску с рисунком, например, в миленький цветочек? Карл знал почему. Его собственная ошибка. К сожалению, он сам водил Аманду на ужастик Хичкока «Психо» в кинотеатр «Фильм-форум». Значит, ванна исключается… Тогда остается… что? «Думай, черт возьми, куда скрыться?» — пронеслось у Карла в мозгу. Можно вниз. Так-так. Что, если прокопать подземный ход сквозь покрытый кафелем пол при помощи Амандиных щипчиков для ногтей? Потребуется всего лишь каких-то шесть-семь месяцев… Прекрасный план, нечего сказать. Значит, остается…

Вверх.

Когда Карл начал осматривать потолок, то сперва не поверил своим глазам. Но нет, она действительно была там — маленькая деревянная заслонка. Чердачный люк, ведущий в тесное пространство под крышей.

Забравшись на раковину, Карл смог до него дотянуться, толкнул крышку люка, и та подалась с негромким треском. Карл замер, ожидая, что его преследователь, агент ФБР, сейчас ворвется в ванную, размахивая пистолетом. Но нет, пронесло. Грэнвилл осторожно приподнял крышку и сдвинул ее вправо. В нормальной жизни, чтобы забраться туда, потребовалась бы стремянка. У Карла не было лестницы, только руки, ноги и отчаяние. Кряхтя от натуги, изо всех сил напрягая мышцы, он подтягивался, болтая ногами в воздухе, отталкиваясь ими от стены, задевая потолок…

Последним усилием ему удалось наконец пролезть через люк. Какое-то время Карл просто лежал, тяжело дыша. Затем осмотрелся.

Узкое пространство, сантиметров шестьдесят в высоту, не больше. Прямо над головой располагались скаты крыши, огромные острые гвозди, удерживающие кровлю, торчали тут и там, опасно поблескивая в полумраке. Повсюду воздуховоды, запутанные переплетения ржавых труб, хлопья пыли, грязь, паутина. Потолочные балки располагались не более чем в сорока сантиметрах друг от друга, между ними для теплоизоляции проложены рулоны розовой стекловаты. Распластавшись прямо под крышей, Карл аккуратно вернул крышку люка на место и немедленно погрузился в кромешную тьму.

Он повернулся на бок, устраиваясь получше между двух потолочных балок. Волокна стекловаты впились в кожу, вызвав невыносимый зуд. Карл лежал и слышал собственное дыхание. И еще кое-что — их разговор, доносящийся из кухни. Он услышал, как агент называет его опасным типом. Убийцей. Услышал, как Аманда потрясающе спокойным голосом утверждает, что не видела его.

Услышал, как этот тип спросил, может ли он воспользоваться туалетом.

Карл лежал наверху, не двигаясь, невидимый и неслышимый, когда тяжелые шаги приблизились и дверь прямо под ним распахнулась. Затем захлопнулась. Тип тихонько насвистывал какую-то мелодию — одну из пошлых песенок «Спайс герлз». Карл вдруг подумал, каким замечательным окажется конец всех злоключений — во время попытки укрыться в туалете его поймает какой-то придурок, насвистывающий гнусный мотивчик. Грэнвилл лежал, мысленно давая обеты небесам: если только ему удастся спастись, если только каким-то чудом ему удастся начать нормальную, спокойную, приличную жизнь…

Только вряд ли такое получится. Ведь это не репетиция, а сама жизнь. Его реальная жизнь, так что нельзя остановить пленку, перемотать назад и начать все заново, словно этих последних двадцати четырех часов никогда не было.

Господи, каким же потерянным он себя чувствует! Никогда еще ему не было так лихо. Даже когда Аманда сообщила ему, что уходит от него и переезжает в Вашингтон. Даже когда умерла мать. А еще он никогда не испытывал такой радости, как в тот миг, когда увидел сегодня Аманду, входящую в дверь со всеми покупками. Он едва сдержался, чтобы не броситься к ней, крепко обнять и расцеловать. Нельзя, они теперь чужие. Между ними все кончено. Хотя он мог бы поклясться, что несколько минут назад, когда она зашла предупредить его, искра прежнего чувства снова вспыхнула между ними. На секунду ему показалось, что ожила магия былых чувств. А потом — бах! — и вспышка исчезла. Возможно, это был всего лишь страх.

Тот тип начал отливать. Наверняка самое длинное и медленное мочеиспускание за всю историю человечества. Он что, специально терпел до этой минуты? Или мочится раз в неделю? Господи, до чего все зудит от этой стекловаты! Карлу нестерпимо хотелось почесаться, но он не осмеливался. И вдруг, к своему ужасу, Карл понял, что его щекочет вовсе не стекловата.

Мышь.

О нет, боже, нет! Две мыши!

Нет, три!

Он разворошил целое гнездо маленьких засранцев.

Карл терпеть не мог грызунов. Мышей, крыс, хомяков — всех. Даже милых, почти ручных белок в парке. От их вида ему делалось не по себе. С самого детства.

И вот теперь одна из этих тварей взбирается, цепляясь острыми коготками, по его голой ноге.

Карлу хотелось завизжать. Вскочить на ноги и орать во весь голос. Но он не мог. Не мог ни закричать, ни пошевелиться, пока внизу находится агент ФБР. Грэнвиллу оставалось только лежать в кромешной тьме, дрожа, а отвратительные существа карабкались по его шее, подбородку, лицу. Один зверек устроился на губах Карла. Другой пробежал по груди, и Грэнвилл почувствовал прикосновение маленьких лапок чуть ниже плеча. Третий начал покусывать ухо Карла. Тот застыл, его внутренности выворачивались наизнанку, а по телу стекал холодный пот. Карл не двигался и не издавал ни звука. Он зажмурился и молил небеса, чтобы это поскорее закончилось.

Тип внизу спустил воду, помыл руки и вытер их. Несомненно, он посмотрел наверх. Все ли Карл успел убрать? Не осталось ли на полу опилок из-за того, что он отодвигал заслонку? Или чего-нибудь другого, что могло бы выдать его присутствие? Чего-нибудь, что вызвало бы любопытство этого мудака?

Наконец Карл услышал, как дверь распахнулась и шаги стали удаляться. Ему хотелось немедленно сбросить с себя мерзких созданий, но он ждал, усилием воли заставив себя не шевелиться. Необходимо было удостовериться, что агент ФБР ушел и больше не вернется. Он услышал голоса в гостиной, затем звук открываемой и снова закрытой входной двери. Затем последовало молчание. Теперь можно. Наконец-то! Карл остервенело перекатился на другой бок и впился ногтями в зудящее тело, раздирая его до крови. Затем перевернулся на спину и увидел мышь, которая пробежала рядом и юркнула под доску. Карл ударил по деревяшке кулаком, расплющив мерзкую тварь. Какой-то миг ему показалось, что его вырвет, затем волна дурноты отступила.

Аманда была уже внизу, звала его. Карл нащупал во мраке крышку люка, отпихнул ее в сторону и рухнул на пол ванной, едва не сбив Аманду.

Он лежал, голый, на кафельном полу, раскинув руки и ноги, надеясь, что ничего себе не сломал. Ошарашенная Аманда смотрела на него во все глаза. Первый раз в жизни Карл видел, что она лишилась дара речи.

— А ты знаешь, — осведомился Карл, когда к нему вернулось дыхание, — что у тебя там, наверху, мыши?

— Я не знала, что у меня там вообще что-то есть, — сказала она. Она все еще не могла отвести от него взгляд. — Как ты?

Прежде чем Карл успел ответить, она спросила:

— Как ты догадался, что он сюда зайдет?

— Если он настоящий агент, то не мог не зайти.

— У него был настоящий жетон. А еще он самая настоящая сволочь.

— Он не может устроить обыск без ордера. До тех пор, пока у них не будет веских на то оснований. Иначе парень бы перевернул весь дом. Полагаю, он притащился сюда по собственной инициативе.

— Думаешь, он мне поверил?

— Ты звучала убедительно. Я бы точно поверил.

— Значит, нет?

— Боюсь, что так.

— И теперь они будут вести наблюдение за моим домом?

Карл мрачно кивнул.

— Возможно, даже поставят твой телефон на прослушку, — добавил он, затем протянул девушке руку, чтобы она помогла ему встать. — Аманда, прости, что втянул тебя во все это.

Она посмотрела на него, желая сказать, что все в порядке, не стоит волноваться, но сдержалась. Потому что ничего не в порядке. И для беспокойства тоже масса причин. У нее и без того куча проблем, а теперь снова появился он, и она, Аманда, не только укрывает у себя разыскиваемого преступника, но и хочет упасть в его объятия и заняться с ним любовью. Хочет вернуть то, что было между ними когда-то в прошлом, хочет идти с Карлом в будущее, о котором всегда мечтала.

Черт, черт, черт! Он уже один раз разбил ее сердце. Что ж, она готова к тому, что он разрушит ее жизнь. Готова сражаться за него, готова помочь ему доказать свою невиновность. Но вот еще раз влюбиться в него — ну уж нет, дудки. Она пас.

Карл следил за ней, и Аманда была уверена, что он знает, о чем она сейчас думает. Они стояли там, в тесной маленькой ванной, почти прижавшись друг к другу, и нагота Карла вдруг стала заметной, невыносимой для них обоих. Аманда что-то пробормотала сквозь зубы, повернулась и выскользнула в дверь, давая ему возможность одеться.

Оставшись один, Карл медленно натянул свою старую футболку и тренировочные штаны. Затем мимоходом посмотрелся в треугольное зеркало над раковиной. Человек, который смотрел на него оттуда, выглядел гораздо старше, чем Карл помнил. Печальнее. Чуть более отчаявшимся.

Карлу не понравилось то, что он увидел в зеркале. Скорее, напугало. И потому он медленно поднял правую руку, сжал ее в кулак, а затем резким прямым ударом врезал по стеклу, разбивая неприятный образ на сотни осколков.

Он содрал кожу с костяшек пальцев, тоненький ручеек крови потек между указательным и средним пальцем. Карл подставил руку под струю холодной воды, чтобы смыть кровь.

Он стоял и смотрелся в зеркало, в котором его отражение до неузнаваемости искажалось трещинками и осколками, пока рана не перестала кровоточить. Затем открыл дверь и пошел к Аманде. Им нужно было попытаться спасти свою жизнь.

Глава 13

Преследователь взял такси от роскошного отеля «Манхэттен» в центре города до аэропорта Лa Гуардиа. Шофер носил тюрбан, а еще от него жутко воняло. Пахло карри вперемешку с куркумой — тошнотворная комбинация, способная любого сбить с ног. Поток автомобилей двигался чрезвычайно медленно, и водители пребывали в скверном расположении духа. Многие из них непрерывно сигналили. Преследователь не сомневался: если бы машины выпускали оборудованными пулеметами, владельцы транспортных средств, не раздумывая, пустили бы оружие в ход, чтобы уничтожить своих собратьев-водителей. Столь раздражительными обычных горожан делали летний зной, не приносящая удовлетворения работа и несчастливая семейная жизнь.

У Преследователя не было семьи, а работа предоставляла массу разнообразных возможностей и требовала творческого подхода, и потому он мог сохранять спокойствие и сосредоточенность.

В самолете, вылетающем в два часа дня из нью-йоркского Ла Гуардиа в вашингтонский Национальный аэропорт, свободных мест было много, примерно четверть от всего количества. Рядом с Преследователем усадили мужчину, судорожно сжимавшего в руках толстую пластиковую папку с надписью «Агентство по защите окружающей среды». Сосед явно чувствовал себя не в своей тарелке, наверное, боялся летать. Он не попытался заговорить с Преследователем, впрочем, тому тоже не хотелось ни с кем общаться.

В аэропорту на долгосрочной стоянке Преследователя ждал автомобиль — восьмиместный «шевроле-сабурбан» темно-синего цвета с вермонтскими номерами. Машина числилась за детским садом в городке Путни, штат Вермонт. Водительскую и переднюю пассажирскую двери украшал логотип компании, под которым располагалась забавная картинка с изображением счастливых, улыбающихся детских мордашек, воздушных шариков и леденцов на палочке. Бензобак автомобиля, рассчитанный на сто девяносто литров, был полон до краев. Ключи от «шевроле» лежали в кармане Преследователя. В бардачке машины находились мощный бинокль и девятимиллиметровый «ЗИГ-зауэр» — полуавтоматический пистолет немецкого производства. Под водительским сиденьем прятался шестизарядный револьвер «Магнум-357». Патронов тоже не пожалели, их было даже слишком много — Преследователю редко приходилось перезаряжать оружие.

Под сложенным передним сиденьем стояли две небольшие сумки-холодильники. В каждой из них лежало по шесть двадцатисантиметровых динамитных шашек, каждая диаметром почти в два с половиной сантиметра. В багажнике машины, под подставкой для запасного колеса, скотчем приклеили шесть взрывателей, для надежности плотно обмотанных толстой алюминиевой фольгой.

Преследователь был доволен. Все изложенные в письме инструкции выполнили очень тщательно. Даже подбор музыки не оставлял желать лучшего. В CD-плеер вставили диск инструментальной серф-музыки[20] шестидесятых годов гитариста Дика Дэйла.[21] Преследователь сел за руль, направил огромную, тяжелую машину к выходу, заплатил за стоянку сорок два доллара пятьдесят центов и выехал из аэропорта на широкую, окаймленную деревьями дорогу к мемориалу Джорджа Вашингтона. Он вел машину аккуратно, не превышая скорости и восхищаясь роскошной зеленью насаждений и лужаек вдоль реки Потомак. Преследователь никогда не переставал удивляться тому, что в красивом и умиротворяющем Вашингтоне живет так много страшных и опасных людей.

Преследователь переехал через мост, названный в честь автора слов гимна США Фрэнсиса Скотта Ки, и свернул на Висконсин-авеню. Клингл-стрит была примерно в двадцати минутах езды. Добравшись до места назначения, Преследователь припарковался на тенистом пятачке за четыре дома от нужного ему объекта и заглушил мотор.

«Наблюдайте и сообщайте мне, — произнес тогда в телефон голос с британским акцентом. Указания были предельно ясными: — Мне необходима информация».

Преследователь повесил трубку и улыбнулся. Они жили в разных мирах. Один обретался в мире, где информация была дорогостоящим товаром, эквивалентом денег, власти и силы. А для другого единственную ценность представляли сведения, которые могли бы привести к жертве. Или помочь выжить.

Преследователь слушал музыку Дика Дэйла уже полчаса, когда увидел, что незаметный серый автомобиль «форд-таурус» остановился возле объекта. Из машины вылез высокий, светловолосый, похожий на чиновника человек и быстрыми шагами направился по вымощенной камнем дорожке к кирпичному каретному флигелю сзади дома.

Мужчина находился внутри сорок пять минут. Когда он вышел, Преследователь увидел, как визитер обернулся и посмотрел на жилище женщины. Лицо посетителя выражало замешательство и неуверенность. Его явно что-то тревожило. Словно он что-то забыл внутри. Затем он отвел взгляд от дома, подошел к своему «таурусу» и уехал. Преследователь ждал. Как он и предполагал, через несколько минут серый автомобиль вернулся. Только теперь водитель припарковал его в другом месте, на противоположной стороне улицы. Блондин выключил зажигание, но не стал вылезать из машины. Он просто сидел и ждал, наблюдая за домом, из которого недавно вышел.

Преследователь бросил взгляд на часы на приборной панели «сабурбана», затем взял сотовый телефон и набрал номер. Пора было приступать к выполнению точных инструкций. Англичанин ответил после третьего звонка и выслушал Преследователя, не проронив ни слова, пока тот не сообщил всю имеющуюся информацию.

— Кое-что произошло. У меня для вас новое задание.

— А как быть с этим заданием? — спросил Преследователь.

— Небольшое изменение планов, — произнес голос с английским акцентом сквозь помехи в трубке, — или, я бы сказал, приоритетов.

— Что это значит?

— Это значит, чем больше шумихи в новостях, тем мне выгоднее.

— И каким же способом?

— Каким пожелаете, — ответил англичанин. — Если я заранее буду знать детали, пропадет все удовольствие. Деньги даются нелегко, так что чуть-чуть радости мне не помешает.

— Чуть-чуть радости никому не помешает, — ответил Преследователь, предвкушая удовольствие от предстоящей работы. — Вот только перепадает она не многим.

Линдсей Огмон закончил разговор с самым опасным из своих сотрудников и повесил трубку. Он не думал о богатом воображении Преследователя или его особенных талантах. Или о последствиях этого воображения и талантов.

Он думал только о деньгах.

Лорд Линдсей Эдвард Огмон сколотил свой первый миллион долларов, когда ему исполнилось всего двадцать два года.

Его отец, сэр Джеймс Линдсей Огмон, был типичным оксфордским доном — важным, напыщенным, вполне добропорядочным и всеми уважаемым. Он почитал королеву, поддерживал лейбористов и был уверен, что нет выше призвания, чем учить поэзии юных молодых людей, жаждущих знаний и красоты. Примерно каждые семь лет известное лондонское издательство публиковало тоненький сборник стихов Джеймса, неизменно получавший хвалебные отзывы, а каждые четыре-пять лет оно же издавало толстый том его критических статей, большинство из которых ясно давали понять, что другие современные рифмоплеты ничего не смыслят в поэзии.

Юный Линдсей тоже поступил в Оксфорд, как обязывало его положение, но продержался там только до начала второго курса, а затем его исключили за то, что он обрюхатил шестнадцатилетнюю дочь своего декана. Линдсей нисколько не жалел о том, что покинул величайший английский университет. Ему было наплевать на отца, большей частью из-за одержимости того дисциплиной, фальшивого либерализма и британской чопорности. По мнению юного Линдсея, эти качества в основном служили для установления нужных связей и позволяли отцу любить далекий от него народ, одновременно обращаясь с собственным сыном, который был рядом, как с куском дерьма. Он также презирал бегство отца от реальности в мир академической науки и не имел ни малейшего желания следовать по его стопам. Больше всего на свете Линдсей мечтал стать газетчиком. Человеком из простонародья. Он обожал грубость низших классов Англии — запахи, язык, волнующую и влекущую жизнь. Там его место, считал он.

Через несколько дней по прибытии в Лондон он нашел себе работу на Флит-стрит. Линдсей обладал безошибочным репортерским чутьем, ничего и никого не боялся, и потому уже через полгода его попросили перебраться в небольшой приморский городок Фалмут на юге страны, чтобы возглавить местную курортную газету. Это издание пользовалось популярностью в сезон отпусков и хорошо продавалось, но только три, максимум четыре месяца в году. Линдсей начал с того, что полностью сменил манеру подачи новостей. Вместо того чтобы печатать подробные отчеты о местных парусных гонках и длинные, на целую страницу, прогнозы погоды, газета стала политической. Те, кто знал юного Огмона, нисколько не удивились, когда он выбрал мишенью для нападок лейбористскую партию и саму королеву. Он атаковал их жестоко и безжалостно и вскоре снискал себе славу мастера хлестких, сенсационных заголовков. После очередной победы лейбористов на выборах его газетенка объявила: «У всей страны лейборея!» После пикантной истории, в которой был замешан член парламента Уильям Конклин, ехидничала: «Шаловливый член члена!» Но самым скандальным и в то же время поднявшим дневной объем продаж до небывалых высот стал заголовок «Королева ест крыс». Именно этот заголовок стал визитной карточкой Огмона и всех его газет, как нельзя лучше иллюстрируя его образ действия. На самом деле, конечно же, королева не ела никаких крыс. Статья была об одном лондонском ресторане, где, как оказалось, подавали крысиное мясо, выдавая его за куриное. Когда репортеры попросили владельца заведения в Сохо прокомментировать ситуацию, он ответил, что, по его мнению, блюда из грызунов необычайно вкусны. Дословно он сказал: «Даже если бы сама королева заглянула сюда перекусить, я бы подал ей крысятину». Тот факт, что королеве и в голову не пришло бы посетить эту забегаловку, Огмона нисколько не смутил. Заголовок слегка походил на правду, и Линдсея это вполне удовлетворило. Впрочем, его читателей тоже. Через год оборот издания увеличился вчетверо, а от желающих разместить там рекламу отбоя не было.

Через год работы в курортном городке Огмон организовал консорциум, чтобы купить местную газету. Оказалось, его призвание в том, чтобы быть собственником. Единоличным. Один за другим партнеры Огмона исчезли — или вышли из игры, испуганные и смущенные его безжалостной тактикой ведения дел, или были вынуждены уйти под экономическим давлением Линдсея. К концу пятидесятых Огмон уже владел семью газетами в Англии и добрался до Австралии, где у него их было четыре. Каждое из изданий изначально представляло собой небольшую бульварную газетенку, таблоид, но со временем становилось все правее и правее по своей сути, и все во имя того, чтобы дать рабочему классу то, что он хочет. В начале шестидесятых лорд Огмон распространил свое влияние на телевидение, журналы и книги. К концу шестидесятых он понял, что Англии больше никогда не быть властительницей мира, и направил свою ненасытную страсть и талант к сочинительству скандальных историй на покорение Америки. В семидесятые Огмон принял двойное гражданство, став гражданином США (чтобы обойти закон, ограничивающий иностранцев в правах на собственность), и начал скупать американские телевизионные станции, а также газеты и журналы, в общем, все, до чего мог дотянуться. Для каждого из своих приобретений он использовал одну и ту же формулу успеха. Весьма простую — использовать любые средства для достижения цели, нанимать на работу беспринципных голодных юнцов, мечтающих любой ценой сделать карьеру, делать ставку на рабочий класс как на основную аудиторию и, главное, никогда не писать правду, если ложь будет продаваться лучше. Рейгановская Америка и тэтчеровская Англия стали прекрасным фоном для развития этой схемы.

К пятидесяти годам лорд Линдсей был женат трижды. Вторая жена родила ему сына, Уолкера. Отношения между отцом и сыном не сложились. Когда Уолкеру было всего шестнадцать, он погиб при нелепейших обстоятельствах. Он проводил каникулы на Ближнем Востоке, путешествовал пешком по Иордании, исследуя живописные развалины Петры. Когда юноша уже покидал древний, вырубленный в скалах город по узкому ущелью, неожиданно началось наводнение. Большинство туристов успели вскарабкаться повыше, а Уолкер и еще трое утонули. Тело подростка самолетом доставили в Нью-Йорк, где жили его родители, но Линдсей Огмон не присутствовал на похоронах. В тот день он покупал киностудию, и для похорон сына не нашлось места в его расписании.

Огмону пожаловали пожизненный титул лорда в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году, после того как он спас от банкротства крупнейшую британскую авиакомпанию и помог ей удержаться в бизнесе. Его формула успеха не изменилась и в этом десятилетии. Правда, прибыль значительно увеличилась и становилась все больше и больше, особенно с тех пор, как он занялся спутниковым телевидением, беспроводными коммуникациями и производством фильмов-блокбастеров. В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом Огмон стал натурализованным гражданином США, и в том же году журнал «Форбс» поставил его на седьмое место среди самых богатых людей планеты, оценив его состояние примерно в семь миллиардов долларов.

В тысяча девятьсот девяностом году лорд Огмон внезапно понял, что не только Британия никогда не сумеет вновь стать самой сильной державой в мире. Ни одно государство больше не сможет добиться господства над остальными странами. Современные способы связи навсегда лишили правительства главного средства власти — контроля над информацией. Дорога к власти лежит не через оружие или законы, а только через новейшие технологии.

Оказалось, что все так просто. Однажды ночью лорд Огмон лег спать с новым видением будущего. На другое утро он проснулся, одержимый желанием стать самым могущественным человеком в мире.

Глава 14

— Ну же, Карл, думай! — настаивала Аманда.

— Еще немного, и у меня произойдет размягчение мозга! — возразил Карл.

Аманда кивнула, уступая:

— Ладно, давай устроим перерыв.

Она подошла к холодильнику и достала оттуда бутылку «Будвайзера-лайт».

— Я купила тебе пива, — сказала она.

— Это не пиво, Аманда, а скорее ослиная моча.

— Ну, извини, — отозвалась девушка сердито. — В следующий раз, когда будешь у меня прятаться от полиции, я постараюсь обеспечить достойный выбор отборных напитков специального разлива.

Они ели приготовленную Амандой говядину с капустой и пытались восстановить как можно больше подробностей. Карл старался вспомнить все, что касалось заказанной ему книги, информации, которой его снабжали, материалов, которые он читал. Даты. Любые узнаваемые места. Все подробности разговоров с Мэгги и Гарри Вагнером. Любую мелочь, которая помогла бы узнать, кто такой этот таинственный Гедеон. Сейчас Карл, с зачесанными назад волосами, был чисто выбрит и одет в майку любимой команды и спортивные штаны. Как же хорошо быть снова чистым! А еще лучше сидеть рядом с Амандой, наблюдая за тем, как она собирается запустить зубки в проблему, которую им предстоит решить. Он словно снова стал прежним Грэнни. Вот только это ощущение было обманчивым. Того Карла уже не вернуть. Он навсегда остался в прошлом.

Между перекусами Аманда делала записи, сортируя все имеющиеся сведения и пытаясь упорядочить информацию, учитывая при этом время, место и действующих лиц. Правда, достоверных данных было не слишком много.

Настоящих имен главных героев событий, которые произошли много лет назад, Карл не знал. Он сам придумал имя для мальчика — Дэнни, а его мать окрестил Райетт. И точных географических названий тоже не знал. Он прочитал описание всех этих городков на юге страны и так хорошо впитал их колорит, что, казалось, когда-то там жил. Однако Карл не знал ни одного подлинного географического названия — кто-то тщательно убрал их из всех предоставленных ему писем и дневников. Это могло случиться где угодно — в Луизиане, Теннесси, Арканзасе, Алабаме. Кто теперь скажет? Многие детали стерлись в памяти Карла — ему пришлось изучать слишком много материала за короткий промежуток времени, — но Аманда была просто потрясающим репортером. Она заставила Карла трижды повторить рассказ, задавая вопросы, помогая ему заглянуть в самые отдаленные уголки памяти. Каждый раз всплывали все новые и новые детали. Каждый раз возникало ощущение, что они хоть на шажок, но продвигаются дальше. Вот только куда?

— Ну хорошо, — сказала Аманда, — расскажи мне о Райетт.

— Бедная, необразованная. Почти профессиональная шлюха. Любительница поддать. Несколько раз выходила замуж…

— А конкретно?

— Не знаю. Три, может, четыре… три. Да, три. Нет, все-таки четыре.

— За кого?

Грэнвилл перечислил всех мужей Райетт. И обрисовал несколько маленьких, задрипанных городков на юге страны, где она жила. Он вспомнил, что Дэнни родился в 1945 году. Вскоре после его появления на свет они начали переезжать с места на место. Карлу показалось, что они кочевали из штата в штат, а не колесили по одному. Младший брат — Карл так и не удосужился придумать ему имя — родился в пятьдесят четвертом году. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом году Дэнни совершил убийство, задушив полуторагодовалого малыша. В каком бы захудалом городишке это ни случилось, воняло там действительно невыносимо. Какое-то предприятие — фабрика? химзавод? бойня? — отравляло воздух. Наверное, фабрика. Определенно фабрика. А еще там была повитуха. С родимым пятном на лице.

— Что за фабрика?

— Не знаю.

— Думай.

— В бумагах ничего не говорилось об этом. Мне пришлось самому придумать. По-моему, я написал «фабрика по производству аккумуляторов». Да, точно. Я кое-что разузнал, и мне показалось, что это подойдет. Такие фабрики обычно сбрасывали токсичные отходы в реки. Кобальт, кадмий…

— Да, золотые деньки для американской промышленности, тогда можно было сливать любую дрянь безнаказанно. Неудивительно, что у Райетт родился умственно отсталый ребенок.

— Думаешь, эта история связана с экологией? Я имею в виду, с точки зрения Гедеона?

— Не знаю, вполне возможно, — согласилась Аманда. — Но у нас слишком мало информации. Ты должен вспомнить еще что-нибудь.

— Да я сейчас даже свое имя не помню, — ответил Грэнвилл.

— Ну давай, Карл, должно быть еще что-нибудь!

— Понятия не имею.

— Может, школа, — подсказала Аманда, — или церковь. Что-нибудь запоминающееся. Магазин…

— Элвис, — произнес Грэнвилл.

— Что?

— Элвис! — повторил Карл. Его глаза воодушевленно загорелись. — В этом городе выступал Элвис Пресли! На небольшой сцене, может, в школьном зале или вроде того. Для полутора тысяч человек.

— Когда? — спросила девушка.

— В день убийства. В тысяча девятьсот пятьдесят пятом.

— Отлично, — радостно воскликнула Аманда. — Просто замечательно!

На миг лицо Карла озарила победная улыбка, но тотчас исчезла. Он покачал головой и понуро ссутулился.

— Не слишком много, да?

— Не много, — подтвердила Аманда, — но хоть что-то.

Спустя два с половиной часа информации больше не стало. Карл изо всех сил боролся со сном, а Аманда никак не могла придумать очередной вопрос. Они все подробно обсудили еще три раза, но никаких новых деталей не появилось. Карл и Аманда вернулись к тому, с чего начинали, — кем бы ни был Дэнни в реальности, во взрослой жизни он достиг высокого положения. И кто-то, а именно Гедеон, пытается лишить его власти при помощи книги, которую заказали Карлу. Дэнни каким-то образом узнал о коварном замысле. В итоге двух женщин убили, а Грэнвиллу пришлось удариться в бега. И вот теперь он сидит с Амандой в ее уютном жилище, они доедают остывшую капусту с мясом и пытаются понять, что происходит.

— У нас теперь есть кое-какие детали, — сказала Аманда. — Значит, нужно определиться, как их использовать, чтобы узнать, кто такой Дэнни на самом деле.

— И Гедеон.

— И почему он пытается уничтожить Дэнни.

— Дэнни явно есть что терять, — пробормотал Карл.

— И не только деньги, — добавила Аманда. — Иначе это был бы заурядный шантаж. Дэнни наверняка стал очень могущественным человеком. С положением в обществе. Известным…

— Как насчет нового типа, который только что возглавил ту правохристианскую группировку?

— «Объединенные в союзе с Христом»?

— На его место было немало претендентов, так ведь?

— Этот тип не убивает маленьких мальчиков, — возразила Аманда. — А всего лишь развращает.

Карл наклонил голову и вопросительно посмотрел на нее.

— Что, правда?

Она кивнула.

— Да в городе все об этом знают. Если бы кто-то на самом деле решил с ним разделаться, это было бы легче легкого. И не стоило бы затевать канитель с книгой. Еще предложения?

Карл допил пиво и откинулся на спинку стула, задумчиво глядя в потолок.

— Губернатор Алабамы вроде толковый малый. Он еще окончил Принстонский университет.

— Эл Брэди.

— Он прогрессивно мыслит. Вкладывает деньги в школы и в систему профессионального обучения. «Нью-Йорк таймс» постоянно пишет о нем как о национальном…

— С ним тоже не стоит возиться, — сказала Аманда, небрежным взмахом руки отметая и эту кандидатуру. — Дважды лечился в психушке от депрессии. Первая жена ушла из-за того, что он мочится в постель. А когда Брэди учился на юридическом факультете, то делил комнату с парнем, который приторговывал наркотиками.

Карл посмотрел на Аманду долгим, испытующим взглядом.

— Хорошая у тебя компания!

— Кто бы говорил! Кроме того, людям хочется знать, что они покупают. А пресса следит, чтобы приобретение не оказалось котом в мешке. Кто еще?

Карл назвал имя всеми любимого ведущего программы новостей на самом популярном канале.

— По возрасту подходит. И он вырос в Арканзасе. Но…

— Правильно, — закончила Аманда его мысль — И что? Ну, выгонят его с работы. Он тогда напишет откровенные мемуары, которые наверняка попадут в список бестселлеров. Выступит в телевизионной передаче «Шестьдесят минут» и разрыдается в прямом эфире. А потом, скорее всего, найдет работу на другом канале. Его уход не изменит ход истории. Никто даже на другой телеканал не переключится.

— И где мы теперь? — спросил Карл. Аманда не ответила, и он продолжил: — Нигде. В тупике.

Силы Карла были на исходе. Умственное и физическое напряжение последних дней в конце концов дало о себе знать. Карл даже не добрался до свободной кровати, а просто прилег на диване в гостиной и моментально заснул. Пока он спал, Аманда сидела на кухне, курила, пила диетическую кока-колу и безуспешно пыталась что-нибудь придумать. Через час во рту у нее стоял противный вкус от бесчисленных сигарет, кола казалась водянистой, а мысли пребывали в еще большем беспорядке, чем раньше. Девушка потушила окурок, вернулась в гостиную и встала рядом с диваном, наблюдая за спящим Карлом. Даже во сне ему не хватало покоя. Грэнвилл вертелся с боку на бок, тяжело дышал, а когда Аманда была на кухне, то слышала, как он стонет и бормочет что-то. Несомненно, пережитый ужас проник в его сновидения. Аманда погладила Карла по волосам, и он заворочался. Черты лица на миг стали мягче, он ухмыльнулся, и девушка увидела прежнего Грэнни. Затем Карл открыл глаза. Какое-то время он в недоумении смотрел на нее, словно не понимая, что здесь делает. Постепенно взгляд Карла прояснился, и он сел. Сделал глубокий вдох и потер кулаками глаза. Пришло время вновь приниматься за работу.

Аманда сказала, что после короткого сна мозг человека способен на чудеса. Появляются новые мысли, возникают забытые образы. И потому они еще дважды прошлись по всей истории. В первый раз Аманда заставила Грэнвилла рассказать все, что он помнил о Гарри Вагнере. Когда он пришел, что именно сказал, что готовил. Во второй раз они сосредоточились на Мэгги Петерсон. В памяти Карла всплывали все новые подробности. Он почти дословно вспомнил разговор в квартире редактора. Карл рассказал о «Квадрангле», дочернем предприятии «Апекса», которое должно было издать книгу «Гедеон».

— Кто подписал чек? — осведомилась Аманда. — Тот, который тебе дала Аманда?

— Понятия не имею.

— Это был чек компании?

— Конечно.

— Какой компании?

— Полагаю, «Апекса».

— Бартоломью это отрицает, да?

— Точно.

— Может, это был «Квадрангл»? — настаивала Аманда.

— Может быть, — неуверенно ответил Карл и пожал плечами.

— В твоем банке наверняка знают, чей это чек.

— К сожалению, если я попытаюсь это выяснить, меня арестуют, — напомнил ей Карл.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Еще что?

— Ничего, — покачал головой Карл. — Правда, это все. Мэгги сказала, почему предложила написать книгу «Гедеон» именно мне. Ей понравилось, что я умею держать язык за зубами, и она знала, что я быстро пишу…

— Это так важно?

— Очень. Мне дали всего три недели. Она хотела, чтобы через шесть книгу уже напечатали.

— Так спешно?

— Она сама сказала.

— Это обычная практика?

— Конечно нет. Трехмесячный срок до выхода книги в свет уже считается сверхбыстрым.

— Когда ты начал работу? — спросила Аманда.

— Ты знаешь когда. На другой день после похорон Бетти.

Аманда взяла календарь.

— Восемнадцатого июня, — сказала она. — Дата похорон.

— Тогда все и началось. Ночью.

— А через три недели от того числа наступит… Вернее, уже наступило. Начало июля.

— Именно, — согласился Карл. — И что это нам дает?

— Не знаю. Но если Мэгги собиралась опубликовать книгу через три недели после того, как ты ее закончишь, значит, «Гедеон» вышел бы в конце месяца. Почему?

— Кто его знает. Может, к чьему-то дню рождения.

— Или выход книги приурочили к чему-то, что должно произойти в июле, — заметила Аманда. — Какому-то событию. Может, что-то должно открыться, не знаю. Что у нас будет в июле?

— Четвертое, День независимости, — ответил Карл. — Знаменательная дата.

— Весьма патриотично, но слишком расплывчато. Вряд ли. Что еще?

— Бейсбольный матч всех звезд. Правда, вряд ли он имеет отношение ко всей этой заварухе.

Аманда не удостоила реплику Карла ответом. Несколько секунд они просто сидели молча. Вдруг рот Аманды слегка приоткрылся от изумления, и она повернулась к Карлу. Их глаза встретились, и он кивнул.

— Кажется, мы думаем об одном и том же, — сказал Грэнвилл. — Только вот как это связано с Гедеоном?

— Внутрипартийные выборы кандидата на пост президента, — ошеломленно выдохнула Аманда.

— Будут проходить в Новом Орлеане. Через три недели.

— Чертовски важное событие.

— Не думаю, — Карл покачал головой. — Адамсон стал самым популярным президентом со времен Рейгана. Даже тебе он нравится, а ты политиканов не любишь.

— Да, мне он нравится, — согласилась Аманда. — Адамсон способен вспомнить свое имя, не заглядывая в памятку. Может говорить связными предложениями без помощи спичрайтеров. А главное, сумел продержаться на президентском посту почти четыре года, и за это время ни одна девица не подала на него в суд, утверждая, что он принудил ее к половой близости. В общем, у него значительное преимущество перед предшественниками. А то, что ему удается удерживать страну от распада, — дополнительный бонус.

— А еще он женат на Святой Лиззи.

— Терпеть не могу это прозвище! Такое унизительное! Только потому, что она умная и самостоятельная, ее поливают грязью.

— Я бы не сказал, что ее поливают грязью. Пресса в ней души не чает.

— Она заслуживает такого отношения. Столько сил тратит на благотворительность! Строит в городах больницы и оздоровительные центры. А сколько сделала для образования! И для защиты прав беременных женщин тоже.

— Да я и не спорю. Я голосовал за Адамсона и прекрасно отношусь к его супруге. Почему мы вообще о них говорим?

Аманда пожала плечами.

— Просто рассматриваем ситуацию под различными углами. К чему еще мог бы быть приурочен выход книги?

— Знаешь, — медленно произнес Карл, — раз уж мы так тщательно все изучаем… В одном отношении Адамсон подходит. Ему действительно есть что терять. Его наверняка переизберут на второй срок, кто бы ни оказался его противником.

— Особенно если им будет Уолтер Чалмерс. Старший сенатор из великого штата Вайоминг отстает от Адамсона голосов на двадцать на каждом избирательном участке.

— Потому что Чалмерс — помешанный на оружии ультраправый расист, который до сих пор живет в девятнадцатом веке и наводит ужас на всех, кто хоть раз его слышал. Он сумасшедший.

Фраза повисла в воздухе, затем Карл медленно продолжил:

— Вопрос в том: насколько?

— Ты имеешь в виду, настолько ли он безумен, чтобы убить маленького ребенка?

Карл с силой выдохнул воздух.

— Точно, именно это я и спрашиваю, — сказал он.

— Даже если и так, вряд ли Адамсон затеял бы все это. Думаю, его победа на выборах будет самой впечатляющей со времен…

— Со времен Никсона и Макговерна?[22] — закончил Грэнвилл. — Когда Никсон опережал соперника почти на всех избирательных участках, даже после «Уотергейта»?

— Согласна, Чалмерс действительно мерзкий тип, но представить его в роли Дэнни?

А президента Адамсона в качестве Гедеона? Слишком маловероятно.

— Может, Адамсон и не подозревает об этом. Может, это кто-нибудь из его помощников. А возможно, все наоборот. Чалмерс и есть Гедеон.

— А президент тогда Дэнни? — Аманда посмотрела на Карла как на полоумного.

— Эй, мы просто рассматриваем ситуацию с разных сторон, помнишь? И кое-что подходит. Адамсон с Юга, да и возраст…

— Ты помнишь избирательную кампанию? — спросила Аманда, недоверчиво усмехнувшись. — Еще ни одного президента за всю историю Соединенных Штатов не изучали так досконально. Сколько его биографий было издано? В прошлом Тома Адамсона нет ни малейшего эпизода, который бы не рассмотрели под микроскопом. Если бы у него когда-либо существовал брат — единоутробный, единокровный, сводный, рожденный в браке или вне его, любого цвета кожи, обезьяноподобный, инопланетянин, — неужели ты думаешь, пресса ничего бы про него не разнюхала?

— Как насчет Бикфорда?

— А он здесь при чем?

— Он вице-президент. Рукой подать до президентства. Может, он хочет стать самым главным.

— Прежде всего, если бы Джерри Бикфорд захотел бы стать президентом, он бы выдвинул свою кандидатуру. Нет, он не король, только создает королей. Кроме того, Бикфорд самый честный политик со времен… возможно, со времен самого Джорджа Вашингтона.

Карл выпятил нижнюю губу, обдумывая слова Аманды.

— Наверное, ты права.

— Поговаривают, что он сейчас не совсем здоров. Микроинсульт или что-то вроде того. На несколько дней он исчез из поля зрения, и никто не знает, что произошло. Но я головой ручаюсь, что Джерри Бикфорд не имеет никакого отношения ко всей этой истории. Это невозможно, Карл. Глупо даже предполагать такое.

— Согласен, — медленно произнес Карл. — Глупо.

Не говоря больше ни слова, он неожиданно шагнул вперед и осторожно поцеловал Аманду в макушку. А затем твердыми, уверенными шагами направился к двери.

— Подожди-ка, — сказала девушка. — Куда это ты собрался?

— Хочу сделать то, что должен был в самом начале, — уйти. Пока все не стало еще хуже. Пока не случилось чего-нибудь ужасного.

Аманда почти улыбнулась.

— Что может быть еще хуже?

Без тени улыбки Карл тихо произнес:

— Они могут начать тебя преследовать. Больше всего я боюсь именно этого.

Аманда подошла к Грэнвиллу и ласково провела рукой по его щеке. Их тела были так близко друг от друга, что почти соприкасались.

— Я с тобой, — понизив голос, сказала она уверенно. — И не хочу, чтобы ты уходил.

Карл поднял руку, чтобы коснуться ее ладони. Их пальцы переплелись.

— Аманда…

Осторожно, но настойчиво девушка высвободилась.

— Обойдемся без сантиментов, — предупредила она, — это не касается наших отношений.

Пальцы их рук уже не были сплетены, хотя Аманда не отодвинулась от Карла.

— У меня чисто профессиональный интерес, — пояснила она.

Грэнвилл, нахмурившись, посмотрел на нее, не веря своим ушам.

— Профессиональный?

— Конечно. Неужели ты думаешь, что я упущу такую историю?

Прежде чем он успел ответить, она добавила:

— Я журналистка, значит, предполагается, что я умею искать нужных людей.

Она шагнула назад и кивнула Карлу.

— Так что хватит рассусоливать, пора найти Гарри Вагнера.

Глава 15

Когда Гарри Вагнер тыкал в кнопки мобильного телефона, чтобы сделать звонок, который, вне сомнения, должен был изменить всю его жизнь, он боялся.

На звонок ответил голос с сильным английским акцентом, Гарри назвал свое имя, и последовало молчание. Именно тогда Вагнер понял, что на его стороне элемент неожиданности. А неожиданность помогает контролировать ситуацию. Что, в свою очередь, означает победу. Даже над таким человеком, как Линдсей Огмон. Вот только, ожидая, пока Огмон заговорит, Гарри не чувствовал себя победителем. Кровь застыла у него в жилах, холодок пробежал по телу, и Гарри подумал: «Повесь трубку. Повесь трубку и забудь обо всех хорошо продуманных планах! Беги! Как можно быстрее и дальше отсюда». Но затем человек на другом конце провода вновь обрел самообладание. В его голосе не было удивления, когда он тихо произнес:

— Как вы узнали мой номер телефона?

— Вы забыли, на кого я работаю? — спросил Гарри.

— Нет, — вздохнул Огмон, — я не забыл.

— Тогда не задавайте глупых вопросов, — сказал Гарри. Он радовался — его голос не выдал ни беспокойства, ни страха. — Вы получили мои сообщения?

Огмон чуть помедлил, затем ответил:

— Да, конечно.

Он говорил с ноткой покорности в голосе, словно понимая, что неприятного разговора не избежать. Словно все, о чем бы Гарри ни попросил или ни сделал, было предопределено заранее. Речь англичанина звучала устало и слегка нетерпеливо.

— Я все знаю, — сообщил Гарри.

— Вам известно многое, — признал голос на другом конце провода, — но не все.

— Достаточно, чтобы осложнить тебе жизнь, приятель, — заметил Вагнер, — и серьезно!

— Я уже осведомлен о ваших угрозах, они приняты во внимание, — сказал Огмон. — Нет необходимости их повторять. Специалисты не вам чета пытались меня запугать, и, поверьте, вы зря тратите свои силы и мое время.

— Отлично. Оставим угрозы. Давайте перейдем к делу. Запишите этот номер, — сказал Гарри и громко отчеканил девятизначную цифру.

— Это номер вашего банковского счета?

— Угадали, — ответил Гарри. — Я впечатлен.

— Каймановы острова?

— Отлично.

— И какую сумму, по вашему мнению, я должен туда перевести? — осведомился Огмон.

— Для вас это мелочь, а для меня — пенсионный фонд. Пять миллионов долларов.

— Можно спросить, как вы пришли к такой цифре?

— Я не жадный, — сказал Гарри, — и рассчитал, что сумма достаточно велика для меня, но слишком мала для того, чтобы вы стали меня преследовать.

— Жаль, что вы решили перейти на другую сторону, — произнес Линдсей. — Вы могли бы быть весьма полезны.

— Я не переходил на другую сторону, — возразил Гарри. — Есть только одна сторона. И всегда была. Моя. Деньги нужны к завтрашнему дню.

— Вы их получите минут через тридцать. Через час точно. Если дадите свой номер телефона, я позвоню, как только все будет сделано.

— Я сам позвоню, — ответил Гарри. — Через час.

Не сказав больше ни слова, он повесил трубку.

Гарри думал, что страх исчезнет, как только разговор закончится. Но он ошибся. Страх поселился внутри его, сжимая внутренности мертвой хваткой. Гарри никак не удавалось избавиться от страха, и это было странным. Он не привык бояться. Вообще-то, насколько Гарри помнил, он боялся всего лишь три раза в жизни.

Впервые Гарри узнал, что такое страх, когда ему было девять лет. Он тогда жил в городе Буффало, штат Нью-Йорк, и его лучший друг, Тимми Макгирк, со своей семьей переезжал на Гавайи. Отца Тимми, кадрового офицера, перевели туда служить. Все в школе страшно завидовали Тимми. Все, кроме Гарри. Гарри был в отчаянии. Он расплакался, когда друг сообщил ему о том, что скоро уедет. Тимми утешал его как мог, приглашал погостить, обещая, что они вместе будут заниматься серфингом. «Послушай, может, ты даже научишься танцевать хула!» — сказал он, ткнув Гарри кулаком в грудь, и рассмеялся.

Маленький Гарри Вагнер так и не смог попасть на Гавайи. И Тимоти Макгирк тоже. Самолет, в котором летел Тим со своей младшей сестрой и родителями, потерпел крушение и упал в Тихий океан примерно за полчаса до приземления в Гонолулу. В хвосте самолета произошло короткое замыкание, и в считанные секунды воздушное судно превратилось в огненный ад. В газетах писали, что к моменту, когда пылающая громадина рухнула в воду, никого из пассажиров не осталось в живых. Все задохнулись и сгорели.

После этого Гарри начал бояться летать. Боялся упасть. Жил в постоянном страхе. Когда он смотрел вниз с верхнего этажа здания, то обливался холодным потом и у него дрожали колени. Если его семья проезжала через мост, он крепко зажмуривал глаза, скорчившись на полу машины. Иногда на уроках он не слышал голоса учителя, потому что его воображение рисовало картину — огромный реактивный самолет, который падает все быстрее и быстрее, а затем…

А затем ничего.

Со временем Гарри научился преодолевать страх, но не полностью. И тогда он заставил себя записаться в летную школу. Вагнер тогда учился в университете штата Нью-Йорк в городе Бингемтон. Он нашел подработку в круглосуточной закусочной, чтобы платить за летные уроки, — бросал замороженный картофель в котлы с кипящим жиром. Хотя в воздухе Гарри действовал технически безукоризненно, каждый раз, когда он садился за рычаги управления двухмоторной «сессны», его охватывал ужас. Его инструктор, мужчина лет тридцати пяти по имени Ригни, был потрясающе красив. Всегда загорелый, даже среди зимы, с ослепительной белизны зубами, он улыбался дерзко и одновременно чарующе. Гарри благоговел перед летчиком, который во время полетов щедро потчевал юношу рассказами о своей зимней работе. Каждый год в декабре Ригни паковал вещи, отправлялся на Карибы, где занимался чартерными перевозками, доставляя кого угодно и что угодно с острова на остров. Он говорил, что эти четыре месяца полны полетов, солнца и секса, а что может быть лучше этих радостей жизни? Гарри слушал истории инструктора, вцепившись потными ладонями в рычаги управления, отчаянно желая, чтобы Ригни заметил его и сказал, что у него получается. Гарри мечтал понравиться Ригни, но еще больше ему хотелось вернуться вниз, в безопасность, выбраться, к чертовой матери, из проклятых облаков и почувствовать твердую почву под ватными от страха ногами. Ригни уловил боязнь ученика и всегда сопровождал его, даже когда тот налетал положенное число часов. Но Гарри настаивал, а у инструктора не было других причин запрещать Вагнеру одиночные полеты, кроме собственного чутья.

Гарри считал, что Ригни уловил не только его страх. Он полагал, что в глубине души, под маской дерзкой улыбки и циничного взгляда, инструктор знает про него все. Гарри думал, что Ригни обладает способностью проникать взглядом в его душу и видеть его насквозь. Понимать, что на самом деле нужно Гарри. Знать, кто он такой.

Гарри начал следить за инструктором в свободные от работы дни. Осторожно, наблюдая за Ригни только издали. Будучи уверенным, что инструктор ничего не заподозрит, Гарри наловчился ходить за ним почти незаметно. Он следовал за Ригни квартал за кварталом, ныряя в подъезды и прячась за прохожими, когда тот оборачивался. Вагнер сумел узнать даже адрес инструктора и иногда приходил к его дому по ночам. Он сидел, затаившись, в кустах и глядел в освещенные окна. Иногда Гарри влезал на огромный клен, росший перед домом, и прятался в ветвях, подсматривая. В квартире всегда были женщины, молодые и красивые, которые с готовностью смеялись над каждой репликой Ригни и стонали от удовольствия, когда тот их целовал. Иногда инструктор подходил к окну, и тогда очередная подружка просила его вернуться в постель. Но Ригни стоял, пристально всматриваясь во двор, и Гарри замирал от страха, что инструктор вот-вот его заметит. Однажды Ригни простоял так целых пятнадцать минут, его обнаженное тело четко вырисовывалось в свете ночной лампы. Юноша съежился за ветками дерева, взмокнув от страха и мечтая исчезнуть, слиться с камуфляжем листвы. Потом Ригни, рассмеявшись, отошел от окна и прыгнул обратно в постель к обиженно надувшей губы партнерше.

За день до первого самостоятельного полета Гарри инструктор решил в последний раз подняться вместе с ним в небо. Гарри неделю не спал и почти столько же не ел. Уже больше месяца перед каждым занятием Вагнер шел в мужской туалет в маленьком аэропорту, и там его тело сотрясали позывы рвоты, такие сильные, что казалось, еще немного, и из горла в проржавевшую раковину хлынет кровь.

Когда они поднялись вместе в последний раз, Ригни вел себя непривычно тихо. Ни скабрезной болтовни о красотках в бикини, ни веселых историй про полеты после трех мартини и про отсосы прямо в пилотском кресле. Он сказал ученику, что хочет сымитировать завтрашний одиночный полет, хочет, чтобы Гарри почувствовал себя так, словно в кабине никого больше нет. Совсем немного, и самолет набрал высоту, внутри был слышен только ровный, успокаивающий гул двигателей. Как обычно, мысли Гарри вернулись в прошлое, картина горящего лайнера вновь предстала перед его мысленным взором. Пробираясь между пушистых облаков, глядя вниз на дома, дороги и мосты, такие неправдоподобно крошечные, Гарри стискивал рычаги управления и мечтал о том, чтобы пытка закончилась и он снова ступил на твердую почву.

Только в этот раз все оказалось не так просто.

На высоте три тысячи метров, когда до конца двухчасового полета оставалось не более получаса, Ригни протянул руку и стал уменьшать обороты правого двигателя.

— Что вы делаете? — выдавил Гарри сквозь стиснутые зубы.

— Хочу, чтобы ты показал, как нужно действовать при аварийной ситуации, когда один из двигателей вышел из строя.

— Мы уже это делали, — возразил Гарри.

— Точно. А сейчас повторим.

Самолет неожиданно нырнул вниз, потеряв метров тридцать высоты, и Гарри почувствовал, как сердце чуть было не выпрыгнуло у него из груди. По лицу Гарри текли струйки пота, он в недоумении повернулся к инструктору, хватая ртом воздух. Но Ригни только взглянул на него и тихо произнес:

— Посмотрим, что ты будешь делать в случае опасности.

Гарри с трудом сдержал приступ паники. Он ощутил, как желчь поднимается к горлу, но подавил приступ рвоты и попытался сосредоточиться. Это всего лишь проверка, сказал он сам себе. Ригни только чуть убавил мощность, а не отключил двигатель полностью.

«Выровняй самолет, поднимись на нужную высоту, покажи, что знаешь, как поступить, и он снова включит двигатель».

Вагнер посмотрел вправо. Ригни сидел не шевелясь.

— Вы зашли слишком далеко, — сказал Гарри.

— Возможно, — ответил инструктор. — В этой жизни дерьма не избежать.

Вагнер услышал, как чихает карбюратор. «Господи, мотор не работает!»

— Включите двигатель! — закричал Гарри. — Немедленно включите чертов двигатель!

— Я бы и рад, сынок, — сообщил Ригни, его тихий, ровный голос взбесил Гарри еще больше. — Но если бы ты слушал хоть что-нибудь из той дребедени, что я пытался запихнуть в твою башку, то вспомнил бы, что тепло в карбюратор поступает через коллектор. А что произойдет, если остановить двигатель?

— Не будет искры, — выдохнул Гарри. — Ах ты сукин сын! Ты заморозил карбюратор! Дебильный ублюдок!

— Можешь ругаться, сколько влезет, — заметил инструктор. — Вот только попасть домой нам это не поможет.

— Ах ты кусок дерьма! — заорал Вагнер. — Мы ведь погибнем!

— Нет, если ты сделаешь все как надо.

«Думай, — сказал себе Гарри. — Этот ненормальный готов разбиться вместе с тобой, так что думай, думай, думай!» Но у него не получалось. Он был не в силах даже шелохнуться. Гарри только видел, как он падает, падает с огромной высоты на землю, как пылающий огненный шар несется навстречу гибели…

— Мы теряем скорость, — пролепетал Гарри. — Если она будет меньше шестидесяти пяти узлов, нам крышка. Откажет второй двигатель.

Ригни ничего не ответил.

— Помогите, — взмолился Гарри. — Пожалуйста, помогите!

Ригни спокойно сложил руки на груди.

— Меня здесь нет, — сказал он.

Гарри парализовало от ужаса. За те несколько мгновений, пока он медлил, самолет почти потерял управление и завертелся.

И тогда Гарри обделался.

Раздался громкий звук, вонь наполнила маленькую кабину, и Гарри заметил, что Ригни презрительно усмехнулся. Гарри не знал, куда деваться от стыда и унижения. Но странным образом, унижение помогло преодолеть страх, Гарри смог сосредоточиться и начал действовать.

«Хорошо, — словно говорил внутренний голос. — Полет на одном двигателе. Для начала нужно опустить нос самолета, чтобы набрать скорость. Нельзя, чтобы она была меньше шестидесяти пяти узлов».

Скорость уже упала до восьмидесяти узлов. Семидесяти пяти…

Гарри схватил рычаги управления и опустил нос воздушного судна. Они, должно быть, снизились на тысячу метров, может, и на все тысячу восемьсот. Теперь скорость была всего семьдесят два узла.

«Проверь давление масла, чтобы можно было изменить шаг винта».

Давление держалось в норме. Гарри изменил угол единственного работающего винта так, чтобы ведущий край был направлен вперед и вбок, против ветра. Падение скорости сразу замедлилось, уже семьдесят узлов… Наконец скорость стала увеличиваться — семьдесят пять, восемьдесят…

Самолет вышел из штопора. Кажется, обошлось.

Обошлось, они не погибнут!

Гарри откинул голову назад и рассмеялся. Он посмотрел на Ригни, выражение лица которого совсем не изменилось. Инструктор по-прежнему спокойно сидел, сложив руки на груди. Его даже не бросило в пот. Ригни просто с любопытством рассматривал своего ученика.

Гарри вдруг почувствовал, что на его брюках спереди большое мокрое пятно. Он не только обделался, но и обмочился. Руки были влажными от пота, а внутренности выворачивало наизнанку. Но самолет летел ровно и уже повернул назад, направляясь к аэропорту. Черт возьми, у него получилось!

Когда Гарри уверенно посадил самолет на взлетно-посадочную полосу, Ригни повернулся к нему. Он по-прежнему молчал, просто смотрел Вагнеру в глаза.

Гарри снова подумал, что летчик видит его насквозь, видит его настоящую сущность, и ему захотелось заплакать. Ему потребовалось какое-то время, чтобы найти силы ответить инструктору взглядом. Когда он смог посмотреть Ригни в глаза, то сказал:

— Пожалуйста, не смотрите на меня так.

— Ты справился лучше, чем я ожидал, — произнес Ригни. — Действовал как мужчина. Сдашь экзамен.

— Спасибо, — выдавил Гарри.

— Не благодари, — ответил Ригни. — Просто никогда сюда не возвращайся. Не хочу тебя больше видеть. Не бери больше уроков, не шляйся вокруг аэропорта и не ходи за мной по улицам.

— Я…

Гарри не успел ничего сказать, потому что Ригни наотмашь ударил его по лицу. Щека Вагнера заалела, между двух верхних зубов просочилась тоненькая струйка крови.

— Я видел, как ты шпионишь за мной. Я чувствую твое присутствие. И знаю, что ты следишь за моим домом.

— Пожалуйста, — снова начал Гарри, — я могу все объяснить…

Не успел он договорить, как Ригни снова его ударил, на сей раз сильнее. Голова Гарри дернулась назад, и все вокруг на миг погрузилось в темноту.

— Лети завтра один, — сказал Ригни. — Покажи, чему я тебя научил. Сделай так, чтобы я тобой гордился. Но помни, если я еще раз замечу тебя в кустах возле своего дома, если увижу, что ты за мной шпионишь, я тебя убью.

Гарри ничего не ответил. Он расстегнул привязные ремни, чуть пошатываясь вылез из самолета и пошел прочь, так и не бросив прощальный взгляд назад, на Ригни. На другой день он совершил первый самостоятельный полет. Все прошло гладко, без сучка и задоринки.

Гарри Вагнер понял, что никогда больше не будет бояться полетов.

В следующий раз Гарри испытал страх два года спустя. Во время своего первого сексуального опыта.

Той женщине исполнилось двадцать семь лет, она была на несколько лет старше Гарри. Разведенка, с четырехлетним сыном. Ее звали Хелен, у нее были потрясающие ноги — длинные и мускулистые, и маленькая, почти незаметная грудь. Густые каштановые волосы пахли сладким шампунем, а кожа была бледной и чуть шершавой. Они встретились на вечеринке. Гарри не часто ходил на вечеринки — уже тогда он ощущал себя одиночкой, не таким, как большинство студентов, — но решил пойти именно на эту. Вагнер не знал почему, может, чувствовал себя совсем одиноко, а может, искал кого-то вроде Хелен. И нашел. Женщина сказала, что пришла с приятелем, но он слегка перебрал с дружками и куда-то подевался. Гарри подумал, что она лжет, просто хочет избавиться от него под надуманным предлогом. Он ответил, что вовсе не собирается отбивать ее у ухажера. Ведь они могут просто поболтать. Хелен улыбнулась и кивнула, радуясь, что наконец-то встретила воспитанного парня. Они тихо беседовали в уголке и пили, понемногу хмелея. Вскоре Гарри понял, что женщина жадным взглядом рассматривает его накачанные руки, стройную, подтянутую фигуру с широкими плечами и узкими бедрами. Он почувствовал ноющую тяжесть внизу живота и испугался. Вагнер решил, что Хелен хочет его. Гарри тоже хотел ее, он даже удивился, как сильно ее хочет, но не знал, получится ли у него что-нибудь. До этого дня у него никогда не было женщины. Гарри почувствовал, что дрожит, горло перехватило от волнения. Он напился первый раз в жизни и наконец осмелился спросить, можно ли ему пойти к ней. Он мысленно представил, как это произойдет. Она кивнет, возьмет его за руку и поведет в свою квартиру. Но Вагнер ошибся. Когда он предложил Хелен проводить ее, женщина с любопытством посмотрела на него и отказалась. Гарри страшно смутился и начал сконфуженно извиняться. Хелен рассмеялась и сказала, что не обиделась, а, наоборот, польщена, но все равно ему к ней нельзя. У нее маленький ребенок, и она не водит мужчин домой. Кроме того, они ведь только познакомились. Хелен сказала, что они могли бы когда-нибудь пообедать вместе, чтобы лучше узнать друг друга, но Гарри понимал, что она говорит это просто из жалости. На самом деле женщина не хочет продолжать знакомство, а предпочла бы, чтобы он ушел.

И Гарри ушел.

Через час Хелен тоже покинула вечеринку. Женщина жила неподалеку и быстро добралась до дома, правда слегка неустойчивой походкой — слишком много выпила. Когда она подошла к передней двери и попробовала ее открыть, то не попала в скважину с первой попытки, захихикала, затем взяла ключ двумя руками и наконец смогла воткнуть его в замок. Через пять минут из квартиры вышла приходящая няня, зажав в кулаке полученные деньги. Хелен не успела пробыть одна и пару минут, как раздался звонок. Она открыла дверь, и Гарри мог бы поклясться, что меньше всего женщина ожидала увидеть его.

Удар кулака был так стремителен, что Хелен не успела увернуться. Она отлетела назад, не проронив ни звука. Гарри повалил ее, схватил за волосы и слегка стукнул головой о деревянный пол. Не слишком сильно, но достаточно. Он не хотел, чтобы Хелен потеряла сознание. Он хотел, чтобы она получила удовольствие.

Гарри сорвал с нее юбку и разодрал блузку. Сгреб ее трусики в кулак и стащил их одним рывком. Хелен хотела было что-то сказать, но, увидев его взгляд, замолчала. Просто закрыла рот и кивнула. Он залез на нее, прижался губами к ее губам и начал целовать грубо и долго, просовывая язык в ее рот, кусая шею и плечи. В нужный момент Гарри не пришлось просить — женщина взяла его член в руку и сама направила внутрь.

У Гарри получилось. И, честно говоря, совсем неплохо. Это было понятно по страстным стонам Хелен во время акта, по судороге, пробежавшей по раскинутым ногам, по тому, как она замерла после, не удосужившись даже прикрыть голую грудь.

Он лежал рядом с ней на полу еще несколько часов. Когда уже почти рассвело и пора было уходить, Гарри заметил, как Хелен смотрит на дверь спальни, опасаясь, что в любую минуту может зайти ее сын. Вагнер наклонился к женщине и шепнул что-то ей на ухо. Она не ответила, и тогда он схватил ее за волосы и резко дернул. Потом снова потянулся к ней и повторил то, что прошептал раньше. В глазах Хелен он увидел замешательство и страх. Тогда Гарри рванул сильнее.

— Я кое-что тебе сказал, — произнес он. — Ничего не хочешь ответить?

Женщина кивнула. Коротко, но выразительно. Она поняла. И Гарри успокоился. Ему стало хорошо.

— Ну, говори же, — потребовал он.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала Хелен.

После той ночи Гарри кое-что про себя узнал. Это было окончательным и бесповоротным, но принесло странное удовлетворение. Гарри больше не боялся.

За годы, прошедшие с той ночи, Гарри достиг небывалых высот в своей профессии. Ему доводилось переносить сильнейшую боль, физическую и душевную, он регулярно рисковал жизнью. Гарри страдал от одиночества, его бросали и унижали. Но в душе не было ни капли страха. До сегодняшнего дня, когда Гарри, стоя в гостиной своего маленького, уютного, похожего на ранчо загородного дома, понял, что никогда еще не испытывал такого сильного, всепоглощающего ужаса.

Больше всего на свете Гарри боялся утратить контроль над ситуацией. В тот неприятный день, когда навсегда уходила его жена, она кричала:

— Господи, Гарри, ты хочешь контролировать все, что я делаю, что думаю и даже когда я дышу!

Вагнер ударил ее, зная, что последует дальше. Ему не хотелось слышать это, но все-таки она выплюнула ему в лицо:

— Ты гребаная скотина! Ты даже себя не можешь контролировать! Не можешь контролировать свою долбаную…

Он ударил ее снова. Уже сильнее, сбив Элисон с ног. Удивительно, но Вагнер испытал удовольствие, хотя обычно ему не нравилось бить женщин. А потом она ушла навсегда, и Гарри уже не мог поднимать на нее руку.

Только через несколько дней он понял, что Элисон оказалась права: он действительно утратил контроль над собственной жизнью. Они воспользовались слабостью Гарри и теперь эксплуатировали его, манипулировали им, шантажировали его. Раньше он и представить не мог, что его будут шантажировать. Это слово само по себе вызывало презрение и отвращение. Но от правды не уйдешь — Вагнер стал жертвой шантажа. Гарри много думал о существующем положении дел, рассматривал со всех сторон, пытаясь найти решение. Ведь принятие решений было его коньком. Профессиональной сферой деятельности. Только вот раньше он никогда не попадал в такие переделки. Ему не доводилось сталкиваться с подобной силой.

Что ж, прежде всего нужно взглянуть угрозе в лицо. Ни к чему лгать самому себе, делая вид, что все в порядке. Если он хочет выжить, потребуются логика и факты. У них есть возможность уничтожить все, что Гарри так тщательно создавал, и они не преминут ею воспользоваться. Как это ни печально, эти люди не только держат его за яйца, но и дали понять, что могут в любой момент их открутить.

И потому у него только два пути.

Можно продолжать действовать как раньше — послушно выполнять все пожелания в любое время. Он мог бы делать грязную работу и быть замечательным посыльным. Гарри попытался мысленно проанализировать этот вариант, не поддаваясь эмоциям. Выводы оказались не слишком обнадеживающими.

Вагнер понимал, что с тех пор, как было принято решение использовать Гедеона, ставки взлетели. Игра поднялась на новый, чрезвычайно опасный уровень. И когда она закончится, победителю нужно будет устранить других игроков. Нельзя, чтобы кто-то начал болтать лишнее. Или думать. Гарри знал, что он, возможно, продержится дольше остальных, до тех пор пока полезен. Но в конце концов когда-нибудь в его услугах перестанут нуждаться, и тогда… Он не рассчитывал, что его лояльность высоко оценят. Редакторша, Мэгги Петерсон, была куда как лояльна, и что? Преданность вознаградили, проломив Мэгги череп. Неведение тоже не поможет спасти шкуру. Те две негритянки, которых он убил на Юге, ничего не знали, не имели никакого отношения к происходящему, но все-таки погибли — для того, чтобы их смерть стала кое-кому предупреждением. Девушка, которую нашли мертвой в квартире над Карлом, тоже была невинной жертвой. Пешкой, которая даже не узнала, что попала в игру. Как бы то ни было, Гарри не удастся сделать вид, что он ничего не знает. Он понимает, что происходит. Ну хорошо, все подробности ему и неизвестны, но уж два и два он сложить может. И понимает, на каком уровне власти разыгрывается партия. На этом уровне человеческая жизнь ничего не стоит. Даже его собственная жизнь.

Он не знал, сколько людей погибло. Предполагал, что немало. Каким-то образом Карлу Грэнвиллу удалось спасти свою шкуру. Пока. Гарри понимал, что шансов у писателя почти нет. Парень, считай, уже мертв. Чудо, что он вообще столько продержался.

Да, плохи дела. Карл ему нравится. Но Гарри и так помог парню, чем сумел. А сейчас у него нет времени переживать за других. Вагнер сделал ход. Показал, что они имеют дело с игроком. С тем, кто знает правила. И умеет их обходить.

Гарри собирался исчезнуть в течение двадцати четырех часов.

Это был второй путь, и было ясно, что только он ведет к спасению. Если оставить все как есть, рано или поздно его убьют. Это произойдет в будущем. А пока, в настоящем, перспективы тоже далеко не блестящие — подневольная служба, беспрекословное повиновение. Нет уж, спасибо! С него хватит!

Конечно, у него имеется одно важное преимущество. Гарри так долго оставался в тени, что его склонны недооценивать. Когда он находился рядом, на него обращали внимание не больше, чем на сторожевого пса. А он слушал и запоминал. Вагнер догадался, что они замышляют, проник в ход их мыслей. Шатобриан как-то сказал: «Человек не получает превосходство только потому, что видит мерзость мира». Гарри улыбнулся, он мог бы сказать лучше. Гарри не добился превосходства только из-за того, что видел мерзость мира. Он получит преимущество потому, что увидел мерзость раньше других. И поэтому готов ко всему.

Именно этим он и занимался последние несколько недель. Готовился.

Гарри удивил и слегка удручил тот факт, что уничтожить следы его существования оказалось так легко.

Обстановку он продал оптом компании, которая сдавала напрокат мебель для офисов, вечеринок и пустых квартир. Гарри сделал значительную уступку в цене, зато взял наличными. За все, что было в доме, ему удалось выручить почти десять тысяч. Вагнер договорился об отмене коммунальных услуг со следующего дня, оплатив счета за телефон, газ, электричество, уборку мусора, доставку газет заранее. С самим домом оказалось сложнее. Дом не был собственностью Вагнера, он нашел его через фирму, которая специализировалась на поиске жилья для государственных служащих. Гарри решил пожертвовать арендной платой, внесенной за три месяца вперед, и не забирать ее. Так безопаснее. Лучше смириться с убытком. Правда, это мелочь. По крайней мере, сейчас. Относительная.

Неподалеку, примерно в двухстах метрах от реки, у Гарри была собственная квартира-кондоминиум на две спальни. Он приобрел ее достаточно давно и уже полностью рассчитался по закладным. Благодаря этому он смог выставить квартиру на продажу, назначив сравнительно небольшую цену, и ее купили почти сразу. Гарри получил сто пятнадцать тысяч долларов, тоже наличными. Какое-то время он подумывал о том, чтобы перевести на другой счет свои пенсионные накопления. Однако после нескольких дней мучительных раздумий все-таки решил, что нельзя рисковать — враги могут догадаться, что он собирается рвать когти. Гарри страшно жалел, что приходится оставлять эти деньги, но ничего не попишешь — нельзя быть чересчур жадным. Жадность сгубила не одного человека, пытающегося начать другую жизнь. После того как Гарри продал все свои акции, ценные бумаги и облигации, в общей сумме у него набралось сто сорок семь тысяч долларов, и он перевел все деньги в надежный банк на Каймановых островах. Гарри закрыл все счета на свое имя в местных банках. Так как проверялись только свидетельства о рождении, а не о смерти, Гарри сходил на ближайшее кладбище, нашел могилу младенца с подходящей датой рождения и позаимствовал его имя. В итоге Гарри получил новый паспорт и номер социального страхования. А еще он обзавелся новехонькими кредитками «Американ экспресс», «Виза» и «Мастер-кард», все на разные имена. На каждое из этих имен у него был заведен текущий счет в банке на Каймановых островах, и благодаря специальной программе, установленной на его компьютере, он легко мог проверить любой из них. И последний пункт его плана — прекращение выплаты алиментов бывшей жене. Раз уж он исчезает навсегда, пусть это будет прощальным «подарком» для Элисон.

У Вагнера в компьютере был установлен номер факса с международным кодом 800, а в мобильном телефоне имелось специальное устройство, не позволяющее определить местонахождение владельца. Можно давать номер телефона и факса кому угодно — найти его по этой информации все равно не смогут. Средства связи будут всегда с ним, в любой точке земного шара.

Гарри обо всем позаботился. Остался один последний звонок. А когда Гарри закончит все дела, у него будет достаточно средств, чтобы безбедно существовать несколько лет. Сколько именно — зависит от того, позволит ли он себе жить на широкую ногу или нет. Четырех лет вполне достаточно, чтобы понять, как все обернется. Он почувствует, когда можно будет объявиться, не опасаясь за свою жизнь. В любом случае, за такое долгое время он наверняка решит, чем зарабатывать на жизнь. Конечно, если понадобится.

Гарри взял сотовый и набрал номер, который помнил наизусть. Он перезвонил ровно через шестьдесят минут после первого звонка.

— Вы очень точны, — заметил голос на другом конце телефонной линии.

— Не надо мне льстить. Деньги перевели?

— Все в порядке, — ответил голос. — Можете проверить.

— Не премину, — сказал Гарри.

Последовало молчание, затем голос произнес:

— Ну, тогда я желаю вам удачи.

— Мне не нужна удача, — возразил Гарри. — Мне нужны всего лишь двадцать четыре часа.

Вагнер дал отбой, затем взял ноутбук, связался со своим банком и проверил состояние нужного банковского счета. Деньги уже поступили. Пять миллионов долларов. Получилось! Завтра утром он исчезнет. Сядет в свою маленькую «сессну» в восемь утра. Ему предстоит пересечь всю страну — четыре дня восхитительного одиночного полета с посадками в небольших аэропортах, — чтобы добраться до Лa-Джоллы в Калифорнии. Там он продаст самолет за полцены торговцу с сомнительной репутацией, которого нашел в Интернете. Конечно, «сессна» стоит куда дороже, зато ему заплатят наличными и не будут слишком придирчиво разглядывать фальшивые документы. Затем Гарри переночует в Сан-Диего, а там еще четыре часа лета — и он в Гонолулу.

Там, после стольких лет, он займется серфингом. «Эй, — подумал Гарри. — Может, я наконец и научусь танцевать хула!»

Поймав себя на этой мысли, Гарри решил, что устроит себе прощальный праздник. А почему бы и нет? Он все продумал. Обо всем позаботился. Еще немного, и ищи ветра в поле!

И вдруг Гарри что-то понял. Еще пятнадцать минут назад он даже не мог представить себе, что такое возможно.

Гарри Вагнер больше не боялся.

Глава 16

Они никуда не делись.

Спички, которые Гарри Вагнер оставил на письменном столе в тот день, миллион лет назад. Карл машинально сунул их в карман, когда стоял, растерянный и ошеломленный, глядя на свою разгромленную квартиру. Сейчас он достал их из кармана своей измятой, грязной спортивной куртки вместе с подаренной Гарри сигарой, которая чудесным образом не сломалась внутри целлофановой обертки. Грэнвилл выложил обе находки на обеденный стол, чтобы рассмотреть получше.

Книжечка спичек была черной и блестящей. Ей явно не пользовались. На лицевой стороне выделялись выпуклые золотые буквы: П. П. Чуть ниже располагалась вытисненная золотом надпись: «Порт погрузки». Больше ничего. Сзади вообще ничего не было написано.

— Тебе это что-нибудь говорит? — спросил Карл Аманду, когда они стояли, внимательно изучая оба предмета.

— Ничего, кроме того, что эта штука имеет отношение к морскому транспорту. А тебе?

— Может, это место, где он покупал сигары? — предположил Карл. — Магазин. Дистрибьютор. Может, даже оптовый склад.

— Хорошее предположение. Принимается. И где оно находится, в Нью-Йорке?

— Не исключено. Никогда о таком не слышал, но я не большой знаток сигар.

Аманда какое-то время размышляла, а потом с сомнением в голосе протянула:

— Ну-у-у…

Карл с любопытством взглянул на девушку, эту ее привычку он хорошо знал.

— Что?

— Да так. Я просто думаю: а разве они не указали бы свой номер телефона или адрес? Если это коммерческое предприятие?

— Думаю, ты права, — согласился Карл и снова засунул спички в карман.

Теперь они занялись сигарой. Длинной. Тонкой. Доминиканской. И абсолютно для них бесполезной.

— Должно же быть хоть что-нибудь, — настаивала Аманда, — что помогло бы вывести нас на Вагнера!

— Я помню, что Гарри отличался внушительными размерами и потрясающе готовил омлет.

— Может, он говорил с акцентом? Какая-нибудь особенность речи могла бы указать на его происхождение.

— Нет.

— Карл, сосредоточься! — скомандовала Аманда, становясь строже. — Сфокусируйся на том, что этот человек делал, о чем говорил…

Карл медленно покачал головой. И вдруг, щелкнув пальцами, воскликнул:

— Во что он был одет, подойдет?

Аманда вопросительно склонила голову набок и потребовала:

— Объясни!

— Имя его портного. Я как-то увидел его вышитым на внутреннем кармане пиджака Гарри. Итальянское. Его зовут…

Карл зажмурил глаза, пытаясь представить дорогой льняной пиджак, висящий на двери в ванную. Черт, как же его звали? Его имя…

— Марко! — воскликнул Грэнвилл с победой в голосе. — Марко Буонамико.

Лицо Аманды расплылось в улыбке.

— Отлично! Карл, ты молодчина!

— Ты знаешь это имя?

— Нет, но я знаю человека, кому оно знакомо, — редактора раздела моды нашей газеты.

Аманда потянулась за телефоном, но Карл ее остановил.

— Погоди! — предостерег он, и Аманда замерла. Карл схватил ее руку и убрал с телефонной трубки. — Наверняка телефон прослушивается.

— Ты уверен?

— Да.

Аманда помедлила и чуть прищурила глаза, обдумывая слова Карла. Потом отрицательно покачала головой.

— У них не хватило бы времени получить разрешение. Кроме того, не думаю, что судья…

— Ты имеешь в виду фэбээровцев?

— Конечно. А ты?

— Нет, — тихо, но уверенно ответил Карл. — Я говорю сейчас не о них.

Аманда встревоженно посмотрела на него и сглотнула, прежде чем произнести:

— Теперь понимаю, ты имеешь в виду их.

— Да, кем бы они ни были.

Девушка взяла со стола сигареты, прикурила одну из них и глубоко затянулась.

— Можно позвонить с моего сотового телефона… Нет, его еще легче прослушать, — сказала она, а затем бросила взгляд на часы. — Можно попробовать компьютер. Наверняка она еще в офисе.

— Возможно, электронную почту тоже просматривают.

— Не бойся. Я напишу так, что даже если кто-нибудь и прочитает, то ничего не заподозрит. Про тебя я вообще писать не буду. Сделаю вид, что просто работаю над статьей дома.

Карл кивнул.

— Отлично. Давай.

Девушка села за письменный стол, включила компьютер и вошла в систему. Карл начал расхаживать по комнате. Было тихо, только пальцы Аманды с бешеной скоростью стучали по клавиатуре. В колледже Аманда окончила курсы машинописи, и Карл не знал никого, кто бы мог печатать быстрее ее. За окном стемнело. Казалось, что маленький домик, в котором прохладно от включенного кондиционера, отрезан от всего мира, находится вне времени и за пределами реальности. Грэнвилл вспомнил, как в свое время вел ночные программы на университетском радио. Тогда, в звуконепроницаемой кабине, за диджейским пультом, создавалось ощущение, что времени не существует. Нет ни вчера, ни сегодня. Только здесь и сейчас.

Аманда молча сидела за компьютером, неотрывно глядя на монитор. Через какое-то время она подозвала Карла:

— Иди сюда. Посмотри.

Судя по голосу, она явно предвкушала что-то.

Карл поспешил к компьютеру. Из-за плеча Аманды он прочитал ответ.

<Марко Буонамико — шикарный мужской бутик в Майами. Среди покупателей — тренер баскетбольной команды «Майами» Пэт Райли, актер Слай Сталлоне и другие из той же породы. Собственная линия одежды в Милане. Довольно хорошо поставлена рассылка товаров по каталогу. Возможно, вскоре откроет филиал в Беверли-Хиллс. А тебе зачем? Пытливые умы хотят все знать?>

— Черт! — выругался Карл. — И как мы попадем в Майами? С таким же успехом это могло бы быть на Марсе! Все бесполезно!

— А вот и нет! — с жаром возразила Аманда. — У нас теперь есть зацепка. Готовься, сейчас все получится! Ра-а-з, два-а, три-и…

Ее настроение улучшилось, она явно воодушевилась и ожила — щеки порозовели, ноздри раздувались, глаза горели. Энергия переполняла девушку. Так всегда происходило, когда Аманда расследовала какую-нибудь историю. Карлу очень нравилась эта особенность Аманды. Пальцы девушки вновь запорхали над клавиатурой.

— Нужно срочно найти Шанизу.

— А кто это?

— Одна из моих малышек. Почти под два метра ростом и с ногами от шеи. Мэр просто обалдевает каждый раз, когда она заходит в комнату. А пишет так, что я бы выдвинула ее кандидатуру на Пулитцеровскую премию за серию статей о беспорядках в городской администрации.

— Хорошо-хорошо, но при чем…

— Ты помнишь того шестнадцатилетнего парня, выходца из трущоб, которого арестовали в прошлом году за взлом центрального компьютера ЦРУ?

— Конечно.

— Ее младший братишка. И знаешь что? Это у них семейное.

— Так она хакер?

Аманда кивнула.

— Сейчас, наверное, нет ни одного крупного ежедневного издания, которое бы не имело своих хакеров. Иначе мы просто не смогли бы выдержать конкуренцию с таблоидами. На факультетах журналистики давно пора ввести хакерство в учебный план. В то же время все это скрывают, словно неприличную тайну. Шаниза — наш секрет, вернее мой. Я ее отыскала. Ага, вот и она…

Карл читал сообщения через плечо Аманды, пока девушки общались в онлайне.

<Как дела, подруга?>

<Нормально, тебе того же.>

<Можешь скачать список адресов рассылки каталога мужской костюмной империи Марко Буонамико и сбросить мне?>

<М-м-м… займет время, дорогуша.>

<Сколько?>

<Минуты три.>

<Господи, да ты гений!>

<Господь в курсе. Надеюсь, Он замолвит за меня словечко перед мистером Грантом Хиллом.[23] Пока.>

Аманда встала из-за стола, потянулась, разминая спину, и пошла на кухню, чтобы поставить еще кофе. Карл кружил по комнате, словно зверь в клетке, не отводя взгляда от экрана монитора.

Шаниза немного ошиблась в прогнозах. Ей потребовалось не три минуты, чтобы найти адреса рассылки каталога Марко Буонамико, а всего лишь две.

— Порядок, — отрапортовал Карл, одним прыжком заняв кресло и начав изучать список. — Фамилии на букву «А»… «Б»… наконец, «В». Ага, актер Джим Варни тоже покупает здесь одежду… А вот и Вагнер, Г. Гаррисон. Аманда, ты не поверишь!

Аманда вышла из кухни в гостиную.

— Что, у него шестьдесят восьмой размер?

— Он живет в Бетесде.[24]

— В Мэриленде? Меньше чем в десяти милях отсюда!

Карл обдумывал полученную информацию, мысли лихорадочно метались в его измученном мозгу. Связан ли Гарри с правительством? Если да, то с какой именно службой? Кто он? Чем занимается?

— У тебя есть телефонный справочник?

Аманда нагнулась, залезла в нижний ящик огромного письменного стола и достала стопку телефонных справочников пригородов Вашингтона и ближайших населенных пунктов — Арлингтона, Александрии, Аннаполиса, Силвер-Спринг и Бетесды. Вот только номера Гарри Вагнера там не оказалось.

— Похоже, мне придется к нему съездить.

— Ты собираешься к нему поехать?

— Точно.

— Без меня?

— Совершенно верно.

Аманда уже достала ключи от машины и перекинула через плечо ремешок сумки.

— Ошибаешься.

— Аманда… — еле выдавил Карл.

— Я еду с тобой, и на этом закончим.

— Дай сюда ключи!

— Нет.

— Не делай этого, Аманда, пожалеешь. Поверь мне. Ты ведь не хочешь…

— Что бы ты там ни говорил насчет того, что я хочу или не хочу, я уже это делаю. Интересно, а как ты туда доберешься? Просто поедешь на машине через весь город, останавливаясь у каждого столба, чтобы люди вволю поглазели на физиономию, которая красуется на первых страницах всех газет страны и которую уже сутки показывают по телевизору? Мудрое решение, нечего сказать.

Она повернулась на каблуках и прошествовала к двери в гараж.

— Кроме того, машина моя, и я сама сяду за руль. Ну все, пошли.

— Господи, ну и упрямая! — пробормотал Карл.

Она остановилась и, улыбаясь, повернулась к нему.

— Признайся, ты ведь скучал по мне?

— Пойдем! — рявкнул он в ответ.

Карл первым забрался в машину. Аманда подождала, пока он, высокий крепкий блондин, согнется — вернее, попытается — в три погибели в тесном пространстве для ног под бардачком «субару», и только потом нажала на кнопку, чтобы открыть ворота гаража. Если за домом следят, то со стороны будет казаться, что она уезжает одна.

— Как ты там? — спросила Аманда, обеспокоенная тем, что Карл скрючился на полу в весьма неудобной позе.

— Нормально, — простонал Грэнвилл.

— Никогда не думала, что человеческая шея может сгибаться под таким углом!

— Не может. Поезжай скорее, слышишь!

С первой попытки мотор не завелся. Со второй тоже.

— Рад, что ты меня послушалась и отремонтировала машину после нашей последней встречи!

Не обращая на него внимания, Аманда сосредоточилась на повороте ключа в замке зажигания. С четвертой попытки развалюха завелась, и Аманда дала задний ход, чтобы выехать на дорожку. Фары автомобиля не горели, мотор стучал. Девушка направила на ворота гаража пульт, щелкнула кнопкой, и они закрылись. Позади дома причудливо переплелись аллеи и дорожки, напоминая пчелиные соты. Сюда выходили служебные проезды не только к большим домам Клингл-стрит, но и к зданиям Кливленд-авеню, Кафедрал-авеню и Тридцать второй улицы. Дорожки пересекались, сливались воедино, переходили одна в другую, чтобы вновь разбиться на сотню бегущих в разных направлениях аллей. Их не было ни на одной карте, но Аманда знала эти проезды как свои пять пальцев, даже в темноте. Карл ощущал каждый ухаб, когда она на головокружительной скорости лавировала между мусорными баками, объезжала припаркованные машины и неслась вдоль заборов. «Субару» едва вписалась в поворот, влетев на аллею, ведущую к Кливленд-авеню, на двух колесах. Аманда успела притормозить так, что тормоза завизжали, снова вдавила педаль газа в пол, опять замедлила ход и выехала к собору, где они оказались в потоке чинно едущих, законопослушных автомобилей.

Никто их не преследовал.

— Думаю, я упустила свое призвание, — возбужденно пробормотала Аманда, включая фары. — Нужно было стать таксисткой.

Карл сел на переднее сиденье как нормальный человек и попытался размять затекшие мышцы. Несколько минут молодые люди ехали в молчании. Они вернулись в реальный мир. Больше нет стратегических расчетов, планирования, штучек в духе Клинта Иствуда — вроде поездок на бешеной скорости по задним улочкам. Шагнули в пропасть, не зная ни глубины, ни ширины, ни того, какие опасности там подстерегают. Карл посмотрел на девушку, которая словно воплощала собой напряженную сосредоточенность, ведя автомобиль по городским улицам и крепко вцепившись в руль маленькими, изящными руками.

— Карл, а этот Гарри Вагнер… Что, если он один из них? — спросила она.

— Он точно из них.

— Тогда почему ты уверен, что ему можно доверять?

— Я не уверен. Просто нутром чую, и все. Мы провели в моей квартире много времени вместе. Я чувствую, что для меня он не опасен.

— Но ситуация поменялась, — заметила Аманда. — Может, он и совершил эти убийства.

— Возможно, — согласился Карл.

— Так откуда ты знаешь, что он не грохнет тебя, едва ты шагнешь на порог?

— А я и не знаю, — сказал Грэнвилл. Когда Аманда слегка повернула голову, глядя на него округлившимися, испуганными глазами, он пожал плечами и добавил. — Добро пожаловать в мой мир!

Глава 17

Гарри Вагнер сидел за длинной, из тикового дерева стойкой бара уже час с четвертью. За это время три человека пытались завязать с ним знакомство. Вагнер хотел немного побыть в одиночестве, потягивая спиртное, но эти попытки его не раздражали. Наоборот, ему было приятно. Да, он завидный партнер. Гарри специально пришел в «Порт погрузки», чтобы с ним знакомились. Чтобы почувствовать себя желанным. Он часто наведывался сюда именно за этим.

Темноволосый ему не понравился — потный от волнения и слишком худой, даже тощий, как сказал бы Гарри. Впрочем, парень и подкатывал без особого энтузиазма.

— Вам, наверное, одиноко, — произнес брюнет и с надеждой улыбнулся.

Гарри даже не удосужился ответить, просто покачал головой, словно не хотел, чтобы ему мешали. Темноволосый сразу отошел, будто бы заранее знал, что его отвергнут.

Другой, с тронутыми сединой волосами, был получше. Хорошее тело, может, чуть плотнее, чем нужно. Зато на вид такой уверенный и спокойный. Никакой безысходности во взгляде. Правда, судя по разговору, довольно скучный тип. Без искорки. Без признаков природного интеллекта.

— Меня не интересует политика, — сказал седоватый. — Меня занимают межличностные отношения, понимаете, о чем я?

Гарри понимал. Нет, это тоже не для него.

Рыжеволосый оказался почти тем, кем нужно. Высокий, мускулистый, довольно интересный парень.

— Чем ты занимаешься? — спросил Гарри.

— Я дизайнер ювелирных украшений. Видишь эту серьгу? Я ее сделал. Сам сгибал маленькие колечки. Вот поэтому у меня такие сильные пальцы.

— Руки и плечи, видно, тоже, — заметил Вагнер.

— А ноги еще сильнее, — добавил рыжеволосый, игриво подмигнув. — Обожаю теннис.

— Тогда у тебя хорошая реакция.

— Да, и не только на корте.

Рыжику даже футбол нравился. Поклонник вашингтонских «Краснокожих». Да, рыжеволосый хорош, и в обычный вечер Гарри наверняка постарался бы продолжить знакомство. Но сегодняшний вечер обычным не назовешь. Это его прощальное появление в баре. И потому Гарри решил допить второй бокал дорогого кукурузного виски «Мэйкерз марк» со льдом и дождаться совершенства.

И тут совершенство вошло в дверь.

Все в баре обернулись, чтобы посмотреть, как мужчина в черных джинсах шагает — нет, скользит! — через зал. Собственно, не мужчина, а юноша, почти мальчик. Потрясающий красавец, не старше девятнадцати лет. Никогда еще Гарри не встречал такого привлекательного парня.

Сердце Вагнера бешено забилось, член напрягся, и Гарри понял, что должен заполучить это великолепное создание сегодняшней, особенной ночью.

Гарри Вагнер давным-давно осознал, что он гей. Он начал подозревать это, когда, будучи подростком, лежал в постели и думал о своем школьном друге, Тимми Макгирке. Это исподволь грызло его, когда он, умирая от ревности, наблюдал, как летчик, Ригни, занимается любовью то с одной, то с другой из бесконечной череды своих подружек. И уже точно знал об этом после ночи, проведенной с Хелен, когда он впервые познал женщину. Вначале Гарри никак не мог смириться со своей ориентацией. Пытался не замечать ее, затем решил перебороть. Но таким уж он уродился, и постепенно Гарри понял, что вряд ли сможет что-либо изменить. В прошлом его слабость стоила ему жены, в настоящем — работы, а в ближайшем будущем — собственной индивидуальности, но сейчас Гарри смотрел на этого юношу-ребенка, и ему было наплевать. Он бы ничего не стал менять. Вагнера буквально распирало изнутри, он едва сдерживал возбуждение. Парень великолепен и должен принадлежать ему.

Юноша был около метра восьмидесяти ростом, стройный, гибкий и мускулистый, с белоснежной кожей. Он двигался легко и плавно, словно танцор. Джинсы плотно облегали его зад и ноги, а под черной замшевой курткой спортивного покроя юноша носил белую просторную рубашку навыпуск. У него были огромные ярко-голубые глаза, которые сразу напомнили Гарри синеву океана знойным летним днем, с отблесками солнца на спокойной воде. Белую широкополую шляпу юноша щегольски сдвинул набок, а когда он ее снял, Гарри заметил, что прямые, черные как смоль волосы незнакомца коротко подстрижены на висках, но довольно длинные на макушке и спускаются на гладкий лоб непослушными прядками. Когда парень сел за столик, его сразу окружила толпа мужчин среднего возраста, предлагающих выпивку, закуску, а может, и собственные души. Юноша вежливо улыбался. Гарри был уверен, что подобное внимание парню не в новинку. От некоторых предложений выпить красавец отказался, другие принял. Следующий час он отклонял все авансы, по-джентльменски учтиво, но твердо. Наблюдая за ним, Гарри почувствовал, что юноша тоже ищет нечто особенное. Этому парню требовалось только лучшее.

Еще через час бар стал пустеть. Гарри сумел поймать взгляд незнакомца. Никакой развязности, просто кивок, быстрая улыбка, только чтобы показать, что он, Гарри, знает о присутствии прекрасного незнакомца. Мужчины не отводили друг от друга глаз чуть дольше, чем следовало. Юноша кивнул, и по его губам пробежала легкая усмешка, приглашающая Вагнера разделить пренебрежение к окружающей их толпе. В эту секунду Гарри понял, что он получит это восхитительное создание.

Через полчаса Гарри пересек зал и присел за столик к незнакомцу. Не говоря ни слова, он подозвал официанта и заказал виски со льдом, а еще темный ром с тоником, так как заметил, что юноша пьет именно этот напиток. Затем вытащил доминиканскую сигару из кармана пиджака и протянул через стол. Оба курили одну и ту же марку, что явно обрадовало юношу, его глаза потеплели.

Гарри с трудом начал беседу, настолько его поразила красота сидящего напротив юноши. Он заговорил о жаре в Вашингтоне, удушающей влажности.

— Если честно, мне не очень хочется обсуждать погоду, а тебе? — сказал юноша.

— Тоже, — признался Гарри.

— О чем хочешь поговорить? — спросил черноволосый парень.

— О тебе, — ответил Гарри, и юноша засмеялся, довольный.

— Это очень увлекательная тема, — заметил он, все еще улыбаясь.

— Для меня — очень! — подтвердил Вагнер.

И юноша рассказал ему немного о себе, гортанным хрипловатым голосом. Парень обладал какой-то особенной аурой, словно принадлежавшей человеку совсем из другой эпохи. Например, Монтгомери Клифту.[25] Красавца звали Крис, и он был не так юн, как вначале показалось Гарри, но все же довольно молод — ему исполнилось двадцать два. Он родился на севере штата Нью-Йорк, неподалеку от того места, где вырос Гарри Вагнер. Учился в Бостоне. Затем в Бостонском колледже, не в Гарварде. «Нет, — проговорил он с хриплым смешком, — для Гарварда у меня мозгов не хватило!» Все-таки у него хватило мозгов получить диплом экономиста, хотя он и не торопился найти работу. Крису удалось заработать немного денег, играя на бирже, и он решил попутешествовать. Этим он сейчас и занимался в компании нескольких друзей из Вермонта. Развлекался. «Хочу наиграться, пока не стал взрослым», — сказал он.

— Люблю играть, — признался он Гарри. — Если только знаю правила.

Этой ночью Гарри не интересовали правила, ему хотелось секса. Страстного, может, немного жесткого. Такого, чтобы запомнился надолго.

Прошло совсем немного времени, и вот уже Крис потянулся к Гарри, проводя кончиками пальцев вверх-вниз по его руке и улыбаясь. Все в баре глазели на них. Вагнеру нравилось быть в центре внимания. «Посмотрите-ка на этих завистливых старых педиков! — подумал он. — Пусть сами ищут себе добычу. Руки прочь от моей!»

Именно Гарри предложил уйти из бара. Юноша, казалось, сомневался — нет, не испугался, просто было похоже, что он беспокоится, не слишком ли далеко зашла игра. Но Гарри успокоил юношу, обратив все в шутку и не настаивая. И вскоре парень кивнул, бросил на Гарри оценивающий взгляд и сказал:

— Почему бы нам не пойти к тебе?

Гарри объяснил, что он сейчас переезжает в другое место.

— У меня совсем нет мебели, — сообщил он.

Крис посмотрел на него и улыбнулся.

— В таком случае всегда остается пол.

Обычно Гарри добирался на автомобиле от бара «Порт погрузки» в Джорджтауне до своего дома за двадцать минут, но сегодня он ехал гораздо медленнее. Крис следовал за ним в своей машине — синем «сабурбане», который, по словам юноши, принадлежал его другу из Вермонта.

— Люблю водить машину! Это так по-мужски, — сказал он Гарри.

Когда Гарри спросил о логотипе и забавной картинке, налепленных на передних дверцах «сабурбана», Крис насмешливо покачал головой и ответил:

— Энди руководит детским садом в Путни, — затем продолжил, закатив глаза. — А вообще-то мой девиз: «Не спрашивать и не говорить».[26]

Когда они добрались до дома, Гарри смешал им обоим по напитку. Юноша сидел на подоконнике, иногда смотря на улицу, иногда оборачиваясь к хозяину. Гарри едва сдерживался. Ему так хотелось доставить удовольствие этому худощавому, гибкому, темноволосому юнцу! Давно он не испытывал подобного чувства!

Когда паренек поманил Гарри пальцем, Вагнер знал, что ночь экстаза вот-вот начнется. Юноша не двигался. Он решил, что Гарри сам к нему нагнется. Гарри так и поступил. Их губы встретились и слились в поцелуе. Медленном, нежном и мучительно эротичном. Гарри возбуждался все больше и больше. Этот парень просто чудо! Нечто особенное!

Теперь они стояли посреди комнаты, держа друг друга в объятиях. Гарри уже снял рубашку, но Крис оставался в одежде. Он не давал себя раздеть, дразнил, и Гарри это нравилось. Если потребуется, он готов даже умолять мальчишку.

Когда Вагнер почувствовал, что время пришло, то опустился вниз и расстегнул джинсы юноши. Засунул внутрь руку, чтобы достать член. Гарри не мог дольше ждать, уже не мог сдерживаться.

Его руки двигались, и вот уже они обе внутри джинсов Криса. Гарри знал, что ему понадобятся обе руки, чтобы сделать это. Вот они уже почти там, где нужно, господи, как близко…

Для Преследователя задание оказалось совсем нетрудным.

В баре было полно гомиков-яппи. Куча возбужденных мужиков, у которых слишком мало вкуса и чересчур много денег. Жертву легко было найти и еще легче соблазнить. Голод в глазах сделал ее доступной, уязвимой и слабой. Преследователь знал, что голод делает с мужчинами.

Преследователя хорошо проинструктировали, поэтому разговор прошел гладко. Заданы все нужные вопросы, получены все нужные ответы.

Там, в баре, Преследователь ощущал похоть Жертвы так сильно, словно она была третьим человеком, сидящим за столом рядом с ними.

Когда они приехали к Жертве домой, Преследователь ждал, что ощутит пустоту, но никак не печаль. Или обыденность. Когда-то Жертва была исключительной личностью. Далеко не заурядной. Лишенный убранства дом, казалось, уменьшил человека до размеров пустой скорлупки. Жертва стала похожа на оболочку, внутри которой ничего нет. Ничего, кроме непреодолимой похоти и страсти. А этого недостаточно, чтобы остаться в живых.

Когда пальцы Жертвы расстегнули джинсы, Преследователь понял, что пора действовать. Игра и так зашла слишком далеко.

Руки Преследователя медленно потянулись к Жертве. Глаза манили. Губы Преследователя были все ближе и ближе…

Гарри услышал щелчок. Какую-то долю секунды он не знал, что это такое, затем по его спине пробежал холодок. Вагнер слишком долго был игроком и сразу почуял запах опасности, понял, что его застали врасплох.

Они нашли единственное, что осталось от Гарри, и использовали эту слабость, чтобы его уничтожить. Гарри играл за «болвана» и теперь расплачивается за собственную глупость.

Он посмотрел на прекрасное создание, которое сам привел к себе домой.

«Ублюдки, — подумал Гарри. — Их не одолеть».

Перед его мысленным взором пронесся образ того паренька, Карла. Затем Элисон, которая говорила, что он даже свой член не может держать под контролем.

«Ублюдки, — снова мелькнуло в мозгу Гарри, а потом: — Я ведь был так близко…»

А потом Гарри Вагнер уже не шевелился.

Глава 18

В час ночи обрамленная деревьями улица, на которой жил Гарри Вагнер, была необычайно тиха. Обычная ночь перед рабочим днем, а в этом квартале селились государственные служащие среднего уровня. Большинство из них уже давно лежали в постели, выключив свет. Им снились мирные сны о ранней обеспеченной пенсии и жизнь на дорогих курортах вроде Хилтон-Хэд или Форт-Лодердейл. Единственной машиной, повстречавшейся на пути, когда Карл и Аманда проезжали через этот типичный для среднеатлантических штатов пригород, был темно-синий «сабурбан», медленно и осторожно кативший в противоположном направлении.

Домики были маленькими и приземистыми — самые первые жилые постройки послевоенного строительного бума, с облицованными красным кирпичом фасадами. Жилище Гарри почти ничем не отличалось от остальных. Кроме одной детали, с радостью отметил Карл, когда они притормозили у обочины.

В доме горел свет. В нескольких комнатах. А на дорожке, ведущей к дому, стоял «джип-рэнглер». Нужный человек был дома.

Аманда выключила мотор «субару». Где-то внизу квартала залаяла собака.

— Уверен, что ты сейчас начнешь спорить, — сказал Карл ровным голосом, хотя сердце колотилось в его груди, — но я пойду туда один. Нельзя предугадать, как он себя поведет. Если вдруг рассвирепеет, лучше, если кто-нибудь останется снаружи.

В этот раз Аманда не стала с ним спорить, просто кивнула, широко распахнув от страха глаза.

— Ты думаешь, он рассвирепеет?

— Нет, — ответил Карл, — вряд ли. — Потом добавил: — Слушай, если я не выйду через пару минут…

Он не договорил и рукой взъерошил волосы.

— Если ты не выйдешь, то что?

— Ничего, я выйду, — мягко заверил он Аманду.

— Хороший ответ.

Они посмотрели друг на друга в полумраке автомобиля. Их словно снова связала незримая нить. Ощущение близости. На какой-то миг на Карла нахлынуло сожаление о том, что произошло между ними год назад. Ему страшно захотелось обнять девушку и поцеловать. Но он не стал этого делать. С натянутой улыбкой Карл взялся за ручку двери.

— Подожди, Карл, — остановила его Аманда. — Ты только там дров не наломай, ладно?

— Не переживай. В мой план это не входит.

— У тебя есть план?

— Вообще-то нет. Но пока дойду до входной двери — что-нибудь придумаю.

Он вылез из машины и направился по вымощенной камнем дорожке, углубившись в свои мысли. Правда, в голове у него был не план, а просто сожаление о происходящем.

Он не должен здесь находиться. Его место в уютной теплой хижине в лесах, где он сейчас пишет величайший американский роман. В камине весело гудит огонь, а преданный мастифф дремлет у ног.

«Да нет, вот она, реальность, — вдруг понял Карл, — и лучше с этим смириться. Более того, надо это как-то пережить».

Он позвонил в дверной звонок. Никто не ответил.

Он позвонил еще раз. И снова никакого ответа. Карл взялся за дверную ручку и повернул ее направо. Безрезультатно. Передняя дверь заперта. Карл обернулся, чтобы посмотреть на Аманду. На машину падал свет луны и тусклого уличного фонаря, но лицо девушки скрывала тень от деревьев. Карл снова повернулся к дому. Жалюзи были опущены, и Карл никак не мог разглядеть гостиную как следует. Тем не менее он не заметил в комнате движения. И слышно ничего не было. И все-таки Грэнвилла не покидало чувство, что внутри кто-то есть. Может, Гарри сейчас позади дома, в патио. Сидит в шезлонге, потягивая бренди. Может, он просто не слышал звонка.

Слева от дома проходила дорожка, окаймленная с одной стороны живой изгородью, а с другой — разросшимися кустами гортензии, которые скрывали соседский двор от любопытного взора. Карл осторожно проследовал по ней, обогнув здание. За домом действительно находился небольшой, вымощенный кирпичом дворик, но не было ни шезлонга, ни бренди. Впрочем, как и Гарри. Зато имелась дверь, и Грэнвилл подошел поближе. Внутренний голос говорил Карлу, что не стоит заходить внутрь. Грэнвилл не послушался.

Он схватился за дверную ручку и медленно повернул. Дверь открылась.

Карл глубоко вдохнул и на миг зажмурил глаза.

Вдруг он почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука. Карл подскочил от неожиданности, резко обернулся, сжав кулаки, и начал вслепую молотить воздух…

Да это же Аманда!

Он не услышал, как она вылезла из машины.

— Черт! — прошипел Карл. — Ты что, хочешь, чтобы я умер от разрыва сердца?

— Что ты делаешь, Карл? — спросила Аманда.

— Собираюсь войти, — ответил Грэнвилл. — Кто знает, может, и найду что-нибудь важное.

— Это проникновение со взломом.

— Аманда, поверь, если меня поймают, мои адвокаты будут просто счастливы, если им удастся свести обвинение только к проникновению со взломом.

— А если там сигнализация?

— Тогда я оставлю вежливую записку и сделаю ноги.

— Карл…

— Я войду в дом.

— Ну хорошо, — вздохнула Аманда. — Но ждать в сторонке — не для меня. Я иду с тобой.

Карл не стал спорить. Просто кивнул и повернул ручку вправо, толкнул дверь и завел Аманду в дом Гарри Вагнера.

Они осторожно обследовали комнату за комнатой. Обе спальни. Ванную. Туалет. Кухню. Небольшую столовую и кабинет. Множество чуланов. Подвальный этаж. Все помещения были совершенно пусты — ни клочка бумаги, ни картины на стене. Ни одного предмета мебели, ни половой тряпки. Не было номеров, нацарапанных в спешке у телефона. Самого телефона тоже не было. Не было даже обмылков на краю раковины. Казалось, весь дом чисто вымели, а затем прокипятили и продезинфицировали.

Карл с Амандой молча обыскивали жилище Гарри до тех пор, пока не добрались до последнего помещения — кухни. Они осмотрели ее не менее тщательно, чем остальные комнаты. Шкафчик под раковиной — ни мусорного ведра, ни тряпок, ни моющего средства, ни пылинки. Полки над раковиной и рабочий стол — ни тарелок, ни кастрюль, ни сковородок, ни кофейных кружек. Ящики для столовых приборов — ни ножей, ни ложек, ни вилок, вообще ничего из кухонной утвари. В кладовке не нашлось ни крошки съестного. Единственным признаком того, что в доме когда-то жили люди, оказалась на три четверти пустая бутылка виски «Мэйкерз марк» и два чистых стакана, стоящих на подставке для посуды возле раковины. Аманда даже открыла сияющий чистотой профессиональный жарочный шкаф из нержавеющей стали и заглянула внутрь. Там она нашла именно то, что ожидала, — пустоту. Девушка повернулась к Карлу и растерянно пожала плечами. Тот стоял с удрученным видом, прислонившись к огромному холодильнику «Саб-Зиро», тоже из нержавеющей стали. В ответ Карл разочарованно покачал головой, затем левой рукой оттолкнулся от холодильника и пошел прочь из кухни.

— Конечно, я не большой специалист, — бросил он, не оглядываясь, — но сдается мне, что мой добрый друг Гарри сделал ноги.

Аманда последовала за ним. Однако не смогла удержаться, когда проходила мимо холодильника. Не в ее привычках было упускать хоть что-то, и потому она потянула за ручку морозильника, открыла его и заглянула внутрь. Пуст, только четыре дополнительные полки аккуратно сложены в верхнем отделении. Аманда протянула руку правее, к ручке холодильника и дернула. Дверца приоткрылась, совсем чуть-чуть, и, когда в камере зажегся свет, Аманда заглянула внутрь. Какое-то время она стояла молча, держась рукой за открытую дверцу, а потом очень тихо сказала:

— Нет, Карл, ты ошибаешься.

Аманда произнесла это с поразительным спокойствием, но в ее голосе слышалось нечто странное. Такое, отчего волосы на затылке Карла зашевелились.

Карл повернулся, подошел к Аманде и встал сзади. Положил ладонь на ее руку и распахнул дверцу холодильника настежь.

— Гарри? — сделав над собой усилие, спросила Аманда.

— Он самый, — ответил Карл, глядя в морозную глубь холодильника.

Г. Гаррисон Вагнер, последняя и единственная надежда Карла, находился внутри, полностью одетый, выглядя на удивление мирно и обыденно, вот только из его левого глаза торчал пружинный нож.

Аманда, побледнев, попятилась, едва передвигая подгибающиеся ноги. Ее руки дрожали, и она быстро-быстро мигала.

Карл крепко обнял ее за плечи. Аманда качнула головой, почти незаметно, и Карл понял, что это означает. Она хочет сказать, что не в силах справиться с потрясением. В ответ он только чуть кивнул. Это означало: «Ты справишься. Ты сама не знаешь, сколько в тебе силы. А я знаю». Аманда закусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться. А потом схватила Карла, сжала его в объятиях, прильнула к нему так крепко, будто из всех людей на земле остались только они двое. Пока они так стояли, Карл не отводил взгляда от Гарри. От мертвого глаза, смотрящего на него из глубин холодильника. От крови, все еще сочившейся из ножевой раны и стекавшей по лицу.

От человека, голос которого, как надеялся Карл, мог бы вывести его из пустыни. От человека, голос которого больше никто никогда не услышит.

Специальный агент вашингтонского подразделения ФБР Брюс Шанахофф чувствовал: что-то не так. Но никак не мог понять, что именно. И это его страшно злило.

Ему приказали оставить в покое Аманду Мейз — когда дело касалось журналистов, Бюро зачастую садилось в лужу. Уже много лет задеть кого-то из «Вашингтон пост» было непростительной глупостью, впрочем, связываться с «Вашингтон джорнэл» тоже не стоило. На самом деле при существующем политическом раскладе эти два издания почти сравнялись. Шума от «Вашингтон джорнэл», правда, куда больше. Может, с фактами там иногда и обращаются небрежно, зато вес в политических и общественных кругах у заправил из этой газеты немалый. Конечно, Мейз пока еще не крупная шишка, но и не мелкая сошка. За время пребывания в городе сумела произвести впечатление как в газете, так и за ее пределами. В общем, лучше ее не трогать.

Вот только…

Вот только агент Шанахофф не очень любил оставлять людей в покое. Особенно если был уверен, что они виновны на все сто.

Мимо проехала машина, совсем близко от «тауруса» агента Шанахоффа. На какой-то миг фэбээровец подумал, что водитель сейчас остановится, чтобы спросить дорогу. Это разозлило его еще больше. Агент Шанахофф был из тех людей, которые всегда выглядят так, будто точно знают, что делают. У Шанахоффа хватало самоуверенности и сообразительности, к тому же он обладал внушительным видом. И это ему нравилось. Нравилось, как он выглядит. И обычно Шанахофф знал, что делает. Помести его в чрезвычайную ситуацию — и он будет действовать уверенно и четко. Спроси его, как что-нибудь сделать, — и он даст точный ответ. Но если дело касалось направления, уверенность тотчас покидала его. К своему стыду, агент Шанахофф смог бы потеряться у себя в квартале. Когда он впервые приехал в Вашингтон, ему потребовалось целых три недели, чтобы научиться доезжать от своей квартиры до штаб-квартиры Бюро без того, чтобы не свернуть куда-нибудь в другую сторону. Он приходил в бешенство, когда люди просили его помочь найти дорогу, потому что ненавидел вопросы, на которые не мог дать ответ. А в подобных ситуациях он не только не знал точного ответа, но порой вообще не понимал, о чем идет речь.

Поэтому, когда машина проехала мимо, у агента Шанахоффа полегчало на душе. Теперь можно сосредоточиться на своей проблеме. И проблема эта — Аманда Мейз.

Не то чтобы он считал ее закоренелой преступницей. Просто она точно знает, где находится Карл Грэнвилл. Агент был уверен, что Карл прячется у Аманды в доме. Шанахофф не питал иллюзий относительно своей привлекательности для слабого пола, особенно для такой женщины, как Аманда Мейз. Она явно не из его лиги. Но почему-то флиртовала напропалую. Старалась угодить. Чуть было ноги перед ним не раздвинула! Не похоже на нее.

Значит, дело в нем. В Карле Грэнвилле.

Опять эта машина! Вот дерьмо! Объехала квартал и вернулась. «Сабурбан». Хороший автомобиль. Надежный и мощный. Шанахофф едва не купил себе такой, когда перебрался в Вашингтон. Этот «сабурбан» явно заблудился. Сейчас подкатит ближе, и водитель начнет спрашивать, как добраться до места, о котором Брюс знать не знает. Шанахофф громко застонал, когда свет фар «сабурбана» проник сквозь ветровое стекло. Собрался с силами… но машина проехала мимо. Шанахофф потряс головой, отгоняя чувство неловкости. «Ну и в чем дело? — подумал он. — В чем тут, черт подери, дело?»

Карл Грэнвилл… все дело в нем. Судя по тому, какой шум подняла пресса, это самое крупное дело со времен Эндрю Кунанана, серийного убийцы, застрелившего Джанни Версаче и еще четырех человек. Хорошо бы поймать этого типа! Именно поэтому агент Шанахофф и торчит неподалеку от дома Аманды Мейз вопреки всем приказам. Она — единственная ниточка, которая может привести к Грэнвиллу. Журналистка сейчас уехала, но скоро вернется. И совсем не помешает, если он, агент Шанахофф, будет рядом. Просто чтобы проверить. Возможно, ничего из этого не выйдет, но уж точно не повредит. Нужно только немного терпения. И времени. И того и другого у Брюса хватает. А…

А вот и она. Та самая машина, и едет так же медленно. Агент Шанахофф нахмурился. Кто бы ни сидел за рулем «сабурбана», у водителя чувство ориентации в пространстве явно хуже, чем у Брюса, — хотя это вряд ли возможно, — или происходит нечто странное. Шанахофф с усилием изобразил добродушную улыбку, но на всякий случай засунул руку под пиджак и взялся за рукоять пистолета, покоящегося в наплечной кобуре.

В этот раз автомобиль остановился рядом с «таурусом». Окно опустилось, и водитель, выглянув из него, обратился к Шанахоффу.

— Извините, не могли бы вы мне помочь? — спросил водитель с несчастным и совершенно потерянным видом.

— Не уверен, но попытаюсь, — ответил агент, снимая руку с оружия. «Ну ты и дурак, — сказал он самому себе. — На свете еще есть нормальные люди». Затем широко улыбнулся, принимая уверенный вид. — Чем могу быть полезен?

В ответ водитель поднял руку с револьвером системы Смита и Вессона «Магнум-357».

Из-за глушителя, прилаженного к дулу револьвера, два хлопка прозвучали почти неслышно. Агент Шанахофф не успел издать ни единого звука, когда его затылок выстрелами разнесло на куски, глаза стали безжизненными, а тело грузно свалилось поперек переднего сиденья.

Карл и Аманда вышли из задней двери дома Гарри Вагнера. Карл все еще обнимал девушку, крепко прижимая к себе. Он помог ей сесть в машину. Как прежде, улица была безмолвна, нигде не горел свет. Грэнвилл сказал, что сам поведет «субару», но Аманда даже не могла отдать ключ зажигания. Когда она выудила наконец его из сумочки, ее руки тряслись так сильно, что ключ упал на землю.

До сих пор Аманда не проронила ни слова, и Карл не винил ее. Что сказать? «Я видела самое страшное, что только можно представить. После подобного зрелища мне уже никогда не стать прежней. Я ненавижу тебя за то, что ты сотворил с моей жизнью». Самое печальное, что она была бы права, и потому Карл тоже молчал.

Грэнвилл завел мотор и, поворачивая ключ, думал о Гарри Вагнере.

Почему убили Гарри? Потому, что он что-то знал. Очевидно, когда дело касается Гедеона, даже крупицы информации весьма опасны, а Гарри знал немало. Он читал все оригинальные материалы, не говоря уже о том, что вышло из-под пера Карла. Вагнер знал правду, и потому его убили.

Что возвращает их к самому началу. Что было известно Гарри точно и как он это узнал? В первую очередь нужно выяснить именно это. А затем суметь остаться в живых, чтобы использовать полученную информацию.

Честно говоря, шансы на успех казались Карлу весьма скромными. Пытаясь судить объективно, он расценивал их примерно как один на миллион. Если они сумели добраться до Гарри, то смогут найти кого угодно. Как это Вагнер умудрился подпустить их так близко? Невозможно представить, что он настолько утратил бдительность. Гарри Вагнера можно было бы охарактеризовать по-разному — «опасный», «сильный», «сумасшедший», но уж никак не «беспечный». Он шагу бы не сделал без того, чтобы не проверить улицу через окно или не убедиться, что дверь заперта. Он даже портфель с собой не брал. Все бумаги были…

Они отъехали от дома Гарри на пару кварталов, когда Карл неожиданно ударил по тормозам. Оглянулся, затем резко развернул «субару» на сто восемьдесят градусов и покрепче вцепился в рулевое колесо, в то время как его нога вжимала в пол педаль акселератора.

— Что ты делаешь? — спросила Аманда, впервые с той минуты, когда они нашли тело Гарри.

— Мы кое-что забыли.

— Карл, мы обшарили каждый закуток его дома. Что можно было забыть?

Грэнвилл, едва сдерживая возбуждение, постарался ответить ровным, спокойным голосом:

— Мы забыли его раздеть.

Ночь была тиха и спокойна, когда Преследователь остановил «сабурбан» у маленького каретного флигеля, вылез из-за руля и осторожно достал с заднего сиденья объемистую канистру с бензином.

Он проник в дом, на что ему потребовалось совсем немного времени — всего лишь минуты четыре на взлом замка. Еще меньше времени ушло на выполнение задуманного.

Открутив с легкостью крышечку металлической канистры, Преследователь начал спокойно и методично обходить все комнаты, аккуратной струйкой разливая бензин, словно оставляя след для кого-то. На кухонном полу и на всех кухонных шкафчиках. В гостиной он намочил ковер, столешницу кофейного столика, диван и все вокруг. В ванной бензин из лужицы на полу просочился сквозь кафель, а в спальне Преследователь разбрызгал горючую жидкость по постели и шторам. Струйка все еще лилась из канистры, когда Преследователь вернулся в гостиную и остановился у письменного стола с дорогим компьютером. Подняв емкость на уровень груди, Преследователь плеснул бензином на клавиатуру и монитор, а затем, перевернув канистру, вылил остатки жидкости на модем.

На то, чтобы пристрелить Шанахоффа, а потом, облив все пожитки Аманды бензином, зажечь спичку, бросить ее на корпус компьютера, выйти из задней двери, сесть в «сабурбан» и укатить прочь, у Преследователя ушло ровно двенадцать минут.

Почему-то Карл полагал, что видеть труп во второй раз им будет не так тяжело. К сожалению, он ошибся. Скрюченное тело Вагнера, втиснутое в камеру из нержавеющей стали, выглядело до боли гротескно. Карл с Амандой стояли у распахнутой дверцы холодильника в облачке холодного воздуха, и никто из них не решался сделать первый шаг.

В конце концов Карл набрал в легкие побольше воздуха и тронул Гарри за руку. Раньше Грэнвиллу не доводилось трогать мертвецов, и потому он вздрогнул, несмотря на всю свою решимость, когда пальцы коснулись холодной неживой плоти. Собравшись с силами, он покрепче взял Гарри за запястье левой рукой, затем нагнулся и правой ухватил его за лодыжку. Посмотрел вверх на Аманду, взглядом призывая последовать своему примеру. Девушка лишь нервно сглотнула.

— Ну, давай же! Как только ты возьмешься, мы сможем его вытащить. Ничего страшного.

Он увидел, как ее губы едва уловимо шевелятся, пока она собирается с духом и считает: раз… два… три… Затем Аманда схватилась за руку и щиколотку Гарри.

Карл услышал, как она тяжело дышит — один длинный вдох, затем два быстрых, коротких, словно она задыхалась, а потом опять длинный, медленный вдох и такой же выдох. Аманда посмотрела на Карла и кивнула. Все в порядке.

Гарри Вагнера трудно было назвать маленьким. При жизни он двигался легко и изящно, со скоростью и грацией танцора. После смерти его тело стало тяжелым и неуклюжим. В нем не осталось ни легкости, ни изящества.

Верхнюю половину тела им удалось вытащить довольно легко. Мертвец наклонился под углом сорок пять градусов, упираясь ягодицами в заднюю стенку холодильника. Карл слегка повернул труп, и правая нога Гарри вывалилась из камеры, раскачиваясь и царапая туфлей по кухонному полу. Грэнвилл вдруг представил себе огромную марионетку более ста килограммов весом. Еще рывок — и вот уже левая нога Гарри на свободе. Тело Вагнера словно замерло в сидячем положении, опираясь на холодильник, голова свесилась набок.

— Отлично, — сказал Карл. — Я сейчас возьму его под мышки и поставлю на ноги. А потом ты его подержишь, а я сниму с него брюки.

Аманда мрачно кивнула, соглашаясь, и Карл приподнял труп. Господи, ну и тяжелый! Но пока все идет нормально. Карл поставил ноги пошире, словно собираясь присесть, напрягся, толкнул — и вот уже тело Гарри стоит в вертикальном положении.

— Он сейчас наклонится в твою сторону, — предупредил Карл. — Тебе нужно только его поддерживать. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Аманда без энтузиазма, но что тут поделаешь?

Карл стал медленно отодвигаться, почувствовав, как тело Гарри шатнулось в сторону Аманды. Она застонала под тяжестью мертвеца, и Карл заметил, что ее правая нога скользнула назад на несколько сантиметров. Все же Аманде удалось удержать Вагнера ровно.

Карл нагнулся, снял ремень Гарри, затем осторожно расстегнул пуговицу и молнию на ширинке. Он почувствовал, как качнулось тело, и Аманда сделала еще один шажок назад, едва удержавшись на ногах. Карл ухватил брюки Гарри за пояс и изо всей силы потянул вниз.

Брюки сползли до середины бедер, но в этот миг верхняя часть тела качнулась вперед, и Аманда согнулась под весом мертвеца. Грэнвилл все еще держал пояс брюк, и, когда Аманда поскользнулась, ноги покойника резко дернулись вверх, сбив Карла.

Тело изогнулось в сторону Аманды, и она начала падать, обхватив торс Гарри. Карл увидел, как ее глаза округлились от ужаса, и в эту секунду пояс вырвался из его рук. Карл судорожно пытался схватить Гарри за пиджак, за плечо, хоть за что-то, но не смог и опрокинулся назад. Карл сильно ушиб ногу о кухонный стол, завертелся от боли, проклиная все на свете, и услышал, как Аманда произносит тихим бесцветным голосом:

— Убери его с меня.

Затем громче:

— Убери его с меня!

А потом зачастила еще громче:

— Убери его! Убери его! Убери его!! Убери его!!!

Карл кинулся через кухню к девушке, распростертой на полу под тяжестью безжизненного тела Вагнера. Он перевернул труп и оттолкнул его вбок, помогая Аманде выбраться. Она сразу же бросилась к раковине, хватая ртом воздух и давясь, затем глубоко задышала, пытаясь прийти в себя. Карл хотел успокоить ее, крепко обняв, но девушка отпрянула, дрожа, не в силах вынести прикосновения ни мертвого, ни живого.

Грэнвилл подумал, что Аманде не справиться со страхом и они не смогут осуществить задуманное, но ошибся. Эмоциональная травма, казалось, только укрепила решимость девушки. Изумленный Карл смотрел, как она снова подошла к лежащему на полу телу.

— Ну ладно, — пробормотала она, обращаясь наполовину к Карлу, наполовину к самой себе. — Давай продолжим.

В этот раз они решили оставить мертвеца лежать на полу. Молодые люди расшнуровали обувь покойника, сняли, и странно было видеть пару туфель, аккуратно стоящую на кухонном столе. Поначалу, когда Карл стал стаскивать носок, он старался делать это осторожно, чтобы ненароком не причинить боль или другие неприятные ощущения, затем понял нелепость подобного поведения и сдернул носок одним рывком. Брюки уже были наполовину спущены. Карл встал над мертвецом, расставив ноги, и приподнял его за поясницу. Аманда вцепилась в штанины и потащила вниз. Брюки скользнули вниз, на лодыжки. Аманда обшарила карманы, чтобы проверить, не окажется ли там чего интересного. Не оказалось.

Над рубашкой Гарри пришлось потрудиться — холодная как лед кожа на туловище закоченела. Все-таки Карлу удалось стащить рубашку, и на теле осталось только нижнее белье. Коротенькие трусы-плавки. Карл мрачно кивнул, собрался с духом и стянул их до колен мертвеца.

Гарри Вагнер лежал на холодном кухонном полу, обнаженный.

На его теле не было ни пакетов, ни дневников, ни бумаг. Ни единого ключа. Ничего.

— Теперь мы можем уйти? — тихо спросила Аманда. Карл не ответил, он просто молча смотрел на тело, и она повторила: — Карл, мы закончили. Давай уйдем отсюда.

— Я не могу оставить его в таком виде.

— Карл, нам нужно…

— Аманда, я знал этого человека. Давай оденем его и поместим туда, где нашли. Пожалуйста.

Вначале они надели на Гарри белье и брюки, потом рубашку, носки и туфли. Карл даже завязал шнурки аккуратными бантиками. Затем они подтащили тело к холодильнику, открыли дверцу и с большим трудом запихнули мертвеца внутрь.

Грэнвилл встал перед телом. На какой-то миг ему показалось, что нужно сказать что-нибудь, всего лишь несколько слов, чтобы отдать покойному дань уважения, может, попросить прощения. Но нужные слова не находились, и Карл молча закрыл дверцу холодильника, повернулся и вышел из дома.

Снаружи, стоя на дорожке, Карл и Аманда с жадностью втягивали ночной воздух. Словно, пока они были в доме, оба сдерживали дыхание, опасаясь вдохнуть запах смерти, которая уже начала проникать в их жизнь.

— Извини, у меня не очень-то получилось, — сказала Аманда.

— Ты прекрасно справилась! Черт, ты держалась просто великолепно! А вот я облажался. Но я был совершенно уверен, что мы что-нибудь найдем! Это казалось таким логичным.

— Мы обязательно что-нибудь найдем, обещаю.

Карл сумел благодарно улыбнуться. Они залезли в «субару», Карл засунул ключ в замок зажигания, но вдруг почувствовал, что вовсе не так спокоен, как хотелось бы. Понял, что не может сейчас вести машину — ему нужно время собраться с силами. Поэтому он положил ладони на рулевое колесо, и несколько минут они с Амандой просто сидели в темном автомобиле.

— Знаешь, что было самым жутким? — спросила Аманда. — То, что через пару минут это перестало казаться таким уж страшным. Наверное, так ведут себя врачи, изучают и анализируют. Я перестала думать о нем как о человеке, просто мысленно отмечала: «О, да у него брюки от Армани, интересно!» Даже смогла без отвращения посмотреть на его рану, а потом сосредоточиться на слове «bienvenue», прикидывая, что оно означает…

— Что? — перебил ее Карл. — Какое еще слово?

— «Bienvenue», его татуировка.

— У Гарри была татуировка?

— На предплечье. На правом предплечье. Подожди, она была справа, если смотреть с моей стороны. Значит, на левом.

Аманда ткнула пальцем в место на несколько сантиметров выше запястья.

— Вот здесь.

Карл убрал руки с рулевого колеса.

— О нет, — простонала Аманда. — Только не говори, что…

Но Карл не слышал конца фразы. Он вылез из машины и поспешил к дому.

В этот раз они оставались внутри совсем недолго.

Карл вытащил тело из холодильника только наполовину. Он больше не нервничал, когда прикасался к трупу. Действовал уверенно и деловито.

Аманда закатала рукав рубашки Гарри ровно настолько, чтобы обнажить маленькую наколку на внутренней стороне его левого предплечья. Слово «bienvenue», написанное аккуратными крошечными буковками.

Уставившись на татуировку, Карл произнес:

— Он всегда подворачивал манжеты. Когда убирал за собой, мыл посуду или когда у меня становилось чересчур жарко. Говорю тебе, неделю назад у него не было никакой татуировки.

— Может, он ее сделал уже после того, как вы виделись.

— Несомненно. Вот только зачем?

— «Bienvenue», — пробормотала Аманда задумчиво. — Интересно, что это значит?

— По-французски, — ответил Карл, — это слово означает «добро пожаловать».

— И что это означает?

— Не знаю, — сказал Карл, отсалютовал телу, наполовину вытащенному из холодильника, и закончил: — Гарри, прости, что я в тебе сомневался.

Огонь плясал на полу спальни, пробежав от двери к кровати, затем уничтожил легкое бело-голубое одеяло и перескочил на кружевные занавески, украшавшие окна. Мощные красно-синие языки пламени поглотили белое кружево, метнулись по стенам к потолочным балкам, огненным вихрем пронеслись по комнате. От невыносимого жара пузырилась краска, трещало дерево, лопалось стекло, а пластик стекал раскаленной лавой.

Ванная превратилась в огнедышащую сауну, наполненную черным дымом и ядовитыми испарениями. Эмалированная ванна вскоре обуглилась и потеряла форму. Из исковерканных труб лилась вода. Потоки жидкости заливали пламя, громкое шипение и клокотание кипящей воды разносились по округе. Ад кромешный, только вместо грешных душ в пламени корчились держатели для зубных щеток, стойка душа, растрескавшийся от жара кафель.

В гостиной волна огня проглотила кушетку. Антикварные обеденные и письменные столы, которые исправно служили людям более двухсот лет, занялись под натиском пламени как обычная фанера. Компьютер продержался лишь несколько секунд в пылающем вихре. Клавиши оплавились, монитор потемнел, уничтоженные внутренние части вывалились наружу, как выдранные потроха.

Языки пламени, уничтожив кухню, рванулись во мглу аллей. Снопы искр летели в темноту ночи. Яркое зарево пожара поднялось до небес. Треск раздавался по всей округе, словно хриплый смех.

Огонь покидал место, где он родился. Рвался в большой мир. Ужасал своей красотой и величием полного разрушения.

Пламя распространялось, не поддаваясь контролю, уничтожая все на своем пути, хватая и пожирая все, до чего могло дотянуться…

По дороге к дому Аманды они не разговаривали. Оба ломали мозги, пытаясь понять смысл слова «bienvenue». Если только оно что-то значило. Карл полагал, что да. Гарри бы не стал ни с того ни с сего себя метить. Наверняка он сделал это с какой-то целью. Перевод слова с французского ничего не говорил. Добро пожаловать? Ну и что бы это могло значить? Грэнвилл не имел ни малейшего понятия. А еще что? Чье-то имя? Подружки? Жены? Собаки? А может, фамилия? Или название яхты? Акроним? Возможностей не счесть.

Когда они уже были за три квартала от дома, Аманда чуть приподнялась на сиденье.

— Чем это пахнет? — спросила она.

— Что-то горит, — ответил Карл и добавил: — Слышишь?

Они услышали вой полицейских сирен и пожарных машин. Вначале казалось, что он раздается издали, но через несколько секунд шум оглушил молодых людей.

— О боже… — медленно произнесла Аманда, а затем с болью в голосе простонала: — О-о… Господи… это же…

Карл бросил взгляд в ту сторону, куда не отрываясь смотрела Аманда, и увидел, как над домами поднимаются языки пламени.

Аманда распахнула дверь и выпрыгнула из автомобиля. Бросилась вниз по улице, что-то истошно крича, но ее крики были почти не слышны в реве грузовиков, полицейских сирен и сигналов карет «скорой помощи».

Карл кинулся за ней, громко окликая девушку по имени. Аманда бежала изо всех сил, и он смог нагнать ее только почти рядом с местом, где полыхал пожар.

— Это мой дом! — кричала Аманда. — Это мой дом!

Она попыталась вырваться из объятий Карла, выворачивалась как могла, чтобы подбежать поближе, но он схватил ее и оттащил назад. Держал крепко и не выпускал.

— Аманда, нет! Туда нельзя! — сказал он.

— Там же мой дом! — повторила Аманда тихим голосом.

Девушка уже не кричала, скорее молила. Она подалась вперед, встав на цыпочки, и Карл подумал, что никогда еще не видел такого печального лица, как у нее.

Даже на таком расстоянии пекло немилосердно. Пожарных и полицейских становилось все больше. Одни развернули шланги, другие начали расспрашивать собравшихся зевак.

Карл вдруг почувствовал, что его силы на исходе. Даже мысль о том, что нужно продолжать бегство, казалась невыносимой. Может, пора сдаться? Что они смогут с ним сделать? Может, на самом деле прекратить сопротивление? И все закончится. Не нужно будет прятаться. Или бояться. Не будет больше смерти…

Вдруг он заметил коренастую фигуру, пробирающуюся сквозь толпу. Он не увидел полностью лица этого человека, только профиль, да и то мельком, но сразу же его узнал. По коже Грэнвилла пробежал мороз, и он инстинктивно сделал шаг назад. Затем фигура повернулась, и Карл рассмотрел рябое лицо, толстые губы, расплывшиеся в презрительной ухмылке, злобный взгляд тусклых глаз…

Пэйтон.

Точно Пэйтон. Тот самый коп, который пытался убить Карла в его собственной квартире.

«Именно в ту минуту, когда ты решил, что безумие достигло предела. Может, оно беспредельно. Может, сумасшедшие вырвались из дома скорби и теперь правят миром».

Пэйтон искал кого-то. Вынюхивал след. Его взгляд шнырял по толпе. Вот он что-то почуял…

— Нам нужно идти, — прошептал Карл Аманде. — Прямо сейчас.

Подъехали еще две полицейские машины, с включенными мигалками, ревущими сиренами. Чутье не обмануло Пэйтона. Карл увидел, как он напрягся, словно гончая, готовая броситься на добычу.

Пэйтон повернул голову и заметил Карла. Полные губы искривились, усмехаясь. И вдруг он побежал к Грэнвиллу, размахивая руками, на удивление легко и быстро перебирая мясистыми, толстыми ногами, расталкивая столпившихся людей.

— Ну пожалуйста, Аманда. Нам нельзя здесь оставаться.

Она позволила Карлу дотащить себя до машины. Он открыл дверь и осторожно втолкнул девушку в проржавевшую «субару». Затем поспешил к водительскому месту, бросив взгляд назад. Пэйтон все еще бежал и уже был почти рядом, совсем близко. Лицо копа покраснело, он задыхался, но скорости не снижал. Вены на его шее надулись. Он приближался.

Карл прыгнул за руль, развернул машину и рванул прочь так резко, что шины завизжали. В зеркало заднего вида он заметил, что Пэйтон спешит за ними, из полуоткрытого рта стекает слюна. На какой-то миг Карлу показалось, что произошло невозможное и Пэйтон их догнал. Но постепенно отражение полицейского в зеркале становилось все меньше и меньше. Карл увидел, как Пэйтон замедлил бег, остановился, согнулся, опершись ладонями о колени, и стал жадно хватать ртом воздух, не в силах взглянуть на удаляющиеся габаритные огни.

Когда они поворачивали за угол, Карл заметил, что Аманда обернулась, но не для того, чтобы посмотреть на Пэйтона. Ей было наплевать на одержимого полицейского, который хотел их убить. Аманду не интересовали ни татуировка на руке Гарри, ни значение слова «bienvenue». Она смотрела на толпу, на включенные мигалки, на струи воды, на пламя, думая лишь о том, что все ее имущество, все, что было ее жизнью, навсегда исчезло с лица земли.

Глава 19

Отрывок из текста выпуска новостей от 11 июля, вышедших в эфир в 5 часов утра по восточному поясному времени на канале Эй-эн-эн в часовой программе «Санрайз ньюс»:

Дэн Эллер, ведущий: Доброе утро. К сожалению, к нам поступили трагические новости, имеющие отношение к поискам Карла Грэнвилла, молодого писателя, разыскиваемого в связи со смертью двух женщин, одна из которых, Мэгги Петерсон, была заметной фигурой в книгоиздательском бизнесе города Нью-Йорка. Вчера утром агенты ФБР обнаружили, что подозреваемый направился в Вашингтон, округ Колумбия, туда, где проживает Аманда Мейз, заместитель отдела городских новостей «Вашингтон джорнэл» и бывшая подруга Карла Грэнвилла. В результате поджога дом мисс Мейз загорелся, и огонь уничтожил его почти полностью. Пожарные приехали на место происшествия в половине второго ночи и до сих пор пытаются спасти остатки имущества. Сама же мисс Мейз исчезла, хотя еще нет доказательств того, что она находилась в доме, когда вспыхнул огонь. По прибытии на место возгорания полицейские и пожарные обнаружили неподалеку от дома мисс Мейз автомобиль специального агента ФБР Брюса Шанахоффа. В машине было найдено тело агента Шанахоффа, убитого выстрелом в голову.

В настоящее время мы не располагаем подробностями. Ни полиция, ни официальные представители ФБР не дают никаких комментариев по поводу возможной связи между убийством специального агента ФБР Шанахоффа и двумя убийствами, совершенными в Нью-Йорке. Надеемся, что сможем сообщить вам о дальнейшем развитии событий через час, когда выйдет в эфир передача «Проснись, Америка».

А теперь к более приятным новостям. Как нам сообщили, вчера вечером в Бронкском зоопарке города Нью-Йорка четырнадцатилетняя верблюдица Брауни произвела на свет двойню. Малышку назвали Хампти, а малыша — Дампти…

Отрывок из записи часового шоу «Нужно знать», посвященного развлекательной журналистике и выходящего в эфир ежедневно, с 9 до 10 утра по восточному поясному времени на канале Эй-эн-эн, выпуск от 11 июля:

Джинни Стоун: К несчастью для двух последних предполагаемых жертв, Карл Грэнвилл, уже прозванный Литератором-убийцей, по-видимому, собирается доказать, что в его руках меч — а также любое другое оружие — сильнее пера.

Как вы можете судить по обугленным развалинам позади меня, похоже, что Грэнвилл нанес очередной удар. Перед вами то, что когда-то было домом номер сто тридцать два по Клингл-стрит в районе «Калорама» спокойного Вашингтона, округ Колумбия, в котором жила бывшая подруга безработного писателя-неудачника. Аманда Мейз порвала отношения с Карлом Грэнвиллом чуть больше года назад. Очевидно, что Карл Грэнвилл не только поджег дом, но и убил женщину, также лишив жизни агента ФБР Брюса Шанахоффа, тридцати одного года.

Линии постепенно соединяются, обрисовывая картину ужасающего преступления. Вчера, примерно в два часа дня, агент Шанахофф пришел в этот когда-то очаровательный двухэтажный домик, чтобы поговорить с мисс Мейз. Во время беседы он предупредил ее, что Карл Грэнвилл, возможно, вооружен и очень опасен, но, как сообщили нам источники в ФБР, женщина отказалась от сотрудничества. По неофициальной информации, агент Шанахофф сообщил своему непосредственному начальству о своих подозрениях насчет того, что Карл Грэнвилл уже появлялся у мисс Мейз. По-видимому, офицер также предполагал, что Грэнвилл еще вернется, и потому, действуя на свой страх и риск, устроил засаду неподалеку от дома на улице Клингл-стрит. Это стало последним героическим поступком агента Шанахоффа.

В нашей передаче принимает участие доктор Рут Мэттьюсон, психолог, специализирующаяся на теме сексуальных взаимоотношений, осложненных одержимостью. Доктор Мэттьюсон также является автором книги-бестселлера «От Банди[27] до Кунанана: любовь, ненависть и убийство».

Рут, скажите, какие закономерности — конечно, если таковые имеются, — вы заметили в трагедии, которая сейчас разворачивается перед нами?

Доктор Рут Мэттьюсон: Конечно, Джинни, вы должны понимать, что я пока не беседовала и не работала с Карлом Грэнвиллом, хотя и надеюсь, что это произойдет. Но закономерности те самые, о которых я писала в своей книге. Перед нами человек, который вырос в проблемной семье и отчаянно искал любви и признания не только как личность, но и на профессиональном уровне. В данном случае убийца пришел в дом с целью уничтожить его. Для преступника дом до некоторой степени стал как бы живым существом. Для него он больше чем символ: образ жилища сливается воедино с образом женщины, которая в нем живет. Убийца не способен создать семейный очаг, и потому, движимый ревностью и завистью, он не может позволить, чтобы кто-то, а особенно бывшая любовница, наслаждались уютом и теплом без него.

Джинни Стоун: А как вписывается в схему подобного поведения смерть агента Шанахоффа?

Доктор Рут Мэттьюсон: Ну, он воспринял бы как врага и уничтожил любого, кто встал бы на его пути или попытался бы помешать в осуществлении, если можно так сказать, его миссии.

Джинни Стоун: Большое спасибо, доктор Мэттьюсон. А пока этот спокойный район охвачен волнением, пока полицейские прочесывают пожарище в поисках останков Аманды Мейз, которую близкие друзья называют «умной, заботливой и неспособной бросить психически неуравновешенного любовника-неудачника женщиной», мы хотим задать еще несколько вопросов. Как случилось, что убийца смог подойти настолько близко, чтобы почти в упор застрелить опытного агента ФБР? Где сейчас Карл Грэнвилл? Если он невиновен, что маловероятно, то почему скрывается? И последний, самый тревожный вопрос: если он виновен, то где ждать следующего нападения? Сейчас нам наверняка известно только одно: возникший миф о неуязвимости Карла Грэнвилла все крепнет. Давайте надеяться, что это заблуждение развеется и здравый ум восторжествует, пока еще не слишком поздно.

Из газеты «Вашингтон джорнэл» от 11 июля.

ЖИЗНЬ НЕРАВНОДУШНОГО РЕДАКТОРА

Шаниза Перримен, штатный корреспондент «Вашингтон джорнэл». Страшные подробности репортажа с первой страницы обрисовывают полную картину трагедии: застрелен в собственной машине агент ФБР; уютный флигель в фешенебельном районе «Калорама» сожжен дотла, а его владелица, тридцатиоднолетняя журналистка Аманда Мейз, бесследно исчезла, скорее всего, убита. Предполагается, что виновен ее бывший любовник Карл Грэнвилл, который тоже исчез, и для его поимки полиция прилагает усилия, которым нет равных в современной криминальной истории.

Но репортаж с первой страницы рассказывает не все. Потому что для нас, тех, кто знал и любил Аманду Мейз, работал с ней вместе, она не просто еще одно имя в газете, еще одна жертва, еще одна цифра в статистическом отчете. Она была нашей старшей сестрой, наставницей, нянькой, другом. Плечом, на которое можно опереться, жилеткой, в которую можно поплакать. Она была Амандой.

Именно Аманда дала шанс мне, автору этой статьи, когда хмурым холодным утром прошлой зимой я обратилась в «Джорнэл» в поисках работы — неуклюжая, голенастая, неуверенная в себе темнокожая девчонка без профессионального опыта, которая даже не знала, есть ли у нее способности к журналистике. Аманда сказала, что есть. Аманда поверила в меня.

А теперь ее не стало.

Аманда слишком много курила и пила кофе, а еще была чересчур прямолинейна с начальством и потому считалась неуживчивой. Она вечно боялась потолстеть, хотя словом «пухленькая» можно было назвать кого угодно, только не ее. Аманда любила носить одежду ярко-фиолетового цвета, но приглушенные оттенки смотрелись на ней гораздо лучше. У нее были самые красивые в мире рыжие волосы. Когда она читала материалы, которые ей не нравились, то морщила нос, словно унюхав что-то неприятное. А когда сюжет увлекал ее — кстати, довольно часто, — она радовалась, как дитя.

А теперь ее не стало.

Аманда родилась и выросла в городке Порт-Честер, штат Нью-Йорк, где ее отец управлял местным банком. Она была единственным ребенком в семье. В старших классах Аманда возглавляла группу поддержки и встречалась с капитаном футбольной команды. «Сексапильная безмозглая красотка с розовым лаком на ногтях» — такой, по ее собственным словам, Аманда была в то время. Ее отец скончался, когда она училась на первом курсе Сиракузского университета. Мать, которую Аманда называла «последняя настоящая домохозяйка Америки», умерла меньше чем через год. «Она утратила желание жить после того, как не стало ее мужчины, — сказала мне Аманда однажды поздно ночью, когда мы засиделись за пивом. — Никогда не позволю, чтобы подобное случилось со мной».

А теперь ее не стало.

Именно в Сиракузах Аманда поняла, что ее призвание — журналистика. Профессора пытались уговорить девушку попробовать себя на телевидении, ведь она была потрясающе красивой. Но Аманда предпочла не столь гламурный, более приземленный мир печатного слова. После двух лет в газете «Олбани никербокерз» она увлеклась политикой. После двух лет в «Ньюсдэй» — влюбилась в город Нью-Йорк. Живя на Манхэттене, Аманда начала писать статьи о муниципальных властях для «Виллидж войс» и «Нью-Йорк мэгэзин».

На вечеринке по поводу выхода в свет книги ее друга Аманда познакомилась с молодым многообещающим писателем Карлом Грэнвиллом. Позже она мне рассказывала: «Он казался именно тем мужчиной, которого я видела в девичьих снах, когда лежала в кровати, обняв подушку. Он был моим Прекрасным Принцем, рыцарем на белом коне, любовью всей моей жизни».

А теперь ее не стало.

Они любили хорошие книги, иностранные фильмы, китайскую кухню и друг друга. «Такая замечательная пара, — сказал старый друг, который знал их обоих. — Как жаль, что у них не сложилось!» По словам Аманды, она была готова к серьезным отношениям, а Карл — нет. Аманда никогда не ждала у моря погоды и потому перебралась в Вашингтон, где стала заместителем начальника отдела городских новостей «Вашингтон джорнэл» и приемной матерью для нас, юных несмышленышей. «Мои крошки» — так она нас называла. Она меняла нам пеленки, ободряла и направляла нас, воспитывала и учила. И у нее хватало времени и душевной доброты, чтобы гордиться бывшим возлюбленным: «Он молодец! Сейчас пишет секретные мемуары, — говорила она нам. — Для одного из известнейших редакторов в Нью-Йорке».

А потом этого редактора нашли мертвым.

Карл Грэнвилл последовал за Амандой в Вашингтон.

Продолжение истории вы найдете на первой странице.

Сейчас, когда я сижу и пишу эти строки, мне трудно представить, как я смогу обходиться без Аманды Мейз. Но я должна постараться. Мы все должны.

Прощай, Аманда. Не знаю, как выразить свою благодарность, но попытаюсь.

С любовью,

Шаниза.

Глава 20

Аманда едва сдерживала слезы, стоя в очереди в кофейне «Гурмэ-бин». Читать собственный некролог в утреннем номере «Вашингтон джорнэл» было выше ее сил.

Статья Шанизы оказалась такой душевной и трогательной. А увидев собственную фотографию на первой странице, девушка вдруг ощутила реальность происходящего. Она терпеть не могла плакать, особенно прилюдно. «Да наплевать!» — решила Аманда. В конце концов, она имеет полное право рыдать, сколько ей вздумается. За последние двенадцать часов она обнаружила тело убитого человека в холодильнике, увидела, как все нажитое ею добро сгорело дотла, и провела бессонную ночь на дороге, скрываясь от полиции и агентов ФБР. Растерянная, испуганная и измученная.

А теперь она еще и мертва.

К счастью, никто в очереди не обратил внимания на поведение Аманды. Или на нее саму. Хорошо, что на ней были солнцезащитные очки и старая шляпа, которую она откопала на заднем сиденье своей машины — «комода на колесах», как однажды окрестил ее Карл. Не последнюю роль сыграло и то, что еще было слишком рано, и люди, которые стояли в очереди, тоже провели ночь за рулем, как и они с Карлом.

Карл и Аманда услышали первый репортаж по радио в новостях примерно через двадцать минут после того, как умчались с места пожара. Они узнали, что агента Шанахоффа нашли убитым в автомобиле. Что, скорее всего, фэбээровца прикончил Карл. Что Аманду не могут найти и считают погибшей в огне. Что полиция разыскивает машину, которая исчезла из гаража Аманды. Что Карл убил Аманду, чтобы завладеть транспортным средством. И что Карла называют сейчас не иначе как «серийным убийцей».

Даже сравнивают его со знаменитыми маньяками прошлого.

— Нам следует обратиться в полицию, — сказала Аманда, когда вновь обрела дар речи. Они на всей скорости мчались прочь от ее горящего дома, и Карл то и дело посматривал в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что за ними нет погони. — Нужно сообщить им все, что знаем.

— Нет, — ответил Карл.

— Но, Карл, они ошибаются! Ведь я жива и смогу подтвердить, что ты не поджигал дом и не стрелял в Шанахоффа. Мы всю ночь были вдвоем. Я — твое алиби.

— А как насчет Мэгги? — возразил Грэнвилл. — Или Тонни? Или Гарри? Наверняка они еще ничего не знают про Гарри. А когда его найдут, то точно решат, что я долбаный Джек-Потрошитель.

— Когда они убедятся, что ты не убивал Гарри, то сразу поймут — ты ни в чем не виноват! Разве нет?

Карл ничего не ответил, и какое-то время они оба молчали.

— Карл, тебе нужно самому пойти в полицию.

— Аманда, это невозможно.

— Черт, ну почему ты такой упрямый?! — воскликнула Аманда. Карл нажал на педаль акселератора, словно внезапный рывок помог бы ему убедить девушку в своей правоте. — Куда мы поедем? Что будем делать? Мы не можем просто так колесить по улицам. Тебя подозревают в нескольких убийствах. Если не явишься с повинной, тебя просто пристрелят, как загнанного зверя! Ты это понимаешь?!

— Поверь мне, понимаю, — произнес Карл. Он сбросил скорость, нащупал в темноте руку Аманды и крепко ее сжал. — И я полностью с тобой согласен, с каждым твоим словом. Вот только когда я последний раз обратился в полицию, они попытались меня убить.

— Карл, у тебя нет другого выхода.

— Только после того, как я раздобуду доказательства, — тихо ответил Грэнвилл.

— Доказательства? — переспросила Аманда, совсем не так тихо. — Какие еще доказательства?

— Точную информацию о том, что происходит на самом деле и кто за всем этим стоит. Иначе мне придется провести в тюрьме всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, меня не приговорят к смертной казни, — с горечью пояснил Карл, и в машине снова воцарилось молчание. Оно длилось несколько минут, прежде чем Грэнвилл заговорил вновь: — Есть еще одна причина, почему нам нельзя обращаться в полицию.

— И какая же? — осведомилась девушка.

— Ты, — сказал Карл. — Мы должны подумать о тебе.

Аманда отрицательно покачала головой.

— Да ладно, что они могут со мной сделать? Обвинить в соучастии и оказании поддержки лицу, скрывающемуся от правосудия? Я скажу, что готовила репортаж. Моя газета подтвердит, без проблем.

— Они? Ты имеешь в виду полицию, закон. А я говорю о тех, кто все это сделал. Ты понятия не имеешь, насколько они сильны. Через пять минут после того как я вызвал копов, меня попытались прикончить. Если полиция у них под колпаком, кто знает, что еще они контролируют? Уже четыре человека убиты. Сейчас все считают, что ты — пятая. Значит, пока ты в безопасности. Но как только ты дашь о себе знать, они начнут на тебя охоту, как охотятся за мной. Ты теперь для них опасна. Слишком много знаешь. Не представляю, кто за всем стоит, но точно знаю: как только мы объявимся, они придумают, как тебя убрать. А я не могу этого допустить.

Аманда судорожно сглотнула.

— В кои-то веки ты оказался прав, и надо же было такому случиться, что именно сейчас! — как можно беспечнее произнесла она и попыталась улыбнуться, но безрезультатно. — Ну и что мы будем делать?

— Попробуем узнать, что происходит.

Пока они ехали, Карл изложил свой план. Все началось с этой проклятой книги. Значит, им тоже придется начать с нее. Понять, что там случилось на самом деле. Сперва надо будет выяснить, где именно. Узнать настоящее имя Дэнни. Если они его найдут, то смогут узнать, кто их преследует. Кто пытается их убить.

— Это мой единственный шанс, — сказал он. — Наш единственный шанс.

Аманда молча кивнула, и они всю ночь катили на юг по Девяносто пятому шоссе, только один раз остановившись на бензозаправочной станции неподалеку от Ричмонда, штат Виргиния. Платили наличными — у Карла все еще оставалось чуть больше семисот долларов из денег, которые ему выдал банкомат на Бродвее, — чтобы ФБР не смогло обнаружить их по кредитным картам. Аманда села за руль, а Карл задремал, судорожно вздрагивая во сне. Когда наступило утро, беглецы увидели, что находятся в двадцати милях от города Рали, столицы штата Северная Каролина, возле одного из новых, ужасающе больших центров технического обслуживания, которые как грибы выросли на дорогах страны. Каждый из центров стал автономным, круглосуточным памятником предприимчивости и вредной пище, возведенным посредине автострады, чтобы быть доступным автомобилям, движущимся в обоих направлениях. Этот мог похвастаться двумя заправками: одной для легковых автомобилей, другой — для грузовиков и автобусов, магазинчиком, торгующим йогуртом, мороженым и молочными десертами, ресторанами «Рой Роджерс», «Биг бой», «Сбарро-пицца» и «У Натана», кофейней «Гурмэ-бин», банкоматами, телефаксами, игровыми аттракционами, комнатами отдыха, туристическим бюро и небольшим универсальным магазином, в котором Аманда приобрела местную газету и «Вашингтон геральд», а также две коробки печенья в форме животных и литр минералки.

Карл ждал в машине. Они опасались, что его могут опознать. Аманда ощущала, что никак не может здесь сориентироваться. После долгих часов сидения за рулем ноги стали словно ватные, а органы чувств отказывались повиноваться, сбитые с толку ярким светом, запахом кипящего жира, шумом аттракционов, криками детворы и невероятным количеством автобусов, битком набитых туристами-иностранцами. После целой ночи, проведенной в машине, Аманде казалось, что ее сбросили на парашюте прямо посреди тематического парка развлечений в аду. «Дьявол-лэнд». Шикарная тема для воскресной статьи одной из ее крошек, подумала Аманда. Несколько ночных смен поработать за кассой в закусочной самообслуживания, пообщаться с людьми, узнать об их… Господи, что это пришло ей в голову? У нее больше нет ни крошек, ни работы. «Дорогой дневник, сегодня меня объявили в розыск на всей территории Соединенных Штатов. А в остальном ничего нового».

В женском туалете девушка плеснула в лицо несколько пригоршней холодной воды, а потом долго смотрелась в зеркало, изучая свое отражение. Удивительно, но выглядела она как обычно, правда, немного устало. Никаких особых изменений Аманда не заметила. Неужели такое возможно? Недаром говорят, что внешность обманчива. Когда в кофейне подошла ее очередь, Аманда заказала два больших кофе-латте и пару клюквенных кексов. Полусонная кассирша едва на нее взглянула. Снаружи ярко светило солнце. Уже потеплело. Здесь, на юге, воздух был гораздо приятнее, чем там, откуда они приехали.

Аманда припарковалась в самом дальнем углу стоянки, подальше от других машин. Карл ждал, пригнувшись, на переднем сиденье, опустив противосолнечный козырек автомобиля. Увидев ее, он опустил окно, чтобы взять покупки.

— Хорошая новость, — заметила Аманда, показав газеты. — Все считают, что я погибла. Не знаю, сколько времени это продлится, но у нас есть день, может, два. Но когда они поймут, что я еще не гожусь для урны с прахом…

— Они догадаются, что я или держу тебя в заложниках, или что ты моя сообщница.

— В любом случае это означает, что нас будут разыскивать еще серьезнее. Причем все заинтересованные стороны.

— А плохая новость? — спросил Карл.

Аманда посмотрела на него, словно не веря, что ему не известен ответ на этот вопрос.

— Все остальные, — ответила она. Увидев, как Карл просматривает газету, торопливо перелистывая страницу за страницей, девушка не удержалась и спросила: — Что ты ищешь?

— Хочу узнать, как сыграли «Метсы». Что, у этой газеты нет спортивного раздела?

— «Метсы»? Как ты можешь думать о бейсболе в такое время?

Карл ничего не ответил, просто молча уставился на нее.

— На последней странице. Вторая полоса, — сказала наконец она.

Карл нашел колонку спортивных новостей и начал изучать результаты матчей, затем аккуратно сложил газету.

— Выиграли, — сообщил он Аманде. — Бобби Джонс мастерски подавал на той игре — его подачи отбили только трижды. Я решил, что тебе интересно.

— Ну что, лучше стало?

— Да, — признался Карл. — Знаю, что это неправильно, но мне лучше.

Аманда уселась на переднее сиденье рядом с ним, и они стали поглощать завтрак прямо на парковке, радуясь небольшой передышке. Карл глотал кекс, даже толком не пережевывая, одновременно читая статьи о себе на первых страницах газет: откровения бывших подружек, которые утверждали, что заметили его дурные наклонности много лет назад; воспоминания парня, управляющего корейским рынком примерно за два квартала от дома Карла. Торговец поведал всему миру, что Грэнвилл потреблял огромное количество апельсинового сока «Тропикана», был, как правило, малоразговорчив и небрит, часто приходил за покупками на рассвете и всегда выглядел так, словно только что совершил преступление.

А потом Карл увидел интервью со своим отцом. Какой-то пронырливый репортер отыскал его адрес в Помпано-Бич, штат Флорида, заявился к нему домой и расспросил. Карл живо представил, как родитель стоит у передней двери, с дверным молотком в форме клюшки для гольфа, и с подозрением оглядывает назойливого журналиста. Карл знал, что его старикан терпеть не может вмешательства в свою жизнь, и потому интервью наверняка далось Альфреду Грэнвиллу нелегко. Но для Карла оказалось ничуть не легче прочитать статью. Отец не произнес ни слова в его защиту. Только повторял, как ему тяжело. Ему, а не Карлу. Он говорил о том, что Карл сильно изменился после смерти матери, сбился с пути истинного. «Я заметил, что он стал озлобленным и замкнулся в себе. Отдалился от меня. Нет, не думаю, что он ждал помощи. Полагаю, он даже не подозревал, что нуждается в помощи». Это было только одно из многочисленных высказываний отца, которые журналист привел в своей статье. «Больно осознавать, что мой сын — преступник, — продолжил Альфред Грэнвилл, — но мне придется жить с этим, смириться с чувством собственной вины». Отец говорил так, словно Карлу уже предъявили обвинение и вынесли приговор. Словно не было никаких сомнений и вопросов. Словно…

Карл выдрал страницу из газеты, скомкал и прижал к груди, жалея, что не может спрятать ее в своем сердце, и закрыл глаза. Медленно его рука разжалась, и шарик скомканной бумаги упал на резиновый половичок, защищающий ковровый пол машины. Карл понял, что мучает сам себя. Чтение подобных материалов не пойдет ему на пользу. Никаких нужных сведений и еще меньше правды. И потому, пытаясь притвориться, что он обычный турист, отдыхающий от обычной поездки, Карл начал читать о чем-то другом. Все равно о чем.

— Что это за история со священником? — спросил он Аманду, пробежав глазами статью на третьей странице «Геральд».

— О чем ты?

— С чего бы священнику взять и исчезнуть?

Аманда пожала плечами, давая понять, что меньше всего ее сейчас интересует пропавший представитель духовенства. Затем, после короткого молчания, сказала:

— А я ведь как-то с ним встречалась.

— Со священником?

Она кивнула.

— Мы готовили материал о том, как люди справляются с горем. Одна из моих крошек брала у него интервью, и он ей очень понравился. Они пообедали вместе и подружились. Его зовут отец Патрик, да? Патрик Дженнингс.

— Точно. А что у него было за горе?

— Сестра погибла в автомобильной аварии. Сбил пьяный водитель. Отец Патрик чуть с ума не сошел. Вообще-то, хотя этот священник очень привлекателен и у него потрясающий голос — даже когда он просто говорит, кажется, слушаешь проповедь, — мне больше всего запомнилось то, что он был очень подавлен. Самый печальный человек из всех, кого я только встречала. Он рассказывал об учебе в Маркетте, о том, что это были счастливейшие дни его жизни. Вспоминал, что это было время размышлений и учебы, и говорил, что тогда действительно верил… Чувствовалось, что его гложет тоска.

— Как думаешь, что с ним случилось?

— Говорят, его машину с полным бензобаком нашли у реки. Газеты дали понять, что священник покончил с собой.

— Судя по твоему голосу, ты тоже в это веришь.

Аманда кивнула.

— Он на самом деле выглядел несчастным. — Она просматривала газету и вдруг скривилась. — И снова ничего об убийстве Гарри Вагнера.

— И по радио ничего не говорили. Странно.

— Почему?

— Потому, что кто-то немало потрудился, чтобы меня подставить. Давай взглянем правде в глаза — я живая машина для убийств. А Гарри как нельзя лучше подходит на роль одной из моих жертв. Я был у него в доме. Там полно моих отпечатков. Все сходится.

— Все сходится, — тихо повторила Аманда, вспомнив тело Гарри Вагнера в холодильнике, кровь, сочащуюся из его невидящего глаза.

— Так почему о нем нигде не упоминают? — настаивал Карл.

— Может, его труп еще не нашли, — предположила Аманда.

— А может, кто-то прячет концы в воду, — отозвался он.

— Ну и зачем?

Карл потряс головой.

— Не знаю. Понятия не имею. Наверное, у меня опять началась паранойя.

— Возможно. Но даже если и так, у тебя на то очень веские причины.

С этими словами она двинула «субару» с места. Вернее, попыталась. Машина не хотела заводиться. Карл помрачнел и закрыл глаза. Аманда мысленно взмолилась, и старушка «субару» ожила со второй попытки, доблестно затарахтела и застучала.

Они вновь отправились в путь.

Через двадцать минут после того, как они отъехали от технического центра, Аманда достала и развернула карту юго-восточных штатов.

— Думаю, нам пора всерьез приниматься за дело, — сказала она. — Мы не знаем названия города, который нам нужен, так? Даже не знаем, в каком он штате.

— Верно, — подтвердил Грэнвилл. — Нам известно только то, что в этой дыре у черта на куличках страшно воняло и что там однажды выступил Элвис Пресли. Или где-то неподалеку. Может, это в Арканзасе, Алабаме, Миссисипи, Луизиане… мы не знаем.

— Зато знаем, что если останемся на этом шоссе, то приедем прямо в Майами, а нам не туда. Примерно через пятнадцать минут мы доедем до пересечения с Сороковым шоссе, которое ведет на запад, через Грейт-Смоки-Маунтинс прямо… в Нашвилл. А оттуда все дороги ведут на юг. Предлагаю свернуть на Сороковое шоссе. Согласен?

— Согласен, — ответил Карл. — И давай свяжемся с твоей подругой Шанизой.

— Правда? — переспросила Аманда, удивившись и обрадовавшись одновременно. Она очень переживала из-за того, что подруга и протеже уверена в ее смерти.

— Она ведь помогла нам найти Гарри, так? Может, и что означает слово «bienvenue», узнает. Или сумеет отыскать тот таинственный город. По крайней мере поможет сузить поле поиска. Иначе нам придется искать иголку в самом большом стоге сена на свете. Если только…

Он оборвал фразу и мрачно посмотрел на Аманду. Непослушный завиток белокурых волос упал ему на глаза, и Аманда едва сдержалась, чтобы не дотронуться до него и убрать назад.

— Я имею в виду, сможешь ли ты доверить ей свою жизнь? Наши жизни?

— Конечно, — произнесла Аманда без тени сомнения. — Положись на меня, я все устрою.

Когда маленькая помятая «субару» свернула на Сороковое шоссе, направляясь на запад, Преследователь сразу же достал сотовый телефон и набрал номер, не отрывая взгляда от дороги.

Сейчас, при свете дня, «субару» было намного легче потерять из виду. Среди ночи, когда машина неслась в темноте по почти пустой автостраде, ее габаритные огни светили как маленькие красные маячки. Ехать за ней было одно удовольствие, совсем как в море следовать за огнями другого корабля. Преследователь держался на безопасном расстоянии в полумиле от объекта. Не больше. Сейчас, утром, движение на шоссе уплотнилось: спешили по своим делам грузовики, сновали туда-сюда легковушки. Плюс ко всему, солнце еще не успело высоко подняться над линией горизонта, и его лучи отражались, ослепляя, от хромированных деталей встречных автомобилей. К тому же глаза Преследователя утомились после долгих часов, проведенных за рулем.

Впрочем, речь не шла об изнеможении. Если бы потребовалось, Преследователь смог бы ехать за ними без сна еще двое суток, так как находился в прекрасной форме, как физической, так и умственной. Кроме того, в бардачке его машины лежало достаточное количество нового сильнодействующего аналога амфетамина, который в народе окрестили «Семь-Одиннадцать». Преследователь предпочитал не использовать наркотики, но сложно обойтись без стимуляторов в подобных случаях.

— Алло, что случилось?

Осипший от сна голос лорда Огмона прозвучал так, словно его владелец не может понять, где находится. Преследователя позабавило то, что его собеседник все еще в постели. Миллиардер столько раз хвастался журналистам одним из секретов своего ошеломляющего успеха, утверждая, что всегда встает в пять утра, куда бы ни закинула его судьба! Сегодня волей судьбы лорд оказался в Вашингтоне.

— Вы просили меня позвонить, если появятся какие-нибудь изменения.

— Да, да, — торопливо ответил Огмон. — Конечно. Что там такое?

Он уже был начеку и сосредоточился, в голосе вновь появился резкий британский акцент.

— Не хочу вас тревожить, но они движутся по направлению к Нашвиллу.

Из трубки какое-то время доносилось только хрипловатое дыхание.

— Вижу. — Преследователю захотелось узнать, что же видит миллиардер, но он промолчал. Ему платят не за вопросы. — Ну… Тогда, я полагаю, настало время, чтобы о них позаботились. Чтобы вы о них позаботились.

— Вы этого хотите?

— Секундочку, пожалуйста.

Преследователь услышал, как Огмон стучит по клавишам со скоростью пулемета. Лорд проверял какую-то информацию по своему ноутбуку, без которого он, по имеющимся данным, не ложился в постель — еще один из секретов успеха. И когда об этом сообщила аналитическая телепередача «Шестьдесят минут», миллионы амбициозных молодых служащих по всей Америке стали подражать Огмону. Несомненно, разрушив тем самым бесчисленное количество браков.

— Господи! — возбужденно произнес лорд. — Вы смотрели сегодняшние отклики в Интернете?

— Нет, — ответил Преследователь. — Как-то так случилось, что мне было не до того.

— Рейтинги буквально взлетели вверх! На двадцать семь процентов выше, чем на прошлой неделе!

— Это хорошо? — осведомился Преследователь.

— Хорошо? Да они поднимались выше только один раз, в ту неделю, когда огласили приговор О. Джею Симпсону![28]

Снова бешеное стрекотание клавиш.

— О боже, боже… — выдохнул лорд Огмон. — Тиражи выросли и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне. Количество рекламодателей тоже… — Он восторженно хмыкнул и продолжил: — Акции Эй-эн-эн за неделю поднялись на десять процентов.

— Другими словами, пока их не трогать?

— Совершенно верно, мой юный друг. Пусть живут. Чутье меня не обмануло — публика обожает этого парня, особенно после того, как он убил единственную женщину, которую когда-либо любил. Мне самому он начинает нравиться, — весело объявил Огмон. — Думаю, что от этих двоих, пока они живы, гораздо больше пользы, чем от мертвых. Если они не разнюхают что-нибудь опасное, не трогайте их. Вам понятно?

— Целиком и полностью.

— Могу ли я что-либо сделать для вас? — осведомился Огмон таким тоном, словно предлагал Преследователю коктейль.

— Что именно?

— Если хотите, пошлю вам на подмогу Пэйтона.

— Не хочу.

Пэйтон в качестве помощника, — страшнее кошмара и представить нельзя! Этот бывший коп — неудачник, способный испортить любое дело. Лучше уж стимуляторы.

— Как хотите, — беспечно сказал миллиардер. — Главное, не потеряйте их из виду.

— Можете рассчитывать на меня.

— Если вы узнаете меня ближе, а я искренне хочу, чтобы этого не случилось, то поймете, что я не рассчитываю ни на кого, кроме себя. До свидания.

Человек на другом конце закончил разговор.

Преследователь отключил телефон и продолжил свой путь.

Джереми Бикфорд всегда был уверен, что станет президентом Соединенных Штатов.

Он думал об этом в 1944 году, будучи капитаном дискуссионного клуба, в начальной школе имени Тафта города Афины, штат Огайо. Он не сомневался в этом, когда его выбрали президентом выпускного класса в средней школе имени Линкольна в 1947 году. Все последующие события, казалось, только укрепляли его амбиции: он стал лучшим полузащитником футбольной команды и одним из самых способных студентов на курсе в университете Майами в Оксфорде, штат Огайо; дослужился до капитанского звания в Военно-воздушных силах, вошел в десятку лучших выпускников юридической школы штата. Бикфорда приметила, а потом приняла на работу одна из самых известных юридических фирм Среднего Запада, через пять лет он стал там партнером, а когда ему исполнилось тридцать четыре года — прошел в конгресс, набрав необыкновенно большое количество голосов, шестьдесят девять процентов.

Служба в Вашингтоне протекала у Джереми Бикфорда легко и успешно, впрочем, как и вся жизнь. Когда он еще был конгрессменом-новичком, президент Линдон Джонсон обратил на него внимание и взял под свою опеку. Вскоре Бикфорд не только выслушивал рассказы президента о перенесенной операции на желчном пузыре, но и, сидя в рубашке с закатанными рукавами, пил виски с Джоном Кеннеди. Иногда завтракал в резиденции Губерта Хамфри, а вице-президент жаловался ему, что его вечно затирают.

Следующие двадцать лет Бикфорд отлично исполнял свои обязанности, не забывал о корнях, обзавелся новыми друзьями в Вашингтоне, умудрившись почти не нажить врагов, и стал одним из самых уважаемых и справедливых политиков в стране. Он боролся вместе с Никсоном, неодобрительно качал головой, видя некомпетентность Макговерна, страдал от разочарования, пытаясь пробиться сквозь несведущее и заносчивое окружение Картера, и прекрасно сотрудничал с Рейганом, подозревая, что Ронни не вполне отчетливо представляет себе, кто такой Джереми Бикфорд.

Только в 1988 году Бикфорд внезапно понял, что ему самому никогда уже не стать президентом, и этот малоприятный факт поверг его в шок.

Стране не нужны самоотверженный труд, добрые дела и истинные ценности Среднего Запада. Американцы увлеклись эффектными выступлениями кандидатов, шумными рекламными кампаниями и злобными инсинуациями в адрес противника, что всегда претило Джерри Бикфорду. Осознав сию печальную и горькую истину, Джерри Бикфорд поступил в своей обычной манере: отступил назад, оценил сложившуюся ситуацию, пожал плечами и вернулся к работе, став наставником для нового поколения конгрессменов и сенаторов, по крайней мере для тех, кто хотел чему-то научиться.

Одним из таких политиков оказался Том Адамсон. Они встретились, когда Адамсон был чрезвычайно одаренным молодым человеком двадцати с лишним лет, а Бикфорду к тому времени уже перевалило за сорок и он пользовался всеобщим уважением. Бикфорд восхищался одаренностью, а Адамсон жаждал уважения. Вскоре их отношения переросли в нечто большее, чем просто политическое партнерство. Они стали близкими друзьями, вместе выбирались на охоту и ездили отдыхать, прихватив с собой жен, а также частенько сиживали долгими вечерами за ужином, беседуя о Среднем Западе, социальном страховании и процентных ставках по кредитам. Джерри и его жене Мелиссе очень нравилась Элизабет Адамсон. Их восхищали ум и чувство собственного достоинства Лиззи, и они помогли ей научиться держаться уверенно и не теряться под пристальными взглядами общественности. В семейном дуэте интеллект Элизабет явно превалировал, и потому Бикфорд беседовал с ней один на один почти столько же времени, сколько с ее супругом. Он рассказывал ей о премудростях закулисной жизни, объяснял, как заручиться поддержкой прессы, учил, как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей с Капитолийского холма.

Именно Джерри Бикфорд сделал так, что Тома Адамсона избрали президентом. Он первым из старой гвардии поддержал южанина-аутсайдера. Выступал с речами, агитируя за Адамсона во время предвыборной кампании, собирал деньги и убедил однопартийцев, что Адамсон может возглавить не только партию, но и страну. Никто в Вашингтоне не удивился, когда Адамсон пригласил своего наставника на пост вице-президента. Не вызвало удивления и то, что Бикфорд принял приглашение. Они составляли потрясающую пару: старший, уравновешенный и мудрый, и младший, динамичный и харизматичный.

Политический союз, заключенный на небесах.

Только поздней ночью Джереми Дрю Бикфорд позволял себе сомневаться в правильности выбранного пути, глядя в потолок и погрузившись в собственные мысли. Раздумывал о том, что он так близко подошел к исполнению своей заветной мечты и в то же время никогда не сможет ее осуществить.

Сейчас он думал о том же, хотя ночь еще не наступила. День только клонился к вечеру, а Джереми Бикфорд шел в Белый дом, куда его пригласили на чай в неофициальной обстановке с президентом и первой леди.

— Я сразу же хочу предупредить тебя, — сказал Том Адамсон, едва Бикфорд ступил на порог комнаты, — то, о чем ты просишь, совершенно неприемлемо.

— Может, вы сначала выслушаете меня, господин президент?

— Даже не подумаю. Не называй меня господином президентом, старый лис. Это значит, что ты что-то замышляешь. И с каких это пор ты не целуешь мою жену, когда входишь? Или она не достаточно хороша для тебя?

Бикфорд бросил взгляд на Элизабет Адамсон. На ней были красный костюм и белая шелковая блузка. Джереми подумал, что жена друга выглядит великолепно. Элизабет умела сочетать элегантность и достоинство, как ни одна женщина из всех, кого он знал.

— Несмотря на все уважение к вам, господин президент, хочу сказать, что она слишком хороша для вас. А не целую ее только потому, что целовать меня сейчас не слишком приятно.

— Дай-ка взглянуть, Джерри, — произнесла Элизабет Адамсон тихо.

Вице-президент нахмурился и отнял от лица носовой платок, которым прикрывал рот и подбородок.

— Совсем плохо, да? — спросил он.

— Не настолько, чтобы подавать в отставку, друг, — мягко возразил президент Адамсон. — Не до такой степени, чтобы бросить любимую работу и перестать служить своей стране.

— Я не могу больше служить своей стране, Том, — сказал вице-президент. — Посмотри на меня.

Том Адамсон взглянул на своего лучшего друга и едва сдержал слезы. Правая сторона лица Джерри Бикфорда, от века и до уголка рта обвисла, почти как морда у бассет-хаунда. И говорил он слегка невнятно, словно пьяный. Правый глаз слезился, и, когда Бикфорд попытался ободряюще улыбнуться президенту и его жене, тоненькая струйка стекла по губе вниз, к подбородку. Джереми сразу же поднял руку с платком и вытер слюну.

Прошло чуть больше недели, как у вице-президента случился паралич Белла, довольно часто встречающийся периферический паралич лицевого нерва. Это произошло внезапно, без каких-либо предварительных симптомов, и врачи только разводили руками. Просто вице-президент проснулся однажды утром и обнаружил, что одна половина лица у него опустилась, а изо рта тянется струйка слюны. Еще одним неприятным открытием стало то, что он перестал ощущать вкус пищи. А все звуки казались искаженными, дребезжащими и чересчур громкими. Доктора говорили, что болезнь, возможно, отступит месяцев через шесть — а если повезет, то через шесть недель. Конечно, всегда оставалась вероятность того, что не отступит никогда.

Джереми Бикфорд выглядел как пожилой человек, который перенес инсульт, — слюнявый старик с невнятной речью и дряблыми мускулами. Именно поэтому он решил подать в отставку. Конечно, он доработает до конца срока, но сегодня пришел предупредить Тома Адамсона, что через три недели, на предвыборном съезде партии, тому придется назвать нового кандидата на пост вице-президента.

— Внешность никогда не была твоим козырем, Джерри, — тихо заметил президент Адамсон.

— Да дело даже не в проклятом параличе, Том. Я убежден: это не что иное, как знамение. Знак того, что я слишком стар, чтобы играть в игры молодых.

— Ты самый молодой человек, которого я знаю, Джерри, — сказала Элизабет Адамсон.

— А ты самая красивая женщина. Плюс ко всему еще и отъявленная лгунья. И не наливай мне чая — дерьмовое пойло. Я только пролью его на рубашку. Дай, пожалуйста, нормальной выпивки.

Президент наполнил шотландским виски высокий бокал до половины и протянул Бикфорду. Затем налил себе. Когда он посмотрел на Элизабет, та сказала:

— А почему бы и нет?

Когда ей вручили стакан, она молча выпила с ними.

— Может, мы, по крайней мере, обсудим твое решение, Джерри? — спросил Адамсон.

— Мы сделаем все, что ты посчитаешь нужным. Я здесь, чтобы служить тебе, Том.

— Перестань говорить глупости. Я просто хочу знать, можно ли убедить тебя поменять решение. Это важно даже не столько для меня, сколько для страны.

— Только впустую потратишь время. И ты знаешь, что я прав. Даже если я смогу нормально работать — в чем лично я совсем не уверен, — подумай о том знаменательном дне, когда пресса напечатает изображение вот этой рожи на первых страницах. Да я стану всеобщим посмешищем! «А теперь на Си-эн-эн: послушайте, как више-прежидент попытаетша выштупить»!

Элизабет Адамсон встала, подошла к Бикфорду и взяла его за руку.

— Джерри, — произнесла она, — если бы не ты, мы бы никогда сюда не попали. Нам наплевать, что скажет или сделает пресса. Ты наш лучший друг, и потому единственное, что имеет значение, — это твое желание. Захочешь остаться на прежнем месте — мы тебя поддержим. И ты останешься. Если не захочешь, то, чем бы ты ни решил заняться, мы поможем. Работа в кабинете министров, сейчас или через полгода, должность посла — что угодно.

Джерри долго молчал, прежде чем ответить. Затем, глядя на президента и первую леди с нескрываемой любовью и благодарностью, произнес:

— Я хочу уйти совсем. Так будет лучше и для меня, и для вас.

Воцарилось неловкое молчание. Элизабет побледнела. Тома Адамсона ошеломила бесповоротная решимость, прозвучавшая в словах Бикфорда.

— Хотелось бы объявить о своем уходе не сразу, — сказал вице-президент. — Хорошо бы сообщить об этом как можно ближе к предвыборному съезду.

— Джерри, — тихо ответила Элизабет, — если ты уже точно все решил, будет лучше сделать заявление как можно скорее. Нельзя, чтобы избиратели приехали на съезд, полагая, что мы подобрали кандидатуру вице-президента в самый последний момент. Нам не нужны неприятные сюрпризы. Если ты думаешь, что еще переменишь свое решение, мы согласны ждать до последней минуты. Но если…

— Я все решил. Конечно, ты права. Что бы вы ни сделали, я со всем согласен. Для меня уже нет особой разницы. Как только это произойдет, я скроюсь из вида, постараюсь не показываться лишний раз на глаза, чтобы не пугать детишек и мелких животных.

— А что думает Мелисса? — спросила Элизабет. — Боится, что ты теперь будешь путаться у нее под ногами?

— Радуется. Думает, что наконец-то мы сможем путешествовать просто так, а не посещать похороны государственного значения.

— Ну что ж, — сказал Адамсон, пытаясь скрыть под напускной грубоватостью неподдельную печаль, — тебе, старина, сперва придется подыскать себе замену. И уж постарайся найти человека, который будет делать то, что я ему скажу, понял? Не такого, как ты, упрямый сукин сын.

Бикфорд попытался улыбнуться, но ему пришлось спрятаться за носовым платком.

— Постараюсь, — кивнул он, — хотя ничего не обещаю. Какой дурак захочет с тобой работать?

Президент допил виски и налил себе еще. Когда он подносил стакан к губам, заметил, что Бикфорд пристально на него смотрит. Вице-президент сощурил глаза, и Адамсон подумал: «Господи, да он выглядит стариком! Испуганным стариком». Затем ему пришло в голову: «Черт, наверное, это происходит, когда состаришься. Начинаешь бояться».

— Если разрешите, — медленно произнес Бикфорд, — у меня есть еще один вопрос.

Адамсон кивнул, Бикфорд немного помедлил и продолжил:

— Мы знаем, что мои дела плохи, — произнес он, — но я беспокоюсь о тебе, Том. Что-то не так?

— Да много чего не так, Джерри. Законопроект о бюджете полетел ко всем чертям, проклятые иракцы…

— Нет, я не об этом.

— А о чем же?

— Не знаю, — сказал вице-президент, — только мне кажется, что тебя все время что-то гложет. Ты постоянно в напряжении. Я на днях наблюдал, как тебе сообщали информацию для встречи с Нетаньяху. Ты не слышал ни единого слова. Не похоже на тебя, друг.

— У меня, — начал президент, — много забот.

— Когда мы были на дне рождения твоей матери, ты выглядел просто замечательно. Я даже сказал: «Ах ты, сукин сын, как же президенту Соединенных Штатов удается быть таким спокойным и веселым»? Но с той поры что-то случилось. Что-то странное.

— Последние несколько недель, — вмешалась Элизабет, — Том очень плохо спит. Спину прихватило, только и всего. Ничего странного.

— Господи! — воскликнул Бикфорд. — Что ж ты мне ничего не сказал? Я-то понимаю, как это больно!

— Ну, ты ведь знаешь его, — пояснила Элизабет с легкой гримасой. — Все еще думает, что ему шестнадцать. Что немного потерпит, и все пройдет.

— Ну, скажу я вам, у меня отлегло от сердца, — заметил вице-президент. — Конечно, жаль, что ты страдаешь, но все же… — Он улыбнулся, вытерев струйку слюны, которая потекла изо рта. — Теперь я могу спокойно жалеть себя и не беспокоиться о тебе.

— Знаешь, Джерри, — произнесла Элизабет Адамсон, — мы тебя очень любим.

— Да, — ответил вице-президент, в скором будущем — бывший. — Знаю.

— Почему мы съехали с шоссе? — спросил Карл, когда Аманда неожиданно и без всякого предупреждения свернула с автострады.

— Потому что мы в Чэпел-Хилле, штат Северная Каролина, — ответила она, ведя машину через тенистые, зажиточные окраины в город.

Карл уже это знал. Знал, потому что витрины всех коммерческих заведений на Франклин-стрит — от магазинчика «Мертвая голова», торгующего фирменными футболками штата, до аптеки Саттона — были выкрашены в бирюзовый цвет, официальный цвет «Чернопятых».[29] Грэнвилл вспомнил, что, когда он учился на предпоследнем курсе, команда Корнеллского университета приезжала сюда, чтобы в начале сезона сыграть товарищеский матч с хозяевами на знаменитой баскетбольной арене. Они тогда продули вчистую — команда Дина Смита, признанный лидер, обыграла их со счетом 90:40, хотя Карл сумел сделать девять результативных передач и не дал Хуберту Дэвису набрать больше тридцати двух очков.

— И что? — осведомился он.

— Ты в последнее время смотрел новости? — требовательно спросила Аманда. — Все до единого рекламные объявления только про клей для зубных протезов, лекарства от простатита и диабета, «кадиллаки»… ты меня слушаешь?

Карл уставился на нее. Когда Грэнвилл был не в настроении — а благодаря определенным обстоятельствам его нынешнее состояние трудно было назвать безмятежным, — он порой не мог оценить нестандартную логику Аманды. А вот очарование девушки никогда не оставалось незамеченным. Как ей только удается выглядеть такой соблазнительной после целой ночи, проведенной за рулем? Он хотел задать Аманде этот вопрос, но передумал.

— Конечно, — ответил Карл, — только не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь.

— Студенты не смотрят новостные программы по телевизору. И ежедневных газет тоже не читают. Недавние исследования нашей газеты показали, что они — самая трудная категория рынка. Текущие события для них слишком скучны. Молодежь гораздо больше интересует музыка, выпивка и лица противоположного пола.

— И я их понимаю.

— Как бы то ни было, — с неодобрением произнесла она, — обитатели студенческого городка, скорее всего, нас не узнают, а вот жители какого-нибудь захолустного…

— Ты уверена? — перебил ее Карл.

— Особенно во время летних каникул, — добавила Аманда тоном знатока, — когда здесь остаются только футболисты да отстающие, пытающиеся наверстать упущенное и сдать предметы, которые прогуляли или завалили во время учебы. И кроме того, где, как не в студенческом городке, проще всего найти интернет-кафе?

«Она все соблазнительнее и соблазнительнее», — подумал Карл.

Они увидели то, что хотели, почти сразу. Прямо рядом с кампусом располагались два огромных магазина по продаже оргтехники. И в одном, и в другом предоставляли возможность за плату воспользоваться Интернетом. Оба магазина были полны жизни, яркого света и бодрых розовощеких студентов. Аманда притормозила у входа, окинув их испытующим взглядом. Ей не слишком хотелось проверить на практике свою теорию о безразличии молодых людей к средствам массовой информации. Карл полностью ее поддерживал. И они отправились дальше.

На узенькой боковой улочке, между парикмахерской и мастерской по ремонту видеоаппаратуры они наконец нашли подходящее место. В «Виртуальном кофе», местном интернет-кафе, было темно, грязно и почти безлюдно. Час работы в Интернете стоил десять долларов, как гласило накарябанное от руки объявление на грязном окне.

Аманда притормозила у входа, припарковалась и открыла дверь машины со своей стороны. Она увидела, как Карл взялся за ручку со своей, и спросила:

— Может, тебе лучше остаться?

Карл помедлил, рассматривая посетителей кафе. Их было всего двое, и оба, казалось, намертво приклеились к мониторам.

— Если я не вылезу из этого автомобиля в ближайшее время, то от жары превращусь в печенье. И не мягкое, а твердое, как камень, о которое можно сломать зубы.

— Значит, идешь со мной?

— Да, — ответил он.

Было ясно, что Аманде это решение не слишком нравится, и потому, прежде чем она успела выйти из машины, Карл потянулся к ней, пытаясь остановить. Просто хотел объяснить, хотел, чтобы она поняла, что он больше не может сидеть сложа руки. Напрасно. Не следовало к ней прикасаться, потому, что Карл почувствовал, как волна возбуждения захлестнула его. Несомненно, Аманда испытывала такое же ощущение. Словно электрический разряд пробежал между кончиками его пальцев и ее кожей. Молодые люди сидели лицом друг к другу в оглушающей тишине. Прошло всего лишь несколько секунд, но для Карла они тянулись подобно часам. Он испытующе заглянул в глаза Аманды, ища ответ на мучивший его вопрос, но безрезультатно — если не считать ответом грохот захлопнувшейся двери. Грэнвилл увидел, как Аманда выскочила из машины и практически влетела в интернет-кафе. Он последовал за ней, постанывая от боли в затекшей пояснице.

Кафе «Виртуальный кофе» оказалось заурядным, без особых излишеств заведением, где студенты могли коротать время, болтая друг с другом. Единственным отличием от обычного кафе было то, что никто из посетителей не находился рядом со своим собеседником физически. В помещении стояло около дюжины компьютеров самых разных марок и возраста, все довольно изношенные. Разномастные столы и стулья выглядели так, словно их подобрали на улице. Некоторые из них держались только благодаря клейкой ленте серебристого цвета. Одно кресло в прошлой жизни явно служило автомобильным сиденьем. На стенах, разрисованных граффити, висели доски для объявлений, на которых болтались прикрепленные кнопками флаеры. Еще там была барная стойка с табуретами, за которой, тоже уткнувшись носом в экран компьютера, сидел похожий на мертвеца необитник с козлиной бородкой. В кафе тихо звучала музыка со старого альбома знаменитого джазмена Дэйва Брубека «Тайм-аут».

Карл решил, что здесь словно столкнулись пятидесятые и восьмидесятые — Доби Джиллис в гостях у семейки Джетсонов.

Пока Аманда договаривалась с трупоподобным молодым человеком об использовании компьютера, Карл сидел за допотопным «Макинтошем», пряча лицо от других посетителей — двух молодых людей. Одного из них, одетого в камуфляж и расшнурованные кроссовки, целиком поглотила какая-то онлайновая баталия. Другой, с длинными волосами, которые сосульками свисали до самого пояса, вел яростный кибер-спор, и его пальцы колотили по клавиатуре. Никто из них, казалось, даже не заметил появления Аманды.

Аманда направилась к Карлу, прихватив с собой два эспрессо. Одну чашку она вручила Грэнвиллу, затем пододвинула свой стул поближе.

— Шаниза сейчас наверняка в отделе последних известий.

С этими словами Аманда приступила к работе.

Из-за ее плеча Карл прочитал срочное сообщение, которое она отправила Шанизе Перримен:

<Ты испортила мой некролог, подруга. Лидером девушек из группы поддержки была не я, а Девон Браун.>

Они с волнением ждали ответа, прихлебывая кофе. Прошла минута. Потом еще одна. Аманда начала нетерпеливо барабанить пальцами. Карл хотел было отойти, но вдруг услышал довольный вздох Аманды и вернулся к компьютеру. На экране светилось сообщение:

<Кем бы ты ни был, это гадкая и отвратительная шутка.>

Аманда кивнула, слегка улыбаясь, и ее пальчики вновь запорхали над клавишами.

<Это не шутка, и что это ты ПОДРАЗУМЕВАЛА, когда писала, что мне не идет ярко-фиолетовый?>

На сей раз ответ появился быстрее, словно Шаниза слегка оправилась от шока и снова могла работать с сумасшедшей скоростью.

<Этого не может быть… ты ведь мертва!>

<Я жива. Меня не было дома. Все равно, спасибо на добром слове>

<Подруга, ты где?>

<Потом. Сперва о важном. Твоя система надежная?>

<Абсолютно, ты же знаешь.>

<Кто может в нее войти?>

<Никто, кроме этого помешанного на компьютерах чудика, моего братца.>

<Ты уверена? >

<У меня такая система безопасности, что ни Господь Бог, ни даже сам Стив Джобс[30] не сумеют ее взломать. Администраторы здесь просто с ума сходят. Так что считай, мы говорим наедине. Так где ты сейчас?>

<Лучше тебе не знать. У нас мало времени. И никому ни СЛОВА. Ясно?>

<Ясно. Ты там не одна, я права?>

<Без комментариев.>

<Класс, вот это новость! Любовь беглецов! Вы, двое, опять вместе? Не разочаровывай меня, пожалуйста!>

— Эта девушка начинает мне нравиться! — заметил Карл.

— Заткнись! — оборвала его Аманда, покраснев. Она ответила Шанизе:

<Хватит копаться в грязном белье. Сейчас некогда обсуждать эту тему. У меня к тебе серьезное дело.>

<Ладно, ладно, только это мой сюжет для статьи, договорились?>

<Тут вопрос жизни и смерти, а ты думаешь о сюжете для статьи!>

<Как ты меня учила.>

<Ну хорошо, сюжет твой.>

<Отлично, я к твоим услугам.>

<Мне нужны сведения о самом большом поклоннике Элвиса.>

<Какого Элвиса?>

<Пресли, глупышка!>

<Сама глупышка, какого именно Пресли? Молодого Пресли, Пресли в Голливуде, Пресли в Вегасе, толстого Пресли, мертвого Пресли… У каждого свои поклонники.>

<Пресли периода 1955 года.>

<Дай мне минут пять. И номера своих кредиток.>

<Зачем?>

<Хочу отправить по корзине экзотических фруктов всем своим друзьям. Сейчас самое время. Просто сообщи номера, хорошо? И не задавай лишних вопросов, а не то я тоже начну расспрашивать.>

После того как Аманда переслала Шанизе номера «Визы» и «Американ экспресс», они с Карлом стали ждать ответа. Аманда сидела, подавшись вперед, обхватив руками колени и не отводя глаз от монитора. Карл, прихлебывая эспрессо, озирался вокруг. То, что он увидел, ему не понравилось.

— Не оборачивайся, — шепнул он Аманде. — Парень за стойкой уставился на нас.

— Мы уже почти закончили.

— Пора «Вашингтон джорнэл» проводить новые исследования, видишь, у него газета! Пошли скорей отсюда!

— Еще минутку! — заупрямилась Аманда.

— Он смотрит на телефон…

— Нам нужно дождаться ответа.

— Аманда, пойдем.

— Всего минуту!

— Послушай, я не знаю, возможно, он хочет позвонить своей крестной матери, но, скорее всего, нет. И…

— Ага, вот и она.

Карл бросил взгляд на экран, на котором появилось сообщение от Шанизы.

<Вам нужны Дуэйн и Сисси Ла Рю, которые живут на Миллерз-Крик-роуд в городке Хоэнвальд, штат Теннесси. Наверняка то, что вы ищете.>

<С ними можно связаться через Интернет?>

<Судя по объективным причинам, нет.>

<Каким причинам?>

<Сами увидите, когда их встретите. Еще что-нибудь нужно?>

<Да, раз уж спросила. Не могла бы ты узнать, что означает «bienvenue»?>

<Думаю, да. А можешь дать хоть малюсенькую зацепку?>

<Хотела бы. Это французское слово. Означает «добро пожаловать».>

<А что ты хочешь знать?>

<Для чего человеку, который собирается сбежать, накалывать его на своем теле?>

<Под «сбежать» ты подразумеваешь «покинуть страну»?>

Аманда посмотрела на Карла, который утвердительно кивнул головой.

<Точно.>

<Постараюсь узнать. Пока, подруга. Будь хорошей девочкой.>

<Боюсь, уже слишком поздно.>

<Тогда будь осторожна. Люблю тебя.>

<Взаимно.>

Аманда вышла из киберпространства и какое-то время сидела молча, уставившись на пустой экран. Правда, в таком положении она оставалась недолго — Карл уже тянул ее за руку, вытаскивая из-за стола.

— Ради бога, Аманда, давай поскорей сматываться отсюда! — с тревогой произнес он.

Она посмотрела на хозяина кафе, который исподтишка их разглядывал. Посмотрела на двух других посетителей, с любопытством прислушивающихся к непривычным звукам человеческой речи. Потом бросила прощальный жаждущий взгляд на монитор, последнюю ниточку, которая связывала ее с прошлым, таким нормальным.

Карл и Аманда вышли из «Виртуального кофе».

Глава 21

Отрывок из записи заседания подкомитета Сената по коммерции, телекоммуникациям, торговле и защите прав потребителей при комитете Сената США по коммерции от 11 июля. Тема: международные спутниковые и беспроводные коммуникации. Был размещен в Интернете, по адресу: http://www.anntranscripts.com.

Смотрите полную запись пятничного заседания на «Эй-эн-эн конгресс», новом канале Эй-эн-эн, транслирующем репортажи из Сената и палаты представителей.

Обратитесь к онлайновой версии Эй-эн-эн, если хотите услышать прямую трансляцию со слушаний комитета Сената по коммерции, а также со слушаний комитета Сената по правительственным делам, посвященных расследованию финансирования избирательных кампаний. Прослушайте архивные записи предыдущих заседаний, используя бесплатную версию «Real Player».

Комитет назначил продолжение слушаний ориентировочно на вторник, среду и четверг следующей недели. Заседания планируется начинать в десять утра по восточному времени. Пожалуйста, имейте в виду, что конгресс уйдет на каникулы со 2 августа и вернется к работе только 1 сентября. Таким образом, в августе слушаний не будет. Они возобновятся в сентябре.

17 июня комитет Сената по коммерции начал знакомиться с осложнениями, возникающими при заключении международных коммерческих сделок, и потенциальными проблемами, связанными с правами, монополизацией и правительственными ограничениями в сфере спутниковых и беспроводных коммуникаций. Аналогичные слушания планируется провести в комитете палаты представителей по коммерческим реформам в текущем году.

Члены комитета: председатель, сенатор Уолтер Чалмерс (Республиканская партия), штат Вайоминг; сенатор Чарльз Бентон (Республиканская партия), штат Род-Айленд; сенатор Молли Хернс (Демократическая партия), штат Калифорния; сенатор Александр Мэйфилд (Демократическая партия), штат Мэриленд; сенатор Пол Максвелл (Демократическая партия), штат Техас.

Список свидетелей, которые предстанут сегодня перед комитетом, включает лорда Линдсея Огмона, председателя правления и исполнительного директора корпорации «Апекс интернэшнл». Джереми Д. Бикфорд, вице-президент Соединенных Штатов, присутствовать не сможет, в связи с несогласованностью в расписании.

Сенатор Уолтер Чалмерс: Доброе утро! Я сенатор Уолтер Чалмерс, председатель подкомитета Сената по коммерции, телекоммуникациям, торговле и защите прав потребителей. Мне хотелось бы поблагодарить всех членов комитета, а также нашего первого свидетеля, лорда Линдсея Огмона, который любезно согласился дать показания и просветить нас. Лорд Огмон.

Линдсей Огмон: Я Линдсей Огмон, председатель и исполнительный директор корпорации «Апекс интернэшнл». Благодарю председателя Чалмерса и всех членов комитета за то, что мне предоставили сегодня возможность выступить.

Сенатор Чалмерс: Мистер Огмон… ничего, если я буду к вам так обращаться?

Линдсей Огмон: Уолтер, вам я разрешаю даже звать меня по имени.

Сенатор Чалмерс: Большое спасибо, Линдсей. Вам известно, что вчера мы заслушали президента компании «Фэрфилд эвиэйшн»?

Линдсей Огмон: Да. Эта компания собирает и запускает мои спутники связи.

Сенатор Чалмерс: И какова же стоимость сборки и запуска?

Линдсей Огмон: Около ста миллионов долларов.

Сенатор Чалмерс: Одного спутника?

Линдсей Огмон: Да.

Сенатор Хернс: Согласно моим данным, эта сумма приближается к ста двадцати пяти миллионам.

Линдсей Огмон: Возможно.

Сенатор Хернс: Можем ли мы тогда внести в протокол, что стоимость сборки и запуска одного спутника связи достигает ста двадцати пяти миллионов долларов?

Линдсей Огмон: Это приблизительная цифра.

Сенатор Чалмерс: Спасибо, сенатор Хернс. Все же буду весьма признателен, если вы дождетесь своей очереди задавать вопросы мистеру Огмону.

Сенатор Хернс: Вы имеете в виду Линдсея?

Сенатор Чалмерс: Мистер Огмон, в каких именно областях связи вы используете эти спутники?

Линдсей Огмон: Во всех, которыми занимается «Апекс». Прямое теле- и радиовещание, беспроводные коммуникации.

Сенатор Чалмерс: Можете ли вы в общих чертах обрисовать вашу долю участия в этих сферах?

Линдсей Огмон: Отчего же, я дам вполне конкретную информацию. Спутники связи «Апекса» охватывают пять континентов. В Латинской Америке мы владеем компаниями «Лэтин Америка Апекс энтертейнмент» и «Чэннел Апекс». В Соединенном Королевстве у нас есть «Апекс стар бродкастинг». В Германии — «Апекс-Айн». В Австралии — «Аптел», в Индии — «Стейт ти-ви» и «Стар Индия». И, как вам известно, сенатор, в Соединенных Штатах недавно появилась «Ап-Стар-Ю-Эс».

Сенатор Чалмерс: Не могли бы вы остановиться поподробнее на какой-либо из компаний? Скажем, на тех, которые действуют в Индии? Конечно, исключительно с просветительской целью.

Линдсей Огмон: И в чем вас просветить?

Сенатор Чалмерс: Для начала укажите объем зрительской аудитории.

Линдсей Огмон: На сегодняшний момент она не слишком велика. Приблизительно лишь сорок пять миллионов индийцев являются владельцами цветных телевизоров. А у меня нет исключительных прав на спутниковое телевещание. Я вынужден делиться.

Сенатор Хернс: Печально слышать. Делиться порой чертовски неприятно!

Сенатор Чалмерс: Сенатор, я попрошу вас! Мистер Огмон, вот вы собираете и запускаете спутники, через которые потом осуществляется вещание на зарубежную аудиторию. А имеется ли от этого какая-либо выгода для нашей страны?

Линдсей Огмон: Несомненно, и очень большая.

Сенатор Чалмерс: Уточните, пожалуйста.

Линдсей Огмон: Производство находится на юге Калифорнии. Именно там располагается «Фэрфилд эвиэйшн». Таким образом, мы создаем существенное количество рабочих мест. Каждый раз, когда мы собираем спутник, местный бюджет пополняется десятками миллионов долларов. Так как многие мои компании, создающие развлекательные программы, также расположены в США, большая часть продукции, предназначенной для иностранного зрителя, приносит прибыль именно им. Деньги дают этим компаниям возможность существовать, что, в свою очередь, означает десятки тысяч рабочих мест и солидные денежные вливания в местный бюджет. Кроме того, крупные суммы поступают непосредственно вашему правительству.

Сенатор Чалмерс: Вы говорите о налогах?

Линдсей Огмон: Именно. О налогах, превышающих десятки миллионов долларов.

Сенатор Чалмерс: Куда бы вы хотели попасть, где вас сейчас нет, сэр?

Линдсей Огмон: Боюсь, я не совсем понимаю вопрос.

Сенатор Чалмерс: На какие страны вы хотели бы вести вещание, но до сих пор не имеете лицензии?

Линдсей Огмон: А! Теперь понятно. Ответ прост — на все, которые только существуют.

Сенатор Хернс: Вы в прекрасной форме, мистер Огмон, для человека с таким неуемным аппетитом.

Сенатор Чалмерс: Мне надоели ваши остроты, сенатор. Если не можете придерживаться протокола, то выйдите и подождите, пока я закончу опрашивать свидетеля.

Сенатор Хернс: Прошу прощения, сенатор. Хоть мне и будет трудно, постараюсь держать язык за зубами, пока вы не завершите свой грандиозный допрос.

Сенатор Чалмерс: Слава Всевышнему! Мне непонятно одно, мистер Огмон. Почему же вы не вещаете на большее количество стран?

Линдсей Огмон: Как вы понимаете, сенатор, это не так уж и легко. Существуют определенные законы и правила. И я, как и любой другой человек, обязан им подчиняться.

Сенатор Чалмерс: Например?

Линдсей Огмон: Скажем, торговые ограничения между странами. Из-за них могут возникнуть серьезные неприятности.

Сенатор Чалмерс: То есть из-за того, что мы не поддерживаем деловые отношения с Кубой, вы не можете получить лицензию на спутниковое телевещание в этой стране?

Линдсей Огмон: Совершенно верно.

Сенатор Чалмерс: А еще можете привести примеры?

Линдсей Огмон: Воздушно-космическое пространство. Федеральная комиссия связи контролирует все запуски. Распоряжается «окнами», то есть временем, за которое должна быть запущена ракета-носитель для вывода спутника на геостационарную орбиту.

Сенатор Чалмерс: Получить разрешение на использование подобного «окна» трудно, не так ли?

Линдсей Огмон: Чрезвычайно трудно.

Сенатор Чалмерс: Почему же?

Линдсей Огмон: Много причин. Очень серьезная конкуренция. И нехватка ракет-носителей. Требуется до двух лет, чтобы построить одну из этих игрушек за сто миллионов долларов. Но за эти два года «окно» могут и закрыть.

Сенатор Чалмерс: Что произойдет, если вы не используете определенное «окно»? Оно достанется кому-то еще?

Линдсей Огмон: Да. Но может случиться так, что этот кто-то не наберет достаточную сумму денег, чтобы запустить ракету-носитель, пока «окно» открыто. Или не успеет собрать спутник. И так как мы — под словом «мы» я подразумеваю Америку, сенатор, — не единственные в этой отрасли, то вполне возможно, что другое государство получит возможность контролировать поток коммуникаций в той стране, куда мы стремимся попасть.

Сенатор Чалмерс: И что тогда?

Линдсей Огмон: Тогда все то, о чем сейчас шла речь, — деньги, которые поступают в местные бюджеты, рабочие места для американцев, налоги, отчисляемые в государственную казну, — уйдет в другое место.

Сенатор Чалмерс: Мы установили, что стоимость запуска спутника составляет около ста двадцати пяти миллионов долларов. Даже для вас это слишком большая сумма, чтобы рисковать, не будучи уверенным в том, что получите «окно».

Линдсей Огмон: Согласен. Нужно быть сумасшедшим, чтобы так рисковать.

Сенатор Чалмерс: И все-таки, если вы не возьмете на себя этот риск за всю страну, мы потеряем сотни миллионов долларов дохода.

Линдсей Огмон: Совершенно верно.

Сенатор Чалмерс: Спасибо, Линдсей. Я искренне благодарен вам за участие в сегодняшних слушаниях. А сейчас я с некоторой тревогой уступаю место своей уважаемой коллеге мисс Хернс.

Сенатор Хернс: Спасибо, сенатор. Надеюсь, ваша тревога не пропадет даром. Мистер Огмон, если вы не возражаете, я хотела бы вернуться к вопросу о ваших компаниях в Индии, тех, которые вы вынуждены делить. Какова стоимость ваших неэксклюзивных услуг для потребителя? Как там, «Стейт ти-ви»?

Линдсей Огмон: И «Стар Индия». Абонентская плата составляет примерно двадцать долларов в месяц.

Сенатор Хернс: За услуги обеих компаний?

Линдсей Огмон: Нет, только одной.

Сенатор Хернс: Скажем, половина владельцев телевизионных приемников пользуются услугами ваших компаний. Я правильно назвала количество?

Линдсей Огмон: Надеюсь, что когда-нибудь так оно и будет. Пока скорее эта цифра ближе к двадцати процентам.

Сенатор Хернс: Остановимся на двадцати пяти, учитывая определенный рост. Таким образом, приблизительно одиннадцать миллионов абонентов. Сорок долларов с человека, это будет…

Линдсей Огмон: Четыреста сорок миллионов долларов, сенатор.

Сенатор Хернс: И эта сумма вам не кажется огромной?

Линдсей Огмон: Я говорил о зрителях, а не о долларах. Но нет, учитывая потенциал, я бы не стал называть указанную сумму огромной.

Сенатор Хернс: Какую же сумму вы бы сочли таковой?

Линдсей Огмон: Это относительное понятие. Затрудняюсь ответить.

Сенатор Хернс: А как насчет вашей собственной корпорации, мистер Огмон? Я имею в виду «Апекс». Назвали бы вы ее огромной?

Линдсей Огмон: Это крупная компания.

Сенатор Хернс: Я приведу данные, опубликованные в «Нью-Йорк таймс» примерно два месяца назад, в статье, которая перечисляла собственность «Апекс интернэшнл». Если не возражаете, я их сейчас зачитаю, и, пожалуйста, поправьте меня, если я ошибусь. В области кинопроизводства, говорится в статье, вы владеете компанией, которая когда-то называлась «Краун Интернэшнл филмз», а сейчас переименована в «Апекс студио». Под этим именем скрываются «Апекс филмз», «Апекс сенчури», «Апекс индепендент», «Апекс фэмили филмз», «Апекс анимэйшн студиоз» и «Апекс телевижн продакшнз». Там также упоминается, что «Апекс студио» вторая по размеру приносимой прибыли киностудия за последние три года. Я права?

Линдсей Огмон: Думаю, вы пропустили «Апекс докьюментари», но в основном достаточно точно.

Сенатор Хернс: Что касается телевидения — вам принадлежат «Апекс бродкастинг нетуорк», «Апекс ньюс нетуорк», пятнадцать телевизионных станций «Апекс» и, в Англии, «Девятый канал». Ваша газетная империя только в Америке включает в себя «Нью-Йорк геральд», «Вашингтон джорнэл» и «Чикаго дейли миррор». В Англии у вас четыре крупнейшие газеты страны…

Линдсей Огмон: Четыре из пяти крупнейших.

Сенатор Хернс: Благодарю за поправку. В Австралии вы являетесь владельцем ста двадцати двух газет. Неужели это правда?

Линдсей Огмон: Да.

Сенатор Хернс: Вам принадлежит журнал «Телегид», а также издательский дом «Мэгэзин груп», в который входят научно-популярные журналы и четыре так называемых глянцевых журнала. Вы — владелец «Апекс букс», третьего по величине издательства в стране. Плюс ко всему все кабельные и спутниковые коммуникации, о которых вы только что говорили. А ведь еще есть и другие предприятия — типографии, бумажно-целлюлозные комбинаты, звукозаписывающие компании…

Линдсей Огмон: Да, сенатор, я понимаю, к чему вы клоните. Действительно, «Апекс» — огромная корпорация.

Сенатор Хернс: Можно ли задержаться на теме спутниковых коммуникаций чуть дольше?

Линдсей Огмон: Думаю, для того мы здесь и находимся.

Сенатор Хернс: Вы сказали, что хотели бы быть везде, где вас еще нет.

Линдсей Огмон: Это была шутка.

Сенатор Хернс: Неужели? Хорошо, давайте тогда уточним детали, чтобы разобраться, когда вы не шутите. На какую страну вы бы хотели распространить вещание?

Линдсей Огмон: Существует много…

Сенатор Хернс: Китай?

Линдсей Огмон: Да, конечно. Плюс…

Сенатор Хернс: Как вы считаете, можно ли расценивать Китай как огромный рынок?

Линдсей Огмон: Можно.

Сенатор Хернс: На данный момент со сколькими людьми вам бы пришлось его делить?

Линдсей Огмон: Ну, в общем, китайское правительство собирается объявить тендер…

Сенатор Хернс: Да, понимаю. Но я не спрашиваю о тендере. Меня интересует, с кем бы пришлось делиться.

Линдсей Огмон: Если дадите мне возможность ответить, буду счастлив сообщить все, что вас интересует. В настоящий момент ни с кем.

Сенатор Хернс: Значит, лицензию на вещание предлагают на блюдечке?

Линдсей Огмон: Боюсь, это несколько предвзятое мнение. Китайское правительство еще не сделало выбор.

Сенатор Хернс: А когда наконец сделает, сколько денег принесет лицензия на право вещания? Больше чем четыреста сорок миллионов долларов, которые вы получаете от Индии?

Линдсей Огмон: Все не так просто. Необходимо ввести новые технологии, и мы пока не уверены, займет ли телевидение лидирующую…

Сенатор Хернс: Мистер Огмон, хотите знать мнение экспертов о том, какая прибыль ожидает того, кто получит эксклюзивные права на спутниковое вещание в Китае?

Линдсей Огмон: Полагаю, вы мне скажете.

Сенатор Хернс: Чертовски верно, скажу! В течение десяти-пятнадцати ближайших лет около ста миллиардов долларов!

Линдсей Огмон: Думаю, это некоторое преувеличение.

Сенатор Хернс: Некоторое?

Линдсей Огмон: Это очень большая сумма денег, сенатор.

Сенатор Хернс: А! Наконец-то нам стало ясно, какую сумму денег вы считаете большой: сто миллиардов долларов! Рада слышать, потому что тоже так думаю. Так почему вы не участвуете в тендере, мистер Огмон?

Линдсей Огмон: Полагаю, вы знаете ответ.

Сенатор Хернс: Потому что президент этого не допустит.

Линдсей Огмон: Потому что этому препятствует президентская политика.

Сенатор Хернс: Политика в области прав человека. С которой, как мне кажется, вы не согласны.

Линдсей Огмон: Я восхищаюсь чувством сострадания президента Адамсона. Но ставлю под вопрос его приоритеты.

Сенатор Хернс: Абсолютно в этом уверена.

Линдсей Огмон: Не думаю, что запрет на торговлю с Китаем поможет устранить все зло, которое творится в мире. Уверен, что на самом деле он только ухудшит ситуацию.

Сенатор Хернс: Чтобы получить одно из «окон» для запуска спутника, требуется значительное лоббирование, не так ли?

Линдсей Огмон: Полагаю, все в этом зале знают, сенатор, что, когда имеешь дело с правительством, тугой кошелек не помешает.

Сенатор Хернс: Печальное, но справедливое утверждение. А для сенатора Чалмерса ваш кошелек достаточно толст?

Сенатор Чалмерс: Это переходит все границы! Да как вы смеете! Что вы тут устроили? На что, черт подери, намекаете?!

Сенатор Хернс: Уолтер, пожалуйста, успокойтесь! Я ни на что не намекаю. Просто неудачно выразилась. Я всего лишь хочу удостовериться, что мистер Огмон на самом деле один из тех, кто финансировал вашу президентскую кампанию и вложил в нее немало средств.

Сенатор Чалмерс: И какое, черт возьми, отношение это имеет к сегодняшнему слушанию?

Сенатор Хернс: А теперь вы мешаете мне опрашивать свидетеля.

Сенатор Чалмерс: Вы слишком много на себя берете, сенатор.

Сенатор Максвелл: Сенаторы, пожалуйста, сейчас не время для выяснения отношений. Почему бы вам, Уолтер, не сесть и не дать Молли возможность закончить с этими треклятыми вопросами?

Сенатор Хернс: Спасибо, Пол. Мистер Огмон?

Линдсей Огмон: Да, я давал деньги на кампанию сенатора Чалмерса. Я считаю его честным человеком и разделяю его политическую позицию.

Сенатор Хернс: Которая несколько по-другому трактует политику в отношении прав человека и не включает в себя ограничения на торговые отношения с Китаем.

Линдсей Огмон: Я не слишком хорошо знаком с деталями в этой области.

Сенатор Хернс: Вам известно, что вице-президент Бикфорд должен был сегодня выступить перед комитетом в качестве свидетеля?

Линдсей Огмон: Да. Насколько я знаю, он болен.

Сенатор Хернс: На это намекают ваши газеты. Но мы здесь не для того, чтобы сплетничать о состоянии здоровья вице-президента. Как вы знаете, недавно вице-президент Бикфорд опубликовал заявление, которое я сейчас процитирую: «Современные коммуникационные империи, подобные той, которой владеет Линдсей Огмон, — это новые военно-промышленные комплексы. «Апекс интернэшнл» уже и так в значительной степени определяет, что читают и смотрят во многих странах, и это представляет большую, если не самую серьезную, угрозу американскому обществу и всему миру в целом. Линдсей Огмон, не будучи ни президентом, ни политиком, является влиятельнейшим человеком потому, что обладает возможностью заставлять людей думать то, что считает нужным». Что вы думаете по поводу этого заявления, мистер Огмон?

Линдсей Огмон: Во-первых, я польщен, что у вице-президента сложилось обо мне такое высокое мнение. Во-вторых, очень хочу узнать о его политических планах, чтобы должным образом использовать влияние, которым я, по его мнению, обладаю.

Сенатор Хернс: Спасибо, мистер Огмон. Я хотела бы представить вас следующему сенатору, который будет задавать вопросы. Младший сенатор Александр Мэйфилд из славного штата Мэриленд.

Сенатор Мэйфилд: Доброе утро, мистер Огмон. Я бы хотел вернуться к теме воздушно-космического пространства. По моим сведениям, в мире существует четыре космодрома, с которых запускают спутники связи.

Линдсей Огмон: Полагаю, это связано с погодными условиями, сенатор.

Сенатор Мэйфилд: Если не ошибаюсь, мыс Канаверал, штат Флорида, в Соединенных Штатах, Сичан в Китае, Танегасима в Японии и Куру во Французской Гвиане…

Глава 22

Карл с Амандой добрались до окрестностей Нашвилла к послеполуденному часу пик. Измученные жарой жители пригородов в новеньких автомобилях тащились домой, в новенькие жилые районы, которые, казалось, расползлись во всех направлениях. Карл и Аманда очутились в самом центре гудящего, раскаленного потока стоящих бампер к бамперу машин, который совсем не двигался. По сравнению с этим кошмаром поездки по Нью-Йорку выглядели легкими и приятными.

И это процветающий Новый Юг, с раздражением подумал Карл. Он никак не мог понять, почему такой милый маленький город, как Нашвилл, не учел ошибок, которые в свое время совершили когда-то прекрасные Атланта и Хьюстон. И зачем только города целенаправленно разрушают себя во имя так называемого прогресса?

Сейчас была очередь Карла вести машину. Аманда изучала карту. Одновременно крутила ручки настройки радиоприемника, пытаясь поймать станцию, передающую новости. Это удалось не сразу. Она нашла радиостанцию «Все кантри». Затем — «Новое кантри». Были еще «Классическое кантри», «Нежное кантри», «Рок-кантри», «Лучшее кантри»… Наконец Аманда отыскала выпуск последних новостей.

Основной темой выпуска была «серия убийств», якобы совершенных Карлом. Станция даже принимала телефонные звонки, в которых выдвигались различные теории по поводу теперешнего местонахождения Карла, а также высказывались предположения о том, где он нанесет следующий удар. В промежутке между звонками сообщили, что после целого дня тщательных поисков на месте бывшего каретного флигеля обнаружить останки Аманды Мейз так и не удалось. Предположение о том, что во время пожара ее не было дома и она, скорее всего, не мертва, а пропала, крепло с каждой минутой. ФБР, однако, не подтверждало, но и не опровергало эту версию.

Что касается местопребывания Карла Грэнвилла, представители власти заявили, что в настоящее время у них имеется достаточно ценной информации, которая поможет его розыску.

— Отлично! — воскликнула Аманда, выключая радио. Она терпеть не могла музыку в стиле «кантри» — ни новую, ни старую, ни тихую, ни громкую, ни лучшую и ни худшую. Эта музыка наводила на нее тоску.

— И что же такого отличного? — осведомился Карл.

— А то, что у них ничего нет! Ничегошеньки!

— Откуда ты знаешь?

— Фраза «имеется достаточно ценной информации, которая поможет его розыску» в переводе с полицейского языка означает: «Мы понятия не имеем, где он сейчас находится». За нами никто не гонится, — уверила она его, — так что расслабься.

— Хотел бы, да вот только не помню как.

После целого часа невыносимо тяжелой езды они выехали из пригородов Нашвилла и направились на юг по Шестьдесят пятому шоссе. Аманда посоветовала свернуть с автострады у небольшого городка Колумбия, в котором когда-то родился одиннадцатый президент США Джеймс Н. Полк и который мог похвастаться огромным современным заводом, выпускающим автомобили «сатурн». Именно благодаря этому гиганту современный мир настиг Колумбию. Там появились новые жилые районы, торговые центры и салоны по продаже автомобилей.

Аманда заставила Карла выехать на Натчез-Трейс, дорогу, вдоль которой тянулись деревья с роскошной зеленой листвой и где им никто не встретился, за исключением семейства оленей. Когда они наконец свернули с Натчез-Трейс в нескольких километрах от Хоэнвальда, им показалось, что прогресс каким-то чудом миновал это место. Они очутились в сельском захолустье Юга среди мелких фермерских хозяйств, убогих лачуг, загаженных стоянок для автоприцепов и выбеленных церквушек.

В Хоэнвальде обитало около четырех тысяч жителей, и, судя по всему, на каждого из них приходилось по одной церкви. Большинство горожан исповедовали фундаменталистские взгляды, для Карла незнакомые. В городке была коротенькая, ведущая под уклон главная улица с пологой парковкой, сетевым супермаркетом «Пигли-Уигли», бензоколонкой и средней школой. Еще там располагалось несколько магазинов, большинство из которых скупало и продавало ношеную одежду. Карл мог бы поклясться, что Хоэнвальд выглядит как столица подержанных вещей штата Теннесси, а может, и всего Юга.

Около светофора Аманда остановилась, чтобы спросить дорогу у бородатого мужчины, который как раз вылезал из грузовичка-пикапа. Возраст аборигена с трудом поддавался определению — где-то между двадцатью и пятьюдесятью, и зубов у мужичка было куда меньше, чем пальцев. Он говорил с таким сильным акцентом, что Карл не понял ни единого слова. Его реплика прозвучала как: «Мллерзкрудвдннацтиклмтрхотгрдаугупрнителввццркви». К счастью, Аманда сумела перевести.

— Миллерз-Крик-роуд находится в одиннадцати километрах от города, если ехать по этой дороге, — объяснила она Грэнвиллу. — Поверните налево у церкви.

Карл недоверчиво покрутил головой.

— Господи, как ты сумела это разобрать?

— Ты забыл, что я провела здесь целое лето перед выпуском, — напомнила она. — Работала стажером в газете города Бирмингема, штат Алабама. Вот уши и привыкли к этому говору. У тебя тоже привыкнут, если пробудешь здесь дольше. Немножко похоже на поездку во Францию, только еда намного жирнее, а к кукурузной каше не подают вино.

Они выехали на Миллерз-Крик-роуд, узкую, извилистую и ухабистую. К тому же грунтовую; впрочем, кремнистая местная почва цвета ржавчины была тверда как камень. По обеим сторонам дороги тянулся густой лес. С приближением вечера большие жирные насекомые все чаще с размаху шлепались о ветровое стекло, оставляя на нем влажные следы. Воздух, тяжелый от влаги, совершенно не двигался. Кондиционер «субару», хрипя от натуги, не мог справиться с духотой, и по лицу Карла стекали струи пота. Шея и спина стали липкими. Грэнвилл мечтал о душе и о восьми часах крепкого сна в нормальной постели. К его большому сожалению, ни того ни другого в ближайшее время не предвиделось.

Периодически на глаза попадались почтовые ящики и подъездные аллеи, ведущие куда-то в глубь леса. Самих домов не было видно, по крайней мере до тех пор, пока машина не переехала через древний деревянный мост, после которого дорога делала крутой поворот. За поворотом, на очищенной от леса площадке, стояло несколько недавно построенных бревенчатых хижин, копирующих старинные жилища, украшенные, однако, спутниковыми антеннами. Возле каждого дома был бассейн.

Но Дуэйн и Сисси Лa Рю жили не здесь.

Они обитали неподалеку, в небольшом кирпичном бунгало с застекленной верандой. Карл выехал на обочину, остановился, и они с Амандой вылезли из машины, разминая затекшие ноги и осматриваясь. Карл не представлял, что можно ожидать от места, где живут самые большие поклонники молодого Элвиса. Все вокруг выглядело вполне заурядным, кроме двух автомобилей, припаркованных на дорожке, ведущей к дому. Одним из них был «кадиллак» 1955 года выпуска с откидным верхом. Розовый «кадиллак» с откидным верхом. Рядом стоял потрепанный зеленый грузовичок-пикап, тоже выпущенный примерно в середине пятидесятых, на одной из дверей которого красовалась поблекшая надпись «Краун-Электрик».

— Надеюсь, ты понимаешь значимость этой надписи? — спросила Аманда с легкой ноткой благоговения в голосе, рассматривая пикап.

— Нет, просвети меня.

— «Краун-Электрик», — сообщила она, — это компания в Мемфисе, где работал Элвис как раз в то время, когда начал записываться у Сэма Филипса в студии «Сан рекордз». — Она бросила взгляд на Карла, потом снова на грузовичок. — Интересно, они совсем странные?

— Думаю, да, — ответил Карл.

Он был прав. Супруги Лa Рю оказались вполне милой и любезной парой, но к ним нужно было немного привыкнуть. Жаль, что Шаниза ничего не сказала, подумал Карл. Могла бы подготовить к встрече со стокилограммовой пожилой дамой шестидесяти с лишним лет, с тоненькими косичками, одетой в клетчатый джемпер, гольфы и туфли с цветными союзками — писк моды пятидесятых. И с ее престарелым, зато с угольно-черным напомаженным коком на голове муженьком, небольшого роста и сухощавым, одетым в блестящую черную рубашку, такого же цвета брюки с широкими розовыми лампасами и белые туфли на шнурках.

Впрочем, подумал Карл, подготовиться к встрече с супругами нельзя.

Одно, несомненно, говорило в пользу странной пары: они были на удивление гостеприимными хозяевами, которых нисколько не смутил вид двух потных, усталых незнакомцев, заявившихся к ним без приглашения.

— Ну, ребятки, скорей заходите, — весело пригласила Сисси высоким мелодичным голосом.

Она была счастливой обладательницей нескольких подбородков и пользовалась духами с приторным фруктовым ароматом. Карл решил, что она пахнет так, словно только что искупалась в гавайском пунше.

— Пожалуйста, простите нас за вторжение, — начала было Аманда, но супруги тут же замахали руками, отметая ее извинения.

— Что вы, мы рады вас видеть! — воскликнула Сисси. — К нам часто заглядывают разные люди.

Супруги Лa Рю замерли, словно ожидая, что Карл и Аманда скажут что-нибудь в ответ. Когда те промолчали, вмешался Дуэйн.

— Мы делаем еженедельную передачу на кабельном телевидении, — объяснил он низким рокочущим басом, полной противоположностью голосу жены, который больше походил на птичий щебет. Он держался гораздо сдержаннее Сисси, но тоже вполне любезно.

— Только не говорите, что вы ее не видели, — прочирикала его супруга.

Карл покачал головой. Аманда пожала плечами, извиняясь.

— Тогда, значит, информационный бюллетень? — прогудел Дуэйн.

В этот раз Аманда покачала головой, а Карл пожал плечами.

— Странно, — удивилась хозяйка. — Ведь его ежемесячно получают около двадцати трех тысяч подписчиков!

— По всему миру, — добавил Дуэйн с гордостью, спрятанной под нарочито небрежным тоном.

— Мы просто стараемся разделить нашу чистую и преданную любовь к Элвису с другими людьми, дать им шанс разделить свою любовь с нами. Во имя самых лучших человеческих чувств.

— Звучит очень душевно, — с пониманием заметила Аманда.

Сисси просияла, радостно улыбаясь.

— Конечно. Это именно так. На самом деле мы проповедуем Евангелие. Евангелие от Элвиса.

— Мемфисская ежедневная газета «Коммершиал аппил» напечатала о нас статью в прошлом месяце, — добавил Дуэйн. — С тех пор к нам постоянно кто-нибудь наведывается. Вот как вы сейчас.

— Милая, у вас просто потрясающие волосы! — проворковала Сисси, обращаясь к Аманде, которая слегка порозовела. Комплименты всегда вгоняли ее в краску. — Знаете, Элвис всегда был неравнодушен к локонам тициановского оттенка. А теперь признайтесь, вы хотите взглянуть на дом или поговорить?

— Поговорить, — ответила Аманда. — Мы кое-что разыскиваем. Одно место. И подумали, что, может, вы сумеете нам помочь.

— Постараемся, — добродушно произнесла Сисси.

Карл исподтишка оглядел дом. Он ожидал, что жилище супругов Лa Рю окажется китчевым святилищем, битком набитым памятными вещами, связанными с певцом, — плакатами с угольно-черным изображением Пресли, который, кажется, не спускает с тебя глаз, следя за твоими перемещениями по комнате, куклами-Элвисами с качающимися головами и тому подобной дребеденью. Он ошибся. Хотя действительно, у окна стоял старый переносной проигрыватель, и поцарапанная сорокапятка играла песню Элвиса «Все в порядке, мама». Действительно, на камине, в рамочке, находилось вырезанное из газеты фото Элвиса Пресли во время его выступления со Скотти и Биллом[31] в радио-шоу «Луизиана хэйрайд» 16 октября 1954 года. Еще там стояла фотография его родителей, Вернона и Глэдис, с будущим королем рок-н-ролла в комбинезончике. Но в целом было довольно просторно, а скудная меблировка не отличалась роскошью. Едва крутился настольный вентилятор, а кондиционер отсутствовал.

— Вы спросили, хотим ли мы посмотреть дом, — поинтересовался Карл. — А что в нем такого особенного?

— Как же, как же, — ответила Сисси, — в марте пятьдесят пятого, когда Элвису было двадцать, Вернон и Глэдис переехали в свой первый настоящий дом в Мемфисе, на Ламар-авеню, между аптекой Каца и роллердромом «Рэйнбоу ринк», где повстречались Элвис и Дикси Локк. — Она замолчала, теперь ее круглое лицо выражало неподдельную печаль. — Дикси была очень хорошей девушкой, истинной христианкой, она любила самого Элвиса, а не его славу или деньги, в отличие от других, которые вешались на него всю жизнь. Но к тому времени их отношения уже испортились. Она вернула ему кольцо.

— Надо же, а я и не знал, — сказал Грэнвилл и поморщился от боли — Аманда двинула его локтем в бок.

— Дом на Ламар-авеню представлял собой кирпичное бунгало с двумя спальнями, — продолжил Дуэйн, — с маленькой застекленной верандой, где Элвис, Скотти и Билл репетировали на радость окрестной детворе.

Он подвел гостей к кухне, явно старомодной, с бытовой техникой, выпущенной лет сорок назад, и желтым линолеумом примерно того же времени.

— Наш дом является точной копией того бунгало, — с гордостью поведал Дуэйн, — до мельчайшей детали. Мы составили план и предлагаем его всем желающим. Бесплатно.

— На сегодняшний день, — добавила Сисси, — точно такие же бунгало построили семьсот девяносто семь человек, включая джентльмена из Киото, дом которого способен выдержать девятибалльное землетрясение.

Карл кивнул. Он не осмеливался взглянуть на Аманду или хотя бы отпустить прикушенную нижнюю губу, для него это был совершенно новый уровень странности. Вряд ли он сможет его постигнуть. И уж точно не сейчас. На секунду появилась мысль вернуться в машину и подождать там, но он сразу ее отогнал. Нельзя оставлять Аманду одну, тем более, поступи он так — и она точно его убьет.

— И давно вы делаете передачу? — спросила Аманда хозяев с едва уловимой дрожью в голосе. Чтобы не утратить самоконтроль, она всегда задавала вопросы.

— Нет, милая, — ответила Сисси. — Мы оба преподавали в средней школе, пока в прошлом июне не ушли на пенсию. Дуэйн работал там целых тридцать шесть лет. А я — тридцать два. Но мы подумали, что пора освободить место для молодежи. А сами решили послать все к черту. Ну, в смысле, прожить оставшееся время так, как нам хочется.

— И мы так и делаем, — добавил с кривой усмешкой Дуэйн, поглаживая бакенбарды. — А вы откуда будете?

— Из Вашингтона, — сказал Карл.

Нет смысла врать, ведь на машине Аманды номера округа Колумбия.

— Ого, да вы такой путь проделали! — удивилась Сисси. — Присаживайтесь, а я принесу чего-нибудь холодненького.

Они сели на диван, набитый конским волосом и страшно неудобный. Дуэйн сел в кресло. Пластинка закончилась, и какое-то время в комнате раздавался только шум вентилятора. Затем на проигрыватель легла новая сорокапятка. На сей раз «Рок-н-ролл сегодня вечером». Сисси вернулась с подносом, нагруженным хлебом из кукурузной муки, кувшином какого-то питья, похожего на молоко, и стаканами.

— Больше всего на свете Элвису нравилось есть кукурузный хлеб, макая его в пахту! — провозгласила она, наливая всем по стакану. — Угощайтесь!

Карл тут же последовал приглашению. Кукурузный хлеб был восхитителен, пахта — холодная как лед. А он умирал от голода.

— Может, сделать вам горячий сэндвич с арахисовым маслом и бананом? — спросила Сисси, видя, как жадно Карл поглощает хлеб. — Мигом поджарю. Элвис их просто обожал.

— Нет-нет, спасибо, этого вполне достаточно, — заверил ее Карл.

Она села. Карл изо всех сил старался не таращиться на ее монументальные бедра.

— Ну а теперь расскажите, что вы ищете, — произнес Дуэйн.

— Дело в том, что мои родители умерли, когда я еще была совсем ребенком, — начала Аманда, говоря на южный манер, немного растягивая слова.

— Ах, бедняжка, — сочувственно закудахтала Сисси.

— И теперь я пытаюсь разыскать городок, где они выросли. Ну, знаете, чтобы найти записи об их рождении, и все такое.

— Ищете свои корни, да? — предположил Дуэйн.

— Совершенно верно, — согласилась Аманда, кивая головой. — Корни. Проблема в том, что я почти ничего про них не знаю, кроме того, что они встретились на концерте Элвиса. Мама мне рассказывала. И еще я знаю приблизительную дату концерта. Потому что они поженились ровно через год, почти день в день, в Норфолке.

Карл согласно кивнул, мысленно удивляясь, как это ей в голову пришел Норфолк. Да и вообще вся история про родителей. Он вдруг понял, что Аманда по натуре гораздо изобретательнее его.

— Я только не знаю, где это произошло, — продолжала девушка. — Но мне пришло в голову, что если я узнаю, где он выступал в тот день… я имею в виду, если вы посмотрите в своих записях…

Супруги Лa Рю дружно расхохотались при этих словах.

— Голубушка, мы не ведем никаких записей! — хихикнула Сисси.

— Да, но нам сказали, что вы знаете, — растерянно пробормотала Аманда.

— О да, мы знаем, — заверил ее Дуэйн.

Сисси, продолжая смеяться, постучала рукой по лбу.

— Никаких записей. Все хранится здесь.

Дуэйн выжидающе посмотрел на Аманду.

— И какая же дата вас интересует?

— Это было в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, — сообщила Аманда, — и, скорее всего, в канун Нового года.

Дуэйн немедленно покачал головой.

— Извините. Невозможно.

— Что вы имеете в виду? Почему нет? — вмешался Карл.

— В пятьдесят пятом Элвис не выступал в канун Нового года, сынок, — сказал Дуэйн. — Он был дома, со своей семьей в Мемфисе.

— О боже… — сказала Аманда, в ее голосе звучало глубокое разочарование.

— Извините, голубушка, что не смогли вам помочь, — произнесла Сисси сочувственно.

— Подождите-ка секундочку… — Карл торопливо пытался вспомнить, что именно было написано в дневнике Райетт. Дословно. Черт, что же там говорилось?.. «За три дня до того, как Дэнни исполнилось одиннадцать лет». Что еще? Вот дерьмо! Что еще?.. «У девочки из его класса был день рождения…» Ну давай же, давай!.. Есть! «В качестве подарка на ее день рождения и в честь Нового года».

— Необязательно в канун Нового года, — выпалил он. — А что, если это произошло в первые дни января?

Аманда уставилась на него.

— Дорогая, я думаю, что…

Аманда подняла бровь, услышав «дорогая».

— Я думаю, что, может, концерт был не в канун Нового года.

Аманда, нахмурившись, посмотрела на него, явно сбитая с толку.

— Но я полагала, дорогой, что мама говорила…

— Я тоже так думал. Но она говорила: «В честь Нового года».

— Ты уверен?

— А откуда вам известно, что говорила ее мама? — спросил Дуэйн.

— Ну… Я просто думаю, что, может, она так сказала. Ведь вполне возможно, что концерт состоялся через несколько дней, правда?

Аманда пожала плечами.

— Я думаю, что стоит попробовать. — Повернувшись к Дуэйну и Сисси, она спросила: — Это не сложно? Я имею в виду, вспомнить неделю или две после Нового года?

— Конечно, не сложно, — заверил ее Дуэйн, почесывая подбородок. — Совсем нет. Элвис, Скотти и Билл были в турне по западному Техасу с шоу «Луизиана хэйрайд» всю неделю, начиная со второго января.

Карл разочарованно вздохнул. Звучало не слишком обещающе.

— А на следующей неделе?

— Двенадцатого января он выступал в концертном зале города Кларксдейла.

— В каком штате? — спросил Карл.

— Миссисипи, — ответил Дуэйн. — Он выступал вместе с Джимом Эдом и Максиной Браунами, братом и сестрой, которые пели в стиле «кантри». А тринадцатого Элвис был в Хелене, штат Арканзас.

— Расскажите нам об этих местах, — попросил Карл, наклоняясь вперед.

— Всего лишь пара небольших городков, расположенных на Миссисипи, — сказал Дуэйн. — К югу от Мемфиса, примерно в часе езды. Кларксдейл находится в дельте реки. Больше ничего про них не знаю. Впрочем, там и знать-то нечего. Четырнадцатого января, — продолжил он, делая еще глоток пахты, — Элвис был в Коринфе, штат Миссисипи. Да, до Коринфа отсюда рукой подать. Он на границе между Теннесси и Миссисипи. Оттуда Пресли отправился в Сайкстон, штат Миссури, затем снова в Техас, в пятидневное турне.

— После этого, — включилась Сисси, — вся жизнь бедного Элвиса изменилась. И заметьте, совсем не в лучшую сторону. Потому что вскоре после этого, в феврале, он присоединился к комплексному турне звезды кантри-музыки Хэнка Сноу под руководством полковника Паркера, этого дьявольского отродья. Этот ужасный человек отнял у Элвиса счастливую юность, невинность и веру в людей. Но даже он не смог лишить его добросердечия. Никто не смог бы отобрать это качество у Элвиса!

Аманда повернулась к Дуэйну.

— В этих городах, которые вы упомянули, — Кларксдейл, Хелена, Коринф, — может, в каком-нибудь из них была большая фабрика или завод?

— Какая фабрика?

— Понятия не имею, — ответила Аманда. — Знаю только, что от нее очень сильно воняло. Мама говорила об этом.

Дуэйн примерно минуту размышлял, снова теребя бакенбарды. По-видимому, ему это доставляло удовольствие.

— Ну, это может быть одна из птицефабрик. Ох и несет от них с подветренной стороны! Вряд ли вы найдете что-нибудь еще. Вниз по течению Миссисипи почти нет промышленных предприятий. Большинство из них перенесли к югу от границы. Или вообще в Азию. Здесь, в устье реки, только хлопковые поля и посадки сахарного тростника. Ну и конечно, проклятые казино, которые все строят и строят. Не пойму, зачем они вообще нужны. Ведь они ничего не производят. Только высасывают те жалкие гроши, которые еще остались у бедняков. Да что говорить, девять из десяти самых нищих округов в Штатах находятся здесь. Уровень бедности в три раза превышает средний по стране.

— Дуэйн преподавал социологию, — с ребячьей гордостью заметила Сисси. — Он по-прежнему любит быть в курсе событий.

Карл кивнул, надеясь, что стремление старика быть в курсе событий не настолько сильно, чтобы смотреть все новостные передачи подряд. По-видимому, нет. Похоже, он их не узнал. Не волнуется и не смотрит с подозрением.

— Вы уверены, что эта фабрика еще работает? — осведомился Дуэйн.

— Нет, конечно, мы ни в чем не уверены, — ответил Карл. — А почему вы спрашиваете?

— Может, она давно прекратила производство, вот почему, — сказал Дуэйн. — На реке полно старых хлопкопрядильных фабрик, которые давно уже не работают. Их, наверное, больше сотни. — Он решил, что Карл тяжело вздохнул потому, что сочувствует безработным. — И о чем только думают эти жадные сукины сыны, оставляя людей без корки хлеба? Да им плевать на всех, нисколько не сомневаюсь. Не подумайте, я не какой-нибудь коммунист, раз говорю такое. Я верю в свободное предпринимательство. Нужно всего лишь одно крупное предприятие, вроде завода по сборке автомобилей «Сатурн» в Колумбии, и жизнь сразу наладится. Вы бы видели, на что был похож Хоэнвальд до появления этого завода! Дыра дырой.

Карл кивнул. По его мнению, это место так и осталось дырой. Он подал Аманде знак, что пора уходить.

— Вы были так добры, — произнес он, поднимаясь на ноги.

— Глупости, — возразила Сисси. — Надеюсь, мы смогли помочь.

— Конечно, — ответил Карл. — И очень сильно!

Они направились к стопроцентно точной копии передней двери первого дома Элвиса Пресли. Снаружи уже темнело. Москиты и прочие букашки вились тучей, больно кусая. Карл и Аманда на миг остановились на крыльце, беспомощно отмахиваясь от роя насекомых. Карл еще никогда в жизни не видел столько кровососов.

Дуэйн и Сисси стояли в дверном проеме, держась за руки, как парочка одряхлевших подростков.

— Друзья, только между нами. Я сейчас вам кое-что скажу, об этом мало кто знает, — весело сообщил Дуэйн. — Помните это турне, в которое Элвис поехал с полковником Паркером в феврале пятьдесят пятого? Оно началось в Розуэлле,[32] штат Нью-Мексико.

— В том самом Розуэлле? — спросил Карл, улыбаясь хозяевам.

Дуэйн глубокомысленно кивнул.

— И поверьте, к нам обращалось немало уфологов, которые надеются обнаружить связь между Элвисом и тем происшествием.

— А что, она существует? — спросил Карл.

Дуэйн презрительно фыркнул.

— Конечно нет! Впрочем, это их не останавливает. У них даже есть какая-то дурацкая теория относительно родной планеты полковника Паркера, ведь он всегда держал в тайне свою национальность и никому не показывал свидетельство о рождении!

— Я очень рада, что вы не из их числа, — доверительно призналась Сисси, понижая голос. — Не то чтобы я осуждала или критиковала других людей. В конце концов, мы все Божьи создания. Но, между нами говоря, эта типы просто ненормальные!

На Миллерз-Крик-роуд, в нескольких сотнях метров от бунгало супругов Ла Рю, находилась засыпанная гравием аллея. Именно туда Преследователь загнал свой «сабурбан» и сейчас сидел за рулем и ждал, скрытый от любопытного взора густыми ветвями и темнотой.

Преследователю не нравилось это место. Слишком много церквей. Слишком тихо. И воздух слишком теплый, влажный и словно липкий, особенно когда сидишь в ветровке.

Пара была в доме почти целый час. За все это время по дороге не проехала ни одна машина. Наконец они вышли из дома и сели в «субару», развернулись и укатили туда, откуда приехали, — в Хоэнвальд.

Преследователь смотрел им вслед. Подождал ровно десять минут. Подъехал на своей машине к дому, вышел, направился к передней двери и постучал.

Ему открыла необычайно толстая старуха, наряженная как девочка-подросток. Весьма уродливая на вид. За ней маячил старикан с выкрашенными в черный цвет волосами, который явно пытался выглядеть как стиляга-старшеклассник из пятидесятых. Если не знать эту пару, могло бы показаться, что они собираются на костюмированную вечеринку в местный центр престарелых.

Преследователь их знал.

— Извините, что беспокою, но я надеялся встретиться здесь со своими друзьями.

Преследователь описал Карла Грэнвилла и Аманду Мейз.

— Мы совершаем поездку по местам, связанным с Элвисом Пресли. Только я свернул не на ту дорогу, когда съехал с Натчез-Трейс. Я уже целый час кружу и просто хотел спросить…

— Надо же, — заквохтала пожилая женщина, — вы с ними только что разминулись!

— О нет!.. — простонал Преследователь.

— Они уехали минут десять назад, — сообщил муж старухи.

— Такая милая пара, — проворковала толстая копия Сандры Ди.[33] — Заходите скорей, а не то вас совсем мошкара заест.

— Ну, только если на минутку, — ответил Преследователь и вошел. Внутри было нечем дышать и пахло дешевыми духами. На проигрывателе крутилась старая пластинка с песней Элвиса. — Вы, случайно, не знаете, куда они поехали?

— Думаю, что в Коринф, — ответил старик, теребя длинные бакенбарды. — Мы назвали несколько городов, где могла бы родиться ее мама, но Коринф ближе всех. Меньше часа езды отсюда. Он в Миссисипи, на границе штата. На их месте я бы прямо туда и направился.

Тут вступила старуха, упомянув два других города, о которых они сообщили Карлу и Аманде, — и одно из названий Преследователю совсем не хотелось слышать. Нисколько.

— Знаете, я тут подумал, — добавил хозяин дома, — может, ферма по разведению сомов — это то, что вам нужно.

Преследователь нахмурился.

— Ферма по разведению сомов?

— Девушка спрашивала, есть ли здесь поблизости какие-нибудь предприятия, — пришла на помощь хозяйка.

— Я совсем забыл сказать, — пояснил старик. — Здесь начали выращивать сомов. И с большим коммерческим размахом. Конечно, на вкус это совсем не то, что настоящая рыба. Сом питается тем, что найдет на дне, и это придает ему уникальный аромат. Можно и сома, выращенного на ферме, назвать сомом, хотя это вовсе не настоящий сом. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Думаю, да.

— Коринф, — повторил старик. — Они, наверное, остановятся на ночь в хорошем, чистом мотеле. Чтобы утром как следует все осмотреть. Если поедете за ними, то, может, и нагоните.

— Именно так я и сделаю, — пообещал Преследователь, молча сунул руку в карман ветровки и выхватил оттуда девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет «ЗИГ-зауэр» немецкого производства.

Преследователь всадил две пули прямо в лицо старухи почти в упор. Она умерла еще до того, как ее тело повалилось на пол — медленно и грузно, как большая раздувшаяся кукла.

Теперь Преследователь целился в старика, который застыл с обезумевшим взглядом и поднятыми руками, словно пытаясь защититься. Первый выстрел раздробил ему правую кисть, и куски пальцев разлетелись по гостиной. Вторая пуля прошла сквозь кадык. Старик стал оседать, захлебываясь кровью, в разорванной глотке что-то неприятно булькало и хрипело. Потом шум стал стихать и рука умирающего медленно потянулась к щеке. Уже почти бессознательно он в последний раз погладил свои бакенбарды. Преследователь, стоя над ним, выстрелил еще раз, попав между глаз. Больше тело не шевелилось.

Все затихло, кроме музыки, которая раздавалась из проигрывателя. Преследователь подошел поближе и выстрелил в крутящуюся пластинку.

Элвис Пресли ему никогда не нравился.

В одном из карманов ветровки лежал большой черный пластиковый мешок для мусора. И пара одноразовых перчаток из латекса. Преследователь надел их. Предстояло убрать все лишнее. Имя Карла Грэнвилла ни в коем случае не должно всплыть в связи с этим преступлением. Именно поэтому Преследователь воспользовался чистым «ЗИГ-зауэром», а не засвеченным «смит-вессоном», который привязывал писателя к двум убийствам — агента ФБР в округе Колумбия и блондинки в Нью-Йорке. И именно поэтому Преследователю предстояло сейчас уничтожить все следы пребывания Грэнвилла в этом доме.

На кухонном столе стояли четыре стакана, пустая тарелка с крошками хлеба и деревянный поднос. Преследователь засунул посуду в мусорный пакет. Возле раковины висело кухонное полотенце. Весело напевая, Преследователь протер им водопроводный кран, стол и стулья, уничтожая отпечатки пальцев. Он действовал тщательно и методично. На камине в гостиной стояло несколько фотографий Элвиса. Их Преследователь тоже отправил в мусорный пакет. Туда же полетели конфетница и пепельница с кофейного столика, который Преследователь аккуратно вытер полотенцем. Затем он отправился к «сабурбану» — осторожно ступая по дороге к двери между телами и растекшимися лужами крови — и вернулся с маленьким, но мощным пылесосом. Преследователь использовал его, чтобы как следует почистить обивку дивана и кресла, а также ковер гостиной.

Отстреленные пальцы Дуэйна Лa Рю Преследователь не тронул.

В бунгало была всего лишь одна, совмещенная с туалетом ванная. Грэнвилл вполне мог туда заходить. Преследователь протер дверь изнутри и снаружи, обе дверные ручки, сиденье унитаза и сливной бачок, а также краны с горячей и холодной водой. Прошелся пылесосом по ободку унитаза и полу под ним, на случай если туда упал хоть один лобковый волос. Возможно, Грэнвилл открывал аптечный шкафчик, разыскивая аспирин или еще что-нибудь. Поэтому Преследователь дочиста вытер зеркальную дверцу, а все содержимое шкафчика высыпал в мусорный пакет вместе с расческами и зубными щетками. Никогда не знаешь, чем занимаются люди в чужих ванных за закрытыми дверями. Так что лучше не рисковать.

Преследователь предпочитал не полагаться на милость случая.

От проделанной работы ему стало жарко и захотелось пить. Он пошел на кухню и открыл холодильник. Там он нашел пахту и упаковку кока-колы на шесть банок. Преследователь достал одну из них, открыл и осушил содержимое, как обычно убедившись, что здесь, на Юге, напиток делают слаще, чем на Севере. Пустую банку он кинул в мусорный пакет.

Аккуратно пройдя между телами еще раз, Преследователь вытер входную дверь, ручки, косяк и дверной молоток. Закрыл все окна и запер заднюю дверь. Запихал полотенце в мусорный пакет, поплотнее завязал сам пакет, выключил свет и закрыл переднюю дверь. На улице совсем стемнело. Преследователь положил пакет и пылесос на заднее сиденье «сабурбана» и сел за руль, замешкавшись лишь на миг, чтобы стянуть перчатки и затолкать их в бардачок вместе с «ЗИГ-зауэром».

Довольный собой, Преследователь включил мотор и уехал в ночь, ни разу не оглянувшись.

Глава 23

— Какая красивая улица! А вы как считаете?

— О да! Просто потрясающая!

— А расположение…

— Весьма удачное.

— Отсюда очень легко добраться и до Капитолийского холма, и Джорджтауна. Поблизости великолепные магазины. Очень хорошее расположение.

Ярко-красные, обведенные карандашом губы Марши Чернофф расплылись в улыбке. Она чуяла запах продажи. Ну, если быть точной, сдачи в аренду. Зато отличной! За недвижимость просили дорого, а мебели там не было совсем — не лучшая комбинация. И все-таки Марша была уверена, что эти двое, явно чувствующие себя не в своей тарелке, очарованы домом и их можно раскрутить по полной программе.

Марша работала на компанию «Риелторы округа Колумбия». Она специализировалась на том, что находила дома в пригородах для государственных служащих, которые собираются провести в Вашингтоне по крайней мере три месяца. Давненько ей не попадались такие покладистые клиенты, как супруги Херш! Марша решила, это из-за того, что они не слишком искушены и к тому же волнуются. Округ Колумбия часто производит ошеломляющее впечатление на чужаков, а мистер Херш здесь явный чужак.

Леонард Херш был адвокатом, которого вытащили откуда-то из Нью-Гемпшира и пригласили в Вашингтон для участия в расследовании последнего сенаторского скандала. В этом деле было все — сексуальные домогательства, подкуп должностных лиц, препятствование отправлению правосудия… Плохо для страны, подумала Марша, зато хорошо для риелторов! В прошлом люди, подобные Леонарду Хершу, приезжали в Вашингтон на две-три недели, не больше. Тогда было время отелей. А теперь они могут торчать здесь по два-три года. Настало время сдаваемых внаем одноэтажных домов на три спальни. Девиз Марши, вышитый на диванной подушке в ее офисе, гласил: «Спасибо Тебе, Боже, за то, что Ты послал политикам слабые мозги, загребущие руки, твердые члены и деньги налогоплательщиков».

Донна Херш, жена Леонарда, не имела никакого отношения к расследованию. Она преподавала в начальной школе. Марша видела ее будущее как на ладони: Донна останется без работы на год или больше, ей все надоест и станет скучно, и уже к Рождеству она забеременеет и будет готова осчастливить мир еще одним адвокатом. Если расследование затянется, она нарожает целый класс детишек.

Дом, который Марша показывала супружеской паре, только что освободился. Очень странно, но предыдущий жилец исчез, не сказав никому ни слова, и даже не забрал залоговый взнос и уплаченную вперед арендную плату. Впрочем, недвижимость была в превосходном состоянии. Все цело, блестит и сияет. Ничего не пропало.

Супруги Херш осматривали третий дом подряд, и Марша чувствовала, что Донне не терпится найти жилье себе по вкусу. Она уже готова принять решение. Этой женщине требуется место, где можно пустить корни.

— Предыдущий жилец был просто без ума от соседей, — солгала Марша. Того мужика она почти не знала. — По-видимому, тут настоящая община.

Марша завела клиентов в переднюю дверь и сейчас наблюдала, как Донна Херш оценивающим взглядом окидывает просторное помещение, гладит рукой по нежно-голубым обоям холла и воркует:

— Мне нравится! Кажется, это то, что нам нужно.

Они прошлись по всем комнатам, и Марша знала, что с каждой минутой клиенты все больше и больше склоняются к мысли об аренде именно этого дома. В каждой спальне они обсуждали, какую именно мебель они привезут из Нью-Гемпшира и куда именно поставят. Оба слегка нахмурились в небольшой ванной комнате, зато одобрительно кивнули, увидев удобную ванну. Ей понравилась столовая, совмещенная с кухней, а он решил, что в пристройке можно устроить прекрасную телевизионную комнату и кабинет.

К тому времени, когда они наконец добрались до кухни, прошел почти час. Донна провела пальцем по поверхности кухонного шкафчика, улыбнулась Марше и произнесла:

— Мы согласны.

Марша вознесла небесам краткую молитву. Она не любила искушать судьбу и потому поблагодарила того, кто наверху, кем бы он ни был. Затем начала объяснять супругам Херш условия контракта — оплата вперед за два месяца, залоговый взнос в размере месячной оплаты, минимальная гарантия сроком на полгода… Она подняла глаза на Донну и заметила, что та, нахмурившись, смотрит в угол кухни.

— Что-то не так? — спросила Марша.

— Я уверена, в рекламном проспекте говорилось, что здесь есть холодильник. Даже точно называлась марка — «Саб-Зиро». Я точно помню, потому что хотела такой еще дома…

— Конечно. Там именно так и написано. Превосходный «Саб-Зиро». Он стоит… стоит…

Марша повернулась и сама нахмурила брови. Холодильника не было.

— Странно, — произнесла она.

— Вся бытовая техника должна идти вместе с домом. В любом контракте на аренду это указано, — заметил Леонард Херш.

— Совершенно верно, — отозвалась Марша, все еще пытаясь сообразить, куда мог исчезнуть огромный «Саб-Зиро» из нержавеющей стали. — И я даю гарантию, что, когда вы въедете в дом, здесь будет стоять точно такой же холодильник или равноценный ему.

— Вы уверены?

— Совершенно.

Донна Херш широко улыбнулась.

— Ну тогда, как я уже сказала, мы согласны.

Марша Чернофф объяснила супругам, что нужно сделать, прежде чем вселиться. Только далеко не так безукоризненно, как обычно. Она забыла сказать об оплате коммунальных услуг и даже о том, что они обязаны предупредить о выезде из дома за три месяца. Мысли Марши были далеко.

Она думала: «Кому, интересно, пришло в голову вломиться сюда и стащить холодильник?»

Глава 24

Sapientia. Pax. Deus.

Эти слова выгравировали на арке из темного красного дерева над дверью, которая вела в простую, грубо построенную часовню.

Мудрость. Покой. Бог.

Отец Патрик Дженнингс смотрел на эти слова и молился всем сердцем, чтобы в один прекрасный день понимание их истинного значения вернулось к нему. Когда молитва закончилась, он поднял глаза еще выше, к облачному небу. Священник печально улыбнулся набежавшей тучке и подумал: «Дьявол, сейчас бы мне понять хоть одно из них!»

На какое-то время он повернулся к часовне спиной, чтобы бросить взгляд на местность, где располагался монашеский приют Святой Катерины Генуэзской — двадцать четыре акра земли, покрытой роскошными лесами в Блэк-Маунтинс — Черных горах округа Янси, штат Северная Каролина. Отец Патрик уже бывал здесь. Когда ему предложили перебраться в Вашингтон, он уложил все пожитки на заднее сиденье машины, покинул Маркетт и направился к югу. Он провел в приюте неделю, спал на жесткой узкой кровати в одной из трех лишенных всяких удобств общих спален, гулял по территории, рубил дрова, думал и молился. Много километров он прошел пешком в ту неделю. Он видел старые захоронения индейцев-чероки, сохранившиеся с конца семнадцатого века. Спускался в городок Эшвилл к могиле писателя Томаса Вулфа. И даже наполовину взошел на гору Митчелл, самый высокий пик к востоку от Миссисипи. Восхождение было великолепно, но тропа слишком ненадежна, он оступился и растянул лодыжку. Отец Патрик дал себе слово, что когда-нибудь вернется сюда и дойдет до самой вершины, чтобы искупаться в ледяном потоке и послушать рев легендарного водопада.

Об этом волшебном месте Патрику поведал его наставник, отец Тадеуш Джойс. Сам он приезжал сюда в юности, будучи еще молодым священником. Теперь же, оставив преподавание, он возглавлял приют. Устанавливал правила, наставлял тех, кто в этом нуждался, проводил дни в благочестивых размышлениях. Когда отцу Патрику понадобилось убежище, он без колебаний отправился именно сюда. К единственному человеку, с кем хотел поговорить.

Но до разговора дело так и не дошло. Отец Патрик целыми днями молчал. После той леденящей душу исповеди, которая словно повергла его в пучину мутного бушующего моря, ему хотелось только тишины. Казалось, все произошло давным-давно. Как будто в далеком сне. Но отец Патрик знал, что это был не сон. С тех пор как священник, спотыкаясь и пошатываясь, вышел из своего любимого собора, он не мог больше ни о чем думать. Он мало спал и почти ничего не ел.

Мир отца Патрика перевернулся, и только молчание не давало ему рассыпаться окончательно.

Отец Патрик считал, что имя святой Катерины очень подходит приюту. В свое время святая Катерина как могла избегала общения с Богом. Вела светскую жизнь, которая не принесла ей ничего, кроме опустошения и неудовлетворенности. И потому она ушла от мирской суеты, посвятив себя уходу за больными и немощными. Люди, которые приходили в приют, посвященный ее памяти, нуждались в возрождении чувства единения с Господом. Чувства единения с собственной душой.

Отцу Патрику нужно было не только вновь обрести веру в Бога. Он не знал, что ему делать.

Он подышал на ладони — даже летом холодный горный воздух пробирал до костей — и шагнул в часовню. Там было почти темно, только слабый свет пяти десятков расставленных свечей пробивался сквозь мрак. На какой-то миг отцу Патрику показалось, что часовня пуста, но потом он услышал шорох, легкое покашливание и увидел, как его наставник поднимается с передней скамьи.

— Здравствуй, Тад, — произнес отец Патрик. — Извини, я нечаянно тебя разбудил.

— Удивительно, но чем старше я становлюсь, — ответил отец Тадеуш, — тем больше мне нравится дремать в церкви. — Он зевнул и улыбнулся своему ученику. — Рад, что ты пришел поговорить. Иногда мне не хватает наших бесед.

— А я думал, они тебя сердят.

— О да! Никому не удавалось меня разозлить так, как тебе!

Отец Патрик слабо улыбнулся. Но эта тень улыбки быстро промелькнула и угасла.

— Если говорить честно, Пат, — заметил старый священник, — ты выглядишь паршиво.

— Говори честно, — попросил Дженнингс.

Отец Тадеуш вытянул руки и снова зевнул.

— Знаешь, — сказал он, — я видел тебя рассерженным, расстроенным и очень пьяным. Но я никогда не видел тебя таким испуганным.

— Я никогда так раньше не боялся.

— Страх есть большее зло, чем само зло. Святой Франциск Сальский. Я верю в это.

— Я тоже верил. Но теперь не верю.

— Ты заставил многих людей переживать за себя, — сказал отец Тадеуш ученику. И, видя его недоумение, пояснил: — О твоем загадочном исчезновении написали в газетах.

— Я думал, новости сюда не доходят.

— Времена переменились, — объяснил отец Тадеуш. — Те, кто хочет укрыться от мира, конечно, вправе это сделать. А я вот не могу обойтись без Интернета.

— До того, как уехать из Вашингтона, — начал отец Патрик, — я выслушал одну исповедь. Узнал нечто омерзительное от человека, обладающего большой властью.

— И это тебя так испугало?

— В какой-то мере. Но не только это. Больше всего меня страшит то, что я должен что-то предпринять. Я думаю, люди должны об этом знать.

— А-а, вот в чем дело! Так ты собираешься нарушить тайну исповеди?

— Я думал, и не только об этом. Но пока ничего еще не предпринял.

— Что бы ты ни решил и что бы ни случилось потом, тебе не следует бояться Бога. Я хорошо тебя знаю и потому так уверен.

Отец Патрик рассмеялся. Резким, хриплым смехом.

— Я боюсь не Бога, — сказал он.

— Пат, — медленно произнес пожилой священник, — я всегда считал тебя необычайно умным человеком. И к тому же высоконравственным. Зачастую эти качества противоречат друг другу. Их сочетание не всегда способствует спокойной жизни.

— А мне так нужен покой, Тад! Я ищу только покоя!

— Кто, кроме Господа нашего, сможет его дать? Разве способно мирское существование удовлетворить сердце?

— Не способно, — признал отец Патрик, вздыхая. — И никогда не было способно.

— Я давно тебя знаю, сын мой. Так давно, что могу сказать: не покоя ты ищешь. И никогда не искал. И наверное, никогда не будешь искать.

— Тогда скажи мне, — прошептал отец Патрик, — что я ищу?

— Силу, — ответил отец Тадеуш. — Тебе нужна сила, чтобы сделать то, что, по твоему мнению, ты должен сделать. Но помни слова святого Киприана Карфагенского: «Никто не спасется собственными силами, а только милостью Божьей».

— Аминь, — промолвил отец Патрик. Он закрыл глаза, чтобы не видеть мерцающего света свечей. Чтобы не видеть мир, который был так далеко и все-таки пугающе близко. — Аминь.

Глава 25

Одно из самых яростных и жестоких сражений Гражданской войны произошло в октябре 1862 года в городе Коринф, штат Миссисипи, и длилось целых два дня. Почти семь тысяч человек погибли, две трети из них — конфедераты, которых возглавлял генерал Эрл Ван Дорн, уроженец этого штата. Силы северян, ведомые генералом Уильямом Розенкрансом, заставили его отступить, обескровили его войска и нанесли им сокрушительное поражение. Даже через полтора века в городке все напоминало об этой битве. Огромное национальное кладбище, где покоились останки погибших солдат — четырех тысяч воинов, похороненных в безымянных могилах. Монументы на местах самых ожесточенных боев. Реконструированная батарея союзников и музей, в котором было полно предметов той эпохи и документов, описывающих разруху и опустошение. Ежегодно группы энтузиастов собирались в Коринфе, чтобы в костюмах середины прошлого века разыграть сцену сражения во всех деталях.

Тогда Коринф считался важным стратегическим железнодорожным центром. Теперь же этот населенный пункт, прозванный Вратами в Штат Миссисипи, существует только благодаря своему очарованию. Его гордым девизом стали слова: «Разнообразие большого города, атмосфера маленького городка».

Карла Грэнвилла и Аманду Мейз не интересовали ни разнообразие Коринфа, ни его атмосфера. Им нужны были детали. Детали, которые помогли бы собрать доказательства и установить личность Гедеона. Что, в свою очередь, надеялись молодые люди, поможет им остаться в живых. Поэтому они направились в Коринф. Чтобы найти хоть что-нибудь, что совпало бы с описанием городка на реке Миссисипи, вымышленного Карлом Симмза, где вымышленный одиннадцатилетний мальчик Дэнни убил своего вымышленного безымянного младшего брата.

Карл и Аманда должны были превратить вымысел в реальность.

По крайней мере, прошлой ночью им удалось поспать. Наконец-то!

Покинув супругов Лa Рю и их дом-святилище памяти короля рок-н-ролла, они направились на юг, сделав лишь на пару минут остановку у аптеки по просьбе Аманды. По дороге решено было провести ночь в мотеле. Они выбрали маленькую гостиницу в местечке Чевалла, штат Теннесси, примерно в десяти милях от Коринфа, которая чем-то неуловимо смахивала на уединенный придорожный мотель из кинофильма «Психо». Называлось это заведение «Лучший отдых».

Аманда заплатила за номер наличными, Карл в это время находился в машине. Сонный регистратор не стал спрашивать, есть ли у нее удостоверение личности, зато попросил сообщить номер машины. На всякий случай Аманда назвала вымышленный, надеясь, что парень не пойдет проверять. Не пошел. Свое настоящее имя Аманда называть не стала, а представилась Джанет Элк. Так звали ее лучшую подружку в начальной школе. Тоже обошлось. Очевидно, в «Лучшем отдыхе» было не принято называть настоящие имена.

Да и понятно почему. Ведь они с Карлом сейчас в «библейском поясе».[34] А грех здесь воспринимают серьезно. И с большим удовольствием.

Их номер находился неподалеку от парковки, рядом с неработающим льдогенератором. Все комнаты располагались неподалеку от парковки, на которой кроме их «субару» стояли только две машины. В душном номере пахло сыростью и аэрозолем «Рейд». В раковине ванной комнаты было много огромных насекомых, некоторые еще копошились. Шумно пыхтел оконный кондиционер, стараясь изо всех сил охладить воздух, правда, без особого успеха. Снаружи было около тридцати семи с половиной градусов, внутри — примерно тридцать три.

Посреди узоров, смутно напоминавших орнаменты индейцев-навахо, стоял единственный стул с прямой спинкой, задвинутый под стол из жаростойкого пластика. Сам стол намертво прикрепили к стене. Еще номер украшали телевизор и двуспальная кровать, на которую можно было лечь, только предварительно бросив в слот монетку.

Аманда плюхнулась животом на провисшее ложе и повернула голову — посмотреть на Карла.

— Можешь идти в душ первым, — объявила она.

— Нет-нет, — возразил Карл, махнув в сторону крошечной ванной с джентльменской церемонностью, — я настаиваю.

— Нет, это я настаиваю. Я собираюсь вылить на себя всю горячую воду в этом заведении, до последней капли. Так что пользуйся, пока можно.

— Ну, если так…

— Но вначале мы изменим твою внешность.

Аманда вытащила из-под стола стул, отнесла его в ванную и поставила у раковины. Призывно похлопала по сиденью. Карл последовал приглашению и уселся перед зеркалом. Аманда достала из сумки бумажный пакет и под недоумевающим взглядом Карла извлекла оттуда ножницы и флакончик средства для окраски волос «Клэрол», каштанового оттенка. И то и другое она приобрела днем в аптеке.

— Тебя очень легко узнать, — сказала Аманда.

Она положила ладонь Карлу на макушку, чтобы тот не крутился, и начала щелкать ножницами, состригая волосы.

— Надеюсь, у тебя есть опыт, — пробормотал Карл.

— Думаешь, я бы взялась за твою прическу, если бы не стригла раньше? Естественно, у меня есть опыт!

— Ты врешь, правда?

— Конечно, — заверила его Аманда, широко улыбнувшись. — А теперь подними голову. И не подглядывай в зеркало!

Волосы Карла клочьями падали вниз, и он расслабился, наслаждаясь легкими прикосновениями ее рук — к плечу, шее, виску. Мысли блуждали где-то далеко, он думал о том, что еще предстояло сделать. Карлу казалось, что все началось много-много лет назад, он уже и не помнил, когда в последний раз весело и беззаботно гулял по улицам Нью-Йорка. Он думал о том, как жил и работал до того, как Мэгги Петерсон вошла в его жизнь. О друзьях, с которыми не встречался и не…

— Эй, осторожнее! — воскликнула Аманда. Ее слова вырвали Карла из мира грез. — Сиди спокойно! Еще немного, и ты бы стал точной копией Ван Гога.

Она заметила, что Карл побледнел, а его затылок покрылся холодным потом.

— Что случилось? — спросила она.

— Я п-п-подумал, — пробормотал Карл, запинаясь. — Мне нужно срочно позвонить…

— Кому? — недоверчиво осведомилась Аманда.

Карл в замешательстве посмотрел на нее. Долгим, грустным взглядом.

— Извини. Я просто устал. Сидел вот, думал, что нужно проверить дома автоответчик, вдруг кто-то позвонил по работе… Как будто у меня есть работа. Или автоответчик. Или дом.

— Я знаю, — тихо произнесла она. — Мне тоже приходят такие мысли.

Аманда закончила стрижку в молчании. Когда все было готово, она напомнила:

— Помни, большая часть горячей воды — моя!

Бросив Карлу бутылочку с краской, добавила:

— И не забудь вот это!

Потом Аманда вышла из ванной, плотно прикрыв за собой дверь.

Душ немного оживил Карла. Слегка отдающая серой вода была довольно горячей, хотя в самом начале немного ржавой. Колючие струйки-иголочки приятно обжигали тело, принося облегчение затекшим мышцам, и Карл направил воду на плечи. Приняв душ, он вытерся, затем втер каштановую краску в то немногое, что осталось от его вихров. Карл не выходил из ванной и ждал ровно полчаса — за это время краска полностью взялась, — и только потом подошел к зеркалу. Оттуда на него смотрел незнакомец. У нового Карла Грэнвилла короткие прямые волосы плотно прилегали к черепу. Хотя темно-коричневый цвет выглядел не совсем натурально, получилось не так уж плохо. Он бы и сам не смог узнать себя с первого взгляда.

Обмотав полотенце вокруг талии, Карл вышел в комнату и замер с открытым ртом, увидев Аманду. Не только он один изменил облик. Ее роскошные, длинные и густые рыжие волосы остались в прошлом, Аманда обрезала их почти под ноль. И выкрасила в иссиня-черный цвет.

— Мою фотографию тоже показывали по телевизору, — сказала она. — Я и подумала, что лучше подстраховаться.

Карл ничего не ответил.

— Ну как? — спросила она.

Карл, не произнося ни слова, продолжал в изумлении таращиться на нее, и тогда Аманда разрыдалась.

— Эй, — выдавил наконец Карл, — перестань. Я просто удивился. Прекрасная стрижка! Честно-честно!

— Господи! — всхлипывала Аманда. — С нами столько всего случилось, и из-за чего я плачу? Из-за того, что подстриглась! Как можно быть такой девчонкой?

Карл хотел обнять ее, утешить. Ему казалось, что так будет правильно. Но Аманда вырвалась и поспешила в ванную. Карл услышал плеск льющейся воды, провел рукой по своей новой прическе, плюхнулся на кровать и со свежими силами принялся изучать карту региона, обводя кружочками города, которые находились в радиусе пятидесяти километров. Посмотрел выпуск последних новостей по каналу «Апекс ньюс нетуорк». Узнал, что ФБР сейчас получает почти по триста телефонных звонков в час от людей, которые совершенно точно его видели. Уже позвонили из тридцати одного штата, включая Аляску и Гавайи. Федеральное бюро расследований по сведениям, полученным из достоверных источников, пытается проверить все сообщения.

Карл все никак не мог привыкнуть к тому, что его фото демонстрируют по телевизору. Не мог привыкнуть к тому, что любой представитель закона жаждет его поимки и не задумываясь пристрелит, едва увидев. Как такое может быть?! Смотреть дальше Грэнвиллу не хотелось, и он выключил телевизор.

— Тебе лучше? — спросил он Аманду, когда та, шлепая босыми ногами, вышла из душа, чистая и розовая, обмотав одним полотенцем волосы и завернувшись в другое.

— Лучше, — тихо сказала она. Но ее взгляд, не отрываясь, смотрел на отрезанные волосы, рыжей кучей сваленные в корзину для мусора.

— Ну, какую новость хочешь услышать первой, хорошую или плохую?

— Давай плохую, — ответила Аманда бесцветным голосом.

— Они подтвердили, что ты не погибла во время пожара. Тебя официально считают пропавшей без вести и подозревают, что ты, возможно, действуешь под моим влиянием.

— Не дождешься, — фыркнула Аманда. — Думаю, ехать в моей машине дальше стало опасно.

— Аманда, твоя машина всегда представляла собой угрозу для жизни.

Она сердито закатила глаза.

— Я имею в виду, что полиция теперь начнет ее разыскивать.

— И вот тут мы попали, — сказал Карл. — Мы не можем взять автомобиль в аренду — придется показывать кредитную карточку, не говоря уже о водительском удостоверении. А я не автоугонщик. Серийный убийца — да, но не угонщик.

— Черт, черт, черт! — Высказавшись в подобной манере, Аманда на какое-то время замолчала, мрачно перебирая в уме возможные варианты. Затем подняла брови, видимо придя к решению, направилась к окну и посмотрела сквозь шторы. — Ты по-прежнему носишь с собой тот маленький перочинный ножик?

— И что?

— Дай сюда.

Карл вытащил из кармана крошечный складной нож и протянул ей. Аманда обулась, открыла дверь и замерла в проеме, обернутая полотенцем.

— Если не вернусь через пару минут, зови на подмогу кавалерию, — сказала она.

— Аманда, что, черт возьми, ты задумала?

Спрашивать было бесполезно — она уже скрылась в душной, влажной ночи. Карл бросился к окну и выглянул, обшаривая взглядом парковку. Ничего не увидел. Ничего не услышал. Он начал кружить по комнате и ходил так до тех пор, пока через несколько минут не вернулась запыхавшаяся Аманда.

— Вот, держи, — произнесла она, тяжело дыша и возвращая ему нож. — Только я сломала лезвие. Прости.

— Аманда, что ты…

— Я открутила номера нашей машины и поменяла их на другие, которые сняла с одного из автомобилей на парковке. Копам трудно будет опознать нас в машине с номерами штата Алабама.

Она улыбнулась торжествующе и чуточку самодовольно.

— Неужели ты думаешь, что парень из Алабамы не заметит подмены?

— Конечно не заметит! Люди не обращают внимания на номера своих машин. Спорим, что семьдесят процентов всех водителей в Америке даже не знают, какие у них номера?

Карл восхищенно посмотрел на нее.

— Знаешь, а из тебя бы получился потрясающий преступник!

— Карл, а я и есть преступница, — заверила она его. — Ты сказал, есть еще и хорошая новость?

— Точно.

— И какая же?

— Редактор твоей газеты очень за тебя переживает. Говорит, что ты ему как родная.

— Как трогательно. Интересно, к остальным родственникам он тоже клеится после стаканчика красного?

— Это еще не все. Он утверждает, что ты не раз загоняла себя в ловушку односторонних, разрушительных для личности отношений.

— А что еще ему говорить? — ответила Аманда, пожав плечами. — Каждый раз, когда даешь ухажеру от ворот поворот, он считает, что у тебя проблемы с мужчинами. Так легче для его самолюбия.

— По его словам, ты была чересчур увлечена работой. И из-за этого принимала скоропалительные, а иногда даже безответственные решения.

Аманда тяжело вздохнула.

— Удивительно, — проговорила она сердито. — Все, что бы ты ни сделал в этой жизни — хорошее, плохое или бессмысленное, — можно при желании обратить против тебя. Они просто берут любой твой поступок и выворачивают наизнанку. И все принимают ложь за чистую монету. Я раньше не понимала этого, хотя всю жизнь проработала в средствах массовой информации. Совсем не понимала. Да разве поймешь, пока это не коснется тебя лично? Карл, я обещаю, нет, я клянусь, что, когда мы выберемся и наша жизнь вернется в нормальное русло, я стану совсем другой журналисткой.

Карл немигающим взглядом смотрел прямо перед собой.

— Аманда… — выдавил он.

Она ничего не ответила. Только покачала головой, словно знала, что Карл собирается ей сказать, но не хотела, чтобы он произнес эти слова вслух.

Карл чувствовал, что молчать нельзя.

— Аманда, мы никогда не выберемся. И наша жизнь никогда не вернется в нормальное русло.

Она закусила губу, ее рука, до этого спокойно лежавшая на плече Карла, сжалась, причиняя ему боль.

— Я знаю, — прошептала она. — Но если я не буду продолжать разговор, то расплачусь. А слезы два раза в день — это слишком часто.

Она сдавленно застонала, ее стон походил одновременно и на смех, и на рыдание. А Карл не мог оторвать взгляд от ее груди, вздымающейся под полотенцем. Он беспомощно смотрел на Аманду, вспоминая те времена, когда полотенце соскальзывало и…

— Если я тебя о чем-то попрошу, сделаешь? — тихо спросила она.

— При сложившихся обстоятельствах не вижу повода для отказа.

Медленно, неуверенно Аманда подошла к кровати и легла, вытянувшись.

— Пожалуйста, обними меня, а? Просто обними…

Неожиданно у Карла пересохло во рту.

— Конечно.

Он лег рядом с Амандой. Она придвинулась поближе, уютно устраиваясь в его руках, такая теплая и влажная после душа, от нее приятно пахло мылом. Карл лежал, баюкая ее в объятиях, и чувствовал, как волна животных инстинктов стремительно накатывает на него. Пробуждаются чувственные воспоминания, звонят колокола, вспыхивают огни, бешено колотится сердце.

— Я скучала по тебе, — пробормотала Аманда сонно. — Мне тебя не хватало.

— Я тоже скучал.

— Скучала по нашим разговорам…

Она погружалась в дрему. Засыпала.

— Я здесь, — сказал он. — Я с тобой.

— Не надо больше сложностей, — промурлыкала Аманда тихо. — Просто обними меня. Не надо сложностей.

— Не надо, — эхом отозвался Карл.

— Просто обними меня. Мне так нужно, чтобы ты меня обнимал…

Он смотрел, как ее глаза закрылись, дыхание стало ровным и она погрузилась в спокойный сон.

— Мне тоже нужно, чтобы меня обнимали, — прошептал Карл.

Они так и уснули, держа друг друга в объятиях, позабыв выключить свет. Кондиционер то выключался, то, шумно пыхтя, снова начинал работать, и случайные машины изредка проезжали по дороге за окном их комнаты.

Они проснулись на рассвете, все еще обнявшись. Ничего не стали говорить. Слова были не нужны. Всего лишь за несколько минут Карл и Аманда освободили комнату, сели в машину и направились в Коринф.

Все утро они колесили по городу. Вдоль зеленых, тенистых улиц стояли дома середины прошлого века, прекрасно сохранившиеся. Некоторые из них стали небольшими гостиницами, где туристы могли получить не только ночлег, но и завтрак. В центре города находилось старое, солидной постройки здание суда, а рядом Филмор-стрит — процветающий деловой район. Протянутый через всю улицу транспарант гласил: «На следующей неделе: ежегодный фестиваль слизнебургеров! Приходите все вместе, приходите по одному и ешьте наши слизнебургеры!»

Аманда не стала делать предположений по поводу того, что такое «слизнебургеры». И запретила Карлу расспрашивать местных обитателей.

Ослепительно сияло солнце, стояла изнуряющая жара, а тяжелый, неподвижный воздух, казалось, был пропитан медовым запахом жимолости. Карл с Амандой остановились у аптеки-кафе Боррума, самого старого в штате действующего заведения подобного типа, купили пару бутылок ледяного «Доктора Пеппера» и опорожнили их так быстро, что в горле засаднило. Карл еще купил себе бейсболку с логотипом «Коринфской компании по продаже семян» и солнцезащитные очки. В помятых джинсах и футболке, с пробившейся щетиной и с коротко подстриженными темными волосами, он чувствовал себя в сравнительной безопасности. Он ничем не отличался от местных обитателей, которые встречались им с Амандой. По крайней мере, надеялся Карл, в таком виде он не похож на маньяка-убийцу, на которого охотятся полиция, ФБР и команды репортеров всех телевизионных каналов, включая кабельные.

Несколько стариков и старушек сидели позади магазина, проводя утренние часы в беседе и клубах табачного дыма. Пока Карл примерял очки, Аманда стрельнула сигаретку у пожилой леди, вступила в разговор и успешно перевела его на тему местных фабрик. Она узнала, что как раз на выезде из города располагается новая фабрика по сборке дизельных моторов «Катерпиллер». А самым примечательным старым промышленным предприятием считается «Коринфская машинная компания», которую построили еще в 1869 году, правда, тогда она была хлопкопрядильной фабрикой. В начале двадцатого века там выпускали паровые котлы и оборудование для лесопилок. В пятидесятые, самые успешные для себя годы она называлась «Суконная фабрика Алкорна». Сейчас на фабрике производят фанеру.

Карл и Аманда поспешили к машине, им не терпелось взглянуть на фабрику. То, что раньше называлось «Коринфской машинной компанией», располагалось на Семьдесят второй автостраде, напротив автозаправки Дилди, где выполняли все авторемонтные работы и — Карл мог бы поспорить! — продавали больше кока-колы, чем в любом другом месте. Грэнвилл купил три бутылки и выпил их все сразу, Аманда, наученная горьким опытом, взяла лишь одну и пила медленно, малюсенькими глоточками. Они с Карлом стояли перед бензоколонкой и смотрели через дорогу, на старую кирпичную фабрику.

— Ну, это то, что мы ищем? — спросила Аманда, чувствуя, как по шее струйкой стекает пот.

Карл покачал головой.

— Это просто фабрика. Самая обыкновенная фабрика.

— Точно?

— Они жили примерно в миле от нее. Я помню.

Аманда кивнула, от каждого кивка все новые ручьи пота сбегали по ее длинной шее. Молодые люди вернулись в машину и объездили весь район в поисках чего-нибудь, что помогло бы подстегнуть память Карла. Безуспешно.

Коринф был живописным и процветающим городом. Но не Симмзом.

И они отправились дальше, заезжая во все близлежащие городки. Аманда сидела за рулем, а Карл изучал карту, пытаясь справиться с разочарованием и отчаянием, которые, словно волны, накатывали на него после каждой неудачной попытки.

В Хасинто, Коссуте, Глене и других городках в основном занимались сельским хозяйством. Ничего подходящего — хотя в Риенци Карл с Амандой узнали, что любимую лошадь генерала Натана Бедфорда Форреста, спасшую жизнь своему хозяину, назвали в честь этого городка. В Кендрике была фабрика «Кимберли-Кларк», выпускающая средства личной гигиены, но ее построили совсем недавно.

Итак, они снова вернулись на Сорок пятую автостраду и поехали в городок Тупело, где родился Элвис Пресли. Там они собирались свернуть на Шестое шоссе, которое вело на запад, к дельте реки. Старый мистер Лa Рю оказался прав, угрюмо думал Карл, глядя на мелькающий за окном роскошный зеленый пейзаж в легком мареве от жары. Здесь действительно вкладывают кучу денег в развитие игорного бизнеса. Один гигантский придорожный рекламный щит сменялся другим, обещая несметные богатства, роскошь и веселье в Хелена-Бридж, Тунике, Казино-центре, Виксбурге, Филадельфии, Билокси… Яркие краски и хвастливые надписи резко контрастировали со спокойствием сельского ландшафта.

— Я тут думал, — сказал Карл, глядя на Аманду, которая не отрывала взгляда от дороги, в мрачной решимости выпятив вперед подбородок. — И мне пришло в голову, что нам, наверное, лучше ограничиться поисками промышленного предприятия. Лa Рю, видимо, ошибались насчет птицефабрики.

— Почему это?

— Нам нужно место, где действительно отвратительно пахнет.

— А ты когда-нибудь бывал рядом с бойней? — с вызовом спросила Аманда. — Там такая вонь стоит!

Они проехали мимо рекламы очередного казино. Она гласила: «Лучший спортивный тотализатор за пределами Вегаса! Станьте первым, кто угадает победителя игры на кубок чемпиона Национальной футбольной лиги в следующем году! Ваш шанс на удачу!»

На миг Карл притих. Какое-то смутное воспоминание вертелось в мозгу, исподволь грызло, но сразу же ускользало, когда он пытался представить его яснее. Что бы это могло быть? Мелочь, которую он упустил? Он никак не мог сосредоточиться. Что-то еще было в дневнике Райетт о городке, который он назвал Симмзом, какая-то деталь…

— Для производства удобрений навоз закладывают в компостные кучи, — сообщила Аманда. — Они воняют еще сильнее.

— Да, но разве это влияет на здоровье людей, живущих поблизости?

— Может, это целлюлозно-бумажная фабрика, — предположила Аманда. — Уверена, здесь их в прошлом хватало. Общепризнанные загрязнители окружающей среды. А возможно, что-то связанное с производством предметов одежды. Когда я работала в Олбани, то однажды делала материал о Департаменте защиты окружающей среды штата. Местная администрация пыталась убедить федеральные власти в том, что заброшенная шляпная фабрика возле города Рочестера попадает под действие «Комплексного закона об ответственности за загрязнение окружающей среды и компенсации за нанесенный ущерб».[35] Представляешь, они использовали для красителей ртуть! Один из старожилов рассказывал, что по цвету речной воды можно было определить, какого цвета шляпы выпускали в тот или иной день. Кончилось тем, что фабрика отравила не только воду, но и землю вдоль реки. Там ничего нельзя было построить, все вокруг было пропитано ядом, и тогда они…

— Думаю, ты права, — с воодушевлением перебил ее Карл. — Пусть твоя подруга Шаниза попробует узнать, есть ли здесь поблизости предприятия, попадающие под действие этого закона. Если мы имеем дело с серьезным нарушением, наверняка существуют какие-нибудь записи. Правильно?

— Не совсем. Ты не дал мне договорить. У этой истории печальный конец.

Карл внутренне содрогнулся.

— Хорошо, договаривай.

— Дело в том, что очистка территории, признанной зоной экологического бедствия, очень дорогостоящая операция. Приходится в буквальном смысле целыми грузовиками вывозить загрязненную почву куда-нибудь в Неваду. Непомерно большие затраты. А по всей стране тысячи мест, которые нуждаются в очистке. Слишком много. Так что, если только это не плотно населенная территория с преимущественно белыми и влиятельными жителями — а, как ты помнишь, городок, который мы ищем, не отвечает ни одному критерию из трех, — федеральное правительство и пальцем не пошевелит, чтобы помочь.

— И что случилось с тем местом, о котором ты говорила?

— Да ничего. Люди его избегают, все приходит в упадок и запустение. Участки земли вдоль реки называют «коричневые поля», там ничего не растет. Если мы столкнулись с чем-либо подобным, то вряд ли в Агентстве по сохранению окружающей среды есть какие-нибудь записи. Может, в Департаменте защиты окружающей среды штата Миссисипи, но, честно говоря, я сомневаюсь.

— Вот дерьмо! — в сердцах воскликнул Карл.

— Полностью согласна.

Они подъехали к Эббивиллу, лежащему на полпути между Холли-Спрингс и Оксфордом, и свернули, следуя указателю «Деловой центр». Оказалось, что деловой центр города состоит из заброшенной бензоколонки, офиса ссудосберегательной компании, который выглядел еще более заброшенным, действующей бензоколонки и универсального магазина «У Фрэнки и Джонни», на котором красовалась хвастливая надпись: «Готовим как дома!»

— Ты есть хочешь? — спросила Аманда.

— Умираю от голода, — ответил Карл, рассматривая заведение через окно автомобиля.

— Рискнем и закажем что-нибудь навынос?

— Нет, давай лучше зайдем, сядем за столик, как нормальные люди, и поедим. Даже если нас кто-нибудь узнает, то подумает, что мы бы не стали обедать у всех на виду. Тут как с супружеской изменой. Если двое назначат встречу в темном, уединенном ресторанчике, это выглядит подозрительным. А если встретятся в людном месте, никому и в голову не придет их подозревать.

Она метнула на него удивленный взгляд.

— Ничего себе, Карл! Если уж говорить о преступниках, ты сам любому дашь фору!

— Только не говори таким испуганным голосом! Сейчас нам это на руку.

— Да я не пугаюсь, скорее удивлена. Я думала, что хорошо тебя знаю.

— Я сам думал, что себя знаю, — отозвался он. На какой-то миг между ними повисло молчание, а потом Карл продолжил: — Наверное, я ошибался. Наверное, пока не попадешь в переделку, и не узнаешь, на что способен.

Он посмотрел на Аманду.

— Что скажешь?

— Думаю, что слово «наверное» здесь лишнее.

Она заехала на маленькую грязную парковку напротив универмага, заглушила мотор и улыбнулась Карлу.

— Ну что, приятель, пошли поедим?

И, как обычная парочка, рука об руку, они вошли в закусочную. В передней части здания размещался собственно магазин с рядами полок, заставленных банками с консервированными овощами, бочонками гвоздей и мешками с мукой. В задней находилась стойка, рядом с ней несколько табуретов. За ней, у огромной чугунной плиты на восемь горелок хлопотали две женщины с убранными под сеточки волосами. Трое мужчин сидели у стойки, один был с маленькой дочкой. Два посетителя посмотрели на вошедших и обменялись с ними вежливыми кивками. Третий даже не пошевелился, увлеченный чтением газеты. Карл сел рядом и, не удержавшись, бросил украдкой взгляд на заголовки в местной прессе. Стараясь не выдать интереса, он пробежал по странице глазами. Не найдя ничего про себя, на какой-то миг он почувствовал облегчение. Затем до него дошел смысл прочитанного.

Дуэйн и Сисси Лa Рю убиты.

Это могло означать только одно: их с Амандой кто-то преследует.

Глава 26

— Не хочу прерывать ваш ланч, — сказал Преследователь в трубку мобильного телефона, — но, похоже, им сейчас требуется особое внимание с вашей стороны.

— Объясните, — потребовал Огмон скрипучим голосом, — и подробнее!

Преследователь сидел на переднем сиденье «сабурбана», припаркованного под навесом у бензоколонки через дорогу наискосок от универмага «У Фрэнки и Джонни», всего лишь в нескольких десятках метров от маленькой, помятой «субару».

— Ноутбук с вами? — спросил он лорда Огмона.

— Конечно, — ответил тот.

Он уже вернулся в Нью-Йорк и сейчас сидел в угловом кабинете на тридцать третьем этаже здания «Апекс интернэшнл». Он всегда ел ланч в своем угловом кабинете на тридцать третьем этаже.

— Найдите карту штатов США.

— Полагаю, вы имеете в виду карту Миссисипи.

— Совершенно верно, — подтвердил Преследователь и услышал, как на другом конце телефонной линии человек с английским акцентом стучит по клавишам в поисках нужного сайта.

— Отлично, — сказал Огмон. — Я нашел карту штата. А теперь объясните, зачем вам это нужно.

— Они направляются по Шестому шоссе к дельте реки.

На миг Огмон замолчал, затем произнес:

— Ничего себе! Очень неприятная ситуация!

— Весьма.

— Как они… как вы считаете, что им известно?

Преследователь не ответил. Он не любил фразу «понятия не имею».

— Черт подери! — выругался Огмон. — Интерес к этой истории еще не пропал! А я-то думал, что смогу ее подоить еще денек-другой! — Он еле слышно пробормотал еще что-то очень неприличное, включающее названия некоторых частей тела. — Скажите мне, сколько у нас времени?

— Пара часов, если они едут прямо туда. Больше, если куда-нибудь в другое место.

— У вас есть основания полагать, что они знают, куда направляются?

— Ни нет, ни да.

— Бог мой! Печально. Полагаю, мы не можем ждать и смотреть, что из этого выйдет?

— Думаю, нет. Но решения принимаете вы.

— Совершенно верно, мой юный друг. И у нас есть… как это вы говорите? Дела поважнее?

— Это не мое выражение, — заметил Преследователь недовольно. Ему нравилось это задание. Оно было нелегким, но приносило удовлетворение. Преследователю будет его не хватать.

— Вы сможете позаботиться о них, прежде чем они доберутся до места? — спросил лорд.

— Конечно, — отозвался Преследователь бесстрастно.

— Тогда вперед! — скомандовал лорд Огмон. — Сделайте так, чтобы их не нашли. Никто и никогда.

Раздался щелчок, и телефон замолчал.

Сидя в своем кабинете на тридцать третьем этаже здания «Апекс интэрнешнл», лорд Линдсей Огмон вдруг осознал, что мечта всей его жизни близка к осуществлению. Он находился всего лишь в шаге от апогея всей своей карьеры. Еще немного, и он обретет безграничную власть. Люди говорят о Билле Гейтсе. Да кто такой Билл Гейтс? Всего лишь средство передачи информации. А он, лорд Огмон, обеспечит эту информацию. Обеспечит? Нет, он сам будет ее диктовать.

Он только что сделал самую большую ставку в жизни — все свое существование, посвященное одной цели. Он вложил около ста пятидесяти миллионов долларов в строительство и запуск спутника связи «Фэрфилд FS601», самого дорогого и укомплектованного по последнему слову науки и техники в истории космонавтики. И сейчас это великолепие кружит вокруг Земли. Его запустили с космодрома во Французской Гвиане, и оно уже там, наверху. Стоит только нажать кнопку, и спутник начнет работать. Лорд Огмон заказал еще четыре подобных спутника, потребуется всего два года, чтобы их построить. Он затратил семьсот пятьдесят миллионов долларов на этот проект. Пока еще нет гарантии, что он когда-нибудь сможет использовать спутники легально. Нет гарантии, что он когда-нибудь нажмет на эту кнопку. Зато есть другие гарантии.

Миллиарды гарантий. Сто миллиардов, говоря точнее.

Именно столько можно заработать в Китае. Причем очень просто. Легко и доступным способом. Нужно только быть готовым. Быть первым. Не упустить возможность. А если возможность никак не подворачивается, создать ее самому. И тогда в один прекрасный день он сможет нажать эту кнопку.

У него есть шанс получить доступ к ста миллионам телевизионных приемников в Китае. Со временем их количество возрастет. Может, до миллиарда! И вероятность того, что это случится, весьма велика. Огмон чувствовал — шанс рядом, до него рукой подать.

Сто миллионов телевизоров! Для начала. Плата за пятилетнюю подписку на кабельное вещание — тысяча долларов. Вполне разумная цена.

И в сумме она составит сто миллиардов долларов! И чем скорее капитализм вползет в страну и победит — а это непременно случится, как уже произошло в России, как происходит везде благодаря непрерывному потоку информации, распространяемому по всему миру, — тем быстрее сто миллиардов долларов превратятся в двести миллиардов долларов. Триста миллиардов долларов! И это еще не все!

Если добавить к этому операции в Южной Африке, Латинской Америке, Индии, на Ближнем Востоке и в других местах, он охватит две трети населения планеты. Люди будут смотреть его телевидение, а он будет сообщать им новости, подсказывать, за кого голосовать, что думать и как думать.

Замечательно!

Огмон откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он думал о том, где побывал за свои шестьдесят четыре года жизни и куда шел теперь. Думал об империи, которая вот-вот окажется в его власти, о грязных делах, которые уже совершил и еще совершит для того, чтобы получить эту власть. О нажитых врагах и друзьях, о смерти и разрушении, которые всегда окружали и будут его окружать. А затем улыбнулся. Широкой, довольной улыбкой.

Стоила ли его цель всего этого?

Господи, конечно! Она стоила всего, что уже сделано, того, что еще предстоит сделать, и гораздо большего.

По-прежнему улыбаясь, обнажив блестящие белые зубы, он дотянулся до телефона и набрал номер, который во всем мире знали человек двадцать, не больше.

Раздался один гудок, потом второй, и трубку подняли. Хорошо знакомый голос поздоровался с лордом Огмоном. Приветствие было достаточно дружелюбным, но кратким и сдержанным. Весьма эффектное приветствие.

Лорд Огмон снова улыбнулся, и его безупречные зубы почти засияли под светом бронзовой лампы, стоящей на письменном столе.

А затем он начал говорить с человеком, который должен был помочь ему раз и навсегда стать королем.

Динамит на переднем сиденье «сабурбана» издавал тяжелый, едкий запах.

Всего двенадцать двадцатисантиметровых цилиндрических динамитных патронов. Каждый почти два с половиной сантиметра в диаметре и завернут в вощеную темно-желтую бумагу. Преследователь соединил их по шесть штук, обмотав клейкой лентой, а затем той же клейкой лентой прикрепил конец одной связки к концу другой наподобие длинной палки колбасы.

Преследователь любил клейкую ленту. Нет ни одного водопроводчика, ремонтника или взрывника, который смог бы обойтись без клейкой ленты.

Теперь требовалось все собрать.

Преследователь захватил достаточно капсюлей. Еще ему потребовался старомодный кухонный таймер, маленькая ручная дрель, работающая от батарейки, простейшее электронное реле, две упаковки девятивольтовых батареек (одна для дрели, а другая для взрывного устройства), кусок жести размером тридцать на шестьдесят сантиметров, моток бечевки, провод и клейкая лента. Все это Преследователь приобрел в магазине скобяных изделий в Коринфе, пока Грэнвилл и девушка лихорадочно прочесывали город в поисках хоть каких-нибудь ключей.

Они напомнили Преследователю парочку любителей приключений из высшего общества, участвующих в благотворительной игре «Поиски сокровищ».

Скоро они получат главный приз.

Бомба была собрана. Преследователь просверлил углубление в одном из динамитных патронов и вложил туда капсюль. Чтобы закрепить его, Преследователь использовал бечевку. При помощи провода присоединил таймер к реле, а реле — к батарейкам. От батареек шел проводок к капсюлю. Когда истечет время, установленное на таймере, электрический ток пройдет через реле, и цепь замкнется. Энергии от батареек хватит на то, чтобы капсюль детонировал. Произойдет так называемый первичный взрыв. За ним последует вторичный взрыв, уже динамита.

Преследователь сидел в своей машине, через дорогу от магазина «У Фрэнки и Джонни», наблюдал за входящими и выходящими людьми и собирал взрывное устройство. Он закончил работу ровно в семнадцать минут первого — если верить часам на приборной доске «сабурбана» — и установил таймер на один час. Затем положил устройство в пластиковый пакет для покупок и обмотал его клейкой лентой. Получился плотный, тикающий, серебристый сверток. Готово. Преследователь вылез из своей машины и направился к маленькой «субару», остановившись лишь для того, чтобы оглянуться вокруг. Поблизости никого не было. Никто на него не смотрел. Впрочем, даже если бы там и были люди, с чего бы им его в чем-то подозревать? Если видят человека, который возится с припаркованным автомобилем, то никому и в голову не придет, что это не его машина. Двигаясь быстро и уверенно, Преследователь подошел к «субару», опустился на колени перед задним бампером и клейкой лентой прикрепил сверток прямо под бензобаком. Бензин усилит взрыв.

Намного.

Машина с пассажирами будет уничтожена полностью.

Преследователь собирался снять с автомобиля Аманды номерные знаки округа Колумбия и заменить их номерами штата Миссисипи, которые открутил два дня назад с другой «субару». Оказалось, в этом не было необходимости. Молодые люди сами догадались поменять номера. Надо же, криво усмехнулся Преследователь, а они быстро учатся!

Преследователь вернулся к «сабурбану», сел за руль и стал ждать.

Было двадцать две минуты первого.

Ровно через пятьдесят пять минут, в час семнадцать, Карл Грэнвилл и Аманда Мейз перестанут существовать. Не оставив ни единого следа, который смог бы помочь работе судебно-медицинских экспертов. Ни кожи. Ни волос. Ни зубов — их челюсти разлетятся на множество крошечных осколков, которые невозможно будет использовать для идентификации погибших по записям в стоматологических лечебницах. А что касается машины — номера штата Алабамы введут полицию в заблуждение. Найти же серийные номера на обломках двигателя будет сложно, и потребуется немало времени, чтобы установить, что это мотор от машины, которая принадлежит женщине, находящейся в розыске. Если удастся вообще это сделать. Если кто-нибудь вообще за это возьмется.

А потом уже ничего не будет иметь значения.

Жертвы вышли из ресторана без двадцати четырех минут час. На мужчине были солнцезащитные очки и бейсболка. На женщине — шляпа. Оба держались спокойно и непринужденно, как обычные сельские жители, и только интерес, с которым женщина листала газету, выдавал их.

Перед тем как сесть в машину, Грэнвилл остановился и нервно оглядел дорогу, словно что-то искал. На какую-то долю секунды Преследователю показалось, что Карл в упор смотрит на капот «сабурбана», но потом он отмел это подозрение. Впрочем, даже если и так, какое это имеет значение? Часы на приборной панели показывали двенадцать тридцать восемь. Может, Карл Грэнвилл и Аманда Мейз сумеют оторваться от Преследователя, но только на тридцать девять минут.

Они сели в машину, Грэнвилл — за руль. Карл вставил ключ в замок зажигания и попытался завести мотор. Первая попытка оказалась неудачной. Вторая — тоже. Сердце Преследователя замерло. С третьего раза «субару» завелась, задним ходом выбралась на дорогу и поехала дальше вместе с взрывным устройством, надежно прикрепленным к бензобаку. Совершенно незаметным.

Преследователь выждал некоторое время, прежде чем завести «сабурбан». Можно не торопиться. Не стоит висеть у них на хвосте. Преследователь знал, куда они направляются. И знал, что они туда никогда не попадут.

Преследователь бросил взгляд на часы.

Без семнадцати час.

Карл посмотрел на часы: без трех минут час.

Придорожный знак извещал, что до Оксфорда осталось двадцать миль. Судя по скорости «субару», они доберутся до родины Уильяма Фолкнера и Университета штата Миссисипи примерно в половине второго. Затем потребуется еще час, чтобы доехать до Кларксдэйла, где в январе тысяча девятьсот пятьдесят пятого года выступал Элвис Пресли. Если повезет, этот город сможет дать ответы, которые им так нужны.

На миг Карл перевел взгляд налево. Аманда молчала с тех пор, как прочитала статью об убийстве супругов Лa Рю. Ему казалось, что он видит, как напряженно работает ее мозг репортера, пытаясь осмыслить происходящее. Карл пытался сделать то же самое, расположить все в рациональном порядке. Первое: кем бы ни был хищник, идущий по следу, он осведомлен о каждом их шаге. Второе: он не испытывает угрызений совести, убивая невинных людей. И третье: два пункта вместе образуют очень скверное сочетание. Кто этот охотник? Почему он едет за ними? И, что еще важнее, почему он до сих пор их не убил? Преследует какую-то цель? Какую?

— Я ничего не понимаю, — произнесла наконец Аманда. — Почему?

— Какое именно «почему» ты имеешь в виду?

— Давай обсудим это, хорошо?

— Начинай.

— На тебя повесили другие убийства, так? Но только не смерть супругов Ла Рю. Никакого намека на то, что это дело твоих рук. Нам бы тогда точно крышка. Я имею в виду, там полно наших отпечатков, мы не успели далеко отъехать…

— Может, полиция еще не успела прийти к конкретным выводам.

— Может быть. Но в остальных случаях все развивалось стремительно. Они трубили обо всех подозрениях, сплетнях, делали скоропалительные заключения. Просто нелогично.

— И об убийстве Гарри ничего пока не просочилось в средства массовой информации, — заметил Карл. — Этот секрет тоже кто-то не хочет выдавать.

— Добавь к списку «Почему?».

— А вот тебе еще одно, — сказал Карл. — С тех пор как мы вышли из ресторана, за нами не было ни одной машины. Мы могли бы раза два или три свернуть с дороги, и нас бы никто не увидел. Это значит, что сейчас за нами никто не едет. Почему за нами следили, пока мы не заехали к Лa Рю, а теперь нет?

— Может, в этом больше нет необходимости, — произнесла Аманда после долгого молчания.

— Объясни.

— Может, они знают, куда мы направляемся.

— Аманда, нам самим это неизвестно.

— Они знают, что мы ищем, — ответила она возбужденно. — Наверняка знают. И если они знают, что это, то им известно, где это находится.

— Хорошо, допустим, но зачем убивать Лa Рю?

— Потому что те знали, куда мы едем. Понимаешь, что это значит? Мы почти у цели!

— Хорошо, если мы почти у цели, почему тогда они нас не убьют?

Аманда на миг затихла. Затем потрясла головой.

— Добавь к списку «Почему?».

— У меня тут новый список. Список «Что?», — сказал Карл. Кое-что на приборной доске привлекло его внимание и сильно беспокоило. — Что это за огонек?

— Который? — спросила Аманда, бросив взгляд на панель, где тревожно мигал красный сигнал. — А, забудь. Ничего страшного — всего лишь датчик давления масла.

— Всего лишь датчик давления масла? Там горит красный. Красный сигнал означает, что нужно срочно притормозить и остановиться.

— Говорю тебе, ничего страшного. Езжай спокойно.

Он покачал головой.

— Аманда, нельзя вести машину, когда индикатор давления масла загорается красным светом. Это правило номер один при управлении автомобилем.

— Мне не нужны твои лекции в стиле «мужчины знают лучше», ясно? Он все время загорается. Просто хочет сказать, что надо долить масла.

— А может, он говорит, что масла нет совсем?

— Это моя машина, черт подери! — ответила она сварливо. — Время от времени она требует, чтобы долили масла. Просто, когда жарко, она его сжигает, и все.

Карл в ужасе посмотрел на нее.

— И все?

— Ну и что такого?

— Мы проехали почти полторы тысячи километров по обжигающей жаре, не останавливаясь. Нам следовало бы проверять уровень масла на каждой заправке.

— Как будто нам больше не о чем было думать!

— Я останавливаюсь, — твердо заявил Карл. — Нужно проверить уровень масла.

— Карл, ты преувеличиваешь. Сейчас доедем до бензоколонки и купим масло. Нам нельзя сейчас останавливаться и…

— Аманда, если мотор сейчас заглохнет, — предупредил он, — нам придется добираться до Кларксдейла автостопом. Учитывая наше положение, не самая лучшая идея.

Аманда выразительно закатила глаза, но смирилась.

— Отлично. Делай что хочешь.

Карл так и поступил. Вернее, попытался. Он свернул к грязной обочине и стал постепенно замедлять ход. Вот только мотор зазвучал очень странно — словно стиральная машина, в которую загрузили булыжники. Карл немедленно выключил двигатель, какое-то время машина двигалась по инерции, затем остановилась. Но лязгающие и клокочущие звуки, которые доносились из-под капота, сразу не утихли. Пару минут они были слышны, болезненно неприятные и громкие, затем маленькая серая «субару» чихнула, несколько раз вздрогнула и затихла окончательно. Сломалась.

Молодые люди сидели в повисшем молчании, пока Аманда не рявкнула:

— И не смей ничего говорить! Ни единого слова!

Карл ничего и не говорил. Он поднял капот и вышел из машины, встревоженно глядя на часы.

Было двенадцать минут второго.

Они находились в самой глуши штата. Слева от двухполосной дороги простирались леса и сельскохозяйственные угодья. Справа темнели воды озера Сардис, поблескивающие на солнце. Перед ними бежала вдаль лента раскаленного асфальта, и, судя по всему, на протяжении пятнадцати-восемнадцати километров до самого Оксфорда там ничего больше не было. Тень от поднятого капота давала скудное укрытие от лучей полуденного солнца. Впрочем, в машину проникал жар от перегретого мотора. Карл нашел щуп измерения уровня масла и вытащил его. Совершенно сухой. Карл затолкал его обратно, а потом снова вынул. По-прежнему сухой. В моторе «субару» не было масла. Ни единой капли.

Аманда вылезла из машины, встала рядом с Карлом и осторожно заглянула под капот.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что мы в хреновом положении.

— Даже если нальем масла?

— Если мотор заклинило, то уже поздно, — ответил Карл. — Во всяком случае, я так думаю. Но я не механик. Не могу сказать точно, кто я, но уж точно не механик!

Карл оглянулся назад, туда, откуда они приехали.

— Отсюда до Эббивилла ничего нет, — сообщил он, а затем мотнул головой в направлении Оксфорда. — Давай пойдем вперед, может, бензоколонка встретится. Там видно будет. — Он постарался улыбнуться. — Идет?

— Идет, — ответила Аманда с вымученной улыбкой.

Часы показывали пятнадцать минут второго.

Они вытащили свои скудные пожитки с заднего сиденья автомобиля и стали закрывать машину. Вдруг Аманда остановилась:

— Может, мне лучше остаться здесь, в машине?

Карл задумался над предложением, поглаживая рукой подбородок.

— Вдруг кто-нибудь остановится помочь?

— Точно, может, нам помогут.

— А если остановятся копы?

Это замечание решило дело.

— Пошли, — сказала она.

Они успели отойти от машины метров на двадцать, когда Аманда повернулась к Грэнвиллу, чтобы что-то сказать.

— Карл, — начала она, но продолжения фразы Грэнвилл не услышал.

Карл видел, как шевелятся губы Аманды, но слова потонули в грохоте взрыва.

Он оглушил их. Карл упал, прикрыв собой Аманду, когда «субару» — полторы тонны стали, резины и пластика — превратилась в огненный шар. Осколки металла со свистом разлетались во все стороны, падая в лесопосадки и поля рядом с шоссе, проносясь над асфальтом, словно влекомые огромной волной.

Клубы бензинового дыма заволокли все вокруг Карла и Аманды, мешая видеть. Карл посмотрел вверх, на то, что сперва принял за солнце, на раскаленный сверкающий диск, но, когда тот начал падать вниз, он схватил Аманду в охапку и со всей силы толкнул в придорожную канаву, скатившись туда же следом за девушкой. Дымящийся кусок искореженного металла упал прямо перед ними, на полметра уйдя в землю.

Карл встряхнул Аманду, но та не двигалась. Он закричал изо всех сил и не услышал собственного голоса. В ушах звенело, и он потряс головой, чтобы отогнать этот назойливый звон. Краем глаза Карл заметил, как проезжающая мимо машина при виде пылающих обломков вильнула в сторону и остановилась на обочине. Аманда пошевелилась и что-то сказала — он по-прежнему ничего не слышал. Карл ткнул пальцем в сторону леса, и она слабо кивнула. Грэнвилл встал на четвереньки, Аманда же никак не могла оторваться от земли, тело отказывалось ей повиноваться. Он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги.

Вначале неуверенно, а потом все быстрее и быстрее они поспешили к кустам, подальше от приближающегося воя сирен и машин, которые сбились в кучу на обочине. Когда ослабевшие ноги уже не могли нести их дальше, а боль в обожженных глотках стала невыносимой, Карл и Аманда вновь упали на сухую, запекшуюся землю.

Карл посмотрел на лицо Аманды, в потеках грязи и покрасневшее от жара взрыва, на обгоревший рукав ее рубашки. С трудом сглотнул и вдруг понял, что вновь может слышать. Все еще тяжело дыша, он положил руку на дрожащее плечо девушки.

— Карл, — выдавила она. — Так всегда бывает, если мотор заклинит?

— В следующий раз ты, может, прислушаешься к моим советам.

Аманда кивнула и сделала глубокий вдох.

— Я любила эту машину, — произнесла она. — Будь они прокляты!

— Да, — отозвался Карл.

Это было все, что он мог сказать.

Затем, с трудом поднявшись на ноги, они углубились в лес, за которым виднелось хлопковое поле, и побежали, стараясь двигаться как можно быстрее.

В мире существовало три вещи, которые Преследователь не выносил: салатная заправка в бутылках, фильмы с Мэг Райан и поражения.

Преследователь терпеть не мог неудач. Они означали, что операцию плохо спланировали, а работу выполнили халтурно. Провалы недопустимы в бизнесе, где элемент неожиданности чрезвычайно важен, второй шанс редок, а смертельные враги так и ждут, чтобы вцепиться в глотку сопернику. И дело даже не в том, что Преследователь не любил поражений.

Он просто не мог позволить себе потерпеть поражение.

Вначале все шло по плану. Следовать за жертвами по Шестому шоссе было легче легкого. Держись примерно в полутора километрах от потрепанной «субару» да время от времени поглядывай на часы на приборной панели. Преследователь считал минуты, наслаждаясь предвкушением восхитительного взрыва, который вот-вот должен был произойти. Когда до него оставалось всего ничего, эта маленькая проржавевшая таратайка свернула на обочину и притормозила. Преследователь не мог остановиться, и потому пришлось промчаться мимо. Когда «сабурбан» отъехал примерно на километр, Преследователь нажал на тормоза и достал из бардачка мощный бинокль. Увидел, как обе жертвы суетятся у открытого капота. Увидел, как они достают вещи из машины… останавливаются… еще мешкают, а часы все тикают, тикают… Увидел, как они — черт их подери! — спокойно уходят прочь.

Когда раздался взрыв, Преследователь развернул «сабурбан» и покатил к жертвам.

Они удирали с места происшествия. Целые и невредимые.

Подобные промахи доставляли Преследователю физический дискомфорт. Хуже могло быть только одно — рассказать о провале клиенту. И, как ни печально, это предстояло сейчас сделать.

— Полагаю, вы звоните, чтобы сообщить хорошие новости, — раздался в трубке голос лорда Линдсея Огмона.

— Нет, — признался Преследователь, его едва было слышно из-за шума подъезжающих пожарных и полицейских машин и карет «скорой помощи». — Случилось…

— Случилось что? — произнес ледяной голос.

Даже Преследователю стало не по себе от неумолимого тона говорившего.

— Непредвиденное обстоятельство.

На другом конце линии замолчали.

— Где они? — спросил Огмон через пару секунд.

— Идут пешком. Пока не представляют угрозы. И к рассвету будут мертвы, я ручаюсь.

— Ценю ваш профессионализм, мой юный друг. К сожалению, гордость за проделанную работу разделила печальную участь давно почивших американских мифов. Но я снимаю вас с этого задания.

У Преследователя похолодело в груди. Боль скрутила внутренности, электрическими разрядами отдалась в висках.

Преследователя никогда раньше не снимали с задания. Никогда. Это было непонятно. Унизительно. Невыносимо.

— Мне это неприятно, — сказал Преследователь, надеясь, что говорит спокойно, не выдавая своих истинных чувств.

— Я плачу не за то, чтобы вам было приятно. Я плачу за то, чтобы вы выполняли все, что я скажу.

— Работа еще не выполнена, — настаивал Преследователь. — Я люблю доводить начатое дело до конца.

— Не сомневаюсь, — согласился Огмон. — Тем не менее вы отозваны, и немедленно. Произошло нечто непредвиденное. Нечто такое, что требует определенной ловкости и умения, навыков, которыми, — тут в голосе Огмона зазвучал неприкрытый сарказм, — как предполагалось, вы обладаете.

Яркий белый свет вспыхнул в мозгу Преследователя.

— Меня нельзя отзывать. Я выполню это задание. Дайте мне всего лишь двенадцать часов, и…

— Невозможно, — оборвал его Огмон. — Мой самолет приземлится в аэропорту Оксфорда через час двадцать минут. На борту будет Пэйтон.

Пэйтон! При одной мысли о том, что этому недотепе придется заканчивать его работу, Преследователя охватили гнев и отвращение, а слова застряли в горле.

— Он сойдет с самолета, вы подниметесь на борт. Инструкции получите уже там. Понятно?

Не слыша ничего, кроме бешено колотящегося сердца, Преследователь молча сжал телефонную трубку.

— Понятно? — повторил Огмон, на сей раз жестче.

— Понятно, — отрывисто произнес Преследователь, словно согласие причиняло ему сильную боль. Впрочем, так оно и было.

— Вот и хорошо, — весело произнес Огмон. — Нет необходимости принимать работу так близко к сердцу. Как вы понимаете, мы — одна команда. И каждый вносит свою лепту. Ваша часть задания закончена, только и всего. Осталось кое-что подчистить, не больше. А уж это Пэйтон умеет.

Когда телефон отключился, Преследователю потребовалось несколько долгих минут, чтобы совладать с гневом. Он сидел в машине, припаркованной у обочины, глубоко дыша, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь представить что-нибудь приятное и успокаивающее: Тоби, маленького уличного котенка, забредшего в их двор тем рождественским утром, когда Преследователю было всего семь… Кабо, плывущего на плоту по теплой, голубой воде прошлой зимой, горячие лучи солнца на его загорелых крепких плечах… блондинку, запах и вкус между ее длинных, гладких, великолепных ног за несколько мгновений до того, как выстрел разнес ее лицо…

Боль постепенно отпускала, вспышки яркого света прекратились. Немного успокоившись, Преследователь завел «сабурбан», развернулся на сто восемьдесят градусов и выехал на свободную полосу, бегущую мимо взорванной машины. Полицейский регулировал движение. Пожарные заливали остатки «субару» пеной из шланга.

Аэропорт в Оксфорде не представлял собой ничего особенного. Небольшой шлакоблочный терминал на северной окраине города. Горстка взлетно-посадочных полос. Одна местная авиакомпания, продающая дешевые билеты на рейсы, связывающие университетский городок со столицей штата Джексоном, а также Нашвиллом, Мемфисом и Атлантой. Частные самолеты тоже приземлялись и взлетали там.

Преследователь припарковал «сабурбан» на стоянке и вышел из машины, захватив с собой только «ЗИГ-зауэр» и кассету с записями Дика Дэйла. Он не мог оставить кассету Дика Дэйла недотепе Пэйтону.

Офисы для частных перевозок и ангары находились наискосок от пассажирского терминала. Не было ни стойки регистрации, ни металлодетектора. Самолет Огмона «челленджер» должен был совершить посадку через тридцать семь минут. Преследователь решил подождать его на летном поле под обжигающим полуденным солнцем, словно наказывая себя.

Самолет приземлился на пять минут раньше, аккуратно вырулил на стоянку и заглушил двигатели. Открылась дверь, и вышел Пэйтон, подняв толстую, как окорок, руку, чтобы ладонью прикрыть глаза от слепящего света. Несмотря на жару, он был одет в дешевый, покрытый жирными пятнами плащ, скрывающий приятеля, которого Пэйтон прихватил с собой, — помповое ружье-дробовик «моссберг» двенадцатого калибра и с пистолетной рукояткой. Такое ружье можно носить вдоль ноги, а в нужный момент выхватить, как пистолет. Именно это и снискало ему популярность в определенных кругах уголовного мира. Весьма пугающее оружие. Лично Преследователю оно не нравилось. Впрочем, как и запугивание. Преследователь полагал, нет ничего лучше быстрого уничтожения, произведенного с хирургической точностью. Хотя дробовик «моссберг» вполне в стиле Пэйтона.

Самодовольно улыбаясь, Пэйтон пересек взлетное поле и подошел к Преследователю, который молча отдал ему ключи от «сабурбана», получив в ответ ехидную усмешку. Чего и следовало ожидать. Пэйтона раздражали молодость, привлекательная внешность и уровень доходов Преследователя. А особенно злило то, что Преследователь никогда не уставал.

— Так ты, малыш, их упустил? — язвительно заметил Пэйтон, перекрикивая шум самолетных двигателей. От него воняло, как от скотины — свиньи или, может, козла. А от дыхания несло тухлятиной. — Теперь-то они не уйдут! Ведь я взялся за дело. Когда нужно, чтобы все было сделано правильно, посылают за настоящим профи, верно?

Преследователь не ответил. Он думал совсем о другом, например о том, что хорошо бы воткнуть в глаз Пэйтона рояльную струну, глубоко, до самого мозга, хотя вряд ли у этого типа вообще есть мозг.

— Не расстраивайся, — добавил Пэйтон глумливо. — Буду рад подчистить за тобой. Просто счастлив!

С этими словами он глубоко вдохнул заложенным носом, подтянул штаны и поковылял, прихрамывая, через летное поле к автомобильной парковке.

Преследователь смотрел ему вслед и никак не мог понять, зачем этот тип нужен Огмону. Неудавшийся полицейский, злобный, раздражительный, тупой. Расист. И наверняка алкоголик. Зачем держать такого на службе?

Преследователь встряхнул головой, чтобы отогнать подальше образ Пэйтона, хромающего по аэродрому, и поднялся на борт самолета. Его встретила стюардесса, молодая хорошенькая темнокожая женщина, которая занималась уборкой салона. Судя по всему, она была рада, что избавилась от Пэйтона. Вне всякого сомнения, он грубо и непристойно приставал к ней.

— Вам что-нибудь нужно? — осведомилась девушка, приветливо улыбаясь.

Преследователь представил, что как хорошо было бы оказаться в ее объятиях, снять с нее одежду, заставить эту женщину стонать от наслаждения. Но сейчас не самое подходящее время. Поэтому Преследователь сел и попросил:

— Принесите, пожалуйста, магнитофон с наушниками и минеральной воды.

Дверь самолета плотно закрыли, и «челленджер» уже выруливал на взлетно-посадочную полосу.

Вернулась стюардесса и принесла аудиоплеер и высокий бокал «Перье». А еще большой конверт из коричневой оберточной бумаги, в котором лежали новые указания. Преследователь вставил кассету Дика Дэйла в плеер и сделал глоток холодной, искрящейся воды. Затем распечатал конверт и углубился в чтение.

Глава 27

Карл и Аманда въехали в городок Кларксдейл, штат Миссисипи, на исходе дня.

К длинному списку их преступлений добавилось еще одно — угон автомашины.

После того как «субару» разнесло на куски, молодые люди, оглушенные взрывом, но исполненные решимости, прошагали примерно пять километров. Равнину в плодородной дельте реки в основном занимали сельскохозяйственные угодья. На плоском ландшафте взгляд лишь изредка натыкался то на грунтовую дорогу, то на лесок, то на заболоченную канаву. Стараясь двигаться на юг, Карл и Аманда добрели до небольшой рощицы пекановых деревьев. Посреди рощи стоял старый, разбитый грузовичок, который, по-видимому, использовали при сборке орехов. Кабина выглядела довольно прочной, а вот выщербленный, проржавевший кузов, нагруженный орехами, был обмотан проволокой, чтобы не развалился. Казалось, мощности в машине не больше, чем в мототележке, предназначенной для перевозки клюшек для гольфа, однако грузовичок обладал одним неоспоримым достоинством — в замке зажигания торчал ключ.

— Карл, — произнесла Аманда, — эта машина принадлежит какому-то бедному фермеру. Наверняка у него нет денег, чтобы застраховать автомобиль.

— Аманда, — ответил Грэнвилл, — с сегодняшнего дня для нас с тобой существует только одно правило. Нам непозволительно раздумывать над тем, что делаем. Мы должны думать только о том, что еще нужно сделать.

Вздохнув, она кивнула с сомнением, но все-таки взобралась на потрепанное пассажирское сиденье. Рычаг переключения скоростей поддавался с трудом, амортизаторы отсутствовали, все внутри было пропитано сильнейшим запахом пива, однако грузовичок завелся, поехал, и вскоре Карл с Амандой уже катили по нормальной дороге, направляясь в Кларксдейл.

Хотя ни Карл, ни Аманда ничего не говорили вслух, обоим казалось, что там наконец на них снизойдет откровение и они найдут ключи к разгадке. Супругов Ла Рю убили из-за того, что они успели сказать. А среди прочих городков они назвали Кларксдейл. Все сходится. Конечно, бедных чудаковатых стариков не воскресишь, но, по крайней мере, если Кларксдейл окажется таинственным городом Симмзом, их смерть не будет напрасной.

Центр города был довольно старым, большую часть зданий построили в конце девятнадцатого — начале двадцатого столетий. Река Санфлауэр протекала через Кларксдейл, отчетливо разделяя его на две части: богатую и бедную, белую и черную. Молодые люди решили переехать через илистую, медленно несущую свои воды реку, чтобы обследовать сначала более зажиточные районы с белым населением. Там не было так называемой главной улицы — ее поглотило Сорок девятое шоссе, огибающее деловую часть города. На нем располагалось несколько предприятий — в основном магазинов, снабжающих фермеров всем необходимым, — а также ресторанчики быстрого обслуживания, торговая палата и промышленная зона. Здание суда представляло собой новое, ничем не примечательное строение. Там вполне могли бы поместить школу, фабрику или тюрьму. Жилые кварталы выглядели довольно мило — ухоженные, тихие и спокойные. Во дворах росли азалии, магнолии и другие деревья. Архитектура поражала разнообразием — от фермерских жилищ викторианской эпохи и домов, похожих на те, в которых когда-то обитали плантаторы-южане, до крытых черепицей вилл в итальянском стиле. Правда, огромными и роскошными назвать их было трудно. На ум скорее приходило слово «чистые».

Карл и Аманда вернулись на другой берег и оказались в районе для черных жителей Кларксдейла. Миновали квартал лачуг и печально известную больницу «Риверсайд-отель» — в 1937 году, после автомобильной аварии, там скончалась величайшая темнокожая исполнительница блюза Бесси Смит, которой отказали в медицинской помощи. Магазины в этой части города располагались в двух-, четырехэтажных домах и выглядели убого. Ни определенного архитектурного стиля, ни особых украшений. Карл с Амандой исследовали блюз-бары и небольшие закусочные. Темные бары выглядели подозрительно при дневном свете. В некоторых из них устроили сцену для выступлений, больше похожую на небольшую платформу, и поставили пару музыкальных пультов. Во всех заведениях ощущался запах застоявшегося пива, сигарет и лучших времен.

Некоторые места Кларксдейла вполне могли бы существовать и в городе, где когда-то жили Дэнни и Райетт. Какие-то неуловимые детали подсказывали, как, должно быть, протекала жизнь в этом городе полвека назад, будоражили воспоминания, и временами Карлу казалось, что он узнает Симмз. Но за несколько десятков лет город поменял облик, стал другим и очутился в настоящем. Он так изменился, что Карл понял: они с Амандой вряд ли смогут узнать, существует ли в реальности то, что они ищут. И существовало ли вообще.

— Думаю, мы сами себя обманываем, — признал Карл.

— Почему это?

— Потому что пытаемся сделать невозможное.

— Да? А по-моему, мы знали об этом с самого начала.

Но они знали и то, что не могут прекратить поиски. Нужно было двигаться дальше. И потому, когда вечернее небо стало темнеть, молодые люди покатили на украденном грузовике, рассыпающемся от старости, к другим городишкам в устье реки. Создавалось впечатление, что Хилл-Хаус существовал только благодаря ресторану «Заряд дроби» и кемпингу для охотников и рыбаков, обитатели которого носили камуфляж и демонстрировали друг другу собственное превосходство. Рена-Лара оказался крошечной сельской общиной с деревенским магазинчиком, церковью пятидесятников и двумя десятками домов. В Шерарде Карл и Аманда обнаружили неработающий хлопкоочистительный завод, а в Фарреле увидели почту, единственную на много километров вокруг. На дверях шлакоблочного здания висела табличка «Закрыто», судя по всему навсегда.

Последним населенным пунктом на их пути был Уоррен, штат Миссисипи. Извилистые, проржавевшие железнодорожные пути, казалось, разделили этот город на две части. Та, в которой жили черные, была заметно беднее. Маленькие, серые, скверно построенные домишки. Дороги, покрытые асфальтом только на некоторых участках. Здесь повсюду чувствовались упадок и разрушение. Кварталы для белых, такие чистенькие и аккуратные, напоминали Диснейленд. Одинаково подстриженные газоны, свежеокрашенные в белый цвет дома. В принципе этот городок ничем не отличался от других. Возле реки стояла заброшенная фабрика, где когда-то производили шины и другие изделия из резины. Карл обратил на нее внимание — она вполне подходила под описание фабрики в Симмзе. И в Уоррене была городская площадь. В Кларксдейле на месте площади построили новое здание суда, огромное и безобразное. В других городах некоторым площадям удалось сохранить очарование; в Уоррене это был просто участок, залитый асфальтом, изборожденным многочисленными трещинами, сквозь которые пробивались трава и бурьян. Старая расшатанная зеленая скамейка с облупившейся краской приткнулась на краю площади. Справа, примерно в полуметре от нее, торчал трухлявый пень.

Карл и Аманда вышли из грузовика и постучали в дверь ратуши, но безрезультатно. Карл услышал внутри какое-то шуршание и постучал еще. Шуршание стихло.

Молодые люди пошли по городу пешком, всякий раз отводя глаза, когда кто-нибудь попадался им навстречу. Они бродили около получаса, смотрели по сторонам в надежде, что на них снизойдет озарение и все прояснится. К сожалению, этого не случилось.

Они вернулись к дряхлому грузовичку. Карл сел за руль, и они ехали минут пять, может, десять. Вдруг Грэнвилл увидел заброшенное, заросшее травой поле и, сам не зная почему, замедлил ход. Уголком глаза он заметил, что Аманда повернула голову и с любопытством смотрит на него. Карл остановил машину. Он даже не стал сворачивать на обочину, просто притормозил и уставился на поле.

И начал кое-что вспоминать.

Это кое-что исподволь грызло его от самого Коринфа. Рекламные щиты. Казино. Призывы делать ставки на футбольном тотализаторе. Футбол…

Он почти вспомнил.

— Карл?

Он не слышал. Не мог ей ответить. Не сейчас, когда в памяти что-то зашевелилось.

— Ну давай, Карл, скажи, что происходит?

Он не отозвался. Закрыл глаза, отгоняя от себя посторонние мысли и образы, стараясь сосредоточится только на одной, глубоко засевшей в мозгу детали.

— Карл? — повторила Аманда.

Не отвечая, он спрыгнул на дорогу, настежь распахнув дверь. Оставив ее открытой, направился на другую сторону, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее и наконец побежал. Жара и усталость были забыты и не имели никакого значения. Карл пробежал несколько сотен метров до обветшалых трибун, туда, где когда-то находилось школьное футбольное поле. Там он повернул налево и изо всех сил рванул к воротам, преодолев расстояние в половину длины стадиона почти со спринтерской скоростью. Покосившиеся ворота едва держались, казалось, что они вот-вот рухнут. Но когда Карл добежал, ему хотелось поцеловать старые деревяшки — ничего прекраснее в своей жизни он не видел.

Карл услышал голос Аманды. Она выскочила из грузовичка и бежала по полю.

— Карл, пожалуйста, ответь, что с тобой?

Он глубоко вдохнул и шагнул к старому столбу, всматриваясь в его нижнюю часть. Да, вот оно, сбоку.

Сердечко. А внутри его вырезанное много лет назад признание, память о подростковой влюбленности: «Ж. Д.+С. Е.=Любовь».

Да! Да, он вспомнил. Образы нахлынули на Карла. Он словно наяву представил страницы, исписанные неразборчивым женским почерком.

Увидел, как носится по полю Дэнни…

— Карл! — воскликнула Аманда, уже сердясь.

Но когда Грэнвилл повернулся на зов, глаза девушки округлились. Она давно не видела его таким счастливым! А может, и никогда.

— Мы нашли, — произнес Карл. Тихим, почти бесцветным голосом. Потом вдруг запрокинул голову, расхохотался и заорал изо всех сил. — Мы нашли! — прокричал он один раз, затем второй и, для ровного счета, третий.

— Погоди, — растерянно проговорила Аманда, не в силах поверить происходящему. — Откуда ты знаешь? На что ты смотришь?

Карл, все еще смеясь, показал девушке на вырезанное сердечко.

— Аманда, это было в дневнике, — пояснил он. — Футбольное поле! Райетт писала о том, как Дэнни бегал по нему взад-вперед, от столба к столбу. Он зациклился на этой надписи, на этом сердце! Вот на этом самом, которое ты видишь.

— А ты уверен? Я имею в виду…

Он схватил ее в объятия и радостно встряхнул.

— Мы нашли! В дневнике мельком упоминалось об этом поле и о надписи, вырезанной на воротах. Мальчуган часто говорил о ней матери — для него это сердечко было чем-то вроде романтического символа. Господи! Я про это совсем забыл! Дэнни когда-то здесь бегал! На этом футбольном поле! Между воротами! Мы стоим на том самом месте, где когда-то стоял он!

Карл вскинул вверх сжатую в кулак руку и вновь торжествующе завопил, на сей раз без слов. Затем упал на колени и вдохнул полной грудью, впервые за много дней. Аманда тоже опустилась на колени. Она широко и радостно улыбалась, а потом начала смеяться вместе с Карлом. И тогда он ее поцеловал. Просто обнял и поцеловал. Страстно и нежно. Просто, не раздумывая, сделал то, что ему так хотелось. Аманда ответила на поцелуй. Внезапно они отпрянули друг от друга, словно между ними выросла стена. Затем девушка вскрикнула и бросилась ему на шею, и они стали жадно целоваться, стоя на коленях и крепко сжимая друг друга в объятиях, а потом упали на землю, увлекая за собой ворота, которые окончательно рассыпались. Потные, покрытые пылью молодые люди лежали, обнявшись, на жесткой, выжженной траве, то целуясь, то вновь смеясь от счастья.

— Мы нашли, — тихо проговорил Карл, в его голосе звучало благоговение.

И ухмыльнулся Аманде широкой, искренней грэнвилловской ухмылкой. На какой-то миг они как будто снова очутились в прошлом, словно не было в их жизни ни расставания, ни страшных событий минувшей недели.

От его ухмылки у Аманды защемило сердце, она протянула руки и ладонями обхватила вспыхнувшие щеки Карла.

— Пойдем, — предложила она. — Нам нужно идти.

— Куда?

В ответ Аманда улыбнулась так же широко и легко чмокнула его в губы.

— Ты выполнил задание. Пришло время получить награду.

Глава 28

Он нежно потрогал ее щеку. Едва касаясь кожи, погладил ладонью шею. Красивая шея, почти совсем без морщин. Упругая, изящная, благородная. Ее плечи, белые и шелковисто-гладкие, казалось, никогда не бывали под лучами солнца. Он поднял другую ладонь, крепко обнял женщину, а потом погладил по обнаженным рукам. Несмотря на ее худобу, у нее были мягкие, слегка полноватые руки. Он знал, что они ей не нравятся и никогда не нравились, но она не сделала попытки увернуться. Вместо этого придвинулась к нему поближе, ее губы оказались рядом с его ртом, ее грудь касалась его тела.

Все вышло из-под контроля. Все потеряно. Уничтожено. Впервые в жизни он чувствовал себя одиноким и брошенным. Одиночество угнетало его, парализовывало волю, грызло изнутри, причиняя невыносимые страдания. Раньше он даже не догадывался, что может быть так больно!

Страхи и подозрения одолевали его. Он не был глупцом и жил реальной жизнью. Кое-что он уже знал наверняка, о каких-то деталях мог только догадываться. Но каждая мелочь, укладывающаяся в головоломку, только добавляла страданий.

Яростный, неудержимый секс оторвал его от раздумий. За все эти годы они так часто занимались любовью, что казалось, ничего нового уже не будет. Но сегодня они так страстно хотели друг друга, что это чувство ошеломило обоих. Возможно, оба понимали, что они вместе в последний раз.

— Ты сможешь заснуть? — прошептала она, когда все закончилось, кончиками пальцев убирая его непослушные волосы за ухо.

— Думаю, да, — ответил он.

— Обнять тебя?

— Если хочешь.

— Очень, — сказала она. — Я обниму тебя, ты уснешь, и пусть весь остальной мир исчезнет на эту ночь.

Она слегка подтолкнула его, так, что он перевернулся на бок, скользнула под простыню и всем телом прижалась к нему сзади, крепко обняв. Он вспотел, хотя в комнате было холодно. Она смахнула капельки пота с его ключицы и еще плотнее прильнула к нему.

— Что бы ты ни сделал, что бы тебе ни пришлось сделать, помни, я с тобой.

Он кивнул, но не уловил смысла сказанного, уже задремав. Когда она поняла, что он крепко спит, то тоже закрыла глаза. Ей всегда требовалось больше времени, чтобы заснуть, ведь она была куда большей реалисткой, чем он. Женщина знала, что должно произойти, знала, что их ждет в будущем. Но в конце концов поздний час и усталость сделали свое дело, и она погрузилась в сон.

Так они спали почти до самого утра, Том и Элизабет Адамсон, президент США и его супруга.

До тех пор, пока кошмар не вернулся, пока президента не разбудил собственный крик.

Раньше такого не было.

Даже в самый первый раз, когда они неистово хотели друг друга. Даже в последний раз, когда в каждом прикосновении сквозили печаль и чувство утраты. Даже когда они думали, что будущее прекрасно, смеялись, экспериментировали и никак не могли остановиться.

В этот раз между ними не было никаких преград. Они желали друг друга и понимали, что нужны друг другу.

— Хочешь, я тебя обниму? — спросил он, когда они добрались до мотеля.

— Давай лучше займемся любовью, — ответила она.

Карл понял, что ее тело изменилось. Стало стройнее и мускулистее. Аманда много тренировалась, и, когда она повернулась, подняв руки, чтобы притянуть его к себе, он заметил выступающие мышцы. Тело Аманды привело Карла в восторг, он никак не мог от него оторваться, покрывая поцелуями с головы до ног. Карл видел, что каждое прикосновение возбуждает ее, и это заводило его еще больше. Аманда стала очень сильной, и не только физически. Когда наконец Карл проник в нее, то почувствовал, что она словно поглощает его целиком. Словно они стали одним целым.

Аманда не ожидала, что все будет так хорошо. Вначале она ощущала только физическую потребность, ей хотелось обнимать кого-нибудь, соединиться с кем-нибудь. Даже когда они поцеловались, она не испытала такого волшебного ощущения, как сейчас. Карл изменился. Как любовник он стал намного нежнее, чувствительнее, внимательнее к ее желаниям. Когда он начал ласково массировать ее плечи и целовать затылок, легко пробежал пальцами по остриженным волосам и провел языком вдоль позвоночника, Аманду охватила слабость. Захотелось подчиниться, оказаться в его власти. И девушка знала, что Карл чувствует то же самое.

Они занимались любовью до самого утра, пока совершенно не обессилели. Пока оба не поняли, что больше ничего не могут дать партнеру ни физически, ни душевно. Когда они закончили, то не стали ничего говорить. Не стали ничего обещать, когда лежали, слившись в объятии. Но мысленно каждый из них поклялся, что больше никогда не даст другому уйти.

— Нам нужно поговорить, — сказала Элизабет Адамсон. Она лежала в постели, наблюдая, как ее муж стоит у окна, почти скрытый предрассветной тенью.

— Не нужно, — ответил тот устало. — Я знаю, что ты хочешь.

— Да, — подтвердила женщина, — именно этого я и хочу. Только так я смогу тебя спасти. Полностью.

— Полностью? — переспросил он, презрительно скривив нижнюю губу. — А что делать с моим президентством? Просто передать его в руки Джерри Бикфорда?

— Он его заслужил. Джерри — преданный и честный человек.

— Он слабый, больной старик.

— Он добросердечен.

— В этом городе добросердечие приравнивается к слабости. Джерри не по силам даже должность вице-президента. Ты ведь слышала его слова. Он хочет закончить карьеру.

— Он передумает.

— За тридцать пять лет Джерри Бикфорд ни разу не менял принятого решения.

— От такого поста трудно отказаться.

— Да. А еще труднее уйти в отставку. Господи, Элизабет, ты хоть понимаешь, что произойдет? Что будет с партией? В какой хаос это ее повергнет? Какой ущерб нанесет?

— Томми, я не хочу говорить о политике. Я хочу, чтобы ты принял лучшее решение.

— Для страны?

— Нет, милый, для себя.

— Для меня больше не существует лучшего решения, — сказал Адамсон. В его словах звучала горечь поражения.

— Тогда для нас.

Когда он бросил на нее непонимающий взгляд, Элизабет продолжила тихо, почти неслышно:

— Может, самая большая трагедия в том, что мы забыли о нас.

— Элизабет, — громко и четко произнес Том Адамсон. Его голос эхом разнесся по спальне. — Я — президент Соединенных Штатов Америки. И кем я являюсь в дополнение к этому, чем мы являемся, не имеет никакого значения.

— Нет, — воскликнула она, — только это и имеет значение! Кто мы, что мы значим друг для друга…

— Ты говоришь о том, кем мы были, а не о том, кто мы теперь.

— Так давай вернемся! Туда, где снова сможем свободно дышать!

Она увидела, как Том заморгал, словно эти слова разбередили в его душе старую рану. Словно они звали туда, куда уже нельзя вернуться.

— Мы сможем закончить ранчо в Озаркских горах. Сможем ездить верхом на неоседланных лошадях и купаться нагишом в пруду, не опасаясь проклятых фотографов, засевших где-нибудь в скалах. Ты будешь рыбачить и наконец займешься той каминной полкой — сколько лет ты уже собираешься ее вырезать, двадцать? Ты сможешь преподавать в университете. А если заскучаешь без работы — можно организовать какой-нибудь фонд, и ты будешь заседать в комитете. Том, — произнесла она умоляюще, — мы даже сможем заниматься любовью средь бела дня!

Он повернулся, его лицо выступило из тени.

— Назад пути нет, — прошептал президент. — Я все рассказал. Я рассказал о… — тут он произнес слово, которое не осмеливался произнести много лет, — о Гедеоне.

— Да, — произнесла она, медленно и печально, — рассказал священнику.

— Ты знаешь? — удивился он, недоуменно встряхнув головой. — Ах да, конечно. Ты все знаешь.

— Я знаю все о тебе, милый. Я знаю, когда ты силен, когда тебе больно, и…

— И когда я слаб? — закончил он. Их взгляды встретились, даже через сумрак теней. — Ты все обо мне знаешь. Значит, понимаешь, что я не могу уйти в отставку.

— Не имеет значения, — проговорила она. — Что бы ты ни сказал ему, кто бы ни знал об этом… не важно.

— Ничего уже не имеет значения.

— Неправда, Том. Мы имеем значение, — возразила Элизабет. Она почувствовала, что сейчас расплачется, впервые за много-много лет. — Видит Бог, мы важны друг для друга.

— Нет, — вздохнул Том Адамсон. — Кто-то знает о Гедеоне. И потому ничего не имеет значения.

В комнате стало тихо. Извне, от окна, не доносилось никаких звуков. Словно остальной мир исчез.

— Вернись в постель, — позвала она его.

Том Адамсон устало кивнул. Бросил последний взгляд на ее сад, просыпающийся под первыми лучами восходящего солнца.

— Иду, — ответил он.

Но, даже произнося это, думая обо всем, что они делили на двоих, о том, чего достигли, а потом потеряли, он знал, что время ухода близко.

Они проснулись в объятиях друг друга. Аманда первой открыла глаза и минуту или две смотрела на спящего Карла. Солнце изо всех сил пыталось пробраться через окно мотеля, занавешенное плотными шторами. Его лучам удалось проникнуть ровно настолько, чтобы слабым светом озарить клочок заляпанного коричневого коврика в ногах большой кровати.

Карл заворочался. Аманда увидела, как он открыл глаза, обвел недоуменным взглядом комнату, на миг растерявшись. Затем заметил ее. Карл улыбнулся, и замешательство в его глазах сменилось нежностью. Он обрадовался, увидев Аманду, и ей это было приятно.

Она знала: им нужно многое сказать друг другу. Очень многое. Но с этим можно не спешить. Что сказал герой Хамфри Богарта героине Ингрид Бергман в фильме «Касабланка»? «Проблемы двух людей в этом мире гроша ломаного не стоят». Правильно. Выяснение отношений может подождать. Сперва необходимо решить проблемы поважнее. Они с Карлом подобрались к Гедеону. Так близко, что чувствуют его присутствие.

Прошло всего лишь полчаса с момента пробуждения, а они уже успели одеться, выпить крепкого черного кофе, забраться в обшарпанный украденный грузовичок и отправиться дальше.

Карл и Аманда медленно ехали по улицам Уоррена, впитывая его атмосферу, стараясь запомнить планировку города и все мало-мальски стоящие достопримечательности. Время от времени Карл что-то бормотал вполголоса, когда ему казалось, что он узнает место, о котором упоминалось в дневнике. Иногда горожане смотрели на них с любопытством, но недолго, не слишком интересуясь незнакомцами. Карл не обращал внимания на досужие взгляды. Его целиком поглотило необычное ощущение — возможность видеть воочию город, созданный им на бумаге.

В первый раз они остановились у редакции городской газеты. Аманда вошла внутрь без Карла — уж там бы его точно узнали! — и сказала служащему, что разыскивает материал для книги по истории Юга. Девушке потребовалось совсем немного времени, чтобы разузнать все о местной фабрике. Ее построили примерно в середине периода промышленной революции для производства резиновых изделий. К тридцатым годам двадцатого столетия фабрика в основном выпускала шины. Важным фактом, по мнению Аманды, было то, что в пятидесятых годах предприятие процветало. Девушка поняла, что идет по верному следу, когда узнала, что в 1969 году против фабрики возбудили судебное дело. Несколько горожан подали иск, заявив, что производитель сливает в реку отравленные отходы. За пять лет, с 1964 года, в этом городишке родилось семеро детей с тяжелыми физическими отклонениями. У одного младенца не было рук, другой родился без правой ступни. Эти случаи оказались самыми тяжелыми, но другие пять были ненамного легче. Кроме семи несчастных малышей-уродов двое младенцев появились на свет умственно отсталыми. У нескольких граждан посообразительнее хватило ума понять, что виной всему фабрика, и они начали действовать. Аманда читала до тех пор, пока не узнала, что дело закрыли в 1977 году. Оно тянулось так долго, что несколько семей, вовлеченных в разбирательство, к тому времени покинули город. Остальные истцы удовлетворились суммой в размере двенадцати с половиной тысяч долларов на каждого в обмен на отказ от всех претензий. Двое из адвокатов, защищающих интересы семей, стали работать на фабрику, которая прекратила существование в 1979 году.

Аманда торопливо выбежала из редакции и сообщила Карлу новости.

— Мы попали, куда нужно, — сказал он. — Футбольное поле, фабрика, местоположение — всего лишь в нескольких милях от концертного зала, где выступал Элвис, — все сходится.

Он приподнял бейсболку, сдвинул ее на затылок и предложил:

— Пойдем искать свидетелей.

Городская ратуша находилась примерно в половине мили от редакции, и именно там они сделали вторую остановку. Кирпичное двухэтажное здание располагалось неподалеку от бездействующей железнодорожной станции. Молодые люди припарковались рядом с ратушей и решили отправиться туда вдвоем. Когда они входили в переднюю дверь, их руки соприкоснулись. Пальцы сжались и переплелись. В помещении Карл и Аманда, ошеломленные потоком ледяного, охлажденного кондиционером воздуха, оказались лицом к лицу с высоким седовласым негром, под два метра ростом, хотя из-за сильной сутулости он выглядел сантиметров на десять ниже. Словно сгорбился под гнетом тяжкого груза. Выражение лица мужчины говорило о том же. В глазах и печальных складках у рта таились боль и горе, настолько сильные, что смотреть на этого человека было невыносимо.

— Здравствуйте, — поприветствовала его Аманда.

— Могу ли я вам помочь? — осведомился негр. Он говорил с достоинством; глубокий, властный голос эхом отдавался в кабинете.

— Да. Мы репортеры из «Нью-Орлеан таймс пикейун».

— Это правда?

В его голосе не звучало ни доверия, ни недоверия. Казалось, они не вызывают у него никаких чувств.

— Мы кое-кого ищем, — вмешался в разговор Карл, проявив чуть больше интереса, чем следовало. Аманда бросила на него предостерегающий взгляд.

Услышав слова молодого человека, негр явно насторожился. Аманда заметила, как сузились его глаза, а выражение лица стало напряженным.

— И кого же вы ищете?

— Одного человека, который жил здесь много лет назад. В пятидесятых. Женщину.

— Чернокожую женщину, — произнес негр уверенно.

— Совершенно верно, — подтвердил Карл, кивнув.

— Как ее зовут?

— Мы не знаем. У нас есть только ее описание.

— Здесь жило много темнокожих женщин.

— Думаю, не слишком много похожих на нее. Она отличалась своеобразным родимым пятном на поллица, которое словно кругом закрывало один глаз. Эта женщина была повитухой.

— Это нужно для вашей книги по экономике Юга?

Аманда вспыхнула.

— Новости здесь распространяются быстро.

— Даже быстрее, чем раньше.

— Я не пишу книгу.

— Знаю, — произнес темнокожий человек. — И вы не из «Нью-Орлеан таймс пикейун».

Аманда начала было протестовать, но он оборвал ее.

— Я здешний олдермен. Меня зовут Лютер Геллер. Вам это о чем-нибудь говорит?

Аманда покачала головой.

— Вы не знаете, кто я?

— Нет.

— Я читаю газеты, — сказал Лютер Геллер. — И смотрю телевизор. А главное, обращаю внимание на то, что читаю или вижу. Так что мне известно, кто вы. Не просто приезжие.

— Вы, должно быть, спутали нас с кем-то…

— Нет. Я знаю, кто вы и что вам здесь нужно. Уверен, полиция сильно удивится и обрадуется, когда обнаружит вас в этом городе, а не в Портленде, штат Орегон.

— Портленд? — переспросил Карл. Он растерянно и немного удивленно посмотрел на Аманду. Этот человек, вне сомнения, узнал их. Но Портленд?

Олдермен перехватил взгляд Карла. Он нагнулся, взял с ближайшего стола свежую утреннюю газету и протянул ее Карлу и Аманде.

— Можете почитать. Я пока не буду звонить в полицию.

Аманда схватила газету и уткнулась в нее носом. Через несколько секунд девушка расхохоталась. Чуть помедлила и с сомнением взглянула на высокого темнокожего мужчину. Он раскусил их. Притворяться дальше бессмысленно.

— Карл, они думают, что мы в Портленде. И не просто думают, а абсолютно в этом уверены. Нас опознали. И у них есть доказательства.

— Не может быть!

— Нас там видели, в магазине «Гэп», — подтвердила она. — Ты купил две пары брюк цвета хаки и футболку. А я приобрела джинсовую рубашку и шорты. В общей сумме мы заплатили двести одиннадцать долларов восемнадцать центов. Нас опознала кассирша.

— Но как? — удивился Карл. — Как им это удалось?

— Шаниза! Она влезла в их компьютер и ввела номера моей кредитки в тот кассовый аппарат и на то время, когда кто-то купил эти вещи. Вот зачем она спрашивала! Господи, иногда она меня пугает!

— Но как нас смогли опознать? Нас там и в помине не было!

— Об этом знаем только ты, я и еще мистер Геллер, — ответила Аманда. — Записи об операциях с кредитной картой никогда не лгут. Так, по крайней мере, утверждают компании, выпускающие кредитные карты. Кассирше пришлось сказать, что она нас обслуживала, причем обоих. Иначе оказалось бы, что она приняла украденную кредитку. В этом случае она бы не только выглядела некомпетентной дурочкой, ее могли бы уволить. Особенно если по кредитке делал покупки ты, один из десяти самых опасных преступников. В общем, продавщица прикрыла собственную задницу, и теперь девушку показывают по телевизору и пишут о ней в газетах. — Аманда с облегчением вздохнула. — Благодаря Шанизе у нас есть время перевести дух.

Они повернулись к олдермену Геллеру. Один телефонный звонок — и временное преимущество потеряно. Но почему он до сих пор этого не сделал? Чего ждет?

Темнокожий человек не спешил выдавать причину своего бездействия. Он только слегка кивнул, словно мысленно что-то решил. Его рука незаметно скользнула в правый карман брюк.

— Зачем вы ищете Одноглазую Мамочку?

— Ее так зовут? — спросил Карл.

Имя взбудоражило его. Женщина, о которой он читал, а наполовину придумал сам в своей книге, вдруг стала настоящей.

— Это ее прозвище. Люди так обращаются к ней уже много лет.

Аманда и Карл обменялись быстрыми взглядами. Карл кивнул, и Аманда продолжила:

— Мы думаем, что она обладает очень важной информацией.

Голос олдермена стал еще глубже. Для Карла он прозвучал как раскат грома.

— Важной для кого?

— Для многих людей, — сказала Аманда.

— Белых людей.

— Для всех.

Услышав ее ответ, Геллер покачал головой, словно не поверил.

— А насколько вам нужна эта информация?

— Очень нужна.

— Настолько, что вы готовы убить ради нее? — Олдермен продолжил, не дав им вымолвить ни слова. — Настолько, чтобы перерезать горло маленькой черной девочке? Настолько, чтобы дотла сжечь дом пожилой женщины? Настолько, чтобы лишить смысла всей жизни человека, который стоит перед вами?

Карл шагнул вперед, отвечая на вопрос седовласого негра.

— Нет, сэр, — тихо произнес он, — не настолько.

— Мистер Геллер, — вмешалась Аманда, — вы сказали, что не будете звонить в полицию.

— Верно.

— А что вы собираетесь делать?

Олдермен вытащил руку из кармана. Вместе с пистолетом. По тому, как спокойно Геллер прицелился, уверенно держа оружие большой мозолистой ладонью, Карл и Аманда поняли, что олдермен умеет с ним управляться.

— Послушайте, — обратился к нему Карл. — То, что вам известно, не соответствует истине.

— Не смейте говорить о том, что мне известно, молодой человек! Я знаю, что многие люди погибли безвинно! И из-за того, что вам кажется таким важным, убита моя дочь. И ее дочь тоже.

— Нам очень жаль, — сказала Аманда. — Очень, очень жаль. Но мы даже не знали об этом.

— Я ждал, я был уверен, что придет еще кто-нибудь. Был уверен, что это еще не закончилось.

— Нет, — сказал Карл. — Но мы здесь потому, что хотим это прекратить.

— Мистер Геллер… Лютер… — тихо произнесла Аманда. — Мы не знаем, что здесь произошло. Но кроме вашей дочери убито еще несколько человек. Если вы не поможете нам найти Одноглазую Мамочку, скорее всего, погибнет еще больше. — Она махнула рукой в сторону Карла. — Что бы вы ни прочитали в газете про него или про нас, это ложь. Кто-то нас подставляет. Похоже, тот самый человек, который убил вашу дочь. Если вы хотите узнать, что случилось на самом деле, хотите правосудия, то не сдадите нас полиции. Вы нам поможете.

— Я не хочу правосудия, — ответил олдермен Геллер. — Неграм не добиться справедливости.

— Тогда что вам нужно?

— Я хочу отомстить.

— Ну что ж, — выдохнула Аманда, — тогда я не знаю, сможем ли мы помочь. Мы хотим найти правду. И остаться в живых, пока ищем ее.

— Мне нужен человек, который убил моих малышек, — проговорил Лютер Геллер, схватившись за живот, словно каждое произнесенное слово раздирало его изнутри.

— Вы его видели? — спросил Карл медленно.

Олдермен закрыл глаза и, глубоко вздохнув, кивнул.

— Он приехал в город в поисках Одноглазой Мамочки, совсем как вы.

— Как он выглядел? — мягко осведомился Грэнвилл. — Вы можете описать его внешность?

Лютер открыл глаза.

— Назовите хоть одну причину, почему я должен вам доверять.

Прежде чем ответить, Аманда помолчала.

— Нет, не могу. Я не знаю ни одной причины.

Лютер снова кивнул. Он прикусил губу с такой силой, что выступила кровь. Затем сделал шаг в сторону и, по-прежнему держа молодых людей под прицелом, заставил их зайти в заднюю комнату. Аманда вошла первой. Карл услышал, как она ахнула, едва переступив порог. Он последовал за ней. Оказавшись в кабинете олдермена, Карл сразу понял, что так поразило Аманду.

Стены кабинета были увешаны карандашными и угольными набросками. Их было не меньше семидесяти пяти. И с каждого смотрело лицо человека. Одного человека. Некоторые рисунки изображали его в профиль, остальные — анфас. Некоторые были прорисованы до мелочей, на других акцент делался только на отдельных деталях — прическе, глазах, носу. Олдермен Геллер, несомненно, очень талантливый художник, был явно одержим мыслями об этом человеке. Рисунки с поразительной точностью схватили его черты. Высокомерие. Жестокость. Мужественную красоту и самоуверенную манеру поведения.

— Вы его знаете? — спросил олдермен Геллер.

— Да, — ответил Карл.

— Расскажите мне про него.

— Его зовут Гарри Вагнер.

— Вы знаете, где он?

Карл кивнул.

— Он мертв.

— Вы его убили?

— Нет.

— Как он умер?

— Мучительной смертью.

Впервые лицо Лютера Геллера стало не таким напряженным. Словно исчезла частичка горя, которое грызло этого человека.

— Хорошо, — произнес он. Затем медленно засунул пистолет в карман, сел за стол и сложил перед собой руки. — А теперь расскажите подробнее о той важной информации, которой, по вашему мнению, обладает Одноглазая Мамочка.

Пэйтон рыгнул и ощутил во рту неприятный привкус проглоченного примерно час назад жирного жареного цыпленка, кукурузного хлеба с острым красным перцем и сиропно-сладкой кока-колы.

Он не хотел, чтобы его видели, особенно парень и девчонка, и потому пришлось есть в какой-то забегаловке. Надпись на ней гласила, что это церковь. Ага, точно. Какая, интересно, гребаная церковь будет продавать жареных цыплят? Только здешняя, в этой чертовой дыре. А придурки, которые его обслуживали? Настолько глупы, что, когда он попросил сэндвич, ему подали два ломтя белого хлеба и куриную ногу! Будто он сам должен ее обдирать! Или жрать с костями! На какой-то миг бешенство ослепило Пэйтона. Он мысленно вернулся к той ночи в полицейском участке, вспомнил, как держал мертвой хваткой Юсефа Гиллиама, а потом отделал его как следует, вспомнил свою безудержную ярость. И все, что случилось потом: увольнение, унижение, крах всех честолюбивых мечтаний. Крах всей жизни. Пэйтон чуть было не схватил за грудки официанта, который принес ему хлеб и куриную ногу. Бывший полицейский вдруг понял, что готов убить этого олуха! Пэйтон потряс головой, чтобы прочистить мозги. Какого черта он так раскипятился? Это всего лишь сэндвич! Значит, здесь, на Юге, люди еще тупее, чем в Нью-Йорке. Ну и что? Удивительно, подумал Пэйтон. Никто тебя толком не понимает! Но, по ходу дела, это не так важно. Нельзя грохнуть человека только из-за того, что он не знает, как приготовить сэндвич с цыпленком.

Жаль, что нельзя.

Они все еще там, парень и девчонка, в городской ратуше. Черт, о чем можно так долго болтать? Может, просто войти и узнать? Ворваться в ратушу и тряхнуть их как следует? Закончить все прямо сейчас. Будет совсем нетрудно…

Нет, лучше подождать. О чем это он думает? Пэйтон понял, что становится слишком несдержанным. Хуже всего будет, если поднимется суматоха и его увидят. Дело нужно провернуть втихаря, чтобы никто ничего не узнал. В этот раз он не имеет права облажаться. Задание очень важное. И если он справится, то последуют новые.

Он слишком долго находится вне Нью-Йорка, вот в чем проблема. Обход территории, насилие, наркоманы, сутенеры, действие — вот там он в полном порядке. Это то, что ему нужно. Он потому и был классным копом. Отправь Пэйтона на станцию подземки, где какой-нибудь пуэрториканец, угрожая ножом, пытается снять с еврея кроссовки, и он наведет там порядок. Там он в своей стихии. Не то что здесь, где все так чисто, кругом зелень, а люди вежливые и никуда не торопятся. Не нравится ему этот город. Не нравится вежливость. Убраться бы отсюда, да поскорее.

Можете говорить все, что вздумается, но он, Пэйтон, никогда не бросает дело, не закончив, так думал бывший полицейский. Может, вам не по душе способы, которыми он добивается цели, но, главное, он ее всегда достигает. Он всегда выполняет заказ.

Всегда.

И потому он подождет. Подождет, пока не удастся настичь голубчиков в каком-нибудь тихом, удобном местечке. Пока не представится случай завершить работу, из-за которой он торчит в этой дыре.

Ага, вот они, выходят. Все трое. Выглядят, как лучшие друзья.

Пэйтон повернул ключ в замке зажигания. Машина завелась сразу. Вот что значит работать на крупную шишку! Все заводится с пол-оборота.

Они уже выезжают с парковки. Куда это они направляются? И тут до Пэйтона дошло: а какая, собственно, разница? В конечном итоге он все равно их достанет.

И все-таки в душе Пэйтон питал надежду, что прикончит их поскорее, съест нормальную, приготовленную для белого человека еду и свалит отсюда к чертовой матери.

— Мамочка?

В доме было темно, и на миг Карлу показалось, что там нет электричества. Лютер Геллер протянул руку вправо, щелкнул выключателем, и под потолком, в центре комнаты, зажглась лампочка, свисающая с балки. Абажура не было. Лампочка осветила скудно обставленную, но безукоризненно чистую комнату. Словно у живущей в ней женщины не было других дел, кроме уборки. В комнате стояла кушетка, знававшая лучшие дни, и два стула с прямыми спинками. Застеленный линолеумом пол, на стенах — голубые обои в цветочек, кое-где покрытые пятнами от влаги и ободранные. Посредине комнаты, на металлической подставке, красовался маленький телевизор.

— Мамочка? — вновь позвал олдермен Геллер. — Кларисса Мэй? Это Лютер.

В ответ последовало молчание.

— Я привел двух друзей. Настоящих друзей. Они думают, что могут прекратить это безумие.

Опять ничего, кроме молчания. Затем Карл слегка наклонил голову. Ему почудилось, что он слышит… нет, не может быть… да. Он посмотрел на Аманду и понял, что она тоже слышит это. И Геллер слышит.

Пение.

Низкое, чуть хрипловатое, слабое и почти монотонное пение. Трудно было разобрать, чей это голос, мужчины или женщины, но он пел:

Я пролился, как вода;

Все кости мои рассыпались;

Сердце мое сделалось как воск,

Растаяло посреди внутренности моей.[36]

— Псалмы, — произнес Лютер и улыбнулся. — Она любит петь псалмы. — На миг он замолк, затем позвал снова: — Мамочка?

Голос продолжал петь все так же тихо, таинственно и немного жутковато.

Ибо псы окружили меня,

Скопище злых обступило меня,

Пронзили руки мои и ноги мои.[37]

Они подошли к двери, которая была в самом конце помещения, слева. Лютер приоткрыл ее, совсем немного. Затем чуть больше. Потом толкнул посильнее, и дверь подалась с протяжным скрипом. Они вошли в крошечную спальню, такую же убогую, как соседняя комнатушка. Узкая кровать и гнутое кресло-качалка составляли почти всю обстановку. В качалке сидела крошечная негритянка, на нее падал свет единственной лампы. Маленькая, не выше метра пятидесяти, женщина выглядела истощенной, словно скелет. На запястьях сильно выступали кости. Кожа, туго обтягивающая плечи и ключицы, была почти совсем гладкой.

Но самым необыкновенным в ее внешности было лицо. Женщина уже достигла восьмидесятилетнего возраста, но ни одна морщина не коснулась ее лба. У негритянки были высокие, идеальные скулы. Тонкие губы напоминали прорезь, и рот казался маленьким и узким. У нее было лицо красивой молодой женщины.

Если бы не глаз.

Правый глаз был прекрасен. Вошедшие заметили пронзительный блеск этого темно-карего глаза, когда женщина в упор посмотрела на них. Но ее левый глаз окружало пятно, идеально ровное и черное, намного темнее, чем кожа густого коричневого цвета. Карл вспомнил описание, которое прочитал в дневнике, — каким точным оно оказалось! Круглое родимое пятно, захватившее щеку и нос, блестело, почти сияло.

Она медленно раскачивалась взад-вперед, уже не глядя на гостей, и продолжала петь:

Объяли меня болезни смертные,

Муки адские постигли меня;

Я встретил тесноту и скорбь.

Тогда призвал я имя Господне:

Господи! избавь душу мою.[38]

— Кларисса Мэй, — обратился к женщине Лютер Геллер, — я хочу, чтобы вы поговорили с этими людьми. Думаю, настало время рассказать то, что вы знаете.

— Я не говорю ни с кем, — произнесла Одноглазая Мамочка. — И никогда не разговаривала.

Ее голос был хриплым, с легким присвистом. В нем чувствовалась неподдельная сила.

— Мисс Уинн, — начала Аманда.

— Не нужно было приводить их сюда, — перебила ее Мамочка, — не нужно. Если белые люди найдут меня, я умру.

— Не эти белые, мамочка.

— Я сейчас умру.

Хрупкая темнокожая женщина подняла взгляд на пришедших. Она дрожала всем телом, по ее щеке скатилась слеза.

— Мамочка, — сказала Аманда, — нам нужна ваша помощь.

— Вы хотите узнать, что я видела. Что мне известно.

— Да.

— Я видела дьявола. Я видела, как он появился на земле, а другой дьявол убил его.

— Нет, Мамочка, — возразил Карл. — Там не было дьявола. Вы видели, как поступают люди, когда худшее в их натуре берет верх.

— Никто не знает, что я видела. Никто не знает, что я знаю, — повторила Одноглазая Мамочка и кивнула на Лютера Геллера. — Ни он. Ни мои дети. Ни мои внуки и правнуки. Никто не знает, а я никому не скажу. Не могу сказать, иначе умру.

— Мы знаем, — произнес Карл.

— Нет, только я видела это.

— Хотите, мы вам расскажем? — спросил Карл. Старая негритянка ничего не ответила, и он продолжил. — Вы были повитухой. И когда-то приняли одного ребенка. Почти пятьдесят лет назад.

Лицо женщины ничего не выражало. Карл поймал себя на том, что, рассказывая, смотрит на необыкновенный глаз.

— Младенец, который нас интересует, родился на свет поздно, почти в полночь. Вы не встречались с его отцом, только с матерью и ее старшим сыном. Мальчику было девять лет. Именно он позвал вас, когда малышу пришло время появиться на свет. Хотите, я его опишу?

Одноглазая Мамочка, как в трансе, кивнула, и Карл сообщил ей все, что смог вспомнить. Он рассказал, как выглядела женщина, названная им Райетт, ее волосы, фигуру, голос. Затем так же подробно Карл описал мальчика, Дэнни. Грэнвилл рассказал о рождении второго сына Райетт, плаче, криках и о том, как странно вел себя ребенок все долгие недели и месяцы после появления на свет. Когда он закончил, Одноглазая Мамочка смотрела на него с открытым от изумления ртом.

— Этот младенец был порождением дьявола.

— Нет, Мамочка. Всего лишь умственно отсталым. Мы полагаем, это произошло из-за старой фабрики резиновых изделий, которая когда-то действовала здесь, отравляя все вокруг.

Женщина взглянула ему в глаза. Она больше не дрожала.

— Той, которая так воняла?

— Точно.

— А что вы еще знаете? — спросила Одноглазая Мамочка требовательно. — О том, что произошло после?

— Мы знаем обо всем.

— Тогда зачем вам я? Вы все знаете. Что вам нужно от Мамочки? Вы хотите ее убить? Вы собираетесь убить Мамочку, чтобы спасти маленького белого мальчика?

Карл вдруг заметил, что от волнения крепко стискивает ладони, затаив дыхание и слегка подавшись вперед.

— Мы не причиним вам вреда. Мы хотим защитить вас.

— И как вы это сделаете?

— Мы знаем, что произошло. Но не знаем, где это случилось. Нам нужно увидеть могилу младенца. И мы должны узнать, кто это сделал.

Старуха закрыла глаза. Карл был уверен, что она перебирает в памяти события давно ушедших лет. Заново переживает все увиденное и услышанное.

— Они понятия не имели, что я там, — произнесла она. — Но я была неподалеку. Беспокоилась об этом ребенке. Не о младенце. О мальчике. Он был необыкновенным. Очень смышленым. Он мне нравился. И потому я пришла туда. Той душной ночью я пришла, чтобы посмотреть, как он там. Его мамы никогда не было дома… А он был таким смышленым…

Ее глаза закрылись; казалось, воспоминания уносят ее далеко-далеко.

— Я наблюдала за ними. Она вынесла на руках младенца. Собственного ребенка. Он был завернут в одеяло. Голубого цвета. Иногда я вижу этот голубое одеяло во сне. Она держала тело, а мальчик рыл яму. Глубокую яму, но женщина все твердила, чтобы он копал еще глубже. А потом они похоронили ребенка. Уложили его в ящик, засыпали землей, а сами уехали. Сразу же покинули дом и больше никогда не возвращались.

— Помоги им, Мамочка, — попросил Лютер Геллер, — помоги нам.

— Никто этого не знает. Все долгие годы никто об этом не знал.

— Пришло время, — сказал Карл, — люди должны узнать.

Одноглазая Мамочка закрыла глаза и начала раскачиваться в кресле, запев монотонным голосом:

Душа моя поникла;

Выкопали предо мною яму

И сами упали в нее.

Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое:

Буду петь и славить.

Воспрянь, слава моя, воспрянь.[39]

Глаза старой негритянки снова открылись. Она подождала, пока качалка не остановится, затем сказала:

— Я покажу вам.

Она говорила хриплым, свистящим голосом, но Карлу и Аманде он показался ангельской музыкой. Особенно после того, как Одноглазая Мамочка встала с кресла и произнесла:

— Я отведу вас туда.

Глава 29

— Мама, — мягко произнес он, стараясь говорить тише, чтобы никто больше не услышал.

— Томми! Черт меня подери, если это не слишком ранний час даже для тебя! Ты там совсем заработался.

Сколько времени прошло с тех пор, как состоялся этот разговор? Месяцы? Недели? Нет, теперь он вспомнил. Это случилось на прошлой неделе. Пять дней назад. Пять дней с той минуты, как он узнал, что его представления о жизни оказались сплошным обманом, от начала и до конца.

— Когда ты в последний раз заглядывала в сейф?

— Сейф? А с чего бы я…

Тут она все поняла и пошла посмотреть. Она двигалась очень медленно, мешал артрит, единственное в жизни, что заставило ее замедлить ход. Когда же она вернулась, то подняла трубку и сообщила сыну, что дневник на месте. Все на месте. Потрепанные листы бумаги, которые она хранила со времен его детства, скрупулезно и методично отражая все события своей жизни. Записи. Доказательства…

— Все на месте, сынок, — сказала она, — но кто-то там копался.

Он надолго замолчал. Когда наконец снова смог говорить, легендарное красноречие оставило его.

— Ты уверена? Точно, мама? — с трудом выдавил он.

— Видит Бог, я во многом не уверена в этой жизни. Но тут нет сомнений. Кто-то его брал. У кого-то есть копия.

Он ничего не ответил, и тогда она продолжила:

— Прости меня, Томми. Даже не могу выразить, как мне жаль, что так случилось.

— Мама, — произнес он.

И вдруг испугался, что вот-вот заплачет. Никогда, никогда мать не видела его плачущим, даже когда он был совсем ребенком. И сейчас этого тоже нельзя допустить. Закрыв глаза и стиснув зубы, он ждал. Ждал, когда сможет говорить, не опасаясь, что страх и слабость будут слышны в каждом его слове.

— Мне нужно задать тебе один вопрос. Раньше я никогда не спрашивал. Но очень хочу услышать ответ.

— Какой вопрос, Томми?

— Зачем?

— Боюсь, сынок, я не поняла. Что зачем?

— Зачем ты это сделала? Зачем ты обо всем написала? Господи, зачем ты это сохранила?

Она ответила не задумываясь. Миллион раз она спрашивала себя о том же. И ответ ей был известен.

— Потому что это единственная вещь, благодаря которой я знала, что существую.

Неужели они разговаривали всего несколько дней назад? Ему снова хотелось поговорить с ней. Прямо сейчас. Позвонить и сказать, что все в порядке. Что он все прекрасно понимает. Понимает и прощает, на самом деле прощает, потому что никогда никого не любил так, как ее, даже Элизабет. Вильгельмина Нора Адамсон. Он боготворил ее. Всю жизнь. Когда она была юна и слаба, он стал ее опорой. И не только. Он делал все, что она хотела. Ей не нужно было ничего говорить, он и так знал. И готов был на что угодно, лишь бы только исполнить ее желание. Когда мать стала старше и сильнее, когда благодаря своей красоте сумела удачно выйти замуж, она отблагодарила его. Она знала, о чем мечтал сын, знала, что он считал своим предназначением. И пожертвовала всем, заново создав себя, чтобы стать достойной матерью президента Соединенных Штатов.

«Это оказалось не таким уж и трудным делом, правда, мама?» У них не было корней. Маленькая семья не жила на одном месте подолгу, и их почти никто не помнил. Те же, кто помнил — родственники, бывшие мужья, любовники, — либо давно сошли в могилу, либо спились. А может, были слишком глупы, чтобы понять, что произошло. Официальные документы не сохранились. Они с матерью столько раз меняли имена, что докопаться до правды было почти невозможно. Главное — сообщить достаточно реальных фактов. Пьяница-отец. Первый муж. Второй. И последний. Переезды из города в город. Злоупотребление спиртным. Замечательный сюжет для цветистой сказки: красотка-южанка, которая сумела выбраться из грязи и воспитать будущего президента. Она даже написала автобиографию! Получила семизначный гонорар от самого успешного издателя. А когда воспоминания напечатали, она стала обожаемой героиней для миллионов женщин во всем мире из-за того, что ей удалось справиться со всеми невзгодами. И не просто справиться. Восторжествовать над своим прошлым.

Конечно, на самом деле это прошлое никогда не существовало. Вернее, существовало до определенной степени.

До очень важной степени.

«Спасибо, мама, — подумал он. — Хотя тебе было не так уж и плохо, не так ли? С тех пор как я пошел вверх, ты жила хорошо. Оказалась в центре внимания и славы, найдя свое место. Могла посещать бега и сидеть в лучшей ложе, государственные мужи лебезили перед тобой. Но все же хочу, чтобы ты знала: я тебе благодарен. За все, от чего ты отреклась ради меня. И за то, что хранила молчание. За то, что по-своему очень меня любила.

За то, что позволяла любить тебя.

И я тебя прощаю…»

Президент Томас Фредерик Адамсон открыл глаза, и в голове перестало шуметь. На какой-то миг он оказался сбитым с толку. Где он? Кто говорит? Затем понял: «Конечно! Это ведь обсуждение бюджета». Встречу назначили несколько недель назад. Необходимо было принять решение по затратам на оборону и о сокращении расходов. А сейчас выступает министр обороны. Сердится. Ему кажется, что сокращение расходов не только деморализует армию, но приведет к снижению боеспособности страны.

Министр что-то монотонно бубнил, и Том Адамсон перестал его слушать.

Он думал о еще одной любви в своей жизни.

Элизабет.

Вчера о ней напечатали в газете. На первой странице «Вашингтон джорнэл». Он с гордостью прочитал статью. Заголовок гласил: «Женщина, которой восхищаются во всем мире». И это правда. Элизабет приобрела большое влияние и власть. Но вовсе не из-за своего положения. Благодаря своим добрым делам и умению сострадать. Она умела говорить как никто другой, гораздо лучше его. Элизабет могла зажечь толпу, достучаться до людских сердец, завладеть их душами. Она умнее его. И всегда была. Он знал, что Элизабет многим пожертвовала, чтобы помочь ему достичь самой вершины. Давным-давно они решили, что его карьера станет их карьерой, а его цель — их целью. Она считалась одним из лучших юристов в стране, но давно бросила собственную практику, чтобы заниматься его предвыборными кампаниями, следить, чтобы не возник конфликт интересов. Как и мать, она пожертвовала своей жизнью ради него. И Том Адамсон знал об этом.

Он все понимал. Понимал все, что она сделала, и все, что будет делать в дальнейшем.

Поймет ли она его? То, что он собирается сделать и зачем?

Том Адамсон больше не мог оставаться на заседании по обсуждению бюджета. Просто невыносимо. Кто-то еще выступает, срываясь на крик. Замминистра. Законченный неудачник. Слишком молод и неопытен для такой работы. Зря его назначили. Адамсон знал, что это его упущение. Он всегда ценил преданность выше опыта.

Следовало бы знать, что не существует никакой преданности. Есть только…

Только сам человек.

Президент встал из-за стола и бросился к выходу. Люди в зале оторопели от неожиданности, но Тому Адамсону было наплевать. Он пробежал по коридору и повернул к переходу, ведущему в Овальный кабинет. Когда он, пошатываясь, шагнул туда, секретарь что-то сказала. Он ничего не слышал и ничего не отвечал. Просто вошел в кабинет, который ненавидел всей душой и где всегда чувствовал себя неловко, и сел за стол.

Он понимал, что миг настал. Сейчас предстоит принять решение. Или он соберется с силами, или будет жить, осознавая собственную слабость.

Отчаяние и безумие охватили президента Адамсона, когда тот, открыв верхний ящик стола, попытался вспомнить о том, чего ему будет не хватать, когда земной мир останется позади.

Он улыбнулся с облегчением, когда наконец вспомнил.

«Ее цветов, — подумал президент, — цветов Элизабет».

Отчаяние куда-то исчезло.

Безумие только начиналось.

В лачуге никто не жил. Там, где доски сгнили, в крыше зияли дыры. Фундамента не было, передняя часть крыльца осела, и оно угрожающе перекосилось. Паутина затянула окна, и жизнь, когда-то существовавшую в доме, заменили темнота, одиночество и запустение.

И все-таки Карл узнал этот дом. Именно здесь жили Дэнни и Райетт. Именно здесь у Райетт родился второй сын. Именно здесь Дэнни убил своего малютку-брата.

Они обошли лачугу, все четверо — Карл, Аманда, Лютер Геллер и женщина, которую все звали Одноглазой Мамочкой, — продираясь сквозь заросли сорняков, ступая по растрескавшейся, твердой глине. Там стоял древний сарай, который, казалось, сохранился лучше, чем дом. Краска давно облупилась, болтающаяся дверь прогнила насквозь, но он еще держался. Из сарая отвратительно воняло навозом, а жужжание полчищ мух, поселившихся внутри, отчетливо слышалось в деревенской тиши. Время забыло об этой постройке. Нет, не забыло, подумал Карл. Оно прокляло этот дом. Сделало все, чтобы он исчез с лица земли.

Аманда вцепилась в руку Карла. Он взял ее ладонь в свою и ободряюще сжал.

Мамочка привела их к задней стене сарая. За ним простирался густой лес, преимущественно из дуба и сосны. Кроны деревьев отбрасывали тень, большими пятнами лежавшую на выжженной траве. Мамочка повернулась к ним, затем посмотрела вниз, на землю.

Негритянка ничего не сказала. Просто шагнула в сторону.

Чуть раньше они задержались у дома олдермена, чтобы взять лопату. Теперь Карл глубоко вдохнул, взялся за черенок и начал копать. С него градом лился пот, но он копал яростно и ритмично. Почва была жесткой и каменистой, ее пронизывали скрученные корни растений. Но уже через полчаса Карл вырыл яму примерно в сто восемьдесят сантиметров длиной, около метра шириной и чуть больше метра глубиной. Он перестал копать, провел рукой по мокрым волосам, затем вытер ее о штаны. Бросил взгляд на Одноглазую Мамочку, которая только нетерпеливо кивнула в ответ. Грэнвилл снова поднял лопату и воткнул в землю. Вытащил, снова поднял и вдруг остановился, держа лопату на весу.

Карлу не хватало воздуха, однако он старался дышать ровно и медленно.

— Аманда, — тихо произнес он.

Та шагнула к яме, нагнулась и посмотрела внутрь. Карл снова воткнул лопату в землю, а потом снова и снова, на сей раз осторожно, аккуратно убирая комья с середины.

— Боже мой! — вырвалось у Аманды. — О господи!

Они заглянули в яму. Там что-то было — маленький деревянный ящик, завернутый в полинялое и дырявое голубое одеяло. Кое-где куски одеяла исчезли, не выдержав натиска времени, но оставшиеся голубые лоскуты потрепанной ткани накрепко прилипли к полуистлевшему дереву. Карл осторожно смахнул слой пыли и грязи с поверхности ящика, поднял его, откинул в сторону клочья голубого одеяла и с трудом открыл крышку.

Внутри лежал крошечный человеческий скелет. Совершенно неповрежденный, и от этого еще более жалкий. По положению головы, ручек и ножек можно было подумать, что это тельце спящего ребенка. Тонкие изящные пальчики, маленький, совершенной формы череп. Карл вдруг почувствовал, что знает этого малыша, словно скелет все еще был живым ребенком, который может сидеть, ходить и плакать. Осознание того, что он видит, ледяным душем обрушилось на Карла, и он зябко поежился, хотя стояла южная жара. Карл поднял крышку ящика — импровизированного гроба — и положил ее на место, закрыв останки младенца, убитого почти полвека назад.

Карл посмотрел на пожилую негритянку, которая тихо плакала.

Аманда сама едва сдерживала слезы, когда спросила Одноглазую Мамочку:

— Кто это?

— Вы же знаете, так ведь? — ответила та. — Знаете, кем стал его старший брат.

— Скажите нам, — медленно произнес Карл. — Это единственное, чего мы еще не знаем. Пожалуйста, скажите.

— Тот мальчик, тот смышленый мальчуган, которого я так любила, когда он был маленьким… он стал президентом Соединенных Штатов.

Потрясенные, Карл и Аманда переглянулись. Девушка потянулась к нему дрожащей рукой, и он так же неуверенно взял ее ладонь. Лютер Геллер, качнувшись, шагнул назад, издав долгий, сдавленный стон.

— Поэтому я ничего никому не говорила, — сказала Мамочка. — Кто поверит черномазой старухе, если та заявит, что президент убил младенца? Никто. И вам никто не поверит. Разве не ясно, что вам рта не дадут открыть? Никогда.

Карл повернулся к темнокожей женщине.

— Как звали малыша? — спросил он.

— Этого? — переспросила Одноглазая Мамочка. — Дьявольского ребенка, который здесь похоронен? Сейчас это не имеет значения.

— Имеет, — возразил Карл почти шепотом. — Как они его звали?

— Имя малыша — Гедеон. Его назвали Гедеоном.

Он это предвидел. Ждал этого ответа, почти уверенный в том, что услышит. И все-таки, когда старуха назвала имя, Карл пошатнулся, словно от тяжелого удара. Все стало на свои места. Больше нет никаких сомнений. Бросив взгляд на Аманду, он понял, что она тоже знает ставку в этой игре — Белый дом. Карл видел записи, изучил дневники, ему предоставили достаточно информации, заказав книгу о том, как президент Соединенных Штатов Америки хладнокровно убил собственного брата. Каким-то образом политические противники Тома Адамсона узнали правду — и решили погубить его при помощи книги. Использовали кодовое имя «Гедеон», давая президенту понять, что им известно все и пощады не будет. Но Адамсон нанес ответный удар. Не стал отступать. Уничтожил Мэгги. Затем Тонни, на случай если она ненароком что-то узнала. Потом Гарри, посыльного. А теперь, понял Карл, Адамсон использует всю свою силу, чтобы расправиться с ним. Вот в чем дело. Переизбрание Адамсона. Вот почему происходит этот кошмар. Политика. Власть. Сила.

— И что нам теперь делать?

Вопрос Аманды вырвал Грэнвилла из размышлений. Он увидел, что девушка показывает на скелет.

— Мы не можем оставить его здесь просто так.

— Ты права, — согласился Карл. — И он наверняка нам пригодится. Это наше единственное доказательство.

— Я заберу его в морг, — вмешался Лютер. Он взял ящик, обхватив руками, словно баюкая.

— Никто не должен… — начал было Карл предостерегающе.

— Никто не узнает, — перебил его Геллер. — Жители этого городка мне кое-чем обязаны. Все будет сделано тихо и незаметно. Спрячем останки до тех пор, пока не скажете, что время тайн…

Страшный грохот разорвал тишину у заброшенного дома, не дав Карлу расслышать последние слова Лютера. Грэнвиллу показалось, что это выхлоп автомобильного карбюратора или удар грома. На какой-то миг никто не понял, что произошло. Потом Карл заметил на рубашке Геллера красное пятно. Не было ни машины, ни грома. Кто-то выстрелил. Пуля попала в спину олдермена и пробила насквозь грудную клетку.

Геллер с недоуменным взглядом рухнул на землю, договорив фразу:

— …прошло.

Прежде чем упасть, он взмахнул руками, швырнув маленький гробик в лес, туда, где начинались первые сосенки.

Карл бросился к Аманде и сбил ее с ног как раз в тот миг, когда раздался еще один выстрел, и пуля просвистела мимо. Она ударилась о ствол стоявшего справа дерева. Дуба, который рос у могилы младенца Гедеона.

Аманда на четвереньках поползла к зарослям. Карл быстро повернулся, схватил Одноглазую Мамочку, толкнул ее за ствол дуба и сам прыгнул туда же. Еще одна пуля выбила фонтанчик пыли в паре десятков сантиметров от него. Карл перекатился на бок, чтобы дотянуться до ящика.

— Бегите быстрей, бегите! — закричал Грэнвилл, и они нырнули в лес, чтобы укрыться за толстыми ветвями и группками деревьев.

Вскоре все трое распластались на земле, выжидая. Не было больше ни выстрелов, ни грохота. Только пугающая тишина.

Лютер Геллер лежал от них метрах в трех. Пыль справа от его тела окрасилась в густой красный цвет. С каждой секундой пятно увеличивалось, расплываясь. Никакого другого движения заметно не было.

— Не надо, — взмолилась Аманда, заметив, что Карл подобрал ноги. Девушка поняла, что он собирается вернуться на открытое пространство, чтобы оттащить Лютера к ним, в более безопасное место.

— Я должен, — ответил Карл.

— Ничего не выйдет.

— Она права, — сказала Одноглазая Мамочка. — Лютер мертв. Будет глупо, если ты последуешь за ним.

Карл посмотрел на лежащего без движения негра. На миг закрыл глаза, отдавая дань памяти погибшему, затем собрался с силами и взглянул на обеих женщин.

— Хорошо, — выдохнул он. — Мамочка, вы сможете бежать?

— Смогу, — ответила старуха, — правда, не далеко.

— А сможете рассказать Аманде, как пробраться через лес к городу?

— Никто не знает эти места лучше Мамочки.

— Карл… — начала Аманда.

— Помолчи. Просто выслушай меня и сделай так, как я тебе скажу. Стреляли вон оттуда. И даю слово, что, кто бы это ни был, он приближается сюда. Поэтому поспеши. Старайся двигаться быстро и все время петляй. Мамочка расскажет тебе, как сделать круг и вернуться, но, прежде чем выйти на открытое пространство, убедись, что отошла достаточно далеко. Затем возвращайся в город, туда, где кто-нибудь сможет помочь.

— Кафе Сьюзи, — вмешалась Одноглазая Мамочка. — Моей племянницы. Она живет наверху, на втором этаже. Просто скажи, что тебя послала я. Она спрячет тебя.

Затем мамочка рассказала Аманде, как пройти через лес и куда идти потом, когда она выберется с другой стороны.

— Хорошо, — сказал Карл. — Иди к закусочной, а мы постараемся тебя там найти. Аманда, сможешь унести ящик? Он не очень тяжелый, всего лишь несколько килограммов.

— Конечно. Но, прошу, — торопливо произнесла девушка, — давай уйдем все вместе. Что ты хочешь сделать?

— Пойми, у нас мало времени. Мамочка не сможет за тобой угнаться. Я хочу, чтобы ты ушла. Прямо сейчас. Затем пойдет она, только в другом направлении. Я останусь здесь, отвлеку их внимание. Им нужен я. У вас будет больше шансов выжить, если мы разделимся.

— Нет, — возразила Аманда убежденно. — Я тебя здесь не оставлю.

— Придется, — сказал Карл и, когда она не сдвинулась с места, продолжил: — Аманда, так нужно. Если кто-нибудь из нас выживет, это должна быть ты. Ты все знаешь, и, может, кто-нибудь тебе поверит. Если выберусь я, это ничего не изменит. Мои слова для них будут не больше чем бредом отчаявшегося преступника. Но если людям расскажешь ты — они тебя поймут. — Аманда ничего не ответила, и он кивнул: — И ты знаешь, что я прав.

Она кивнула в ответ, едва сдерживая слезы, и попыталась что-то произнести. Но Карл оборвал ее на полуслове:

— Иди. Пожалуйста — Он протянул ей ящик с крошечным скелетиком. — Я найду тебя в кафе, как только смогу.

Взгляды молодых людей встретились, словно подтверждая, что ни он, ни она не верят в сказанное. Аманда повернулась, схватила Одноглазую Мамочку за руку, отпустила и бросилась в чащу.

Карл смотрел вслед, пока она не скрылась из виду. Затем обратился к пожилой женщине:

— Теперь ваша очередь, Мамочка. Уходите отсюда поскорее. Если не сможете — тогда спрячьтесь получше.

— Что ты собираешься делать?

— Я смогу о себе позаботиться. Просто я дал слово, что никому не позволю причинить вам вред, и хочу сдержать обещание. Ступайте же, чтобы я не стал лжецом.

Он увидел, как старуха повернулась и торопливо заковыляла прочь. Еще одна пуля выбила фонтанчик пыли слева, Карл немедленно рванул в противоположном направлении и, пока не грянул следующий выстрел, успел пробежать метров десять и укрыться за толстой сосной.

Он огляделся по сторонам в поисках хоть какого-нибудь оружия. Хоть чего-нибудь, чем можно было бы обороняться. Ничего. Опавшие ветви для этой цели не подходят. Даже увесистых булыжников поблизости не было. «А от кучи сосновых шишек, — подумал он, — проку и вовсе никакого». Согнувшись, Карл, просидел за деревом три или четыре минуты. Затем услышал хруст приближающихся шагов. Он вспомнил, как ребенком ему всегда казалось, что если зажмурить глаза, то станешь невидимкой. Никто тебя не увидит. Интересно, стоит ли попробовать это сейчас? А что, терять ему нечего. Но когда в нескольких сантиметрах от него просвистела пуля, он решил, что лучше встретить судьбу с открытыми глазами.

С открытыми глазами он пробежал метров тридцать в глубь леса и нырнул за дерево, лишь чудом не угодив под два выстрела, прогремевших один за другим. Хорошо. Пока ему удается отвлекать внимание преследователя, Аманда сможет дальше уйти.

Шаги приближались. Карл попытался увидеть что-нибудь сквозь густые ветви, заметил расплывчатый силуэт, однако не рискнул двинуться с места, чтобы разглядеть лучше. Шаги остановились. К счастью, Карл больше не слышал, как убегают Аманда и Мамочка. Но, пожалуй, на этом хорошие новости заканчивались. Тот, кто шел за ним, был близко. Очень близко.

— Ну давай, засранец, выходи. Тебе же лучше будет, — услышал Карл.

Он ничего не ответил. Замер, стараясь не шевелиться.

— Ненавижу гребаный лес, — сказал голос. — Если придется долго тебя искать, я рассержусь. А если, твою мать, замечу змею, то рассержусь по-настоящему. Ну а если я рассержусь по-настоящему, то тебе будет очень больно перед тем, как умрешь. Так что лучше выходи, и я прикончу тебя аккуратно и быстро.

Карл бросил взгляд на часы. Аманда получила десять минут форы. Лишь бы этого хватило, потому что вряд ли он сможет добыть для нее больше, подумал он.

Он решил бежать дальше в лес, но его планам помешал корень дерева. Едва Карл сделал два, может, три шага, как споткнулся и упал ничком на землю. Он поднялся на колени и на четвереньках пополз за дерево, чтобы укрыться. Дело плохо, понял он, наверняка растянул лодыжку. Карл попытался перенести на нее тяжесть тела и чуть не закричал от боли.

— А вот теперь, засранец, я тебя точно достану, — сообщил голос. — Хотел с тобой по-хорошему, да ты, ублюдок, все испортил.

Карл услышал шаги справа. Затем тишина. Потом какой-то шум слева — хруст ветки, шорох листьев. И снова тишина.

Карл подумал, что нужно двигаться дальше, и стиснул зубы в ожидании боли, глубоко дыша. Он и раньше получал травмы, на баскетбольной площадке, но продолжал играть, превозмогая боль. И в этот раз он сможет ее превозмочь. Он сможет…

Что-то твердое уткнулось в шею Карла сзади, у самого основания черепа.

— Вот и ладно, придурок, — произнес голос за его спиной. Человек, которому он принадлежал, приставил ружье к голове Карла. — Медленно встань. Не поворачивайся и не дергайся. Лишнее движение — и я вышибу тебе мозги прямо здесь. Просто встань и иди, куда укажу.

Карл попытался встать, но у него подвернулась лодыжка. Он снова рухнул на землю, упав на руки. Задержавшись на миг в таком положении, он медленно, с усилием, поднялся. Приставленное к голове ружье дернулось, и Карл захромал вперед. Через несколько шагов оружие переместилось вправо и снова толкнуло Карла, так что тому пришлось шагнуть влево. Прошло примерно пять минут, когда Карл понял, что они вернулись туда, откуда он начал бежать. К могиле Гедеона. К телу Лютера Геллера.

— Хорошо, теперь обернись.

Карл повернулся на здоровой ноге. И ничуть не удивился увиденному. Он узнал голос. Пэйтон. Коп, который приходил к нему и пытался его убить. Теперь он явно собирается завершить начатое.

Пэйтон направил ружье на распростертое тело Лютера.

— Мне жаль твоего друга, — сказал он. И почти ласково улыбнулся Карлу. Затем неожиданно, без лишних движений, выстрелил еще два раза. Первая пуля разворотила спину Геллера, вторая — разнесла олдермену голову.

— Нет, — заметил Пэйтон, по-прежнему дружелюбно, — наверное, не так уж и жаль. — Он взмахнул дробовиком, показывая влево от Карла. — Ну что ж, приятель. Прыгай туда.

Карл в недоумении взглянул на пятнистое, рябое лицо. Затем понял, что Пэйтон имеет в виду. Понял, зачем он привел его сюда, на это место. Он хочет, чтобы Карл шагнул в вырытую им самим яму. Она-то и станет его последним прибежищем.

— Можно мне хотя бы…

— Нет. Что бы это ни было, нельзя. Просто залезь в яму, чтобы я, к чертовой матери, смог убраться отсюда. Прыгай туда и ложись лицом вниз, так будет лучше для нас обоих.

Карл помедлил, затем шагнул вперед и в сторону. Он чуть пошатнулся на краю ямы. На краю могилы Гедеона. Не думал он, что все так закончится. Здесь, на заросшем поле в дельте Миссисипи. Что он окажется израненным и побежденным. Что кто-то будет диктовать ему свою волю. И что его убьет жирный вонючий ублюдок, который, возможно, даже не понимает, что происходит, или ему до этого нет дела. Карл вдруг понял, что ему никогда не удастся обелить свое имя. Он не напишет великий американский роман, не увидит, как «Метсы» побеждают в очередном чемпионате по бейсболу среди обладателей кубков двух крупнейших лиг, и не посмотрит игру нового Майкла Джордана. Никогда не помирится с отцом и не сможет скорбеть о матери. И не проведет год на юге Франции, потягивая хорошее вино. Печально улыбнувшись, он подумал: «По крайней мере я хоть что-то сделал правильно. Последняя ночь с Амандой. Потрясающая ночь». Он вздохнул при этом воспоминании. Самом последнем в его жизни.

— Можно задать тебе один вопрос?

Он все еще может выиграть немного времени для Аманды. Сейчас только это имеет значение. Он все равно умрет, но если можно спасти ее жизнь, что ж — он умрет почти счастливым.

— Конечно, приятель. Спрашивай, что хочешь. Только поскорее. Потому что твоя подружка — следующая. Ей некуда идти, только до дороги за лесом. Наверное, уже дошла. Видишь вон тот маленький холмик? Знаешь, что там, за этим холмом? — Пэйтон полез в карман, вытащил связку ключей и потряс ее жирной рукой. — Моя быстрая классная тачка. Если только твоя девчонка не бегает быстрее всех в мире, думаю, я сумею ее догнать. Так что, да, один вопрос у тебя есть. Постарайся, чтобы он был хорошим.

Карл решил, что вопрос неплох.

— Как же это ты так разжирел, ублюдок?

От удивления и ярости глаза Пэйтона чуть не вылезли из орбит. Он чуть было не ударил парня, но потом подумал: «Да черт с ним, наплюй». Однако прежде чем Пэйтон успел что-либо сделать, прежде чем успел потянуть за спусковой крючок, чтобы прикончить этого заносчивого молокососа, который доставил столько хлопот, юнец резко вскинул руки, и две горсти земли полетели Пэйтону прямо в лицо.

«Черт, это когда он споткнулся в лесу, когда у него подвернулась нога. Тогда-то он и успел. Черт его подери!» Пэйтон подумал, что парень отталкивается от земли, чтобы встать, а он набрал грязи. «Надо бы… Черт подери!»

На миг Пэйтон ослеп и стал тереть запорошенные пылью глаза, чтобы вернуть зрение. Он заметил, как едва различимая фигура бросилась на него, и спустил курок. Мимо. Парень был силен, сумел опрокинуть Пэйтона, но теперь бывший коп снова мог видеть. И эту борьбу нельзя было назвать честной. Пэйтон весил килограммов на двадцать больше и привык к уличным дракам. Несколько секунд они боролись, юнец пытался дотянуться до ружья, Пэйтон нанес ему сокрушительный удар в голову и почувствовал, как тело парня обмякло. А когда колено Пэйтона с силой врезалось в подбородок противника, все было закончено. На всякий случай Пэйтон поднялся и сильно пнул юнца — тот, скорчившись от боли, покатился по земле. Пэйтон ударил его ногой еще раз, и парень еще ближе подкатился к зияющей могиле. Пэйтон явно забавлялся. Удар ногой, и юнец чуть ближе к яме. Другой удар — еще ближе. Последний пинок, и все, дело сделано. Пинок, выстрел, и можно заняться девчонкой.

И вдруг Пэйтон услышал это. Сначала ему показалось, что он сходит с ума. Но когда он взглянул вниз, на парня, то увидел, что тот, не обращая внимания на боль в избитом теле, поднял голову и прислушивается к…

Пению.

Монотонному, хрипловатому пению.

Боже мой! избавь меня из руки нечестивого,

Из руки беззаконника и притеснителя.[40]

Карл застонал, не веря собственным ушам. «Господи, — подумал он. — Псалмы».

Это Мамочка. Почему она не убежала? Какого черта не унесла отсюда ноги? Что, черт подери, она делает?

— Старуха? — недоуменно спросил Пэйтон. Затем посмотрел вниз, на распростертого в грязи на краю свежевыкопанной могилы Карла, у которого не осталось сил, чтобы ответить ему взглядом. — Повезло тебе сегодня, малец. Проживешь еще чуть-чуть, увидишь, как я грохну еще одну твою черномазую приятельницу.

Он повернулся к лесу.

За любовь мою они враждуют на меня,

А я молюсь;

Воздают мне за добро злом,

За любовь мою — ненавистью.[41]

С этими словами Одноглазая Мамочка вышла из леса на поляну. Руки негритянка держала за спиной и казалась спокойной и умиротворенной. Она сделала два неуверенных шага к Пэйтону.

— Посмотри на нее, — сказал Пэйтон Карлу, скривив губы в презрительной усмешке. — Слишком глупа даже для того, чтобы спрятаться.

— Ты нехороший человек, — обратилась негритянка к Пэйтону.

— Нехороший человек? — фыркнул тот, поворачиваясь к пожилой женщине. — Как ты думаешь, Мамочка, что здесь такое? Может, считаешь, что у нас вечеринка для всех хороших людей в округе? — Он рассмеялся, повернувшись в сторону Карла. — Она думает, мы развлекаемся! Ну, Мамочка, почему ты больше не поешь? Пой на нашей вечеринке!

— Я уже спела, — произнесла Одноглазая Мамочка.

— Ага, значит, время пения прошло?

— Да, — ответила она, — время пения прошло.

— Хорошо, а какое время настало? Может, настало время смерти?

— Да, — сказала Мамочка, — настало время смерти.

Карл услышал выстрел. Он не хотел смотреть. Не хотел увидеть странную пожилую женщину распростертой на земле, не хотел видеть ее кровь. Он ждал слов Пэйтона. Хохота. Ждал, что раздастся второй выстрел, который оборвет его жизнь. Он не повернет голову. Не доставит радости этому ублюдку. Просто подождет, а потом все закончится.

Ничего.

Ни слов, ни смеха, ни выстрела.

Карл с трудом поднялся на колени, ожидая, что Пэйтон вновь собьет его. Однако удара не последовало. Ребра, по-видимому, были сломаны, но Карл все-таки попытался выпрямиться. Когда же он встал на ноги, то повернулся, заставив себя посмотреть на своего мучителя.

Пэйтон лежал, уткнувшись лицом в землю, мертвый, из раны на голове струилась кровь.

В нескольких метрах от него стояла Одноглазая Мамочка. Она вытянула вперед обе руки, все еще целясь туда, где несколько секунд назад находился Пэйтон. В руках женщина держала пистолет.

Карл, спотыкаясь, побрел к ней. Положил ладони на ее руки, заставив их опуститься. Он ничего не говорил, просто ошеломленно смотрел на нее.

— Он был плохим человеком, — произнесла Одноглазая Мамочка.

— Да, очень плохим, — согласился Карл, а затем спросил: — Но… как? Как вы?..

— Лютер носил с собой оружие. С тех пор, как его дочь убили. Никогда с ним не расставался, мечтал посчитаться с тем, кто это сделал.

— Знаю, я видел пистолет у него в кабинете, — сказал Карл. — Вы взяли пистолет с его тела?

— Когда ты был в лесу. А плохой человек гнался за тобой.

Карл упал на колени. На миг ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Но после нескольких глубоких вдохов-выдохов он сумел подняться на ноги. Притянул к себе Мамочку, крепко обнял и ласково поцеловал в лоб.

— Нельзя, чтобы Лютер остался лежать рядом с таким человеком. Слишком унизительно.

Карл кивнул. Он встал рядом с Пэйтоном и ногой покатил тело к могиле. Почти у самого края остановился. Превозмогая рвотные позывы, заставил себя сунуть руку в передний карман брюк Пэйтона и вытащил ключи от машины. Затем, передернувшись, толкнул тело толстяка в последний раз и посмотрел, как оно исчезло из вида.

— Теперь можно идти, — сказала негритянка, затем подняла пистолет и протянула Карлу.

— Оставьте его себе.

— Он мне больше не нужен, — объяснила женщина. — Надеюсь и молюсь, чтобы Лютеру там, куда он отправился, он тоже не понадобился. — Мамочка иссохшей рукой прикоснулась к щеке Карла, ласково ее погладив. — Но я уверена, что тебе он пригодится.

Карл взял пистолет, заткнул его за пояс. Затем крепко сжал ладонь Мамочки, и они пошли назад в город.

Впервые в жизни Аманда Мейз чувствовала, что ее словно парализовало.

Она находилась в квартире Сьюзи над кафе в городке Уоррен. Сьюзи, ее муж и их трое детей сидели у телевизора и молча смотрели, потрясенные до глубины души. Кафе закрыли, как только услышали новости. Аманда уже была наверху; Сьюзи отвела девушку туда, едва услышав, что ее прислала Одноглазая Мамочка. Ни телевизор, ни радио не включили, и потому Аманда не знала, что произошло. Но кто-то забежал в кафе сообщить печальную весть, и вся семья поспешила к телевизору, ахая и переговариваясь. Несколько секунд Аманда не могла понять, в чем дело. Они включили новостной канал Эй-эн-эн, который передавал репортажи о разворачивающейся трагедии. Аманда, съежившись, сидела в кресле в углу комнаты, тогда как другие сгрудились перед экраном. Все замолчали. Даже диктор говорил отрывисто и скупо, оставив сменяющиеся одно за другим изображения без комментариев.

Аманда думала: «Как такое могло случиться? Что происходит? Я схожу с ума».

Из телевизора теперь доносился монотонный голос, рассказывающий о трагедии, о всемирной скорби, о словах соболезнований, которые поступают со всех концов света.

В дверь постучали. Одна из маленьких дочерей Сьюзи пошла открывать. В затуманенном мозгу Аманды мелькнула мысль, что этого делать нельзя.

— Нет! — воскликнула она, вскакивая на ноги. — Не открывай!

Но было уже поздно. Девочка распахнула дверь настежь. Аманда в ужасе отшатнулась в полной уверенности, что они впустили собственную смерть.

Никогда еще она так не ошибалась.

За дверью стоял Карл, весь в грязи, с кровоточащими ранами, прижимая руки к груди и прислонившись к косяку, чтобы не упасть. Рядом с ним была Одноглазая Мамочка.

«Это чудо! Карл! И Мамочка! Но как? Как?»

Аманда бросилась к Карлу, обняла, но тот отпрянул от боли.

— Что случилось? — спросила она. — Скажи, что случилось?

— Тише! — прогремел голос мужа Сьюзи. — Заходите, чувствуйте себя как дома. Но ведите себя тихо и с уважением.

Карл посмотрел на экран. По застывшему взгляду Аманда поняла, что он пытается осознать смысл происходящего. Наконец ему это удалось, и он повернулся к Аманде. Та утвердительно кивнула.

— Президент Адамсон мертв, — сказала она.

— Покушение?

— Он сам себя убил, — сообщила младшая дочка Сьюзи. — Президент выстрелил себе в голову.

— Тише! — шикнула мать девочки. — Смотри!

Одноглазая Мамочка как завороженная глядела на экран. Карл попытался представить, что она сейчас думает. Она знала президента Адамсона еще ребенком. Была свидетелем его страшного преступления. Смотрела, как он, оставаясь безнаказанным, достиг вершины мира. А теперь она видит финал. Видит, что возмездие наконец свершилось.

— Это Элизабет. Она будет говорить.

Все головы повернулись к телевизору. Да, это была она, Элизабет Адамсон. Первая леди Соединенных Штатов Америки, одетая в черное. Она появилась, ступая медленно, но твердо.

Камера не отрываясь следила за ней, пока она шла по студии, а диктор Эй-эн-эн говорил приглушенным, полным уважения голосом:

— Мне только что сообщили, что несколько минут назад президент Бикфорд принял присягу на спешно организованной церемонии в Белом доме. Сейчас трудно рассматривать происходящее в перспективе. К тому же нам, представителям средств массовой информации, следует избегать скоропалительных заключений. Все-таки один вывод напрашивается сам собой: будущее президентства совершенно неясно. Рядом со мной сейчас находится Мередит Брок Мосс, президентский историк. Мередит, что, по вашему мнению, произойдет? Выдвинет ли Джерри Бикфорд свою кандидатуру в ноябре?

— Никто этого не знает, Гарри. Вице-президент… о, простите, президент Бикфорд в последнее время держался в тени. Общественность узнала о его проблемах со здоровьем совсем недавно, когда он заявил, что собирается снять с себя вице-президентские полномочия во время второго срока Адамсона.

— Повлияют ли сегодняшние события на его решение уйти в отставку?

— Возможно. Но это не единственное, что нужно принимать во внимание. Дело не только в том, захочет ли Джерри Бикфорд стать президентом. Захочет ли партия, чтобы он им стал? Вот основной вопрос. Сложившиеся обстоятельства так необычны и сложны еще и потому, что Том Адамсон победил на внутрипартийных выборах. Стал кандидатом на президентский пост от своей партии. Сейчас, когда уже нет возможности провести еще одни внутрипартийные выборы, делегатам придется выбрать нового кандидата. Будет ли им человек, которому семьдесят один год и который страдает парезом лицевого нерва, или они сочтут его непригодным на пост президента?

— Извините, Мередит, — прервал историка комментатор. — Думаю, миссис Адамсон уже готова выступить. Подождите, там, кажется… никак не могу понять… похоже, что… да, президент Бикфорд вышел и встал рядом с миссис Адамсон. Он проводил ее в студию и сейчас находится рядом с ней. Неразбериха, похоже, немного улеглась, и Элизабет Адамсон готова выступить.

— Не могу поверить, что она сделает это, — прошептала Аманда, застыв и не отводя взгляда от экрана.

— Смелая женщина, — с благоговением произнес муж Сьюзи.

Ни в гостиной Сьюзи, ни в зале Белого дома никто не проронил ни слова, когда Элизабет Адамсон приблизилась к микрофону.

— Для меня это очень тяжелая минута, — призналась стране супруга покойного президента. Ее голос дрогнул, и на миг Элизабет замолчала, продолжив только тогда, когда вновь смогла говорить без дрожи. — Но она тяжела и для жителей Америки и всего мира.

Она подняла взгляд, и весь мир увидел ее слезы. Элизабет Адамсон сдержалась, не позволив им заструиться по щекам, но они, невыплаканные, стояли в ее глазах.

— Сегодня, в двадцать минут шестого, Томас Адамсон, президент Соединенных Штатов и мой муж, застрелился. Он умер сразу.

Сьюзи, которая смотрела телевизор, сидя на кушетке, разрыдалась.

— Мой муж был хорошим человеком. Я верю, что он был великим, но только история может подтвердить истинное величие, поэтому с этой оценкой придется подождать. Абсолютно неопровержимо то, что он совершил много великих дел. Он обладал твердыми убеждениями и был готов сражаться за них. Президент Адамсон неустанно вел эти битвы и побеждал, порой ценой невыносимых усилий. Мы никогда не узнаем, какой отпечаток налагает подобная борьба на человека и его душу, так же как никогда не узнаем, почему тот, чья жизнь была наполнена смыслом, решил оборвать ее по собственной воле. Но мы знаем, я точно знаю, что президент Адамсон находился на грани полного изнеможения. Он устал от битв. Тома не только огорчала несправедливость, которую он видел повсюду, его сердили и расстраивали преграды, мешающие исправить ее. Сейчас смутное время. В мире много голодных и бездомных. Войн и беззакония. Еще предстоит немало битв, в которых надо победить. Видит Бог, сейчас неподходящий момент для политики. Трагедии, подобные этой, дают нам возможность увидеть политику такой, какова она на самом деле, — игра, в которую играют сильные мира сего, часто с единственной целью: обрести власть. Слишком часто эта игра ведется за счет голодных, бездомных и обездоленных. К сожалению, политические последствия слишком важны, чтобы не обращать на них внимания. Существует еще много ждущих ответа вопросов, и мы должны ответить на них в ближайшие часы, дни, недели. Я прошу всех: республиканцев и демократов, друзей и врагов, сильных и слабых помочь найти ответы на эти вопросы. Всем вместе. По-человечески. Настала пора забыть о различиях, отложить мечи. Пора делать что-то только потому, что так правильно. Я прошу вас сохранять спокойствие и, да, скорбеть, но в то же время радоваться тому, что мой муж успел совершить, и тому, что мы с вами еще совершим вместе. Скоро вам предстоит выбрать его преемника. Вам придется решить свое будущее. Именно поэтому я решила сегодня выступить. Напомнить всем, что будущее есть. И оно должно быть наполнено надеждой, радостью и обещанием добра. Я прошу всех молиться. Молиться за президента Бикфорда, который сейчас рядом, поддерживает меня и не дает упасть, точно так же как он много лет поддерживал моего мужа. Президенту нужны наши молитвы, чтобы сохранить силу для всех сражений, в которые ему придется вступить. Еще я прошу вас молиться за моего мужа. Молиться, чтобы он обрел покой, которого так заслуживает. И наконец, мы должны молиться за самих себя. Молиться, чтобы Бог послал нам силы и мужество поступать правильно и лучшим образом. Молиться об исцелении. И о том, чтобы больше никогда не случалось подобных трагедий.

Когда Элизабет Адамсон вывели из зала, люди, которые собрались у телевизора в маленькой гостиной в Уоррене, держались за руки, обнимались и всхлипывали. Речь ошеломила их. По признанию телеведущих, она ошеломила всех. Вдова президента сумела утешить, вдохновить, успокоить людей во всем мире и помогла им обрести веру.

Но не Карлу Грэнвиллу.

— Потрясающая женщина, — сказала Аманда. — Как она смогла?

Аманда шмыгала носом, вытирая слезы, которые ручьем лились из ее глаз во время выступления Элизабет Адамсон.

Глаза Карла, однако, были сухи и холодны. Он не стал отвечать на вопрос Аманды. Только произнес:

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем он это сделал? Адамсон победил нас. Выиграл. Он уничтожил жесткие диски моего компьютера. Убрал всех, кто стал на его пути. Был уверен, что мы в его руках. Зачем ему убивать себя?

— Меня это не волнует, — сказала Аманда. — Главное, что все закончилось.

Когда Карл ничего не ответил, она смахнула рукавом последнюю слезинку и обратилась к нему:

— Ведь все уже закончилось, правда, Карл?

Они услышали, как с экрана диктор объявляет, что они хотят почтить память Тома Адамсона, рассказав о его живом наследии — Элизабет Адамсон. Передачу подготовили за несколько часов — ее речи, достижения, жизнь с президентом. Карл и Аманда повернулись к телевизору, чтобы посмотреть. Показывали, как бывшая первая леди выходит из Белого дома. Запись явно была старая, потому что она шла под руку со своим супругом. Удивительно, подумал Карл. Муж Элизабет скончался всего несколько часов назад, а благодаря современным технологиям уже готов документальный фильм о ее жизни. «Ничего не остается на месте. Нет времени скорбеть и горевать. Нет времени думать. Есть время только на то, чтобы двигаться вперед».

— Вы видите последнее появление Элизабет Адамсон с президентом на публике, — сообщил комментатор. — Эта необыкновенная женщина несколько недель назад сопровождала мужа в город Оуэн, штат Миссисипи, где мать президента, Вильгельмина Адамсон, отмечала свой семьдесят восьмой день рождения. После неофициального обеда все три члена семьи, вместе с вице-президентом Бикфордом и его женой, отправились на торжественное собрание в городскую ратушу. На собрании выступали и президент, и миссис Адамсон. Президент говорил о необходимости юридически узаконить права человека. Миссис Адамсон рассказала о необходимости изменить отношение людей к правам человека. Выступления супругов еще раз доказали, что президент и его жена — образцовая команда. Он подробно объяснил самую суть политической проблемы, тогда как она…

Карл подался вперед, не отводя глаз от маленького экрана. От кадров, запечатлевших, как Бикфорд с женой заходят в городскую ратушу, а за ними следуют президент и Элизабет Адамсон.

— Аманда! — позвал он.

— Пожалуйста, Карл, — взмолилась та. — Сейчас я все равно ничего не пойму.

— Аманда! Посмотри на экран!

Она вгляделась в изображение.

— Что там?

Первая леди и президент остановились, чтобы ответить на вопросы, которые выкрикивали журналисты.

— И что я должна увидеть? Это Элизабет Адамсон…

— Справа. Посмотри справа от нее.

— Кто-то из секретной службы.

— Да смотри же внимательнее, черт подери!

Вся семья Сьюзи обернулась на громкий голос Карла. Но он ни на кого не обращал внимания, и Аманда тоже. Она, прищурившись, разглядывала экран. Затем села прямо, повернулась к Карлу и моргнула, словно не веря собственным глазам.

— Не может быть! — произнесла она.

— Может, — сказал Карл. — Все может быть. Отвечаю на твой вопрос: я думаю, что ничего еще не закончилось.

На экране чета Бикфордов и их два телохранителя исчезли за дверью. Президент и миссис Адамсон входили в ту же дверь, сопровождаемые людьми из секретной службы. Оба охранника были одеты в темно-серые костюмы, белые рубашки и солнцезащитные очки. Одного из них, идущего рядом с президентом, Карл с Амандой никогда раньше не видели.

Другого же, телохранителя первой леди, который тенью маячил у локтя Элизабет Адамсон, Карл знал очень хорошо.

Это был Гарри Вагнер.

Книга III. 13 июля — 16 июля

Глава 30

Из материала, который «Служба новостей Апекс» опубликовала на первых полосах сразу нескольких изданий: «Нью-Йорк джорнэл», «Вашингтон джорнэл», «Чикаго пресс», «Лос-Анджелес пост», «Денвер трибьюн» и «Майами дейли бриз»:

БИКФОРД ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ПРЕЗИДЕНТСТВА, ССЫЛАЯСЬ НА ВОЗРАСТ И ПЛОХОЕ ЗДОРОВЬЕ

Вашингтон, 14 июля («Служба новостей Апекс»). На прошедшей этим утром в Белом доме драматичной пресс-конференции бледный и взволнованный президент Бикфорд заявил, что не будет выдвигать свою кандидатуру на пост президента от Демократической партии.

«Мне уже семьдесят один год, и по состоянию здоровья я просто не могу это сделать», — сказал президент, к которому до сих пор не вернулась четкость речи, утраченная из-за паралича Белла несколько недель назад. «Нашему народу нужен молодой и энергичный лидер, способный повести нацию в новый век, — заявил он, продолжив затем сдавленным голосом: — Я потерял дорогого друга. Мы все потеряли близкого человека. Я был бы очень рад продолжить его политический курс, такой важный и человечный, но, к сожалению, реальность диктует обратное».

Это ошеломляющее заявление было сделано всего лишь через день после ужасного самоубийства президента Адамсона и принесения присяги новым президентом — и за одну неделю до съезда партии в Новом Орлеане. Оно оставило демократов фактически без проверенного, признанного нацией кандидата, способного соперничать с сенатором Уолтером Чалмерсом, предположительным кандидатом от республиканцев. Лидеры Демократической партии оказались захваченными врасплох. Едва новость стала распространяться в правительственных кругах, вся работа в обеих палатах конгресса прекратилась.

Главные законодатели страны высказались по поводу сложившейся ситуации быстро и откровенно. «Правительство этой страны в полном смятении, — признал известный своими либеральными взглядами сенатор из Флориды Уоллес Мун, давний недруг Чалмерса. — Предлагаю встать на колени и молиться».

Отголоски заявления президента Бикфорда незамедлительно отразились на Уолл-стрит, где индекс Доу-Джонса опустился после конференции сразу на пятьсот сорок один пункт. Более резкое падение за один день наблюдалось всего лишь раз за всю историю существования этого индекса. Вне сомнения, он упал бы еще ниже, если бы вчера Нью-Йоркская фондовая биржа не закрылась на два часа раньше обычного, чтобы прекратить поспешную распродажу акций в связи с угрозой снижения курса.

Аналитики с Уолл-стрит абсолютно уверены, что знают причину подобной реакции финансовых рынков. «Сейчас мы оказались в непредсказуемой политической ситуации, — заявил Зиг Халперн, старший вице-президент крупнейшей брокерской компании «Меррилл Линч», — и это, несомненно, отпугивает инвесторов, как мелких, так и крупных».

Финансовые рынки за рубежом также пошатнулись. Индекс Никкей на Токийской фондовой бирже упал на двенадцать процентов после выступления президента, а индекс курсов ценных бумаг на Лондонской опустился на восемь.

Сенатор Чалмерс отреагировал на сложившуюся ситуацию крайне сдержанно. «Друзья, именно поэтому у нас в Америке и существует двухпартийная система, — сказал он, пытаясь успокоить одновременно и избирателей, и мировые фондовые рынки. — Не только для свободного и стимулирующего обмена мнениями, но и для упорядоченной передачи власти. Сейчас тяжелое время. Время печали. Но мы восторжествуем».

Президент Бикфорд, который отказывается отвечать на вопросы журналистов, не назвал никого, кто мог бы стать кандидатом от партии. Однако, по мнению одного из чиновников высшего эшелона власти, сомнительно, что за такой короткий срок вдруг появится кто-нибудь, кто сумеет сравниться с президентом Бикфордом в популярности у рядовых избирателей. Они считают его опытным и надежным руководителем, с устоявшейся позицией по поводу таких социальных проблем, как легализация абортов, здравоохранение, образование и социальное страхование. Для этих самых избирателей он представляет собой достойную альтернативу сенатору Чалмерсу, ярому противнику абортов, а также контроля над продажей и применением оружия, ратующему за то, чтобы социальное страхование перешло в частные руки к 2010 году.

Недавний опрос общественного мнения, проведенный совместно «Службой новостей Апекс» и «Вашингтон джорнэл», показал, что президент Бикфорд обходит сенатора Чалмерса с небольшим преимуществом: сорок шесть процентов против сорока двух. Разница оказалась меньше, чем предрекали ученые мужи сразу же после самоубийства Томаса Адамсона. И причиной этого, по-видимому, служит страх, который испытывает нация, и отсутствие информации о болезни президента Бикфорда. Решающие двенадцать процентов не определились с выбором.

По сообщению официального представителя Белого дома Александра Уитфилда, президент Бикфорд провел утро с вдовой покойного президента Адамсона, обсуждая церемонию похорон. Пока не известно, будет ли она проведена в соответствии с существующим официальным протоколом. Так как ни один из президентов Соединенных Штатов не совершал самоубийство, находясь у власти, соответствующего протокола просто нет. В связи с характером смерти президента возник также вопрос о возможности запрета на церковные похороны. Белый дом отказался от комментариев по поводу того, обращались ли в Ватикан за консультацией, но, как заявили в Вашингтонском соборе Святого Стефана, учение церкви не препятствует проведению панихиды в храме. «За последние десять лет учение претерпело значительные изменения, — признала сестра Люсиль Фариа. — Сейчас верят в то, что только Бог судья тому, кто решил лишить себя жизни. А дело церкви — не осуждать, а служить».

«С этой минуты мы сами создаем правила церемонии, — признал руководитель аппарата Белого дома. — Миссис Адамсон, проконсультировавшись с президентом и представителями духовенства, продумывает достойный, подобающий случаю ритуал. Она очень хочет исполнить волю избирателей. Лично я считаю, что бы она ни предприняла, это будет правильным».

Телефонные звонки и телеграммы с выражением соболезнований со всех концов света продолжают поступать в Белый дом, в котором миссис Адамсон останется, по словам президента Бикфорда, «до тех пор, пока сочтет нужным». Сам он в ближайшем будущем не собирается переезжать из официальной резиденции вице-президента, Блэр-хаус.

На утренней пресс-конференции президент Бикфорд не сообщил ничего нового о самоубийстве президента Адамсона. Доверенные лица покойного президента настаивают, что не замечали никаких признаков того, что он чрезмерно встревожен или подавлен. Глава аппарата Белого дома Тэйлор Чэпин признал, что за пару минут до того, как застрелиться в Овальном кабинете, президент Адамсон присутствовал на заседании кабинета и выглядел «озабоченным». В то же время Чэпин настаивает, что в этом не было ничего необычного. «Господи, мы ведь говорим о президенте Соединенных Штатов! — сказал Чэпин. — У такого человека и забот немало!»

Президент Бикфорд, которого четырежды избирали сенатором от Огайо, всегда считался политическим наставником президента Адамсона. Он впервые встретился с подающим надежды молодым человеком в своем офисе, где тот, будучи студентом юридического факультета Гарвардского университета, проходил летнюю стажировку. Именно сенатор Бикфорд посоветовал юному Тому Адамсону вернуться в родной штат Миссисипи и поступить на службу, помог пройти долгий путь от законодательного собрания штата до губернаторского кресла и в конечном счете снискать поддержку партии в президентской гонке.

Известно, что президент Бикфорд испытывал отеческие чувства к покойному президенту Адамсону, выросшему без отца. Доверенные лица сообщают, что он «безутешен» и «весьма обеспокоен» состоянием собственного здоровья.

Помимо прочих симптомов паралич Белла проявляется в повышенном слюноотделении, из-за чего президент был вынужден постоянно промакивать уголок рта сложенным белым платком во время пресс-конференции.

Как сообщил невропатолог военно-морского госпиталя Бетесды, доктор Давид Камински, который занимается лечением президента, паралич Белла, называемый также невритом лицевого нерва, представляет собой паралич мышц с одной стороны лица, вызванный воспалением лицевого нерва. Точные причины его возникновения неизвестны, хотя считается, что стресс входит в их число. Обычно подобное состояние является временным. Среди симптомов наблюдается характерное искривление одной стороны лица, сопровождаемое опущением уголка рта и невозможностью закрыть глаз. Боль в ухе, невнятная речь, нарушение слюноотделения — обычные проявления. В настоящее время президент принимает оральные кортикостероидные препараты для снятия воспаления, а также анальгетики.

Доктор Камински категорически отвергает предположение о микроинсульте, высказанное вначале, когда симптомы болезни президента проявились впервые.

По утверждению доктора Камински, паралич Белла — чрезвычайно неприятное заболевание, особенно для тех, кто находится на виду у общественности. Но оно не угрожает жизни и обычно полностью излечивается за два-четыре месяца. Если не считать этого, президент Бикфорд находится в прекрасной физической форме для своего возраста. До недавних пор он каждый день плавал по часу.

Однако некоторое время назад, из-за болезни, Бикфорд объявил, что собирается оставить пост вице-президента, чтобы освободить дорогу для более молодого кандидата, который сможет лучше противостоять трудностям предстоящих президентских выборов, а также перекинуть мост в будущее партии.

Из статьи, которую «Служба новостей Апекс» опубликовала на первых полосах сразу нескольких изданий: «Нью-Йорк геральд», «Вашингтон джорнэл», «Чикаго пресс», «Лос-Анджелес пост», «Денвер трибьюн» и «Майами дейли бриз»:

ПРОВЕДЕННЫЙ ОПРОС ПОКАЗАЛ, ЧТО НАРОД ПОДДЕРЖИВАЕТ ПЕРВУЮ ЛЕДИ

Вашингтон, 14 июля («Служба новостей Апекс»): Новый опрос общественного мнения, проведенный совместно «Службой новостей Апекс» и «Вашингтон джорнэл» среди пяти тысяч зарегистрированных избирателей по всей стране, показал, что большинство представителей обеих партий хотят, чтобы в следующем году она продолжила работу мужа в Белом доме, выдвинув свою кандидатуру на пост президента.

Согласно данным опроса в целом, восемьдесят два процента избирателей одобряют бывшую первую леди. Как предполагаемый соперник республиканца Уолтера Чалмерса от Демократической партии на декабрьских президентских выборах, миссис Адамсон также получила убедительное преимущество — пятьдесят два процента против тридцати семи, набранных сенатором.

Это преимущество оказалось даже выше десяти процентов голосов, набранных ее покойным мужем в результате опроса, проведенного за некоторое время до его смерти, и намного превосходит результат президента Бикфорда. Вероятность погрешности при подсчете результатов опроса составляет плюс-минус три процента.

«Перед вами не что иное, как проявление сочувствия, — заявил координатор избирательной кампании Чалмерса Ф. Прайс Стингли, комментируя ошеломляющие результаты. — Свойственная американским людям доброта и порядочность во всем размахе. Поверьте, когда придет время действовать, избиратели проголосуют не промокшими от слез платками, а бумажниками. Кроме того, сколько бы ни лицемерили насчет равноправия полов, руль должна держать сильная рука, а не бархатная перчатка».

Однако данные опроса противоречат его заявлению. На вопрос, будут ли они возражать против избрания женщины президентом, только восемнадцать процентов избирателей ответили утвердительно. Пятьдесят два процента сказали, что нет. Тридцать процентов не имеют определенного мнения.

«То, что она женщина, не имеет никакого значения, — парировала Элоиза Мэрион, исследователь общественного мнения от Демократической партии. — Маргарет Тэтчер успешно правила Британией на протяжении нескольких лет, и нашу страну может и будет возглавлять женщина. Полученные результаты яснее ясного говорят о том, что Уолтер Чалмерс отпугивает людей. Избирателям больше нравится программа президента Адамсона. И они чувствуют себя гораздо лучше с Лиззи».

Наибольшей популярностью миссис Адамсон пользуется среди избирателей-женщин, набрав шестьдесят восемь процентов голосов против двадцати двух. Десять процентов не определились в своих предпочтениях. Ошеломляющую поддержку вдове покойного президента оказали также афроамериканские избиратели — семьдесят четыре процента против двадцати, при шести процентах колеблющихся. Количество молодых и пожилых избирателей, отдавших голоса за миссис Адамсон, примерно одинаково.

Даже среди белых республиканцев мужского пола, составляющих основной костяк сторонников Чалмерса, миссис Адамсон больше популярна, чем ее покойный муж, уступая сенатору из Вайоминга с соотношением пятьдесят восемь процентов голосов против тридцати четырех. Согласно проведенному ранее опросу, президент Адамсон набрал тридцать два процента голосов так называемых средних американцев, а сенатор Чалмерс — пятьдесят девять.

Участники опроса упоминали проникновенную речь миссис Адамсон после смерти супруга и ее неустанное внимание к социальным проблемам и путям их решения. Они также отмечали ее «человечность» и «личностную целостность».

Удивительно, но всего лишь одиннадцать процентов избирателей-демократов признали, что хотели бы видеть во главе партии другого человека.

Миссис Адамсон, которая в настоящее время остается в Белом доме, ведя уединенный образ жизни, пока не изъявляет желания участвовать в президентской гонке, даже если Демократическая партия выдвинет ее кандидатуру. Как сказал один из сотрудников Белого дома: «Она овдовела. А люди, по-видимому, забывают, что сейчас она хочет скорбеть по покойному мужу, а не рваться к власти».

Если бы Элизабет Адамсон решила принять участие в выборах, то стала бы первой женщиной в истории Соединенных Штатов, ставшей кандидатом от крупнейшей политической партии в борьбе за президентское кресло.

В ответ на все вопросы председатель Национального комитета Демократической партии Мигель Родригес продолжает утверждать, что демократы выдвинут сильного кандидата, способного противостоять консерватору Чалмерсу. Однако налицо все признаки того, что, если миссис Адамсон не возьмет бразды правления в свои руки, перспективы партии весьма туманны и предстоящие на следующей неделе внутрипартийные выборы станут, по словам одного из сотрудников Белого дома, «просто мышиной возней».

Элизабет Адамсон никогда не была обычной первой леди, которую интересует только светская жизнь. Выпускница юридического факультета университета Дьюка, одного из самых уважаемых учебных заведений в Америке, она не раз откровенно выражала свое мнение по поводу таких неоднозначных политических проблем, как государственное медицинское обслуживание для бедных или использование противопехотных мин армией США. Элизабет Адамсон председательствовала на международных саммитах по вопросам глобального потепления и планирования семьи, написала три книги-бестселлера. Сотрудники Белого дома утверждают, что она была самым доверенным советником президента Адамсона и выразителем его идей.

Если миссис Адамсон все же решится принять участие в президентской гонке, ее выдвижение оживит пылкую и порой довольно враждебную полемику между ней и сенатором Чалмерсом. Однажды он охарактеризовал Элизабет как «воинствующую феминистку, которая сжигает бюстгальтеры и братается с деревьями». В ответ она назвала его «ставленником крайне правых» и «динозавром, который стремится увести Америку назад, в девятнадцатый век, а не вперед, в двадцать первый».

Глава 31

Тринадцатый кардинал испытывал страшные мучения.

О господи, какая боль, какая ужасная пульсирующая боль! Не говоря уже об унизительной невозможности совершить простой физиологический акт мочеиспускания! Кардинал О'Брайен хорошо знал эти симптомы. И в том, что он так себя чувствует, не приходится винить никого, кроме себя. Ему давно уже нельзя столько пить. Из-за аденомы простаты.

И уж конечно, ему не следовало пить наравне с отцом Патриком, который словно пытался залить бушующий внутри огонь.

Но кардинал О'Брайен поступил именно так. Почти неделю назад он всю ночь напролет глушил виски «Бушмиллз», полируя пивом, на пару с молодым клириком, пытаясь успокоить его измученную душу. И вот уже несколько дней кардинал мучается сам, испытывая ужас при одной мысли о том, что завтра утром уролог засунет ему в прямую кишку огромную руку, а потом вставит в уретру катетер, чтобы опорожнить мочевой пузырь.

«О унижение преклонного возраста! — думал кардинал, которому через две недели должно было исполниться семьдесят три. — О потеря достоинства!»

И все-таки он поступил так, как считал правильным. Отец Патрик позвонил ему из припаркованной у реки Потомак машины, истерически всхлипывая и несвязно бормоча в трубку мобильного телефона. Отец О'Брайен почувствовал, что не исключена возможность самоубийства. Отец Патрик учился у кардинала О'Брайена несколько лет назад. Яркий, необыкновенно способный человек, которого постигло величайшее несчастье. Его любимая сестра погибла по вине пьяного водителя. Тогда отец Патрик усомнился в существовании самого Господа Бога, напомнив кардиналу строку из Послания апостола Иакова: «Сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой». Кардинал наставлял молодого священника, молился вместе с ним. А еще сказал отцу Патрику, что тот может звонить ему, если понадобится.

Вот отец Патрик и позвонил. Ему было необходимо встретиться с кардиналом О'Брайеном.

Не медля ни минуты, кардинал проехал сорок миль от Балтимора до Вашингтона, забрал молодого священника и привез его в свою личную резиденцию «Дом архиепископа» — пятиэтажное здание в неоклассическом стиле, которое соединялось с базиликой крытым переходом, выходящим на Норт-Чарльз-стрит.

Двое священнослужителей просидели в кабинете кардинала большую часть ночи, выпивая и разговаривая. Отец Патрик испытывал сильнейшие душевные страдания. Его руки тряслись, а зубы клацали. Время от времени он судорожно всхлипывал, рыдания сотрясали все его тело. Бедняга, он не мог даже сказать кардиналу, что его так мучило. Они говорили о политике церкви. О любимой бейсбольной команде кардинала, о том, хватит ли им подающих. Но не о том, что терзало отца Патрика. Он так и не смог признаться.

Отец Патрик сказал только, что не смеет обременять подобным знанием кардинала.

Утром кардинал позвонил отцу Тадеушу из приюта Святой Катерины в Дымных горах и сообщил, что туда собирается отец Патрик. Затем вручил молодому священнику ключи от своей машины и отправил его в приют.

Отец Патрик умолял О'Брайена никому не говорить, что он был здесь. Кто бы ни приехал и ни стал задавать вопросы. Он сказал: «Пожалуйста, поверьте мне». Кардинал успокоил молодого священника, сказав, что верит ему и сохранит тайну. И сдержал слово, хотя в тот же день ему позвонили из полиции Вашингтона, чтобы узнать, известно ли ему о местонахождении отца Патрика.

Вечером, за крабовыми котлетами и отварным молодым картофелем, кардинал счел необходимым посмотреть новости по телевизору. Новости были плохими. И становились только хуже. На прошлой неделе средства массовой информации сообщали о серийном убийце, честолюбивом несостоявшемся писателе, который все еще находился на свободе. Ужасно, подумал кардинал, что только делает разочарование со способными, творческими молодыми людьми! Об исчезновении отца Патрика тоже упомянули. Власти считали его пропавшим без вести и подозревали, что имело место преступление. Теперь, конечно, основной новостью стало самоубийство президента Адамсона и последовавшая за ним политическая неразбериха. Трагедия, подумал кардинал. Какая ужасная трагедия! Он знал покойного. Не слишком хорошо, но достаточно: провел две-три службы для президента, бывал на приемах. Адамсон был умным человеком. И его явно что-то беспокоило. Впрочем, очень часто одно сопутствует другому. Кардинал сам порой мечтал быть не учителем, а учеником, не ведущим, а ведомым. О'Брайен вдруг вспомнил, как они с отцом Патриком живо обсуждали эту тему примерно год назад. Говорили о президенте, о нагрузках, которые он испытывает каждый день. Отец Патрик тоже был с ним знаком. Несколько раз исповедовал, однажды выступил в роли духовного советника.

«Великая скорбь, — тихо пробормотал кардинал, — и для умерших, и для живущих».

Было около полуночи. Шелестел теплый летний дождь. Где-то вдалеке грохотал гром и сверкала молния, становясь все ближе и ближе. Как обычно, прежде чем отойти ко сну, кардинал прошел в базилику, слегка сгорбившись от боли в паху. Отцу О'Брайену нравилось бывать в храме перед тем, как лечь спать. Там, между простых, облицованных гранитом стен, под огромным куполом, возвышающимся над головой, он испытывал непередаваемое чувство благодушия и умиротворения. Тишина церкви успокаивала кардинала.

Базилика Успения Пресвятой Девы Марии, расположившаяся напротив библиотеки Пратта, на другой стороне Кафедральной улицы, стала самым первым католическим собором, когда-либо построенным в Соединенных Штатах. Ее строительство началось в 1806 году. Архитектор собора, Бенджамен Латроб, был автором Капитолия США. Кардинал О'Брайен, уроженец Филадельфии, служил здесь с 1987 года и за долгие годы успел привязаться к Балтимору. Этот город обладал неистребимой жаждой жизни и чувством юмора. Любил свое прошлое и с надеждой смотрел в будущее. И конечно, ни один другой город не мог похвастаться рестораном «Старая устричная Обрики», из которого доставляли лучших в мире крабов с твердым панцирем прямо к дверям кардинальской резиденции. Кардинал О'Брайен был тринадцатым кардиналом в этой епархии и, по утверждению управляющего рыбным рестораном, самым большим любителем вкусно поесть.

На арке над алтарем Пресвятой Девы, в алтарной части храма, висела биретта кардинала Джеймса Гиббонса, умершего в 1921 году. Она останется там, пока не рассыплется в прах под воздействием времени. А после того, как он, кардинал О'Брайен, отойдет в мир иной, его головной убор тоже повесят сюда. Священнослужитель постоял немного, сцепив руки за спиной и задумчиво глядя на биретту.

Вдруг неподалеку раздался шорох. Кардинал с удивлением понял, что он не один.

У стены, в полумраке, притаился юноша, одетый в черный плащ. Поднятый воротник закрывал часть лица. Но не глаза. Глаза юноши были широко распахнуты от страха.

— Уже поздно, сын мой, — мягко произнес кардинал, шагнув к незнакомцу.

Молодой человек сильнее вжался в стену. Испуганный, он напоминал одного из тех бродячих котов, которых каждую осень впускали сюда, чтобы уменьшить популяцию грызунов. Юношу била дрожь.

— Как ты сюда попал? — спросил кардинал.

Снаружи пророкотал раскат грома. Из-за толстых, каменных стен храма он показался далеким и приглушенным.

— Я спрятался, — едва слышно прошелестел голос незнакомца. — Я прячусь уже много часов. Мне необходимо поговорить с вами, святой отец. Обязательно!

Молния сверкнула прямо над головой, ярко блеснув сквозь витражные окна. На какой-то миг она высветила лицо юноши, словно раскаленный луч солнца. Красивое лицо. Высокий гладкий лоб, тонкие черты, мягкий чувственный рот. Очень юное лицо. Еще не знающее бритвы.

— Он б-был здесь, — заикаясь, пробормотал паренек. — Я з-знаю, он б-был здесь.

— Кто был здесь, сын мой?

— Отец Патрик. Вы ведь видели его, да?

Кардинал О'Брайен на миг застыл, услышав имя своего страдающего друга.

— Что тебе нужно? — настороженно произнес он и, когда юноша промолчал, добавил ласково, но твердо: — Расскажи мне.

Вместо ответа он услышал только грохот грома. Его эхо отдалось под ногами кардинала.

— Пожалуйста, не здесь, — прошептал юноша, отчаянно моргая.

— Тогда где?

— Я х-хочу покаяться в своих грехах. Я должен. Примите мою исповедь, — взмолился он. — Это ваш долг! Вы должны меня выслушать!

— Разумеется, — сказал кардинал. — Конечно, я исповедую тебя.

Они вошли в кабинку из полированного розового дерева. Кардинал О'Брайен сел, поморщившись от боли. Крепко сжал колени и стал ждать.

— Простите меня, святой отец, ибо я согрешил, — начал юный грешник шепотом. Его шепот перерос в страдальческий вопль. — Он сказал вам, святой отец?! Отец Патрик признался вам?!

Кардинал О'Брайен замешкался с ответом.

— Я знаю, что он испытывал страшную муку — похоже, как и ты.

— Я — его мука, святой отец.

Кардинал замер в тревожном молчании. Он пытался сохранить спокойствие, но ход разговора ему совсем не нравился.

— Я был служкой, — выдавил юноша, — у отца Патрика. И… и мы любим друг друга. Всем сердцем, сильно и страстно.

Кардинал хотел сглотнуть, но у него пересохло во рту. Горькая, противная желчь подступила к горлу, а низ живота словно опалило огнем. Скандал! Только этого не хватает сейчас католической церкви, когда вокруг и без того немало скептиков! Сколько уже было перешептываний и критики! А сколько вреда нанесено! Огромное количество хороших, честных молодых людей не хочет посвящать себя религии. И в самом деле, в Америке сейчас на треть меньше приходских священников, чем поколение назад. Многие из них вынуждены обслуживать по две-три общины сразу, сложив облачение в чемодан и переезжая от прихода к приходу, как бродячие торговцы. И все из-за одного или нескольких отщепенцев, которые не смогли справиться с искушением. Которым, по правде говоря, вообще не следовало принимать сан. И именно об этих негодяях трубят на всех углах! А вовсе не о сотнях и сотнях священнослужителей, которые самоотверженно и без устали трудятся во славу Господа и во благо своих общин. Неужели и отец Патрик поддался соблазну? В это так трудно поверить. И все-таки… что вызвало такое неподдельное страдание той ночью? Отец О'Брайен решил, что видит сомнение и страх. Но, возможно, в глазах друга таились вина и стыд.

Откашлявшись, кардинал спросил:

— И вы… отдались этой страсти?

— Я встал на колени у его ног и проглотил его семя, отец, — пробормотал юноша, всхлипывая. — А п-потом опустился на четвереньки, и он овладел мной сзади.

У кардинала закружилась голова, в груди закипел гнев на отца Патрика. Но нужно было узнать остальное.

— И это… все было взаимным?

— Господи, да.

— Давай не будем вмешивать сюда Бога, — оборвал его кардинал. — Сколько тебе было лет, когда… начались ваши отношения?

На миг паренек замолчал.

— Это так важно?

— Боюсь, что да.

— Мне было тринадцать, святой отец…

Кардинал поперхнулся. «Господи, помоги мне. Пожалуйста, помоги…» Юноша вновь заговорил. Отец О'Брайен изо всех сил пытался сосредоточиться на его словах.

— А теперь мои родители все узнали! Они хотят обратиться к властям! Мой отец — очень влиятельный человек! У него связи в средствах массовой информации. Он устроит такой скандал!

Ужас кардинала не знал границ. Что может быть хуже? Он помог скрыться человеку, повинному в сексуальном преступлении. Помог ему сбежать в Северную Каролину. И солгал полиции. Как это будет выглядеть? А как это может выглядеть? Срежиссированное церковью укрывательство, не меньше.

— Помогите мне, святой отец! — взмолился юноша. — Пожалуйста, помогите! Мы любим друг друга, правда! И мы нужны друг другу! У меня есть деньги и паспорт. Мы сможем начать все сначала где-нибудь далеко отсюда. В Амстердаме, например. Мы должны быть вместе. Иначе… — парнишка сбился и замолчал, тяжело дыша, — иначе я даже не знаю, что произойдет. Я должен его увидеть, святой отец! Пожалуйста, отведите меня к нему!

— Не могу, — пробормотал испуганный кардинал. — Не могу. Я отослал его.

— Куда? — настойчиво потребовал юноша.

Кардинал, ошеломленный услышанным, почувствовал, как заметались его мысли. Он погиб. Вся карьера разрушена. Наверняка его попросят сложить с себя сан. Попросту вышвырнут вон после долгих лет службы. И куда ему идти? Что делать? Как мог отец Патрик так поступить? Солгать, воспользоваться его добротой и сбежать в Северную Каролину?

— Что… что такое? — наконец ответил священник, словно пробудившись ото сна.

— Где это место в Северной Каролине?

Господи, неужели он произнес эти слова вслух? Что с ним такое? Как он мог только что выдать убежище отца Патрика? Не иначе, как из-за боли. Он не может ясно мыслить. Неожиданно кардинал О'Брайен почувствовал себя стариком. «Куда я пойду? Что буду делать?»

— Приют? — спросил юноша. — Приют Святой Катерины?

Неужели он и это произнес вслух? Нет, точно не произносил. Боль пронзила все его тело. Как и прежде, она началась в паху, но теперь отец О'Брайен чувствовал ее в груди.

— Откуда ты знаешь о приюте? — с трудом спросил кардинал.

— Я знаю все про отца Патрика, — сообщил юноша.

На этот раз его голос звучал по-другому. Не так испуганно.

— Я хочу, чтобы ты сейчас же ушел, — сказал кардинал, очередной приступ боли снова скрутил его. — Пожалуйста, уходи.

— Непременно, святой отец. Но вначале я должен убедиться, что никто не узнает о нашем разговоре.

Кардинал вскинул голову и потряс ею, чтобы вернуть ясность мышления.

— Да как вы смеете такое говорить, молодой человек! — возмутился он. — Это тайна исповеди! Я — правая рука Господа!

— А я — левая, — сказал Преследователь, выстрелив престарелому кардиналу прямо в лоб.

Какое-то мгновение, падая на пол церкви, отец О'Брайен ощущал новую, ни с чем не сравнимую боль.

А потом тринадцатый кардинал совсем перестал чувствовать.

Глава 32

Карл вглядывался в непроглядную темень сельской ночи, ведя машину по узкому ухабистому проселку от лачуги Одноглазой Мамочки обратно в Уоррен. Аманда сидела рядом, погрузившись в мрачное, тревожное молчание. После стольких дней тряски в «субару», маленькой, словно консервная банка, «сабурбан» Пэйтона казался роскошным домом на колесах. Кондиционер работал безотказно. Амортизаторы — тоже. И зажигание. Ко всему этому нужно было привыкнуть.

В бардачке лежал заряженный «Магнум-357». И к этому тоже нужно было привыкнуть.

Вряд ли Пэйтону пригодится когда-либо его огромный джип. Поэтому Карл и Аманда бросили украденный старый разбитый пикап, забрав себе внедорожник. Таков закон джунглей.

Теперь они жили именно по этому закону. А джунгли становились все гуще и гуще.

Из обнаруженных в бардачке документов на машину молодые люди узнали, что автомобиль зарегистрирован на фирму «Управление недвижимостью Астора», располагающуюся на Амстердам-авеню в Нью-Йорке. Эта же компания управляла домом, где жил Карл. Каждый месяц он платил за квартиру именно «Недвижимости Астора».

Когда-то Карл верил в совпадения, но только не сейчас. Не похоже, чтобы это было совпадением. Грэнвилл не знал, что это и к чему приведет. Однако последняя неделя многому его научила. Поэтому Карл мысленно добавил новую информацию к уже имеющимся сведениям, а затем вновь обратился к тому, что следовало делать здесь и сейчас. Нужно было незамеченными вернуться в город и проникнуть в кабинет олдермена Геллера.

Мамочка взяла на себя заботу о теле Лютера. И о крохотном скелетике младенца Гедеона.

— Вы двое ни о чем не беспокойтесь, — заверила она их после того, как убедилась, что молодые люди до отвала наелись тушеных свиных отбивных, бобов, макарон с сыром, маринованных листьев горчицы и пирога с пекановыми орехами. — Мамочка всегда заботится о том, что надо сделать.

Верно, подумал Карл. Сколько бы лет ни отпустила ему судьба, он никогда не забудет, как эта маленькая, хрупкая старушка хладнокровно пристрелила Пэйтона. Суровость и жестокость этого мира закалили ее за долгие годы жизни, дали внутреннюю силу, непостижимую для Карла. Не часто ему доводилось встречать людей, которых хотелось узнать лучше, научиться у них чему-нибудь новому. Одноглазая Мамочка была из их числа.

Короткая главная улица Уоррена уже давно спала. Офисы и магазины, темные и тихие, опустели. В нескольких домах на одной стороне светились редкие окна, кое-где мерцали включенные телевизоры. Но в основном маленький городок в дельте реки мирно отошел ко сну. На пустынной дороге не было других машин.

Карл обогнул красное кирпичное здание ратуши, чтобы заехать на парковку, и выключил мотор. Едва они вышли из машины, как на них волной накатила влажная духота. Здесь явственно ощущался запах реки, неприятный и затхлый. Грэнвилл услышал, как где-то залаяла собака, издалека доносился шум проходящего товарняка. Аманда возилась с ключами покойного олдермена, пока наконец ей не удалось найти тот, который отпирал заднюю дверь. Молодые люди вошли внутрь, закрыли дверь и зажгли свет.

Одноглазая Мамочка сказала им, что даже если кто-нибудь пройдет мимо, то подумает, что Лютер заработался допоздна. С ним часто такое случалось.

Карл и Аманда очутились в кладовке, набитой офисными принадлежностями. Одна дверь вела в туалет, другая — в коридор. По нему они дошли до кабинета Лютера, того самого, где все стены были увешаны портретами Гарри Вагнера. Вид рисунков олдермена настолько ошеломил Карла, что он больше никуда не смотрел.

Аманда наметанным глазом журналиста сразу заметила компьютер.

Он не стоял на столе Лютера — очень аккуратном столе, где каждому карандашу было отведено свое место, а все бумаги были аккуратно разложены по папкам. Компьютер находился на столе в углу комнаты, под доской для объявлений. На доске висели написанные от руки объявления: «Пожалуйста, не забудьте выключить устройство. Пожалуйста, никакой еды или напитков». Ниже висел листок бумаги, где сотрудники отмечали время, на которое хотели бы зарезервировать компьютер. Латуанна Брисби из канцелярии собиралась работать завтра утром, с девяти до десяти часов. Еще там был список тех, кто хотел освоить компьютер. Олдермен Геллер сам проводил занятия каждый вторник. На следующую неделю записались трое.

— Он был хорошим человеком, — выдавил Карл, глядя на объявления. — И не заслужил смерти.

— Никто из людей не заслуживает смерти, — сказала Аманда. — По крайней мере, такой.

Карл ничего не ответил. Просто вспомнил, как болели ребра от пинков Пэйтона. Вспомнил животную радость, с которой этот сукин сын наносил удары. А также собственное удовлетворение при виде тела, упавшего в яму и оставшегося там. И подумал: «Некоторые люди заслуживают смерти. Однозначно».

Аманда села к компьютеру, включила его, перевела взгляд на коды доступа в Интернет, аккуратно отпечатанные на узкой полоске, прилепленной к монитору.

— Комната новостей сейчас, наверное, на ушах стоит, — сказала она, вводя адрес. — Самоубийство президента… просто уму непостижимо! Рай для любителей быть в гуще событий!

— Извини, что из-за меня ты пропустила все самое интересное, — произнес Карл, стоя сзади и нежно гладя ее волосы.

Аманда взяла его за руку и крепко сжала.

— Насколько я помню, здесь тоже было не скучно, — ответила девушка. — Ага, отлично. Вот и она.

Ее пальцы запорхали над клавиатурой, и почти сразу сообщение было отправлено:

<Привет, подруга. Что нового?>

Шаниза не замедлила с ответом.

<Один влиятельный белый по имени Том взял да и застрелился. А в остальном — ничего особенного, обычный день. А как у тебя?>

<Хочу пообщаться с тобой, лапочка.>

Подавшись вперед, Карл внимательно всматривался в экран, ожидая ответа этой необычайно продвинутой хакерши.

<У меня для тебя две новости. Во-первых, я расшифровала вышеупомянутую татуировку, bienvenue. Обыскала все, что можно, но само слово ни к чему не привело. Стала пробовать разные штуки и обнаружила, что это просто буквенно-цифровой шифр. Каждой букве алфавита соответствует определенная цифра: А означает 1, буква Z — 26. Он его усложнил, перевернув наоборот: буква В обозначается не двойкой, а числом двадцать пять, и так далее. По твоим словам, он собирался рвать когти из страны, так что я отталкивалась от этого. Когда сбегают так далеко, обычно замешаны деньги. В общем, это номер счета в оффшорном банке на Каймановых островах. Современный эквивалент вклада в старом добром швейцарском банке. Счет открыли четыре дня назад. Я проверила и узнала, что на него перевели пять миллионов долларов. Не хило, да?>

— Похоже, Гарри организовал для себя небольшой пенсионный фонд на случай, если отойдет от дел, — проговорил Карл.

— Только оказалось, что кто-то понимает выражение «отойти от дел» несколько иначе, — добавила Аманда.

— Черт! — вырвалось у Карла. — Что же он такое знал?!

— Слишком много, — ответила девушка. — Все. Кто нанял тебя. Кто стоит за всем этим. Его знание оценили в пять миллионов долларов.

Их глаза встретились, и пальцы Аманды вновь забарабанили по клавишам. Ответ Шанизы последовал почти сразу.

<Подруга, ты меня недооцениваешь! Я уже начала выяснять, откуда и от кого пришли баксы. Решила, что пытливым умам это будет небезынтересно.>

<Ладно, ладно. Раз уж ты этим занимаешься, узнай заодно, кто финансирует «Управление недвижимостью Астора», которое находится на Амстердам-авеню в Нью-Йорке. А что там за вторая новость? Выкладывай!>

< Получила очень странное сообщение. И поверь, до сих пор не начала журналистское расследование только потому, что обязана тебе жизнью. Решила дать тебе двадцать четыре часа. Четырнадцать уже прошли.>

<И что там говорилось?>

<Перенаправляю его тебе. Береги себя, подруга. И передай привет мистеру Парень-Что-Надо. Надеюсь, он тебя достоин.>

Аманда не стала отвечать, и Карл слегка тряхнул ее за плечо.

— Тебе не кажется, что нужно ответить? Что-нибудь типа: «Конечно, достоин», или: «Он чертовски хорош»?

— Эй, командир, не видишь, я получаю сообщение? — сказала Аманда, напустив на себя сосредоточенный вид.

— Это что тебе, радиопередатчик? С каких пор нельзя получать и передавать сообщение одновременно?

— Слушай, заткнись, а? Вот оно…

Погрузившись в сосредоточенное молчание, они прочли письмо вместе.

<Число: 13 июля, среда, 7.34 утра по восточному поясному времени.

От: FathatHad@aol.com

Тема: Это не розыгрыш

Кому: Sperrymen@dcjournal.com

Уважаемая мисс Сперримен! Вы не представляете, с каким огромным интересом я просматриваю новости онлайн все время, что нахожусь здесь. Вышло так, что я прочитал трогательную статью, посвященную вашему редактору и подруге Аманде Мейз. Я долго колебался, прежде чем обратиться к вам. По всей видимости, вы искренний и порядочный человек, истинная христианка. Мне необходимо довериться кому-нибудь, и я выбрал вас. Возможно, вы подумаете, что я сумасшедший или чудак. Уверяю, это совсем не так. Может, я заблуждаюсь и то, чем хочу с вами поделиться, не более чем плод воображения, но прошу, поверьте мне. Это очень серьезно. Я в большой опасности.

Ваша подруга и ее спутник Карл Грэнвилл тоже.

Если вы не знаете, где они сейчас, пожалуйста, не обращайте внимания на это письмо. Не пытайтесь найти меня или связаться со мной. Я исчезну. Но если вдруг, случайно, вам известно, как отыскать мисс Мейз и мистера Грэнвилла, НЕОБХОДИМО срочно сообщить им о моем письме.

У меня имеются все основания полагать, что смерть президента Адамсона произошла в результате опасного политического заговора в самых верхах. В его самоубийстве скрыто гораздо больше, чем кто-либо может себе представить в настоящее время. Я даже не уверен, правильно ли называть его смерть самоубийством. Возможно, она не что иное, как убийство. Но обсуждение этой темы придется отложить до лучших времен. К сожалению, сейчас мы не можем позволить себе роскошь все спокойно обдумать.

Недавно я узнал нечто весьма тревожащее. Я не могу рассказать вам, что именно, потому что вынужден хранить тайну исповеди. Могу только повторить, что мне необходимо связаться с Карлом Грэнвиллом.

В своей статье вы упомянули, что его нанимают написать за кого-то политические мемуары. Неожиданно убивают известного нью-йоркского редактора Мэгги Петерсон, и Грэнвилла тут же обвиняют в этом преступлении. Он сбегает в Вашингтон, чтобы обратиться за помощью к журналистке мисс Мейз. Почти сразу же ее дом уничтожают, а поблизости находят тело убитого агента ФБР. И снова виновным оказывается Карл Грэнвилл, молодой талантливый автор, звезда баскетбольной лиги престижных университетов, многообещающий юноша без криминального прошлого. Вы не считаете это странным?

Поверьте, если бы вы знали все, что известно мне, то непременно сочли бы.

Я слишком много знаю. Думаю, Карлу Грэнвиллу и вашей подруге Аманде Мейз тоже известно немало. Именно поэтому на Грэнвилла объявлена охота. Его нельзя оставлять в живых — он слишком для кого-то опасен и может разрушить чьи-то замыслы.

Если я встречусь с вашими друзьями, то смогу им помочь. А они помогут мне. Может, еще удастся избежать той ужасной участи, которая нам уготована.

Возможно, еще не слишком поздно.

Прошу вас, если вы поддерживаете с ними связь, сообщите, что я нахожусь в приюте Святой Катерины Генуэзской, который находится рядом с местечком Пэйнт-Гэп в горах неподалеку от Ашвилла, штат Северная Каролина. Там я пробуду всего лишь день. Мне нельзя долго оставаться в одном месте. Я должен найти ответ.

Если же ваши друзья не поверят, пожалуйста, сообщите им, что я знаю о книге, которую писал Грэнвилл. И мне известно про Гедеона.

Если ни одно из этих утверждений для них ничего не значит, тогда не обращайте внимания на это письмо. И немедленно удалите его из памяти компьютера, мисс Перримен. Оставлять его там небезопасно. Небезопасно для меня, ваших друзей, а может, даже для вас.

Спасибо за внимание.

Искренне ваш,

Отец Патрик Дженнингс.>

Аманда долго смотрела на монитор компьютера.

— Это тот самый пропавший священник из собора Святого Стефана, — произнесла она наконец чуть слышно. — Его машину нашли брошенной у Потомака.

— Он знает, — сказал Карл, крепко сжав Аманду за плечи. — Точно знает, что происходит.

— Но как? — спросила Аманда.

— А как священники узнают личные тайны?

— О господи… — медленно проговорила девушка, — он исповедался! — Она повернулась к Карлу, пристально посмотрела ему в глаза. — Адамсон исповедался! И что нам теперь делать?

— Полагаю, — с расстановкой ответил Карл, — нужно последовать инструкциям Лютера и выключить компьютер.

— А потом?

— А потом на всей скорости поспешим в Пэйнт-Гэп, Северная Каролина.

Было всего лишь четыре часа утра, когда реактивный самолет «челленджер» снизился, а потом совершил мягкую посадку в Ашвиллском аэропорту, располагающемся в южном пригороде живописного старого курортного города в штате Северная Каролина.

Преследователь изменился за полчаса до того, как колеса коснулись взлетно-посадочной полосы.

Это было нетрудно. Смена физического облика — одежды, прически, внешности — не вызывала у Преследователя никаких трудностей. Благодаря специальным накладкам можно визуально добавить или убавить вес. Можно покрасить, уложить по-другому или подстричь волосы. Осанку изменить проще простого. Форменную одежду легко купить и весьма эффективно использовать. Люди склонны доверять человеку в форме, неважно какой — полицейской, военной или службы экспресс-доставки. Подражать чужим голосам Преследователь тоже умел, причем с самого детства. Внешность он менял с необыкновенной легкостью — находясь в компании, мог встать, выйти в другую комнату с зеркалом, провести там минут пятнадцать, вернуться и продолжить разговор неузнанным.

Правда, особо гордиться тут нечем, считал он. Просто полезный навык, не более.

Вот преобразиться внутренне — совсем иное дело.

Это гораздо сложнее. Стать другим человеком. Действовать и мыслить по-другому. Совершенно иначе чувствовать. Это уже не навык, скорее искусство. Талант. По мнению Преследователя, особый дар, частью которого является умение понимать людей и себя самого. Быть не только человеком, которым хочешь стать, но и тем, кого хотят видеть другие. Преследователь давно осознал — люди видят то, что им хочется, а верят в то, во что хотят верить. Особенно если влюблены, если дело касается их Бога или в преддверии смерти. Очень важное осознание, учитывая профессию Преследователя.

Итак, снова преобразившись, он сошел по трапу самолета в предрассветную прохладу Дымных гор, двигаясь чуть скованно в непривычной одежде. Довольно тесной, особенно у горла. «Зато в эффективности этому облачению не откажешь», — решил Преследователь. В такой ранний час в аэропорту народу было немного, всего лишь несколько человек, но те, кто видел Преследователя, обращались к нему с почтением. Пожилой носильщик, стоявший у кромки поля, даже коснулся кончиками пальцев фуражки и спросил, не может ли он чем-либо помочь. С доброй улыбкой Преследователь отказался от предложения.

В том, что улыбка добрая, Преследователь нисколько не сомневался. Не зря он потратил несколько минут, тренируясь перед зеркалом, когда переодевался в туалете самолета.

Взятый напрокат автомобиль, белый седан «тойота-селика», ждал Преследователя на кратковременной парковке, не запертый, с ключами под передним сиденьем. Люди лорда Огмона сделали все как нужно. Один из плюсов работы на этого человека. Вторым плюсом была безукоризненная служба сбора информации. Когда Преследователь сел на борт самолета в Оксфорде, штат Миссисипи, ему дали папку с подробным жизнеописанием отца Патрика Дженнингса, списком его самых доверенных друзей и, что важнее всего, распечатку телефонных разговоров священника, сделанных в течение двадцати четырех часов перед его исчезновением. С именами и адресами всех, кому он звонил по мобильному телефону. Оказалось, что лорда Огмона весьма интересует компания сотовой связи, которая предоставляла услуги священнику. Впрочем, англичанина интересовала деятельность почти всех подобных компаний, за исключением одной, которая уже принадлежала ему.

Дальше дело было за Преследователем. Именно он сделал ставку на кардинала О'Брайена. Не кто иной, как Преследователь дал пилоту инструкции лететь в аэропорт города Балтимора. И именно Преследователь узнал, что кардинал любит заходить в базилику перед тем, как отправиться спать. Очень испуганный и очень миловидный молодой священник по имени отец Гэри сообщил об этом Преследователю в конфиденциальной беседе. Его тело найдут позже, в шести метрах от трупа кардинала, в правой безжизненной руке юноши будет зажат пистолет, из которого убили отца О'Брайена — и из которого Преследователь выпустил пулю в рот отца Гэри. Вскрытие покажет, что выстрел произведен с очень близкого расстояния, скорее всего самим священником. Также выяснится, что перед смертью у отца Гэри произошла эякуляция. Следы его спермы найдут на языке и губах кардинала, а также на ладони и пальцах правой руки. Несколько лобковых волос юноши обнаружат прилипшими к рукаву одежды отца О'Брайена.

Преследователь смиренно веровал, что Бог кроется в мелочах.

Происшествие сочтут убийством с последующим самоубийством. Преследователь был в этом уверен, так как уже использовал подобную технику два года назад, чтобы убрать несговорчивого судью из федерального кассационного суда в Сент-Луисе. Лорд Огмон полагал, что судья ведет себя неразумно. Какое-то дело, связанное с антимонопольным законодательством. Преследователь уже не помнил подробностей, впрочем, они никогда особо его не заботили.

Он сел в арендованную «тойоту», отодвинул водительское кресло назад, чтобы было просторнее ногам, и включил в салоне свет. Потратив пару минут на изучение карты местных дорог, Преследователь завел мотор, вывел белую машину из аэропорта на Двадцать шестое шоссе и направился на север, к известной своей красотой дороге, которая проходила по Голубому Хребту, петляя вокруг горы Митчелл и заканчиваясь в местечке Пэйнт-Гэп.

Им потребовался всего час, чтобы добраться до Мемфиса по Шестьдесят первому шоссе, и еще пять долгих часов езды на восток по Сороковому темной безлунной ночью, прежде чем они доехали до Ноксвилла. К счастью, в числе всех мыслимых и немыслимых наворотов в «сабурбане» было антирадарное устройство. Весьма кстати, ведь если бы машину остановили за превышение скорости, им бы пришлось несладко.

Впрочем, если бы остановили по другой причине, было бы не легче.

Один раз они задержались на заправочной станции неподалеку от Нашвилла, чтобы наполнить не совсем бездонный бензобак «сабурбана» бензином, а желудки — гамбургерами и кофе. У Ноксвилла Сороковое шоссе резко повернуло на юг, к Северной Каролине. До Ашвилла, родины Томаса Вулфа, и огромного особняка Вандербильтов «Билтмор» оставалось еще около часа.

Благодаря тому, что машин было немного, а Карл изо всей силы давил на педаль газа, они добрались до города около пяти утра. Сонный молодой продавец в круглосуточном магазинчике рассказал Аманде, как проехать к Пэйнт-Гэп. Перед самым рассветом они наконец оказались на горной дороге, ведущей туда. От подъема на гору Митчелл, самую большую гору на востоке Соединенных Штатов, высотой в две тысячи тридцать семь метров, у Карла и Аманды захватило дух. Живописная дорога то шла вверх, то спускалась в глубокие ущелья, заросшие лавром, азалией, миртом и рододендроном. Далеко внизу, там, где струились бурные потоки, в воздухе еще висел утренний туман. Краснохвостый канюк медленно кружил над туманом в поисках завтрака.

Аманда отключила кондиционер и подняла дверные стекла. Горный воздух был прохладным, чистым и приятно сухим после душной влажности дельты Миссисипи. Он пах свежей сосновой хвоей.

— Наверное, это самое красивое место из всех, которые я видела, — благоговейно прошептала Аманда. — Вот бы сюда вернуться и прожить целый год!

— Я бы к тебе присоединился, — сказал Карл с улыбкой.

Вдруг резкая, пронзительная трель разорвала тишину рассвета, уничтожив возникшее ощущение безопасности и уединения. Она прозвучала так неожиданно, что какое-то мгновение Карл не мог понять, откуда доносится звонок.

Звонил мобильный телефон «сабурбана», настойчиво требуя ответа.

Карл посмотрел на него, не веря своим глазам. Аманда тоже уставилась на мобильник, словно никогда в жизни не слышала подобного шума. Никто из них не сделал попытки снять трубку с подставки.

Заливистая трель прозвучала еще раз.

Молодые люди обменялись взглядом.

Раздался третий звонок.

Карл протянул руку и схватил маленькую черную трубку. Открыл крышку большим пальцем, чтобы ответить. Его сердце бешено колотилось, когда он подносил телефон к уху. Карл сглотнул, почувствовав, как внезапно пересохло в горле. И ответил:

— Да?

— Работа закончена? — требовательно спросил голос на другом конце линии.

Мужской голос, нетерпеливый, самодовольный и с выраженным британским акцентом. От этого голоса у Карла по спине побежали мурашки. Это он. Наконец-то Карл мог говорить с демоном, который стоял за всеми смертями и разрушал чужие жизни, с тем, кто был повинен во всем происходящем.

— У меня очень мало времени, — продолжил голос, теперь с упреком. — Почему вы не доложили? Мне необходимо знать, мертвы они или нет?

Карла охватил гнев. Вены на шее вздулись, и он сжал телефон с такой силой, что казалось, вот-вот раздавит. Когда он заговорил, то с трудом узнал свой собственный голос, столько в нем было сдержанной ярости.

— Человека, к которому вы обращаетесь, здесь нет, — произнес он. — Боюсь, дозвониться туда, где он сейчас, будет очень непросто.

Какое-то время на том конце не отвечали. Раздавалось только тяжелое, хриплое дыхание. Затем Карл услышал:

— Черт возьми, это ведь вы, не так ли? Вы обошли беднягу Пэйтона. Мда-а… а вы, мой мальчик, оказывается, гораздо изобретательнее, чем я предполагал.

— Давайте кое-что проясним, — процедил Карл сквозь зубы. — Я не ваш мальчик.

— Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах, Карл. Так трудно найти умного, независимого молодого человека, способного самостоятельно принимать решения. Большинство людей вашего возраста нуждаются в постоянном присмотре.

— Хорошо, вам известно, кто я, — ответил Грэнвилл, кипя от злости. Костяшки его пальцев побелели от напряжения. — Чтобы игра стала честной, почему бы вам не назвать свое имя?

— Вы еще очень молоды, да? Мне очень жаль, Карл, но, видите ли, мы достигли такого уровня в нашей игре, где понятия «честная» не существует.

— В игре?! — прорычал Карл в трубку. Аманда смотрела на его вспышку ярости широко распахнутыми глазами. — Ты уничтожил мою карьеру, мой дом, всю мою жизнь! Что это за гребаная игра? За что ты так поступил со мной? Почему именно со мной?

— Уверяю, мой мальчик, здесь нет ничего личного.

— Кто ты? — закричал Карл. — Отвечай, мерзкий ублюдок!

— Увы, наш разговор становится несколько удручающим. Вынужден прервать его прямо сейчас.

— Я найду тебя, — пообещал Карл. — Я найду тебя, и, клянусь, ты мне за все заплатишь!

Но телефон, прижатый к уху, уже замолчал. Кипя от гнева и разочарования, Карл изо всей силы ударил трубку о руль машины раз, другой, третий, прежде чем Аманда смогла вытащить мобильник из его сжатого кулака.

— Немедленно прекрати! — скомандовала она. — Этот телефон нам еще пригодится!

Карл сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Затем взял у Аманды телефон и бережно положил на место.

— Я хочу его убить, — произнес он тихо. — Хочу узнать, кто он такой, и убить.

— Да, — ответила она, также тихо. — Я понимаю.

Карл повел машину дальше. Они свернули на Восьмидесятую трассу — узкую горную дорогу, которая извивалась среди лесов, мимо монашеских приютов и потаенных убежищ приверженцев культа «Нью-эйдж». Здесь, в горах неподалеку от Ашвилла, их было довольно много. Сюда люди приходили, чтобы отыскать ответы на мучающие их вопросы, обрести покой и самих себя. В местечке Пэйнт-Гэп пресекались несколько дорог. В сторону приюта Святой Катерины Генуэзской можно было проехать по глинистому проселку. Приют располагался за сбитыми из брусьев воротами, в конце длинной крутой частной дороги, которая кружила по лесу и вела через бурный горный поток, прежде чем закончиться у большого бревенчатого дома, который, казалось, рос прямо из горы. Из большой каменной трубы в центре дома вился легкий дымок.

Рядом с приютом стояла одна машина, белая «селика». Карл притормозил рядом с ней и выключил мотор. Когда молодые люди вылезли из автомобиля, то услышали, как прохладный ветер колышет кроны высоких сосен и перекликаются птицы. Только эти звуки раздавались в тишине, такой всеобъемлющей, что после долгих часов езды по шоссе у них заложило уши.

Аманда схватила Карла за руку и крепко сжала. Они вместе пошагали к дому.

— Чем могу служить, отец Гэри? — вежливо осведомился отец Тадеуш.

— Надеюсь, это я смогу служить, — ответил Преследователь смиренно, повернувшись на жестком деревянном стуле. Собственно, неудобство причинял не столько стул, сколько облачение — особенно воротник. Он был очень жестким и сковывал движения. Нельзя привлекать к этому внимание, подумал Преследователь. Ведь отец Гэри должен был привыкнуть к подобному одеянию. Он сам его когда-то выбрал.

— Пожалуйста, продолжайте, — попросил отец Тадеуш, кивнув. Священник был мощным, крепко скроенным человеком пятидесяти с лишним лет. Темная от загара кожа задубела от долгих лет тяжелой работы на свежем воздухе. Преследователю его круглое морщинистое лицо коричневого цвета напомнило печеное яблоко.

Они находились в его личном кабинете, скудно обставленном грубой мебелью, почти аскетичном. В камине потрескивал небольшой огонь, разгоняя утренний холод.

— Мы с отцом Патриком дружим довольно долго, — объяснил Преследователь, начав говорить с небольшой оттяжкой, свойственной южанам. — Я как раз гостил у родственников в Мерфрисборо, штат Арканзас, когда мне позвонил кардинал О'Брайен и сообщил, что Пат сейчас здесь. Он подумал — мы оба подумали, что перед тем, как вернуться в Балтимор, я могу по пути заехать сюда и посмотреть, как дела у Пата. Может, ему что-нибудь нужно. Например, поговорить.

— Кардинал очень заботлив, — произнес отец Тадеуш тихо, сложив указательные пальцы уголком и опершись на них подбородком. — И вы тоже.

— Как он, отец Тадеуш?

Отец Тадеуш помолчал и отхлебнул кофе. Чудесный, крепкий, ароматный напиток. Преследователю безумно хотелось хотя бы чашечку, но он отказался от предложения отца Тадеуша, не желая оставлять отпечатки пальцев или следы слюны.

— Хотел бы я знать ответ на ваш вопрос, — проговорил наконец отец Тадеуш. В его голосе сквозило сожаление. — Могу сообщить только то, что отец Патрик пытается обрести силы. Он настолько поглощен собственными мыслями, что почти не отзывается, когда его зовут. Иногда я вижу его за компьютером в нашем кабинете. Даже не знаю, чем он там занимается. Но большую часть времени он проводит один, гуляя по лесу. Или поднимается на скалу Господа Нашего.

— Скалу Господа Нашего? — Преследователь подался вперед. Звучит многообещающе.

— Здесь сзади есть узкая пешеходная тропа, которая ведет на вершину этой горы, — объяснил отец Тадеуш. — Самой высокой на много километров в округе. Там, наверху, находится каменный утес — скала Господа Нашего, — с которой открывается великолепный вид во всех направлениях. Это необычайно тихое, уединенное место. Идеальное для созерцания и размышления. Много лет назад там построили хижину.

— «Муж благоразумный, который построил дом свой на камне», — процитировал Преследователь. — Евангелие от Матфея.

— Совершенно верно, — согласился отец Тадеуш, довольная улыбка прорезала его загорелое лицо. — Она совсем простая. И маленькая — места хватает только для койки и стола. Некоторые поднимаются туда для чтения и раздумий. Другие, как отец Пат, даже остаются в хижине на ночь. Когда наступает рассвет, солнце там такое теплое и близкое, что кажется, протяни руку — и коснешься ладони Создателя.

Отец Тадеуш посмотрел на раннее утро за окном кабинета.

— Думаю, отец Пат сейчас именно там.

— Можно его увидеть?

— Конечно. Если он захочет.

Отец Тадеуш поднялся на ноги и подошел и открыл дверь, ведущую в сад.

— А узнать можно только единственным способом. Попытаться проверить самому.

— В этой жизни мы только и делаем, что пытаемся, — задумчиво произнес Преследователь, вглядываясь через открытую дверь в прохладное сырое утро. — И с Божьей помощью иногда добиваемся успеха.

Он вновь не мог уснуть. Отец Патрик Дженнингс снова проводил предрассветные часы, яростно перелистывая потрепанные страницы Священного Писания при мерцающем свете лампады. Зубы его стучали от горной прохлады, на плечи священник накинул снятое с койки одеяло из грубой шерсти.

Ответ. Истина. Понимание.

Он в отчаянии искал именно это. Больше ему ничего не было нужно.

Однако и среди знакомых страниц он не мог найти успокоения. Только общеизвестные затасканные фразы. И еще больше вопросов. Как в Книге пророка Иеремии, 39:18: «Я избавлю тебя, потому что ты на Меня возложил упование». «Когда же, Господи? Когда воздастся мне за веру мою?» Или как в Первом послании к Коринфянам, 4:5: «Господь осветит скрытое во мраке». «Как, Господи? Молю тебя, покажи мне, как, ибо я блуждаю в темноте. Покажи мне, где искать мудрость. И прошу Тебя, Господи, укажи мне путь».

Священник был уверен, что виски бы помогло. Оно бы согрело и успокоило его. Воздвигло мягкие, уютные преграды перед мрачными коридорами в глубине сознания, где прячется страдание и ужас. Виски принесло бы сон.

Но одна из причин его пребывания здесь, в монашеском приюте, именно в том, что он хочет избавиться от этого костыля. Научиться вновь стоять на собственных ногах. Самостоятельно шагнуть навстречу рассвету.

Нет, ему нельзя сейчас пить. Необходима ясность мысли. Так много поставлено на карту! Слишком много, чтобы сделать неосторожный шаг. А что, если он его уже сделал — послал электронное сообщение репортеру из Вашингтона? Если он ошибся в этой паре, Грэнвилле и Мейз, то письмо навлечет на него беду. И тогда совсем не те люди пожалуют сюда, слетятся, как стервятники на гниющую падаль. Но ведь он так тщательно все обдумал! Каждую мелочь. Президент Адамсон увидел начало рукописи — подробный отчет о своем запятнанном и ужасном прошлом. Молодого писателя нанимают, чтобы написать секретные политические мемуары. Редактора и других людей из его окружения убивают, а самого автора обвиняют в убийстве. Он ищет помощи у журналистки из Вашингтона; ее дом ожигают, агента ФБР убивают, а эти двое сбегают вместе. Вот и вопрос: они сбежали потому, что виновны, или потому, что нет? Все правильно. Отец Патрик решил, что рассуждал правильно. Молодого человека, который не знал, во что вляпался, наняли те, кто хотел уничтожить президента. Если уж они замахнулись на такого человека, как Адамсон, то Грэнвилла раздавят без малейшего сомнения. Адамсон, исповедуясь, сказал, что они ни перед чем не остановятся. И у них достаточно силы, чтобы ничто не смогло их остановить.

Все же священник не знал, правильно ли он поступил. Где-то в глубине души, под грузом всех подозрений и объяснений, таилось то единственное, в чем он был уверен: свершилось ужасное преступление, и ему, отцу Патрику, нужно что-то делать. Но что?

Если бы только знать ответ, думал священник, сидя в крошечной хижине на скале Господа Нашего. Забравшись высоко наверх, он, беззащитный и уязвимый, был совершенно один во мраке, и ждал рассвета, дрожа от холода. «Положение, сопоставимое с моим нынешним внутренним кризисом», — пришел он к печальному выводу. Во всех направлениях, кроме одного, подстерегает глубокая многометровая пропасть — верная гибель. Только один путь верный, дорога к спасению.

«Господи, помоги мне выбрать верный путь! Помоги мне, пока я не сошел с ума окончательно и бесповоротно!»

При первых багряных лучах рассвета, когда стали различимы тени камней вокруг, отец Патрик вышел из хижины. Только постоянно двигаясь, он мог скрыться от терзавших его демонов. Вначале он держался протоптанной дорожки, которая вилась меж выходящих на поверхность пластов горной породы, спускаясь обратно в лес. Но примерно через сто метров священник свернул с тропы в чащу леса. В густой, разросшийся первобытный лес, почти непроходимый. Ветки и вьющиеся стебли цеплялись за одеяние священника, впивались в лицо и руки, оставляя глубокие, болезненные царапины. Но он не повернул назад, наоборот, пошел еще быстрее, не обращая внимания на стекающую прямо в глаза кровь. И еще быстрее. Пока наконец не пустился в сумасшедший галоп, с вырывающимся из глотки звериным ревом, продираясь сквозь заросли, словно разъяренный черный медведь. Отец Патрик спотыкался о корни деревьев и камни, падал, подворачивая лодыжки и обдирая кожу с коленей, локтей и ладоней. Он неловко свалился на правое плечо, и вся рука онемела. Но священник не останавливался. Никто не смог бы его остановить. Но все-таки изнеможение одержало верх, и он рухнул на окровавленные колени, дрожа, всхлипывая и обливаясь потом. И тогда он взмолился: «Господи Всевышний! Я исчерпал свои силы. Ты учил меня, что никогда не пошлешь мне ношу тяжелее той, что я могу вынести. Но я больше не могу, Господи. Я стою на коленях, весь в крови и склонив голову. Избавь меня, Боже, от мук, ибо я верю в Тебя. Спаси меня, Господи».

Несколько минут отец Патрик, зажмурившись, оставался на коленях, потом встряхнулся и неуверенно встал на ноги, окинув лес невидящим взглядом. Порядок. Приоритеты. Ему это необходимо. Он вернется в маленькую хижину. Вытрет лицо. Наденет чистую одежду. Спустится к завтраку. Поест. Отец Патрик еще раз вернулся к этому списку, повторяя каждое слово вслух и собираясь с силами. А затем начал осторожно выбираться из чащи на тропу. Дойдя до нее, поднялся наверх, к скале Господа Нашего.

Солнце светило прямо над горой Писга, такое яркое и теплое. Когда отец Патрик добрался до самой верхней группы камней, оно ослепило его. И только спустя мгновение священник понял, что не один.

Другой священник стоял в опасной близости от края, любуясь видом.

— Отец Тадеуш прав, — сказал он отцу Патрику благоговейным шепотом. — Можно протянуть руку и почти коснуться ладони Бога.

Незнакомец повернулся и одарил отца Патрика улыбкой. Он был совсем юн и необычайно хорош собой — ясноглазый, с блестящими белыми зубами, безупречной кожей и великолепными темными волосами. Благочестие и доброта, казалось, исходили от его худощавой, но атлетически сложенной фигуры, которую освещал утренний свет.

— Доброе утро, отец Патрик.

— К-кто вы? — прохрипел тот, заикаясь.

— Я ответ на ваши молитвы, — мягко произнес молодой священник.

Немыслимой крутизны тропа вела наверх. Аманда очень быстро поняла, что не в той форме, чтобы взобраться на гору. Она переволновалась, устала и страдала от недосыпания. К тому же ее организм не успел привыкнуть к разреженному горному воздуху. Она задыхалась. У нее кружилась голова, а к ногам, казалось, привязали гири. Карл шел впереди, тоже тяжело дыша. Но нельзя останавливаться. Нужно идти. Шаг за шагом. Карабкаться ввысь.

Потому что отца Патрика уже ищут.

Об этом сказал отец Тадеуш. Молодой священник поднялся по тропе, ведущей к скале, опережая их всего на несколько минут.

Какой еще молодой священник? Кто он? Что ему нужно? Неужели они опоздали? После стольких дней и ночей, после того, как проехали много миль, скрываясь от полиции, и вдруг опоздали?

Нет, не может быть! Это просто невозможно, ведь иначе все кончено и они погибнут.

— Карл, я больше не могу, — простонала Аманда, хватая ртом воздух.

— Можешь, — с трудом ответил тот, его грудь тяжело вздымалась. — Мы оба можем. Мы должны.

Последние десятки метров до вершины горы оказались самыми тяжелыми: голые камни и почти вертикальный подъем. Аманда карабкалась вверх на четвереньках, и все ее мышцы дрожали от напряжения. Девушке казалось, что сердце вот-вот пробьет грудную клетку и вырвется наружу.

Наконец тропа закончилась узкой, плоской каменной площадкой, залитой ярким солнечным светом. Оттуда открывался великолепный вид на окрестности. На площадке, подобно орлиному гнезду, пристроилась крохотная хижина. Аманда услышала, как кто-то заговорил. Она почти ничего не слышала из-за того, что кровь стучала у нее в ушах.

Кажется, кто-то произнес:

— Я ответ на ваши молитвы.

И тут Карл с Амандой увидели, что перед ними два священника. Они стояли на самом краю скалы. Дальше не было ничего, кроме бездны, ведущей в небытие.

Одним из них был отец Патрик. Аманда сразу его узнала, хотя бедняга выглядел так, будто вырвался из пасти тигра. Царапины и ссадины покрывали его тело. Облачение изорвалось в клочья, а взгляд, казалось, остекленел. Но он был жив.

Они не опоздали.

Другой священник, помоложе, был высок и строен, с темными волнистыми волосами и высоким гладким лбом. Необычайно хорош собой. Когда он услышал их шаги, то повернулся с улыбкой. Ободряющей, ласковой улыбкой. Излучающей спокойствие и безмятежность.

Похоже, он ждал их.

— Мне было интересно, сумеешь ли ты зайти так далеко, Карл! — воскликнул юный священник весело. Его голос звучал нежно и мягко, словно лаская утренний воздух. — Или я могу по-прежнему звать тебя Грэнни?

Аманда увидела, как Карл внезапно побледнел, все краски отхлынули с его лица. Что происходит? Что-то поразило его. Потрясло. Глаза сузились, Дыхание хриплое и отрывистое. Что случилось? Почему у него такой ошеломленный вид? Такой… уязвленный?

— Мне хотелось тебя увидеть, — обратился молодой священник к Карлу, и на его губах заиграла дразнящая, шаловливая улыбка. В глазах загорелся торжествующий блеск. — Хотелось, чтобы ты увидел меня.

Аманда смутилась еще больше, когда юноша повернулся и сказал:

— Отец Патрик, разрешите представить вас Карлу Грэнвиллу. Думаю, вы о нем наслышаны.

Откуда он знает про то, что они связаны с отцом Патриком? Кто этот священник?

Отец Патрик, по-прежнему с остекленевшим взглядом, повернулся к Карлу и, запинаясь, сказал:

— Я так рад, что вы пришли! Вы не представляете, как рад! Ведь я даже не знал, передали ли мое сообщение.

Однако Карл ничего не ответил и даже не посмотрел в сторону отца Патрика. Его взгляд был прикован к другому священнику. В глазах застыло безграничное замешательство и недоверие. Он никак не мог поверить происходящему.

— А ты рад, Карл? — спросил юный священник.

Но откуда он знает Карла? Разве такое возможно? Откуда ему все известно? Что такое странное слышится в его голосе! Фамильярность? Нет, нечто большее. Дружелюбие? Нет, не то. Намек на интимную близость, поняла Аманда, вот что. Но почему? Почему?

Карл потряс головой, словно пытаясь отогнать ночной кошмар.

— Не может быть! Нет, нет… это невозможно… — хрипло и отрывисто пробормотал он.

Аманду поразило выражение его лица. На нем явственно читался ужас. Неподдельный, ничем не прикрытый ужас.

— Ты мертва, — простонал Карл, не отводя глаз от священника. — Я видел твой труп!

— Ты видел кого-то и подумал, что это я, — сказал священник. — Кого-то без лица.

— Карл, объясни, что происходит? — взмолилась Аманда. — Прошу, скажи мне!

— Кто ты? — воскликнул Карл, обращаясь к священнику.

— Тот, кто нужно, — торжествующе ответил он. — Могу стать кем угодно.

Выражение его лица стало меняться. Из умиротворенного и спокойного оно стало чувственным. Каким-то образом черты смягчились, поза тоже стала другой — спина по-кошачьи грациозно изогнулась. Глубокий и звучный голос стал мелодичным и соблазнительным.

Аманда поняла, что он не просто хорош собой. Во всяком случае, не юношески привлекателен, как она думала раньше.

Он был красив.

— Не может быть! — выдохнул Карл.

— Может, — произнес священник. — Поверь мне, Карл, еще как может!

Теперь он повернулся к отцу Патрику, который застыл у края скалы.

— Вы считаете, что Бог спасет тех, кто верит? — спросил юноша священника и, когда тот кивнул, продолжил: — Тогда готовьтесь к спасению.

Из складок облачения молодой священник вытащил полуавтоматический пистолет, но Карл опередил его. Он прыгнул, испустив животный крик, дикий вопль лютого зверя, полный ненависти и ярости.

Он кричал всего лишь одно слово, когда бросился на священника, пытаясь дотянуться до пистолета, спасая саму жизнь. Он кричал:

— Тонни!

То-о-н-н-н-н-и-и-и!!!!

Аманда увидела, как выстрел ушел мимо, лишь чудом не задев отца Патрика, и поначалу подумала, что Карл сошел с ума. Но когда она присмотрелась, все стало ясно. Она поняла, что происходит, глядя, как Карл и человек в одежде священника тяжело рухнули на землю, крепко обхватив друг друга руками. Как в ту пору, когда они были любовниками, вдруг дошло до Аманды, и у нее перехватило дыхание.

Жестокая схватка без правил велась не на жизнь, а на смерть. Тонни почти не уступала Карлу — ростом почти метр восемьдесят, жилистая и сильная. К тому же она была закаленным бойцом. Все ее гибкое тело находилось в постоянном движении — удар ногой, еще один коленом в пах, пальцы давили на глаза Карла, а зубы впились в запястье. Аманда беспомощно стояла рядом с отцом Патриком, наблюдая, как эти двое катаются по узкой площадке на вершине скалы, пытаясь завладеть пистолетом, ругаясь, рыча и отплевываясь. Постепенно сползая все дальше. К самому краю пропасти.

Аманда окликнула Карла по имени, испугавшись, что он и эта ужасная женщина сорвутся вниз, слившись в последнем объятии. Испугавшись, что она его потеряет.

Наконец Карл обвил горло Тонни рукой. Сдавил, пытаясь задушить, но ей удалось выскользнуть из захвата. Теперь она обеими ногами, словно смертоносными тисками, плотно сжала шею Карла. Тот задыхался, его лицо побагровело. Последним отчаянным движением он отвел руку назад, а затем изо всех сил ударил Тонни, попав в нос. Треснула кость, хрящ сместился, и хлынула кровь. Тонни ослабила хватку и выронила оружие. Карл прыгнул за ним, вытянув обе руки. Тонни тоже. Пистолет, скользнув по камням, упал прямо к ногам Аманды.

Она быстро нагнулась и подняла его. Никогда раньше Аманда не держала в руках заряженное оружие. Такое холодное и на удивление тяжелое. Девушка стояла как зачарованная, ощущая вес пистолета, по которому скользили синие солнечные блики. Все вокруг, казалось, происходит как при замедленной съемке. Вот Карл и Тонни понимают, что оружие у нее… вот они, израненные и окровавленные, поднимаются на ноги, тяжело дыша… а вот стоят, не отводя от Аманды взгляда.

И не только они. Аманда вдруг почувствовала, что сама словно наблюдает за собой со стороны. Потому что это не она стоит на скале, сжимая в ладонях орудие смерти. Не происходит ничего страшного. Совсем ничего.

К сожалению, ей пришлось вернуться к реальности.

— Аманда, пристрели ее! — скомандовал Карл. Он говорил ровно и без эмоций. — Не сомневайся и не думай. Просто пристрели ее, и все!

— Предохранитель снят, Аманда, — подсказала Тонни услужливо, в ее прямом взгляде не было страха. — Тебе нужно только прицелиться и нажать на спуск.

— Стреляй же, — настойчиво повторил Карл. — Ну давай!

Аманда подняла пистолет и направила его на женщину, держа перед собой, как будто отгоняя дикого зверя. Руки ее дрожали, и оружие дергалось из стороны в сторону. Колени Аманды подкашивались. Она попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни слова.

Тонни шагнула вперед, из ее разбитого носа лилась кровь.

— Смелей, Аманда, — подзадорила она насмешливо.

Бесстрашная хищница из семейства кошачьих, даже сейчас, с разбитым лицом, в грязной изодранной одежде, она излучала необыкновенную сексуальность, перед которой невозможно было устоять.

— Покажи, как ты умеешь стрелять. Один хороший выстрел — и все.

Аманда услышала какое-то бормотание у своего локтя. Отец Патрик читал молитву. Надо же, она совсем забыла о том, что он рядом.

— Пристрели ее, Аманда! — в отчаянии закричал Карл. — Стреляй, иначе она убьет нас всех! Точно так же, как прикончила супругов Ла Рю, Шанахоффа, Гарри, Мэгги и эту бедную невинную девушку, которую я нашел в ее квартире!

— Она не была такой уж невинной, — проворковала Тонни, медленно проведя языком по нижней губе.

— Аманда, она не человек! — продолжил Карл, тоже приближаясь на шаг к поднятому пистолету. — Она профессиональная убийца. Наемница. Жестокий зверь. Стреляй!

Палец Аманды плясал на спусковом крючке. Он дрожал. Рука девушки занемела. Пистолет качался из стороны в сторону.

Тонни стояла прямо перед ней. Ее чувственные губы скривились в злорадную, самодовольную усмешку.

— Карл облизывал мое тело с головы до ног, — произнесла она грудным голосом. — Ему все было мало. Он сам мне это сказал. Он безумно хотел меня.

— Ради бога, да пристрели же ее! — воскликнул Карл.

Но Аманда ничего не видела перед собой. Из-за слез, которые переполняли ее глаза и ручьями лились по щекам. Она чувствовала их вкус на губах.

А Тонни продолжала приближаться, говоря низким, соблазняющим тоном:

— Когда я спустилась ниже, он сказал, что раньше никто не ласкал его член ртом так, как я. А когда ты его ласкала, он говорил тебе это? Ответь, Аманда, мне до смерти хочется знать.

Аманда глотала слезы, злясь, что не может их сдержать. Ненавидя себя саму. Ненавидя безжалостную тварь. Ненавидя Карла за то, что тот оказался в постели этого чудовища. Ненавидя всех и вся. Впервые в своей жизни ненавидя, ненавидя…

— Аманда, стреляй! — еще раз прокричал Карл.

И тут Тонни бросилась в атаку.

Она не смогла этого сделать.

У Аманды не хватило мужества выстрелить в Тонни. Карл знал это. И не винил ее. Он и не думал, что она сможет. Он сейчас вообще ни о чем не думал. Не было времени думать. Только действовать. Оставаться наравне с Тонни, когда та постепенно приближалась к оружию. Быть наготове. Сфокусироваться на одной цели.

Даже несмотря на то, что он еще не отошел от потрясения, которое испытал, увидев живую Тонни. Наверное, ему никогда не удастся от него отойти. И дело даже не в том, что она восстала из мертвых. Его поразили размеры сети, которую сплели вокруг него. Все сложные хитросплетения обмана и уничтожения, пущенные в ход.

Но сейчас нельзя думать об этом. Нужно забыть обо всем и сосредоточиться на своем плане. Что много раз повторял тренер его студенческой команды?

Чемпион не думает. Чемпион действует.

— Пристрели ее, Аманда! — закричал Карл, сделав еще один шажок по направлению к ней и пистолету.

А потом Тонни бросилась в атаку. Гибкая, безжалостная и стремительная.

Карл оказался быстрее. Он выхватил пистолет из рук Аманды и одним быстрым движением всадил пулю в тело Тонни, остановив ее на ходу.

Тонни удивленно вскрикнула. На какой-то миг она застыла, повернувшись спиной к скалам, ее лицо исказилось от боли. Затем, очень медленно, она начала меняться прямо на глазах. Выражение лица стало мягче, губы — полнее. Она бросила на Карла зазывный взгляд. Девушка смотрела, соблазняя, как в те дни, когда страсть связала их. Словно здесь, наверху, они находились только вдвоем и не было рядом ни Аманды, ни отца Патрика. Никого.

— О боже, дошло прямо до кончиков пальцев ног, Карл, — промурлыкала она нежно.

Затем, будто упиваясь утонченной болью, сорвала с шеи жесткий воротник священнослужителя. Потом пришла очередь облачения, которое она стащила через голову и отбросила в сторону. Под ним ничего больше не было. Она стояла пред Карлом в лучах утреннего солнца, обнаженная по пояс, грудь с розовыми твердыми сосками была красивой и упругой.

Карл смотрел на нее, вспоминая, как ласкал эти соски языком. Вспоминая чудесный вкус и запах Тонни. Ее великолепное тело.

Пуля попала чуть выше пупка, оставив крошечное отверстие, из которого начала сочиться кровь. Тонни с искренним любопытством взглянула вниз, на рану, а затем медленно перевела глаза на Карла.

— Ты меня любишь, Карл? — спросила она.

— На кого ты работаешь? — осведомился Грэнвилл тихим, спокойным голосом. — Кто тебе платит?

Тонни покачала головой. Это был жест возлюбленной, будто бы Карл просит ее что-то сделать, а она с напускной скромностью отказывается, пока он не подойдет и не поцелует ее еще раз.

— Сделай это еще раз, Карл, — сказала она, ненасытная любовница, мечтающая о нем.

— Кто за всем стоит? — прошептал Карл.

Тонни шагнула к нему.

— Сделай это, милый. Еще раз, прошу тебя.

От второго выстрела ее тело развернуло на пол-оборота.

Теперь она смотрела на горы, на долину и на далекое небо — лесная нимфа, встречающая рассвет. Смотрела с выражением искреннего детского изумления на лице.

Она в последний раз повернулась к Карлу, умоляюще протянув обнаженные руки.

— Люби меня, Карл… еще раз… если ты меня любишь…

Он спустил курок раз, другой, третий. Выстрелы отбросили Тонни назад, прямо в пропасть. На какой-то миг девушка, подхваченная потоком воздуха, стала похожа на парящую птицу. Но затем, снова тяжелая и мертвая, уже не принадлежащая этому миру, она стремительно упала вниз, пролетев сотни метров, прежде чем разбиться о камни на дне ущелья.

По телу Карла прошла дрожь. Он вдруг понял, что его сейчас вырвет. Но это ощущение быстро прошло. Грэнвилл взглянул вниз, на то, что когда-то было Тонни. Вряд ли ее так звали на самом деле. Но это уже ничего не значило. Главное, что все кончено. И ей не вернуться назад.

Постепенно Карл стал осознавать, что не один на вершине. Аманда, его дорогая, милая Аманда рядом.

— Прости, — начала она. — Извини, я не смогла…

Он не дал ей договорить. Просто схватил ее, и они крепко обнялись. Их губы встретились и слились в поцелуе. Долгом и соленом на вкус. Затем Карл медленно разжал объятия. Повернулся к отцу Патрику, который осенял себя крестным знамением, беззвучно шепча молитвы.

— Отец, — сказал Карл, — я думаю, пришло время рассказать друг другу все, что нам известно.

Глава 33

Аэропорт имени Рональда Рейгана в Вашингтоне, округ Колумбия, напоминал сумасшедший дом.

На похороны Тома Адамсона слетелись официальные представители со всего мира. Транспорт двигался плотным потоком, бампер к бамперу. Автомобильные сигналы гудели, водители такси и лимузинов громко ругались. На входах-выходах, у взлетно-посадочных полос и мест выдачи багажа дежурило больше полицейских, чем было продано чашек кофе в кофейне «Старбакс».

Именно поэтому Карл, Аманда и отец Патрик сидели в машине на краткосрочной парковке через дорогу от терминала компании «Ю-Эс эйр». А Шаниза, старая, добрая, никем не узнанная Шаниза, мечтающая узнать всю историю до конца, ждала у выхода номер девять, чтобы встретить очень особенного пассажира, летевшего в этот город.

Люди в машине молчали, слова им были не нужны. Они втроем проговорили много часов напролет, сидя вместе с отцом Тадеушем за столом из грубо обтесанного камня в монашеском приюте. Карл начал первым, рассказав историю с самого начала, не опустив ни одной мелочи, включая бессмысленные и непонятные. Не забыл упомянуть и о фактах, которые они с Амандой никак не могли связать, или тех, что представлялись совершенно неправдоподобными.

Отцу Патрику было известно об этих связях. И когда он начал говорить, Карл с Амандой поняли, что им придется поверить.

Перекрестившись и взывая о прощении, священник рассказал об исповеди, которую выслушал в Вашингтоне. Он объяснил, что президент Адамсон и раньше обращался к нему с просьбой исповедовать его, но всегда предупреждал заранее и приходил с охраной. В тот раз его утренний визит оказался полной неожиданностью. Президента сопровождал только один человек. Священник подумал, что он из секретной службы, во всяком случае, было очень похоже. Когда отец Патрик весьма живо описал телохранителя, Карл и Аманда узнали в нем Гарри Вагнера, это он отвез президента на последнюю исповедь.

Гарри Вагнер знал, что Том Адамсон все рассказал.

Отец Патрик говорил очень подробно, пересказывая историю, которую ему поведал президент Адамсон. Она почти слово в слово повторяла ту, что так хорошо знал Карл. Историю Гедеона, историю о том, как его убил одиннадцатилетний Том Адамсон.

Только тогда Карл понял, как его использовали. Президент рассказал священнику о незаконченной книге, которую доставили в Белый дом. О книге Карла. Ее передали жене президента, которая показала рукопись мужу. Изложенная в ней правда представляла большую угрозу будущему четы Адамсон, но президент испытал еще больший шок, узнав о самом существовании рукописи. Ведь, насколько он знал, единственными людьми, знавшими о младенце Гедеоне, были его мать и жена. Его мать пережила это. Жене рассказал он сам. Накануне свадьбы он, рыдая, упал в объятия Элизабет и признался в совершенном преступлении. Адамсон не мог допустить, чтобы юная женщина, которую он так искренне любил, вступила в пожизненный союз, не подозревая, что творится с его душой. Он рассказал ей со всеми леденящими душу подробностями о том, как убил единственного брата. Она уже знала о его далеко идущих амбициях — а многие разделяла — и поэтому только обняла Тома, давая ему выплакаться, укачивая его в своих объятиях. «Теперь это не только твоя тайна, — сказала она, — а наша, и она сделает нас сильнее. Мы будем хранить ее до самой смерти. Она станет нашим прошлым. И свяжет нас в будущем. Никто ничего не узнает. Никогда».

После этого разговора они редко возвращались к своей тайне, признался президент отцу Патрику. Всего лишь дважды. Впервые, когда он узнал, что его мать ведет дневник. Она постарела, стала неосторожной и случайно проговорилась об этом в беседе. Адамсон испугался. Отдаленные воспоминания об этом ужасном преступлении ворвались в его мозг со скоростью и мощью грузового состава. В ту ночь, первый раз за всю жизнь, Адамсон проснулся от собственного крика. И снова Элизабет обнимала и утешала его. Она сказала, что поговорит с его матерью. Заставит ее уничтожить дневник или спрятать в надежное место. Сказала, что защитит его, как всегда. Хотя в ту ночь Адамсону удалось снова заснуть, больше никогда его сон не был спокойным и безмятежным.

Второй раз они вернулись к тайне, когда рукопись Карла принесли в Белый дом.

По словам отца Патрика, тогда душевное равновесие потеряла Элизабет. Она не могла объяснить, каким образом появилась эта книга. Должно быть, кто-то добрался до дневника. Но кто? Они обсудили все возможности. Уолтера Чалмерса, кандидата в президенты от республиканцев. Других политических противников из правого религиозного крыла. Шакалов из средств массовой информации. Не забыли даже Джерри Бикфорда. Может, президент Адамсон нечаянно раскрыл вице-президенту свою ужасную тайну во время дружеской ночной попойки? А Бикфорд опустился до шантажа, желая осуществить мечту всей своей жизни о президентском кресле?

Кем бы ни был этот человек, они в его руках. И не просто в руках, поняли супруги, а в кулаке, который в любой момент может сжаться и раздавить обоих. Нельзя допустить, чтобы об этой тайне узнали, ведь тогда будет уничтожено не только будущее Тома Адамсона, но и его прошлое. Даже если в суде ничего не докажут, он навсегда станет изгоем. Все, чего удалось добиться, исчезнет, его не только отстранят от власти, но и вышвырнут из общества. Он сделается прокаженным, присоединившись к списку политиков, скомпрометировавших себя, а может, даже превзойдет их всех — Бенедикта Арнольда,[42] Аарона Бэрра[43] и Ричарда Никсона.[44]

Поначалу президент Адамсон решил поддаться шантажу — уйти в отставку, сохранив свою репутацию и политическое наследие. «Подай в отставку, — сказала Элизабет, — пусть выиграют эти ублюдки». А почему бы и нет? Все прошло бы тихо, спокойно и безопасно. Но у Тома Адамсона была натура бойца. Прирожденный политик, он не мог просто уползти в сторону. Вместо этого президент напряг все силы, отчаянно ломая голову в поисках ответа — любого, но только не того, который, как президент начал постепенно понимать, оказался единственно верным. И в этот раз от него было не уйти. Адамсон не мог просто сбежать от него, как сбежал от своего детства. Президенту пришлось признать правду, и, стоя на коленях в тесной исповедальне собора Святого Стефана, он рассказал отцу Патрику о тех выводах, которые сделал. Он сообщил потрясенному священнику все — кто выносил идею о рукописи «Гедеон», разработал все детали и привел план в исполнение, а сейчас готовится стать самым могущественным политиком в мире.

— Здесь не обошлось без сообщника, — сказал Том Адамсон. — Иначе бы ничего не вышло. Без влиятельного партнера. Одного из небольшой горстки очень могущественных людей. Полагаю, я знаю, кто это. Даже когда все это началось. И если я прав, спаси вас Бог, святой отец. Они узнают, что я разговаривал с вами. И захотят вас убрать. Вы должны исчезнуть. Я тоже скоро исчезну — и как только меня не станет, вы получите доказательство, что я говорю правду. Ясное и неопровержимое. Как черным по белому.

Никто из них не мог понять, что это значит. До тех пор пока Аманда не вышла из-за стола и не включила компьютер отца Тадеуша, чтобы просмотреть заголовки на новостных сайтах в поисках ответов на свои вопросы. Когда она начала читать, ее глаза широко распахнулись.

— Карл! — воскликнула она.

Тот бросился к ней и начал читать из-за ее плеча. Все сразу стало на свои места.

Они узнали, кто этот могущественный сообщник. Кто придумал всю схему шантажа. Кто довел президента до самоубийства. Кто пытался убить их. Они узнали, кто был тем таинственным источником внутри Белого дома, о котором упоминала Мэгги Петерсон, как теперь казалось Карлу, много лет назад. В другой жизни.

— Ясное и неопровержимое доказательство, — сказал президент Адамсон отцу Патрику. — Как черным по белому.

Так оно и вышло.

Из редакционной статьи, опубликованной на первых страницах в «Нью-Йорк геральд», «Вашингтон джорнэл», «Чикаго пресс», «Лос-Анджелес пост», «Денвер трибьюн» и «Майами дейли бриз»:

ПОЧЕМУ НЕ ЛИЗЗИ?

Линсдей Огмон, председатель корпорации «Апекс коммьюникейшн»: Друзья мои, сейчас для Америки смутные времена. Мы стоим на краю пропасти, готовясь совершить прыжок в неизвестность нового века, но с самого конца Второй мировой войны наша нация не сталкивалась с таким серьезным вызовом.

Никогда раньше в истории наша страна не обладала столь неоспоримой силой и престижем. Никогда еще так не благоденствовала. И никогда еще на нее не возлагалась такая ответственность. И потому, друзья, я нисколько не преувеличиваю, когда заявляю, что стабильность во всем мире находится в наших руках. Мы являемся могучим капитаном вооруженных сил всего мира, хозяином его рынков. Мы — миротворцы. Мы — компас нравственности и морали. Мы — надежда и опора.

Но в то же время здесь, дома, силы правительственной тирании говорят нам, как жить и что думать, подавляя те самые свободы, благодаря которым наша страна стала величайшей в истории человечества.

Между тем мы являемся свидетелями того, что можно охарактеризовать не иначе, как анархией в Овальном кабинете. Вначале нам довелось пережить трагическую утрату в лице президента Адамсона, который где-то на извилистой тропе утратил собственную веру в жизнь. А теперь его наставник, президент Бикфорд, объявил, что ни физически, ни морально не готов вынести тяготы, которые ждут впереди.

Да, друзья мои, действительно неспокойные времена.

В ноябре нам предстоит сделать выбор. Возможно, самый важный выбор, который когда-либо предстояло совершить. Именно поэтому я решил сделать необычный шаг и лично обратиться к вам, скромно и искренне выражая свое мнение. Мнение, которое возникло и сформировалось благодаря годам, проведенным здесь, на моей второй родине, и жизни в Великобритании.

Мое личное мнение можно выразить в трех словах:

Почему не Лиззи?

Давайте рассмотрим другие варианты. Уолтер Чалмерс из Вайоминга — умелый ветеран на полях политических битв в конгрессе, преданный партиец, заслуженный боец. Я восхищаюсь его твердыми как кремень консервативными убеждениями и великолепными личными качествами. Но способен ли сенатор Чалмерс повести всю планету в двадцать первый век? Тот ли он лидер, который сумеет объединить Восток и Запад, мусульман и христиан, протестантов и католиков, арабов и евреев? Сможет ли он возглавить сложную, многонациональную экономику, живым примером которой являюсь я сам? Думаю, что нет.

Почему не Лиззи?

Я охотно признаю, что у нас с ее мужем в течение долгого времени были некоторые расхождения во взглядах. Мне казалось, что покойный президент занимается вопросами прав человека в ущерб прогрессу и увеличению количества рабочих мест, которое само по себе привело бы человечество к правам, о которых он столько говорил. Я чувствовал, что он больше полагается на жесткую руку правительственного контроля, а не на щедрую руку рынка. И я не одинок. Мое мнение разделяли и разделяют главы других пятисот крупнейших компаний, вошедших в список журнала «Форчун».

Но, несмотря на все наши споры, я никогда не ставил под сомнение честность Тома Адамсона или его умственные способности. Он был хорошим человеком и великим слугой народа. Он заслуживает нашей благодарности и уважения. Он заслуживает достойных похорон, как политический деятель и как человек. Он умер оттого, что потерял веру, и этого не надо стыдиться. Как не нужно было бы стыдиться, если бы он скончался от любой другой болезни, например рака.

Почему не Лиззи?

Признаюсь, два самых величайших лидера, которых я знал в своей взрослой жизни, — это Рональд Рейган и Маргарет Тэтчер. Президента Рейгана я бы назвал гением общения, человеком, единственным даром которого был талант взаимодействия с людьми из разных слоев общества. Он обладал необычайной теплотой и человечностью, умением наводить мосты. Премьер-министр Тэтчер являлась оплотом непоколебимой силы, убежденной сторонницей свободного рынка, которой удалось отвести Британию от края экономической пропасти и превратить ее в мощную и процветающую страну.

С моей точки зрения, в Элизабет Картрайт Адамсон объединяются лучшие качества этих политиков.

Я знаю Лиззи. Прошлой осенью провел с ней несколько дней в Новой Зеландии на Всемирном конгрессе по проблемам развивающихся наций. В прошлом мае я встретился с ней в Чикаго, на Конференции по ликвидации детской неграмотности и пообещал — поддавшись на ее энергичные и настойчивые уговоры — сделать свои газеты более приемлемыми для детей. Свидетельством этого соглашения служат еженедельная «Детская страничка» и ежемесячный «Детский выпуск», которые выходят во всех газетах, принадлежащих концерну «Апекс», и создаются исключительно местными школьниками.

Я считаю бывшую первую леди человеком безграничного жизнелюбия и энтузиазма, решительным и умным лидером, который понимает, что нужды простых людей и представителей бизнеса не два отчетливо выраженных приоритетных направления, а одно, в котором тесно переплетаются потребности и тех и других. Когда Элизабет Адамсон рассматривает вопрос, она видит не только черное и белое, а широкий спектр самых разнообразных цветов. Не могу сказать, что соглашаюсь с ней абсолютно во всем, но я во многом разделяю ее точку зрения. Я обнаружил, что она объединитель, человек, который ищет взаимопонимания и находит консенсус. Она способная. Сильная. Надежная. Она создана для президентства.

Достаточно бросить один взгляд на поразительные результаты сегодняшнего опроса общественного мнения, проведенного совместно «Службой новостей Апекс» и «Вашингтон джорнэл», и станет ясно, что она может затронуть сердца избирателей любого возраста и вероисповедания.

И потому я спрашиваю еще раз:

Почему не Лиззи?

Нет никаких причин, почему бы и не она. И потому я настаиваю, чтобы Элизабет Картрайт Адамсон выдвинула свою кандидатуру на президентский пост от Демократической партии. И стала тем человеком, который поведет нас в следующий век.

Давайте возьмемся за руки, попросим ее стать нашим лидером и все вместе отправимся в будущее.

Линдсей Огмон и Элизабет Картрайт Адамсон.

И сразу стала видна вся схема целиком: хвалебные статьи о достижениях первой леди, которые печатали газеты «Апекса» последние несколько месяцев, благоговейные отзывы об Элизабет Адамсон в репортаже с места событий, показанном телеканалом Эй-эн-эн после самоубийства президента, документальный фильм о ее замечательной жизни, готовый немедленно после смерти Адамсона, национальные обзоры общественного мнения, проводимые службами того же Огмона. Все для того, чтобы показать, каким успехом она пользуется у избирателей.

Огмон проталкивал Лиззи на пост президента — никто не смог бы сделать это так эффективно и с такой силой, как он. Вот только зачем? Что может дать президент в обмен на поддержку? Ответ казался пугающе очевидным: все, что угодно.

Именно с Линдсеем Огмоном Карл говорил по телефону. Тем самым Линсдеем Огмоном, который спрашивал: «Они уже мертвы?»

Хорошо, подумал Карл, теперь им все известно. Дальше совсем просто. Нужно всего-то одержать верх над самым влиятельным медиамагнатом двадцатого века и самой популярной первой леди в истории, нынешним фаворитом в гонке за президентское кресло.

Карлу и его союзникам пришлось потрудиться. Сделать множество звонков. И еще раз связаться с Шанизой, когда они все столпились вокруг громкоговорящей телефонной системы в кабинете отца Тадеуша.

— Могу ли я услышать голос мистера Парня-Что-Надо? — спросила Шаниза после того, как Аманда сообщила ей последние новости.

— Ты его слышишь, — вступил в разговор Карл.

— Не могу дождаться личного знакомства, — призналась девушка.

— Поверь, я тоже. Так что нас двое.

— Трое, — добавил отец Патрик.

— Ого, целая команда, — заметила Шаниза. — Отлично, у меня для вас кое-что свеженькое. Те пять миллионов долларов, которые поступили на счет Гарри Вагнера… Я знаю название компании, которая перевела деньги.

— «Квандрангл», — сказал Карл, — та самая, что заплатила мне за книгу «Гедеон».

Аманда бросила на него удивленный взгляд, а Шаниза произнесла:

— Черт, а что тебе еще известно?

Карл ответил:

— Это только догадки. Но все сходится. Человеку, который владеет «Квадранглом», также принадлежит компания «Недвижимость Астора». Чтобы успокоить Гарри, он вначале перевел деньги на его счет, а потом убрал самого Вагнера. Он заплатил мне за книгу и поселил женщину, которой приказали меня убить, рядом с моей квартирой.

— Это Линдсей Огмон, — сказала Аманда, согласно кивнув.

— Тот самый, что выплачивает мне зарплату, — сообщила Шаниза. — Буду только рада проучить сукина сына. Ой… простите, святой отец.

— Совершенно с вами согласен, — произнес отец Патрик. — Надеюсь, что увижу это собственными глазами.

— Встретимся в аэропорту, — предложила Шаниза. — И не забудьте о ремнях безопасности.

Действуя по плану, они помчались по шоссе на север, к столице. Карл вел машину, крепко обхватив рулевое колесо руками, рядом с ним сидел отец Патрик с пустым, бледным лицом. Аманда на заднем сиденье нервно подалась вперед. Они почти не разговаривали во время поездки. Слова были не нужны.

А сейчас они ждали прибытия самолета.

Страх перед злом, с которым они столкнулись, пробирал Карла до самых костей. Глубокий, всепоглощающий ужас переполнял его душу, когда он представлял себе ту силу, которой им предстояло противостоять. Мысль о том, что только он и его союзники могут распутать паутину лжи, казалась совершенно непостижимой. Тем не менее именно это они и собирались сделать. Должны были сделать. Их план был опасным и постоянно меняющимся. Чрезвычайно опасным. У Грэнвилла зародились сомнения в том, что им удастся привести его в исполнение. Силы Карла были на исходе. Все тело болело. Он изнемогал от усталости. Но расслабляться нельзя, нет времени. Он должен преодолеть себя. И его союзники тоже.

«Работа закончена?» Именно с этого вопроса Линдсей Огмон начал разговор по телефону.

Нет, работа еще не закончена. Она только начинается.

Глава 34

Лорд Линдсей Огмон был весьма доволен собой. Утреннее взвешивание показало, что по сравнению с прошлой неделей он потерял около полутора килограммов. Огмон никогда особо не страдал от лишнего веса, просто в последнее время чуть-чуть расплылся, потому и решил, что немного режима и правильного образа жизни не помешает. Он поставил довольно скромную цель — сбросить килограммов пять-шесть за месяц. Лорду осталось еще граммов пятьсот до заветной цифры, но он уже чувствовал себя необычайно подтянутым и энергичным. И это только начало полосы везения! Звонил его агент по покупке и продаже произведений искусства, сообщил, что им удалось сорвать планы некого дельца из Сохо и приобрести Пикассо, о котором мечтал Огмон. «Женщину у зеркала», один из трех вариантов картины, написанных великим мастером. Люди Огмона купили шедевр за полтора миллиона. Делец не знал, что два других полотна из той же серии собираются выставить на аукционе «Сотбис». После тщательного изучения потенциальных покупателей Огмон понял, что через день после покупки он сможет перепродать свое новое приобретение почти за шесть миллионов. На какой-то миг, во время телефонного разговора с агентом, Огмону захотелось оставить великолепное полотно себе. Картина ему действительно нравилась. Но мысль о том, что он учетверит вложенные деньги, казалась куда привлекательнее. Лорд Огмон всегда был уверен, что жизнь — это бизнес. Он получит гораздо больше удовольствия от выгодной продажи шедевра, чем от ежедневного созерцания этой красоты.

Разумеется, телефонные звонки, которые поступали целый день, ничуть не умаляли его радость.

Два из них он вспоминал с особым удовольствием. Первый был от руководителя избирательной кампании Уолтера Чалмерса.

— У меня просто нет слов, — сообщил поденщик от политики Огмону, тщательно подбирая фразы, чтобы не обидеть. Он пришел из средств массовой информации и наверняка опять туда вернется. А это значит, что в один прекрасный день он обратится к Огмону, клянча работу. — Надеюсь, это была просто поддержка демократов перед съездом. А когда начнется настоящая гонка, вы по-прежнему будете за нашего кандидата, на что, собственно, мы и рассчитываем.

— Мне, конечно, жаль рушить ваши надежды, — ответил Огмон, — но если вы на самом деле так думаете, то, боюсь, у вас вместо мозгов дерьмо.

Второй звонок принес еще больше удовлетворения. Звонил сам сенатор от штата Вайоминг.

— Линдсей, — начал Чалмерс, — могу ли я говорить с привычной откровенностью?

— Несомненно, — сказал Огмон.

— Тогда, мать твою, что ты делаешь?

— Поддерживаю победителя, Уолтер. Как обычно.

— Ты поддерживаешь чертову феминистку левого толка, у которой сиськи больше, чем мозги!

— На твоем месте я был бы поосторожнее с высказываниями, Уолтер. В конце концов, я журналист, а мы не договаривались, что этот разговор не для печати.

— Какой ты, на хрен, журналист! Гребаный двуличный сукин сын, вот ты кто! Только не могу понять почему.

— Я восхищаюсь тобой, Уолтер. Честно. Но ты динозавр, со всеми вытекающими последствиями. Твой крошечный умишко не в силах понять, что подобные тебе — на грани исчезновения. Ты никогда не сможешь выиграть. А миссис Адамсон сможет. И даже более того. Я сделаю все возможное, чтобы она победила.

— Ты не посмеешь, черт подери!

— Мы еще поговорим, Уолтер. Желаю тебе всего самого наилучшего. Правда.

Вскоре после этого с ним связался секретарь, взволнованно сообщив, что звонит миссис Адамсон. Лорд Огмон согласился ответить и нажал на кнопку одной из четырех телефонных линий, к которым был подсоединен его аппарат.

— Доброе утро, дорогая, — поприветствовал Огмон Элизабет. — Надеюсь, тебе понравилось то, что ты прочитала сегодняшним утром.

— И даже более того, — ответила та. — Я просто ошеломлена.

— Ну, я бы сказал, твое мужество вдохновляет всех нас.

— Спасибо. А уже есть какие-либо отклики?

— Основная реакция — потрясение, а от одного или двух источников даже враждебность. А что слышно с твоей стороны?

— Большинство людей взволновано. И конечно, удивлено. Я только что подготовила заявление — уверена, оно станет главной новостью дня — о том, что, хотя моя скорбь слишком велика для того, чтобы даже думать о президентской гонке, статья не просто польстила самолюбию, а вдохновила меня. И если американский народ хочет, чтобы я продолжила дело мужа, мне придется пойти на это.

— Значит, никаких возражений?

— Почти нет. Необыкновенная поддержка. Хотя был один странный звонок от Бикфорда.

— И что он сказал?

— Да ничего особенного. Просто вел себя как-то необычно. Словно почувствовал, что им манипулируют.

— Вполне возможно.

— Знаешь, он ведь не дурак.

— Но не представляет никакой опасности.

— Да, наверное, — произнесла Элизабет и замолкла.

Уловив некоторое замешательство, лорд Огмон осведомился:

— Что-то случилось? Говори, не бойся, ты ведь знаешь, мы можем обсуждать абсолютно любые темы.

— Просто я хочу быть уверена, что все под контролем. И не возникнет никаких неожиданностей.

— С минуты на минуту мне должен позвонить один из моих сотрудников. После его звонка можно будет ничего не бояться.

— Сообщишь, когда он позвонит?

— Разумеется.

Элизабет снова погрузилась в молчание. На сей раз Огмон не стал его прерывать. Когда она заговорила, ее голос был тоскливым и далеким.

— Я и представить не могла, что он способен на такое. Думала, что он поступит логично. Уйдет в отставку.

— Да, конечно, — ответил Огмон. — Его смерть не входила в наши намерения.

— Мы могли бы жить дальше. Вполне благополучно. Со временем он бы понял, что все это… наше предложение… только к лучшему.

— Все к лучшему, Элизабет. Даже не сомневайся.

— Он покончил с собой потому, что знал. Я заметила, как он смотрел на меня тем утром. Он знал.

— Он был слабым. И проявил слабость. А ты докажешь свою силу.

— Спасибо тебе, Линдсей, — сказала она и, чуть помешкав, добавила: — За все.

— Нет, моя дорогая, — ответил он без промедления. — Вернее, пусть я первым произнесу это, госпожа президент. Спасибо вам.

Глава 35

Из репортажа Эй-эн-эн с правительственных похорон президента Томаса Адамсона:

Джон Барроуз, телекомментатор: Величественное и печальное зрелище. Всплеск любви и стон всеобщего отчаяния. Это не только возможность произнести слова прощания и попытка смириться с почти невосполнимой утратой, но и утверждение того, что жизнь продолжается, а человечество, общественные институты и правительства должны развиваться и процветать. Здесь, возле собора Святого Стефана в Вашингтоне, смешались почти все эмоции; редкие улыбки сверкают сквозь слезы. В этот печальный день можно говорить всего лишь о двух неопровержимых фактах. Первый из них: три четверти миллиона людей — некоторые утверждают, что миллион, — уже собрались, наводнив улицы от ступеней храма до Арлингтонского кладбища, чтобы отдать дань уважения одному из самых популярных президентов столетия и попрощаться с ним. Второй факт: на наших глазах рождается новая, необычная политическая история, больше похожая на сюжет мелодрамы, чем на какой-либо реальный политический сценарий из прошлого.

Элизабет Адамсон, мужественная, даже, лучше сказать, героическая вдова покойного президента, стала объектом беспрецедентного народного обожания. Из-за того, что смерть главы государства произошла всего лишь за считанные дни до внутрипартийных выборов кандидата в президенты, похоже, что любовь выразится в голосовании. Вначале Элизабет Адамсон категорически отказывалась принять участие в президентской гонке и, судя по информации, исходящей из внутренних источников, до сих пор не дала своего согласия. Тем не менее ожидают, что она не только объявит о выдвижении своей кандидатуры на президентский пост в течение двадцати четырех часов, но и получит поддержку большинства делегатов на съезде Демократической партии, который состоится через два дня.

Согласно результатам опроса общественного мнения, проведенного Эй-эн-эн… Извините, дамы и господа, к собору, где будет происходить заупокойная служба по президенту, приближаются машины. Для тех, кто только что к нам присоединился, я еще раз расскажу о том, как пройдет церемония прощания. Панихида, которая начнется примерно через два часа, будет закрытой. Позволено вести телесъемку, но публику внутрь не пустят. Таково было желание миссис Адамсон, и к нему отнеслись с уважением. После отпевания закрытый гроб с телом президента провезут по улицам Вашингтона, чтобы народ попрощался со своим лидером. Когда печальное шествие завершится, президента Адамсона похоронят на Арлингтонском кладбище. Церемония погребения тоже будет закрытой — на кладбище разрешат пройти только тем, кто присутствовал на заупокойной службе.

Вчера вечером в Вашингтон стали съезжаться руководители всех государств. Они уже встретились с президентом Бикфордом и с бывшей первой леди и принесли им свои соболезнования. Нам подтвердили, что на похоронах будут присутствовать и выступят с речью президент России, а также глава КНР, премьер-министр Израиля и председатель исполкома Организации Освобождения Палестины. Президент Бикфорд тоже скажет несколько слов. Пока неизвестно, обратится ли к народу миссис Адамсон. Нам сообщили, что Нора Адамсон, мать покойного президента, прибыла в церковь заранее, чтобы встретиться с епископом Молони, который проведет панихиду. С минуты на минуту ожидается появление Элизабет Адамсон, которую будут сопровождать президент Бикфорд и его жена, новая первая леди, Мелисса Дюрант Бикфорд.

Конечно, на похороны приехали главы почти всех европейских наций. Среди африканских стран, которые прислали своих представителей…

Когда Вильгельмину Нору Адамсон повели в уютный кабинет епископа, она, чтобы не потерять равновесие, положила ладонь на твердую, как камень, руку сопровождающего ее офицера секретной службы. Пожилая женщина ничего не могла с собой поделать — тонкие, морщинистые губы изогнулись, чуть приоткрыв желтые зубы, когда она кокетливо улыбнулась молодому человеку, прикасаясь пальцами к его мощным бицепсам. Несмотря на свой преклонный возраст, мучительный артрит и самое большое горе за всю долгую жизнь, Нора не могла не флиртовать. Это было в ее крови, еще со времен цветущей юности. Она почувствовала знакомое приятное волнение, теплую волну удовольствия, когда симпатичный агент вежливо улыбнулся в ответ и похлопал ее по руке — большущая ладонь закрыла костлявую лапку старухи почти до локтя. Но когда офицер усаживал женщину в обтянутое растрескавшейся кожей епископское кресло, она снова не смогла сдержать слез. Нора горевала не только о своем горячо любимом покойном сыне — она оплакивала его смерть уже целых два дня, — но и о своей ушедшей молодости. Об ошибках, которые совершила и о которых не жалела. Она плакала, понимая, что никогда у нее не будет мускулистого молодого мужчины или хотя бы мига без мучительной боли во всем теле. Жить больше незачем.

И все-таки годы, пока ее сын Томми был на виду, многому ее научили. Главное, тому, что надо держать людей на расстоянии, не давая никому понять, что ты думаешь или чувствуешь. Как только узнают, что ты хранишь в душе, тебя могут уничтожить. Как они уничтожили Томми.

Поэтому Нора Адамсон выпрямилась, села удобнее в кожаном кресле, вытерла слезы, струящиеся по изборожденным морщинами щекам, и посмотрела на епископа, который сидел перед ней. И только тогда заметила двух других священников, стоявших справа от епископа. Оба были очень молоды, особенно один. Похожий на мальчишку, но в то же время измученный и осунувшийся. «Смерть Томми сильно повлияла на всех граждан страны», — подумала Нора. По выражению лиц этих двух служителей Господа видно, что она не одна в своем горе.

Немного успокоившись, Нора Адамсон кивнула агенту секретной службы, разрешая покинуть кабинет. Она здесь для того, чтобы обрести утешение. Защита ей не нужна.

— Спасибо за то, что встретились со мной, епископ. Я очень благодарна за ваш звонок. Как видите, я нуждаюсь в вашей поддержке.

— Миссис Адамсон, — начал епископ.

— Пожалуйста, святой отец, зовите меня Нора. В душе я все еще простая деревенская девчонка и привыкла к этому имени.

— Хорошо… Нора, — произнес епископ серьезно. Затем жестом показал на священника справа. — Отец Патрик знал вашего сына. Наставлял его, исповедовал.

Пожилая дама улыбнулась. Приятно услышать о ком-то, духовно близком Томми. Она кивнула третьему священнику, совсем юному, который стоял в нескольких шагах от отца Патрика.

— А вы тоже были знакомы с моим сыном, святой отец?

Священник покачал головой.

— Нет, но у меня такое чувство, что был.

— У всей страны такое чувство, — сказала Нора. — И это отрадно.

— Мой случай несколько иного толка, — заметил священник. — Я знал его лучше, чем другие.

Казалось, молодой человек борется с обуревающими его эмоциями. Он закусил нижнюю губу, словно пытаясь сохранить самообладание.

— Я и вас знаю лучше, чем вы думаете.

— Не сомневаюсь, святой отец. Хотя вы еще очень юны, но, по-видимому, весьма проницательны…

— Я знаю о вас все, миссис Адамсон.

Он произнес эти слова совсем не как священник. Нора посмотрела на него и смущенно заерзала в кресле, которое вдруг стало таким неудобным.

— Вы захватили с собой дневник? — спросил молодой священник.

В его голосе зазвучала сталь, и Нора Адамсон побледнела еще сильнее.

— Дневник? Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Конечно не понимаете. И не хотите понимать. Но тут есть человек, который, как я полагаю, убедит вас выслушать меня.

Женщина повернулась к епископу.

— Я хочу уйти, — сказала она. — У меня страшное горе, и не думаю, что…

— Введите ее, — попросил молодой человек священника постарше.

— Карл, — произнес тот, которого звали отец Патрик, — не думаете ли вы, что вначале ее надо подготовить…

— Не думаю, — ответил Карл Грэнвилл. — Пусть входит прямо сейчас.

Нора молча смотрела, как отец Патрик открыл дверь слева в конце епископского кабинета. Старуха с облегчением вздохнула, заметив, что через порог шагнула женщина. Нора не знала, кого ожидала увидеть, но эту особу она видела впервые. Довольно юная, лет двадцати пяти — тридцати, — определить ее возраст точнее Нора не смогла бы, слишком молода. Темноволосая, с очень короткой стрижкой, привлекательная. Миссис Адамсон была уверена, что они раньше не встречались.

А затем ввели другую женщину.

Ее Вильгельмина Нора Адамсон знала.

— О боже! — воскликнула она. Ей захотелось закрыть лицо руками, чтобы не смотреть на эту женщину, не видеть ее. — О боже, боже! Не может быть! Тебя нет, ты призрак!

— Нет, — ответила женщина, — я вовсе не призрак.

Человек, которого звали Карл, говорил что-то, но Нора не могла сосредоточиться. У нее перехватило дыхание.

— Думаю, вы знакомы с Клариссой Мэй Уинн, — произнес Грэнвилл. — Хотя, полагаю, вам неизвестно ее настоящее имя. Возможно, вы знали ее только как Одноглазую Мамочку.

«Не может быть, — подумала Нора, — это происходит не со мной, нет, нет!»

Это происходило именно с ней. Женщина стояла прямо перед Норой. Та самая, о которой она думала столько раз на протяжении долгих лет. Женщина, которую Нора любила за то, что она помогла появиться на свет ее сыну. И которую ненавидела — за то же самое. А теперь женщина заговорила. Рассказывала о давно минувших днях. О том, что видела и знала. О том, что много лет хранила в тайне. И о чем была готова поведать миру.

Нора сидела, раскачиваясь взад-вперед. Кости болели, кожа, казалось, вот-вот треснет и порвется, словно раздираемая на части. А женщина все говорила и говорила.

— Долгие годы я боялась тебя. Думала, что ты вернешься. Накажешь меня за то, что я помогла этому маленькому жалкому дьявольскому отродью родиться. Но я больше не боюсь. Сейчас я сильнее тебя. Может, я и была призраком слишком долго, но только не теперь, — говорила Одноглазая Мамочка, опустив глаза. — Пришла пора похоронить всех призраков.

И тогда Нора подошла к ней и обняла. Старая негритянка была очень худой, но сильной. Она расплакалась, обхватив Нору руками. Так они стояли, обнявшись, и время повернуло вспять. Они словно вернулись в ту жуткую ночь, только вдвоем, и теперь рыдали в объятиях друг друга. Вспоминая, сожалея и прощая.

Прошло много времени, прежде чем Нора взглянула сквозь слезы на молодую женщину, которая стояла рядом с Одноглазой Мамочкой. Затем на епископа, который стоял к ней вполоборота, рассматривая угол комнаты, и на отца Патрика, медленно и размеренно качавшего головой. А потом на молодого человека в облачении священника, который говорил и вел себя совсем не как служитель церкви. Именно к нему обратилась Нора Адамсон.

— П-почему? — произнесла она, запинаясь. — Почему вы так со мной поступили?

Она говорила с Карлом Грэнвиллом, и тот ей ответил:

— Потому что нам нужна ваша помощь. Есть еще что-то, о чем вы не знаете.

— О чем же? — спросила старуха, недоуменно моргая. — В день, когда хоронят моего славного мальчугана Томми, для меня больше ничего не имеет значения.

Карл протянул руку и дотронулся до ее тонкого запястья.

— О том, кто его убил, — сказал он, — и о том, что вы можете сделать. Ему уже не поможешь, но вы еще можете спасти нас. Он бы хотел этого — чтобы вы отомстили за его убийство.

— Убийство? — повторила Нора дрожащим голосом. — Томми покончил с собой.

— Его вынудили, — пояснил Карл, — значит, это убийство. Они еще не победили, миссис Адамсон. Им осталось совсем чуть-чуть, но еще не все потеряно. Если только вы сделаете кое-что ради нас. Ради него.

— Нет, — сказала она. — Этот разговор не имеет смысла.

— Вы столько лет защищали его. Были всегда рядом, когда он нуждался в вашей поддержке. Мы просим только о том, чтобы вы в последний раз поддержали его. Сделайте это, и, возможно, вы спасете его наследие для истории. А может, и его душу, — настаивал Карл, с мольбой глядя на Нору. — Прошу, выслушайте меня.

Она тщательно обдумала его просьбу. Он говорил так искренне. Какие голубые глаза у этого симпатичного паренька! А сам рассудительный, серьезный! Вот если бы ей в молодости попался такой мужчина! Она бы за ним в огонь и воду пошла!

Медленно, с трудом Нора Адамсон добрела до ближайшего стула и села, задумчиво поджав сухие губы.

— Пусть кто-нибудь принесет мне на три пальца хорошего теннессийского виски в высоком стакане с одним кубиком льда, — сказала она, — а потом я вас выслушаю.

Глава 36

Когда-то, будучи совсем девчонкой, простушкой Лиззи Картрайт, Элизабет Адамсон услышала знаменитую историю про Мэрилин Монро, которую тогда не поняла. Белокурая кинозвезда появилась где-то на публике, может, перед солдатами, воюющими в Корее, и ее встретили шквалом оваций. Она восторженно рассказала своему тогдашнему мужу, Джо Димаджио, о том, как радовались десятки тысяч людей и с каким обожанием скандировали ее имя. «Ты даже представить себе не можешь, что там творилось!» — воскликнула она. И великий бейсболист из «Нью-Йорк янкиз» тихо произнес: «Могу».

Наконец-то до Лиззи дошел смысл этой истории.

Раньше никто не скандировал ее имя. Никто не аплодировал. Но сегодня миллионы людей — десятки, а может, и сотни миллионов — обожают ее.

Похороны обещают быть великолепными. Станут настоящим триумфом. Память о Томасе Адамсоне сохранится надолго, а ее собственное будущее засияет еще ярче. Элизабет знала, что благодаря силе духа, которую она проявляет на фоне слабости своего покойного мужа, они оба кажутся лучше, человечнее и доступнее. Ее мужество компенсирует его трусость. Его печальная кончина сдерживает ее амбиции. Даже после смерти Тома они остаются идеальными политическими партнерами.

Средства массовой информации сейчас неистовствуют, пытаясь добраться до нее. Но Элизабет не подпускает их близко, сохраняя дистанцию и достоинство. Тем самым только поддерживая ажиотаж вокруг собственной персоны, который, по-видимому, достигнет пика сегодня вечером.

Линдсей был прав. Когда все началось, он сказал, что Элизабет недосягаема. И непобедима.

Сегодня, через несколько часов после похорон, она объявит, что согласна выдвинуть свою кандидатуру. К концу недели заручится поддержкой Демократической партии.

А через пять месяцев она станет президентом Соединенных Штатов Америки.

Неприкосновенной.

Элизабет оглядела гостиную в жилой части Белого дома. Томми никогда здесь не нравилось. Он чувствовал себя не в своей тарелке, не верил, что находится в этом доме по праву. Она же полюбила это место, едва перешагнув порог. Восхищалась красотой здания и историческим прошлым. Обожала его роскошь и величие. А теперь все это принадлежит ей.

Элизабет Адамсон обула туфли. Она готова. Простое черное платье от Валентино; в нем она выглядит элегантной, изысканной и чуть беззащитной. Внезапно ей захотелось, чтобы день поскорее закончился. Все оказалось куда более утомительным и изматывающим, чем она ожидала. Элизабет скинула туфли, села, прислонившись к мягкой спинке дивана, и откинула голову на подушку. Бывшая первая леди решила чуть-чуть вздремнуть. Пару минут. Кратчайший отдых, затем она вновь соберется и приведет в порядок мысли. И будет готова к продолжению.

Она не знала, сколько времени провела с закрытыми глазами. Просто поняла, что в комнате кто-то есть. Она ощущала присутствие постороннего человека, чувствовала, что за ней наблюдают. Элизабет резко открыла глаза. Ей потребовался всего лишь миг, чтобы окончательно прийти в себя. Она бросила взгляд на часы — сон длился меньше пяти минут. Затем миссис Адамсон улыбнулась и похлопала ладонью по дивану, приглашая президента Соединенных Штатов сесть рядом. Джерри Бикфорд даже не шелохнулся.

— Я не одобряю, Элизабет. И хочу, чтобы ты знала.

— Да, Джерри, ты высказался вполне ясно.

— Это неуважение к должности президента. И к Тому, — сказал он. — Особенно по отношению к Тому.

— Мне жаль, что ты воспринимаешь все именно так. Я этого не хотела.

— Не понимаю, почему лорд Огмон имеет на тебя такое влияние. Я не знаю, что между вами происходит, но ему здесь не место. Не сейчас. Не сегодня.

— Нет никакого влияния, Джерри. И ничего не происходит. Просто для других жизнь продолжается. Уж ты-то понимаешь, что это всего лишь бизнес. И на таком высоком уровне нельзя допустить, чтобы смерть ему помешала. Даже смерть Тома.

Президент Бикфорд ничего не ответил, только пристально посмотрел на женщину, на которой был женат его лучший друг. Посмотрел так, словно видел ее впервые. А затем произнес:

— Машина ждет. Пойдем?

Лимузин притормозил у центрального входа в собор Святого Стефана. После того как в пуленепробиваемое окно автомобиля постучали, агент секретной службы открыл дверь. Линдсей Огмон ступил на мостовую и увидел, что из стоящей впереди длинной черной машины выводят Элизабет Адамсон. Их глаза встретились, и женщина печально кивнула. Подобающим образом. Тысячи людей уже выстроились вдоль улиц. Казалось, весь город вышел, чтобы посмотреть на вдову президента, и, когда она появилась из лимузина, неожиданно стало очень тихо. Никто не показывал на нее, не было слышно даже обычного гула толпы. Элизабет подняла голову, скользнув взглядом по своему народу. Улыбнулась грустной, исполненной скорби улыбкой, словно разделяя с людьми их боль, благодаря их за то, что они делят с ней ее горе. Великолепная улыбка, и магнат знал, что завтра фото Элизабет будет прекрасно смотреться на первых страницах газет всего мира.

Она неподражаема, вдруг понял лорд Огмон. На самом деле. Но и она не знает истинной подоплеки. Для Элизабет важно только то, что до необыкновенной возможности всего лишь рукой подать. Еще немного, и она обретет безграничную власть.

Однако даже ей не дано оценить подлинные масштабы власти. Ни ей, ни кому-либо еще. «Потому что власть — это я», — подумал Линдсей Огмон.

Удивительно, но эта мысль не доставила ему особой радости. Наоборот, Огмон ощутил какое-то сдержанное спокойствие. Игра почти закончена. Его самый доверенный сотрудник неизъяснимым образом не справился с заданием — и не с одним. Огмон потерял несколько ключевых фигур. И оказался лицом к лицу с неожиданно сильным противником. Тем не менее конец уже близок. И он, лорд Огмон, к нему готов, и потому, что бы ни происходило в дальнейшем, он выиграет. Как всегда.

Никому, и уж точно не Элизабет Адамсон, никогда не понять, как утомительно всегда выигрывать!

Элизабет была рядом с ним. Она протянула руку, и он принял ее. Лорд Огмон захотел принять участие в похоронной процессии, обратился с просьбой к Элизабет, и она все устроила. Магнат пошел еще дальше и попросил разрешения сопровождать ее. Забавно, но ему было приятно находиться с ней в такой момент. Все правильно. Они с Элизабет вместе затеяли это дело, видели, как сбываются мечты. И то, что они входят в собор рука об руку, двигаясь вперед, вполне уместно.

— Миссис Адамсон, — тихо произнес священник, — прежде чем начнется служба, епископ хотел бы встретиться с вами. Чтобы обсудить заключительные детали. Мать мистера Адамсона уже там.

Огмон начал было высвобождать руку, но священник заговорил снова, тихо и почтительно:

— Ваше присутствие, мистер Огмон, нисколько не помешает.

Элизабет кивнула, лорд взял ее руку, уже уверенней, и, следуя за священником, повел миссис Адамсон за кафедру. Они сделают последние распоряжения вместе.

Клирик проводил их внутрь. Элизабет ожидала, что священник выйдет, но он закрыл за собой дверь и остался с ними. Она увидела, как он кивнул Норе, которая с каменным лицом сидела в кресле посреди епископского кабинета, сложа на груди руки. Огмон подошел к пожилой женщине, осторожно поцеловал ее в макушку, бормоча соболезнования.

Мать Томаса Адамсона осталась равнодушной и к поцелую, и, если на то пошло, к самому присутствию лорда Огмона.

— Спасибо, отец Патрик, — поблагодарила она священника, который вернулся к двери, сцепив перед собой ладони.

Элизабет не отрываясь смотрела на священника, потрясенная до глубины души. Там, за стенами кабинета, она его не узнала, не обратила внимания. Как он сюда попал? Он не должен здесь находиться! Она повернулась к Огмону, но тот, опустив глаза вниз, стоял неподвижно.

— Где епископ? — спросила Элизабет. — Разве он не…

— Епископу Молони присутствовать здесь не обязательно, — холодно ответила Нора. — Это мой долг отдать последние распоряжения. Работа матери не заканчивается только потому, что ее мальчик…

Пожилая женщина не договорила, ее глаза наполнились слезами, и она покачала головой.

— Ну-ну, дорогая, успокойтесь, — произнесла Элизабет мягко. Она бросила взгляд на отца Патрика, затем снова на Нору Адамсон. — Мы пройдем через это вместе, вы и я. Все будет хорошо. Обещаю.

По щеке Норы медленно ползла слеза. Мать покойного президента вытерла ее, изо всех сил стараясь хранить самообладание. Элизабет заметила, что лицо свекрови непривычно раскраснелось. Она что, выпила?

— Я сказала ему. — Теперь Нора говорила медленно, ее хриплый голос дрожал. — Я все сказала моему Томми, когда он впервые встретил тебя. У тебя нет сердца. Я уже тогда это видела, может, потому, что я женщина, а мы лучше мужчин разбираемся в таких вещах. Говорю тебе, Лиззи, меня словно холодом обдало, когда ты вошла в комнату. Кровь в жилах застыла. Но Томми ничего не хотел слушать. Чему тут удивляться? Ведь он был влюблен. Впервые в жизни. А мой мальчик заслужил немного счастья. Бог свидетель, со мной-то он его почти не видел. И потому, поразмыслив, я решила оставить свое мнение при себе.

— Нора, — обратилась Элизабет к свекрови ласковым голосом. — Может, вам лучше прилечь?

Старуха продолжала, не обращая внимания на вопрос невестки:

— Прошли годы, и я подумала, что ты переменилась. Ты стала такой… холеной. Красивой, утонченной. И все в тебе души не чаяли, правда? Совсем как он. Господи, как он тебя любил!

— А я любила его. Мы с вами обе любили его. И обе потеряли, а теперь страдаем. Но какое отношение…

— Какое отношение это имеет к происходящему? — перебила Нора, поворачиваясь к Огмону. — Вы ведь знаете, сэр, не так ли? Вы все знаете.

— Мадам, уверяю вас, не имею ни малейшего понятия, — быстро ответил тот.

— Тогда сядьте и выслушайте, — рявкнула на него Нора, — потому что мне хочется поговорить!

Огмон вежливо кивнул, однако не тронулся с места. Он стоял, с любопытством разглядывая Элизабет, которая, в свою очередь, не сводила глаз с пожилой женщины.

Нора снова повернулась к невестке.

— Так чего ты боишься больше всего на свете, Лиззи? Я знаю, чего ты боялась раньше. Томми мне как-то рассказал. Томми мне все рассказывал. И когда был мальчиком, и потом, когда вырос. Он поделился со мной тем, что ты ему говорила. Давно это было, но я все помню.

— И что я ему сказала?

— Ты страшилась, что в один прекрасный день он вернется ко мне. Проиграет выборы, растеряет амбиции и решит, что пора собрать чемоданы и отправиться домой, в штат Миссисипи. К своим. К маме. И что тебе придется ехать с ним. Не будет больше прекрасной Элизабет. Останется только простушка Лиззи, босая девчонка с ногами, перепачканными навозом. Помнишь, милочка, как ты это говорила?

Элизабет Адамсон смущенно переступила с ноги на ногу.

— Я была тогда очень молода. Столько лет прошло.

— А сейчас? Ты по-прежнему этого боишься?

— Не понимаю, куда вы клоните, Нора, но, полагаю, сейчас не время для ваших воспоминаний. Они только доставляют мне лишние страдания. Почему бы напрямую не сказать, что вам надо?

— Больше всего я бы хотела, чтобы ты всю оставшуюся жизнь гнила в тюрьме, — ответила пожилая женщина, ее слова были холодны и колючи, как порыв ледяного зимнего ветра. — Но не знаю, стоит ли так рисковать. Ты вела себя очень осторожно, ведь ты отнюдь не глупа. Многих трупов уже нет. Ты наймешь себе чертову дюжину проныр-адвокатов. Дело зависнет в судах на долгие годы. И кто знает, что произойдет, когда оно попадет в руки к присяжным. Может, им станет жалко овдовевшую бедняжку. Может, они даже полюбят ее. А нам известно, как тебя все любят. Те, кто не знаком с тобой настоящей. — Старуха с издевкой хохотнула и продолжила: — А уж я-то тебя хорошо знаю!

— Нора, вам сейчас приходится нелегко. Боюсь, что вы немного…

— Я в своем уме, Лиззи. Просто стараюсь действовать конструктивно. И потому хочу, чтобы сегодня днем ты созвала большую пресс-конференцию и объявила, что не собираешься быть президентом. Что тебе нужно время, чтобы прийти в себя после тяжелой утраты. И что ты намереваешься вернуться домой, в штат Миссисипи, и вести там уединенный образ жизни вместе со своей любимой свекровью. Я хочу именно этого, Лиззи. Услышать, как ты говоришь, что собираешься жить со мной под одной крышей до конца моих дней. И должна тебе сказать, милая, я еще вполне здорова. Да, мэм! Чувствую, что еще долго протяну на этом свете!

Элизабет уставилась на нее, не веря своим глазам.

— Мне жаль вас, Нора. Очень хотела бы помочь. Но целый мир ждет, когда я выйду через эту дверь, чтобы отдать последний долг своему мужу и вашему сыну. Что я и собираюсь сейчас сделать.

После этих слов старуха кивнула священнику, который подошел к задней двери кабинета. Открыл и завел в комнату двух молодых людей, мужчину и женщину. Элизабет взглянула на них и почувствовала, как ее охватил ужас. Она посмотрела на Огмона, но лицо лорда оставалось безучастным. Элизабет поняла, что он нисколько не удивлен.

— Полагаю, вам известно, кто эти добрые люди, — манерно протянула Нора. — Карл Грэнвилл и Аманда Мейз, поздоровайтесь с Элизабет Картрайт Адамсон и Линдсеем Огмоном. Лордом Огмоном.

— Мы уже беседовали, — сказал Карл Огмону, бросая на магната холодный, стальной взгляд. — Правда, не лицом к лицу. — Затем Грэнвилл повернулся к Элизабет. — Вам следовало бы принять предложение Норы, миссис Адамсон. Боюсь, мы не столь рациональны, как она.

Плечи Элизабет слегка сгорбились. Она сузила глаза и сжала кулаки. Какой-то миг казалось, что она вот-вот сорвется с места и побежит. Все же бывшая первая леди совладала с собой и не шелохнулась. Затем она вновь распрямила плечи и повернулась к Норе, высокая, с царственной осанкой.

Теперь Карл обратился к англичанину.

— Нужно было подыскать убийц получше, — сказал он. — Вторая наемница вас тоже подвела. Вы найдете то, что от нее осталось, на дне пропасти у местечка Гэп-Пойнт.

— Я не понимаю, о чем вы, — произнес Огмон отрывисто.

— Неужели? — осведомился Карл. — Хотите, чтобы я вам рассказал?

Ответом послужило ледяное молчание.

— Отлично. Буду рад. Вы прекрасный кукловод, лорд Огмон. Заставили Гарри Вагнера зарезать ни в чем не повинную женщину и ее шестилетнюю дочь там, в Уоррене, штат Миссисипи. Затем по вашему приказу уничтожили самого Гарри — это сделала та же особа, наемная убийца, которая убрала Мэгги Петерсон. Та самая, которая убила несчастную девушку в квартире надо мной, и агента ФБР в машине неподалеку от дома Аманды, и супругов Лa Рю…

— И кардинала О'Брайена в Балтиморе, — добавил отец Патрик, который выступил вперед, его глубокий голос звенел от эмоций, — и отца Гэри.

— И Лютера Геллера, — вступила Аманда. — Вы заставили Пэйтона убить олдермена.

— Пэйтон мертв, — продолжил Карл. — И ваша убийца тоже. Тринадцать человек мертвы.

— Четырнадцать, — сказала Нора Адамсон, — если считать моего сыночка, Томми.

— Конечно, он тоже входит в это число, — согласился Карл, мрачно кивнув.

— Можете считать кого угодно, — фыркнул Огмон. Он стоял неподвижно, не пошевелив даже пальцем. Только глаза выдавали его волнение. — С меня достаточно. В соборе полно агентов ФБР и снайперов, мой юный мистер Грэнвилл. Элизабет нужно всего лишь поднять тревогу, и с вами будет покончено.

— Им придется застрелить и меня, — сказала Аманда.

Отец Патрик качнул головой и добавил:

— Меня тоже.

— И меня, — донесся из кресла голос Норы Адамсон. — Боюсь, Линдсей, даже вы не сумеете объяснить мою смерть.

— Какая нелепость! — произнес Огмон. Хотя в кабинете работал кондиционер и было довольно прохладно, на верхней губе лорда выступили бисеринки пота. — Это гнусная клевета, у вас нет никаких доказательств!

— Вы уверены?

— Абсолютно, мистер Грэнвилл, — ответил Огмон, и едва заметная улыбка зазмеилась на его губах. — Я в этом уверен.

— Мы совершенно точно знаем, что вы платили Пэйтону. У него в бумажнике мы нашли номер социального страхования, который потом отследили через компьютерную систему. Пэйтон работал на «Управление недвижимостью Астор». Его машина тоже была зарегистрирована на эту компанию. И «селика», припаркованная у монашеского приюта в Северной Каролине. Думаю, вы знаете, чья это машина, лорд Огмон. Полагаю, для вас также не новость, что «Управление недвижимостью Астор» принадлежит вам.

— Позвольте заметить, — насмешливо произнес Огмон, — что гораздо труднее найти компанию, которая мне не принадлежит.

Карл, не смутившись, продолжил:

— Вы владеете компанией «Квадрангл». С ней пришлось повозиться, мы думали, что это издательская фирма. Но это всего лишь прикрытие. Вы использовали ее только для трех целей. Во-первых, чтобы оплачивать услуги наемной убийцы, женщины, которую я знал под именем Тонни. Во-вторых, чтобы заплатить мне за книгу «Гедеон». И в-третьих, чтобы перечислить пять миллионов долларов на счет Гарри Вагнера. Гарри, курьера, который приносил мне страницы из дневника. Он еще был агентом секретной службы. И — какое совпадение! — Карл посмотрел на Элизабет Адамсон, — находился в распоряжении первой леди.

Карл шагнул к Элизабет и встал рядом, глядя ей в глаза.

— Вы не могли опубликовать сам дневник, тогда бы президент сразу же догадался, кто это сделал — его собственная жена. Но, получив от меня художественное произведение, вы смогли убедить мужа, что худшие из его опасений оправдались — ключевые эпизоды той ужасной истории каким-то образом всплыли наружу. Вы заставили Гарри выкрасть дневник Норы и снять копию. Вы послали его в Нью-Йорк с конвертом, прикрепленным к ноге липкой лентой. Вы могли прикрывать периодические отлучки Гарри и превратили его в мальчика на побегушках.

— Гарри был геем, — вмешалась Аманда. Когда Элизабет резко обернулась, вопросительно глядя на девушку, она с победной улыбкой добавила: — Он оставил нам крошечную зацепку. Коробку спичек. Оказалось, что она из гей-бара «Порт погрузки». Если бы начальство узнало об ориентации Вагнера, его бы вышвырнули из секретной службы. И вы его шантажировали.

На лицо Элизабет нельзя было смотреть равнодушно. В ее взгляде читалась такая сила, что Аманда отступила назад.

— Я стану президентом Соединенных Штатов! — с яростью прошипела Элизабет Адамсон. — Я рождена для этого!

— Элизабет, не говори ни слова! — приказал лорд Огмон строго.

Элизабет не обратила внимания на его слова. Ее глаза пылали, поведение стало властным и надменным.

— Если вы попробуете меня остановить, я буду биться с вами в суде. Через прессу. В любое время, где угодно. И я выиграю!

— Элизабет!

Со стороны Огмона это был приказ, громкий, не терпящий возражений, и Элизабет замолчала. И тогда он произнес, уже тише и спокойнее:

— Нет необходимости с ними сражаться.

Все взгляды устремились на Огмона. А тот не отрываясь смотрел только на Грэнвилла.

— Насколько богатым хотели бы вы стать, мистер Грэнвилл? В самых смелых мечтах? Потому что я могу сделать вас очень, очень богатым.

Какой-то миг Карл стоял, безучастно уставившись на Огмона. Когда наконец он заговорил, в его голосе звучало недоверие.

— И это все? После того что случилось, вы думаете, что все свелось к этому? К деньгам?

— Ну конечно! — ответил Огмон. — К чему же еще? — Он повернулся к Аманде. — Хотите руководить газетой? Только скажите какой. Если она еще не моя, я куплю ее для вас. — Затем он обратился к отцу Патрику: — Хотите собственную церковь? Или благотворительный фонд? Детскую больницу?

Следующей была мать Томаса Адамсона. Ей Огмон сказал:

— Нора, неужели вы хотите стать свидетелем того, как уничтожают наследие вашего сына? Только во имя дешевой, пошлой мести? Я могу прославить память о Томасе Адамсоне как никто другой. Я сделаю так, что он останется героем в памяти всех людей мира. — Огмон снова посмотрел на Карла. — Мои журналисты раздобудут совершенно новые факты, свидетельствующие о вашей невиновности. Через несколько дней у нас будет признание настоящих преступников.

— Каких преступников? — требовательно спросил Карл.

— Это не ваша забота. Я найду их. И уличу.

Лорд Огмон подошел к окну и посмотрел на высокие лилии, растущие в саду. Затем стремительно обернулся к Карлу.

— Ты доставил мне немало хлопот, сынок. Но я, как и Нора, готов пойти на уступки. Я разумный человек. Прими мое предложение. Для тебя оно очень выгодно. Считай, что это почти победа.

Карл долго молчал, затем наконец произнес:

— Вы в ответе за смерть четырнадцати человек. Люди — не одноразовые салфетки. Их нельзя использовать и выкидывать.

— А почему бы и нет? — заметил Огмон, пожав плечами. — Это развлечение, мой мальчик. Политика. Это и есть жизнь.

Карл пристально посмотрел на лорда, а тот продолжил:

— Примите предложение. Вам меня не достать. Слишком много людей и вещей находятся под моим контролем.

— Но если это так, — вмешалась Аманда, — зачем вообще что-либо предлагать?

— Так проще, — без колебаний ответил Огмон, — и слишком многое поставлено на карту. Я сейчас на грани действительно выдающегося достижения. Когда Элизабет придет к власти, то сделает то, от чего так упрямо и недальновидно оказывался ее муж, — отменит санкции по отношению к Китаю, введенные в связи с нарушением прав человека в этой стране. И тогда я смогу заключить сделку с китайским правительством о спутниковых телекоммуникациях, заработав на ней больше ста миллиардов долларов.

Лорд Огмон начал ходить перед окнами туда-сюда, все больше воодушевляясь от собственных слов.

— Вы можете хотя бы представить себе сумму в сто миллиардов долларов? Сомневаюсь. А поверите, если я скажу, что здесь даже не в деньгах дело? Вряд ли. Но правда в том, что в современном мире существует новая валюта, которая куда важнее денежных знаков, — информация. Тот, кто контролирует информационные потоки и решает, что будут знать люди, обладает настоящей властью. Я вот-вот стану самым могущественным человеком в истории. Под моим контролем будет то, что миллиарды людей смотрят, читают и думают. И поэтому я смогу руководить их поступками. Их правительствами. Я смогу контролировать всех. И поверьте, это не фантастика, а самая настоящая реальность. — Он остановился, взволнованно провел рукой по волосам и снова продолжил: — Ради всего этого я готов сделать вам предложение. И вы его примете.

Карл посмотрел на Аманду. Затем перевел взгляд на отца Патрика и Нору Адамсон.

— Не советую думать слишком долго, сынок, — сказал Огмон. — Вы проделали замечательную работу. Но в итоге у вас нет ничего, кроме догадок и предположений. Никто не поверит ни единому слову. Особенно из уст опасного преступника, находящегося в розыске.

— Наверное, так оно и есть, — признал Карл. — А вот результатам ДНК-теста поверят.

— Какого еще ДНК-теста? — медленно переспросил Огмон. — Теста чего?

— Останков, — произнесла Нора Адамсон хрипло, еще раз сделав знак отцу Патрику.

Когда он открыл дверь, в комнату вошла хрупкая древняя негритянка. У Элизабет перехватило дыхание, когда она увидела старуху. До этой минуты бывшая первая леди была уверена, что все получится. Что эти люди с радостью возьмут предложенное. Что они такие же алчные, как другие. Но она сразу узнала пожилую женщину, узнала по безупречно ровному темному родимому пятну вокруг левого глаза, похожему на клеймо.

Она поняла, что Одноглазая Мамочка несет в растрескавшемся, прогнившем деревянном ящике, поняла, что за бесценный груз скрывается под вытертым, полинялым одеяльцем голубого цвета.

Элизабет знала. Знание обрушилось на нее, словно жестокий удар. Она пошатнулась, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Закрыла глаза, пытаясь сохранить выдержку и самообладание. Убеждая себя, что мечта всей жизни не может просто так исчезнуть. Заставляя себя поверить в это, мысленно повторяя: «Ничего страшного. Я все равно одержу победу. Я — Элизабет Картрайт Адамсон, самая знаменитая и любимая женщина во всем мире. И не для того я зашла так далеко, чтобы меня остановили эти жалкие людишки. Мне столько пришлось сделать! И я уже близко. Совсем близко…»

Одноглазая Мамочка осторожно положила свою ношу на стол, неслышно бормоча молитвы. Затем открыла ящик. Все взгляды устремились на крошечный бесплотный скелетик внутри.

— Поздоровайся с моим малышом, Лиззи, — проговорила Нора сдавленным от волнения голосом. — Поздоровайся с бедняжкой Гедеоном.

— ДНК его останков совпадут с ДНК президента, — сообщила Аманда тихо, но спокойно, — и все поймут, что Гедеон — брат Томаса Адамсона. Сын Норы. Что вся история правдива от начала и до конца.

— Дешевая игра на публику, — пренебрежительно заметил Огмон. — К тому же никакого теста не будет. Через несколько часов Томаса Адамсона вместе со всеми его ДНК похоронят навсегда. Вы не сможете этому воспрепятствовать. Никто не сможет. А потом во всей стране не найдется ни одного судьи, который даст согласие на эксгумацию тела президента, опираясь на такие неубедительные доказательства.

— В Военно-морском госпитале в Бетесде хранят некоторое количество крови президента Адамсона, на случай экстренной необходимости, — сказала Аманда. — Так полагается для каждого действующего президента. И эта кровь до сих пор там.

Огмон посмотрел на Элизабет. Та встретила его взгляд и кивнула. С этим кивком она словно стала меньше, надежда покинула ее.

— Мы похороним Гедеона по-христиански, — сказала Одноглазая Мамочка Норе, — в освященной земле. И твое дитя наконец упокоится с миром.

— Да, — согласилась Нора, — и я тоже.

С этими словами Нора медленно встала. Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки, и все увидели микрофон, спрятанный под воротником.

— Благодаря умению одной весьма способной сотрудницы вашего издания «Вашингтон джорнэл», — обратилась Аманда к ошеломленному англичанину, — этот микрофон передает сигналы по беспроводной связи через компьютер прямо в Интернет. Так что весь наш разговор, слово в слово, уже там.

— Нет… нет… — с трудом выдавила Элизабет. Чувство ужасающей опустошенности охватило ее. Она словно таяла, становилась никем. — Вы не посмеете…

— К обеду уже все вашингтонские любители правительственных веб-сайтов будут в курсе, — продолжала Аманда. — А завтра узнает весь мир, и все благодаря информационной революции, которой вы, лорд Огмон, так гордитесь.

— Это ничего не значит! — брызгая слюной, воскликнул Огмон. — И не имеет никакой юридической силы в суде! Без нашего ведома и согласия разговор записывать нельзя! Это противозаконно!

— Так вчините нам иск, — предложила Аманда.

— Мы не в зале суда, — напомнил Карл. — Нас рассудит общественное мнение. А для него все имеет силу — сплетни, догадки, предположения. Черт побери, — добавил он с улыбкой, — вот это будет новость!

Англичанин издал нечленораздельный крик, рев раненого зверя, и бросился на Нору, желая сорвать с нее микрофон. Карл преградил ему путь и одним сильным ударом отбросил магната на стул. Огмон смотрел на писателя с гримасой страдальческого недоумения на лице. Его голос звучал тихо и слабо.

— Тебе ведь даже не понять, чего я достиг, так ведь? Какой блестящей была идея! Какая ясность мышления! А сколько смелости мне потребовалось! Никто никогда не делал ничего подобного! Никто, кроме меня, не смог бы этого сделать! И если ты все уничтожил…

На какой-то миг лорд Линдсей Огмон, самый могущественный медиамагнат в мире, стал похож на маленького мальчика, который узнал, что не получит на Рождество вожделенный велосипед. Он втянул голову в плечи, побежденный, и долго-долго молчал, прежде чем сказать:

— Как ты мог так со мной поступить?

Карл подошел к Огмону и протянул руки к его горлу. Магнат в ужасе отпрянул, уверенный, что его вот-вот задушат. Пальцы Карла едва скользнули по дряблой плоти англичанина; Грэнвилл почувствовал жар, исходящий от его кожи, и страх, заставивший пульс бешено колотиться. Тогда он аккуратно и бережно поправил узел шелкового темно-синего галстука лорда Огмона.

— Как я мог? — повторил Карл.

Он подумал о том, как легко было бы поддаться уговорам миллиардера и получить все, о чем можно только мечтать, для себя и для Аманды. Деньги. Роскошь. Уважение. Власть. Затем вспомнил о кошмаре, который ему довелось пережить. Об увиденных смертях и разрушении. Мысленно вернулся к тем людям, которые были всему виной. И улыбнулся лорду Огмону. По-мальчишески задорной улыбкой. Той самой, в которую когда-то влюбилась Аманда Мейз. Давно Карл Грэнвилл так не улыбался.

— С превеликим удовольствием, лорд Огмон, — сказал Карл.

Эпилог

16 июля — 24 августа

Из репортажа Эй-эн-эн от 15 июля с правительственных похорон президента Томаса Адамсона:

Джон Барроуз, телекомментатор: Солнце почти зашло, а последняя церемония для президента уже почти закончена. Через несколько минут Тома Адамсона похоронят, и его семья, соотечественники и те, кто скорбит о нем по всему миру, начнут новую жизнь, но уже без него. Сейчас мы готовимся стать свидетелями того, как гроб с телом президента опустят в землю, и лично я чувствую, что в этот миг надо молчать, дабы дать возможность мыслям и чувствам успокоиться. Не знаю, много ли еще смогу сказать в этот поздний час. Сегодня мы слышали достаточно слов. Слов, которые пробудили самые разные воспоминания — героические и трагические, о политике и о человеке. Слов, значение которых важно как для настоящего момента, так и для истории. Но самым трогательным из всего, что мы услышали в этот печальный день, самым берущим за душу выступлением оказалась надгробная речь, произнесенная отцом Патриком Дженнингсом, настоятелем собора Святого Стефана, где проводилась панихида.

Отец Дженнингс, как многим известно, на прошлой неделе стал центральной фигурой достаточно интригующей истории, после того как внезапно и таинственно исчез. До сих пор осталось много неотвеченных вопросов по поводу его исчезновения, впрочем, по поводу его неожиданного возвращения тоже. Речь священнослужителя была полна намеков на истину, которая вскоре откроется, и на грехи, которые требуют искупления. Время, несомненно, прольет свет на эти туманные высказывания. Но смысл речи не нуждается в объяснении. Слова отца Патрика нужно запомнить, прислушаться к ним, и я уверен, что так оно и будет.

Пока тело президента Адамсона перевозят на Арлингтонское национальное кладбище, разрешите мне процитировать заключительную часть выступления отца Дженнингса: «Нам всем нужно осознать, что смерть не уничтожитель. Она не стирает поступки человека или смысл, который присутствовал в его жизни. Не делает бедных богаче, а великих — слабее. Давайте не будем романтизировать ни приход смерти, ни человека, которого она забирает. Давайте увидим смерть такой, какова она на самом деле. Это граница, которую мы все должны пересечь и которая, как ничто другое, определяет суть нашей жизни. Не скорбите о тех, кто переступил ее. Лучше подумайте о том, что они оставили за собой. Это единственная правда, которую дано постигнуть на этой земле. Если они прожили достойно, то возрадуйтесь. Если нет, извлеките урок. Сделайте так, чтобы суть вашей жизни стала искренней, добрей и чудесней».

А теперь давайте смотреть и молиться, прощаясь с президентом Томасом Адамсоном…

Запись живого эфира пресс-конференции Элизабет Адамсон от 17 июля на канале Эй-эн-эн:

Элизабет Адамсон, бывшая первая леди Соединенных Штатов: Возможно, то, что я должна сказать, удивит многих. Но в то же время не удивит никого. События последних нескольких дней потрясли мою страну, весь мир и меня лично. Страна потеряла своего лидера, мир утратил голос и символ разума, но для меня самой тяжелой оказалась потеря мужа. Мне кажется довольно странным, что так много людей считают меня способной заменить Тома Адамсона. Но я сейчас здесь, перед вами, чтобы сказать: нет, это мне не по силам. Не буду даже пытаться. Я не готова, мне не хватает опыта, я не справлюсь.

Тем, кого разочаровало мое решение, хочу сказать, что я очень польщена вашим доверием и благодарю за любовь и поддержку. Но я не буду баллотироваться на пост президента Соединенных Штатов. Ни сегодня и ни завтра, никогда.

Большое спасибо. Спокойной ночи, и хранит вас Бог.

Со страницы номер пять «Вашингтон джорнэл» от 22 июля:

СЕКРЕТНОЕ ЗАХОРОНЕНИЕ НА РЕЧНОМ ДНЕ

Вашингтон, округ Колумбия: Сегодня съемочная группа голливудского фильма, подыскивающая место для подводных съемок блокбастера «Миссия невыполнима-4», обнаружила труп на дне Потомака. Ныряльщики увидели на дне реки странное зрелище — почти новенький холодильник «Саб-Зиро». Движимые любопытством, киношники подняли агрегат на поверхность. Когда же его открыли, то обнаружили внутри тело мужчины.

Полицейские не сообщили о состоянии тела и не поделились версиями о том, как оно оказалось в таком странном месте. Тем не менее они заявили, что имеется несколько улик и с минуты на минуту тело будет идентифицировано.

Статья с первой страницы «Нью-Йорк таймс» от 29 июля:

ОГМОН РАСПРОДАЕТ СВОЮ СОБСТВЕННОСТЬ В США

Аманда Мейз, специальный корреспондент «Нью-Йорк таймс»: Посреди многочисленных слухов, обвинений и угрозы возникновения скандала, способного разрушить всю его империю, лорд Огмон подтвердил, что собирается продать все многочисленные средства массовой информации, которые принадлежат ему в Соединенных Штатах. Ожидается, что на торги будут выставлены кинокомпания «Апекс», в которую входят «Апекс филмз», «Апекс анимэйшн» и «Апекс телевижн продакшнз», телестудия «Апекс», включающая двадцатичетырехчасовой канал новостей Эй-эн-эн, а также все издательства «Апекса», в том числе книжные, журнальные и газетные.

Лорд Огмон не стал отвечать на телефонные звонки по поводу этой статьи. В своем заявлении, опубликованном прессой, он сообщил, что в том, что он продает свою собственность, виновата политика президента Джереми Бикфорда, ограничивающая развитие предпринимательской активности. Он сказал, что, «по-видимому, эта тенденция продолжится и в следующем веке, делая невозможным расширение и рост прибыли. Трагическим последствием недальновидности президента Бикфорда стало то, что деловые люди с широким кругом интересов, которые хотят преуспевать и развивать свой бизнес, вынуждены переносить его в другие страны. Надеюсь, президент поймет, какой огромный вред он наносит американской экономике и трудящимся».

В заявлении лорда Огмона не упоминалось о его неоднозначном и имевшем эффект разорвавшейся бомбы «признании», которое появилось в Интернете 15 июля. Именно оно и стало поводом для проведения расследования, призванного определить степень причастности телемагната, а также бывшей первой леди Элизабет Адамсон к ряду преступлений, в том числе к убийству агента секретной службы Г. Гаррисона Вагнера. Ранее лорд Огмон отрицал подлинность этой записи, сказав: «Это возмутительная дерзость, глупый розыгрыш, который показывает, как опасны средства коммуникации, когда их использование настолько демократизировано, что любая цензура полностью исключена».

Широкомасштабное расследование проводится государственным обвинителем Филиппом Арнольдом, назначенным президентом Бикфордом вскоре после того, как скандальная запись появилась в Интернете, а наша газета сообщила об обвинениях, выдвинутых писателем Карлом Грэнвиллом, с которого недавно были сняты все подозрения. Мистер Арнольд от комментариев отказался.

Дженис Моррисон, медиа-аналитик финансовой корпорации «Меррил Линч», предполагает, что: «Мердоки[45] и Эйснеры[46] со всего мира накинутся, как акулы, на предложение Огмона продать свою собственность в США. Хотя проблемы с законом, несомненно, основательно подкосили самого магната, его компании славятся превосходным руководством, и…»

Из раздела, посвященного новостям бизнеса, газеты «Нью-Йорк таймс» от 4 августа:

КИТАЙ ЗАКЛЮЧИЛ СДЕЛКУ МИРОВОГО МАСШТАБА

Пекин, Китай. Сегодня свершилось историческое событие в сфере коммуникаций: китайское правительство заключило многомиллиардную сделку, объединившую узами партнерства три международные мультимедийные компании, получившие возможность участвовать в развитии спутниковой, кабельной и международной телефонной связи в Китае.

Благодаря беспрецедентному соглашению «Ньюс корпорейшн» Руперта Мердока, медиагигант «Тайм Уорнер» и корпорация «Френч телеком» в течение десяти следующих лет будут совместно…

Теплая волна нежно лизнула берег, щекоча левую пятку Аманды Мейз и вымывая застрявший между пальцев крупный песок. Девушка лежала на правом боку, щурилась сквозь темные очки под ослепительным солнечным светом и улыбалась.

— На что ты смотришь? — спросил Карл Грэнвилл.

— Никогда не видела тебя загорелым.

— Я и раньше загорал.

— Когда?

— Поверь, я и раньше ходил с загаром.

— Например?

— Однажды я попытался разжечь печку в моей старой квартире — ну ты помнишь, ту самую, с запальником, — и пододвинулся слишком близко… в общем, честно говоря, это был не совсем загар, скорее я немного опалил кожу.

— Я счастлива, — произнесла Аманда. — А ты?

— Тоже, — признался Карл.

После всех событий им просто необходим был отдых. Судебное расследование и пристальное внимание средств массовой информации, невозможность просто пройти по улице — совершенно невыносимо! И потому Карл с Амандой улетели на остров Сент-Томас в Карибском море, даже не задумываясь о конечной точке своего путешествия. Оттуда, расспросив множество шкиперов и матросов, они отправились на Сент-Джонс и нашли приют в крошечном отеле — всего лишь горстка хижин с односкатными крышами — на южной стороне острова. В сотне метров от их непритязательного жилища находился бар «Мокрый доллар». Он получил свое название в те времена, когда к острову невозможно было причалить и до берега приходилось добираться вплавь. Промокшие деньги вручались владельцу, который прикреплял купюры к стене и, пока они сохли, наливал желающим стаканчик-другой в долг. Собственно, этому заведению вряд ли подходило название «бар» — оно представляло собой полоску белого песчаного пляжа со столами и зонтиками. Всем заправлял чернокожий бармен, которого звали Большой Уилли, он из простого рома делал нечто необыкновенное под названием «Болеутолитель». Это чудесное снадобье пришлось Карлу и Аманде весьма кстати. Все две недели они только и делали, что пили коктейли, лежали на песке, плавали в спокойной воде и возвращались в свою хижину, где занимались любовью, страстно и нежно.

— Я очень счастлив, — повторил Карл. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мы не сможем остаться здесь навсегда. Даже Большой Уилли когда-нибудь попросит оплатить счет.

Карл не ответил. Он сел, стряхнул с груди песок и уставился на сине-зеленую воду.

— «Таймс» хочет, чтобы я стала работать у них постоянно, — сказала Аманда.

— Неудивительно, — сказал Карл. — Твоя серия статей была великолепна!

— «Вашингтон джорнэл» тоже зовет меня обратно. Теперь, после того как Огмон продал газету, они хотят, чтобы я возглавила отдел городских новостей.

— Опять же неудивительно, — заметил Карл. — Любой подтвердит, что ты лучшая. Даже руководство газеты.

— Думаю, мне больше нравится работа в «Джорнэл». Но это значит, что придется жить в Вашингтоне.

— Неужели?

— Да, — ответила Аманда, перестав улыбаться.

— Ну… — пробормотал Карл, неловко ерзая на полотенце, — а мне нужно вернуться в Нью-Йорк. Уладить все дела с книгой. Встретиться с новым редактором. В общем, все такое.

— Угу, — вздохнула она.

— Знаешь, что я думаю? — продолжил Карл. — Я думаю, что Вашингтон, наверное, неплохое местечко, чтобы написать книгу…

Аманда сняла очки и посмотрела на него.

— И задержаться там ненадолго, — закончил Карл.

— Ты имеешь в виду, на один-два месяца? — спросила девушка.

— Может, на месяц. Или на два… или на полгода… а может, лет на шесть…

Аманда потянулась к нему, положила руку на плечо и легонько повела ногтем вниз, оставляя тоненькую белую полоску. Она снова улыбалась.

Они перестали целоваться, только когда до них из бара донесся какой-то шум. Молодые люди подняли головы и увидели, что Большой Уилли широко ухмыляется. Рядом с ним на стремянке стоял рабочий и прилаживал маленькую спутниковую антенну-тарелку к тростниковой крыше.

— Наконец-то! — воскликнул Уилли. — Спутниковое телевидение. У нас теперь есть абсолютно все.

Рабочий знаками показал, чтобы Большой Уилли включил маленький телевизор в углу бара. Тот щелкнул выключателем, а затем начал нажимать кнопки пульта дистанционного управления, весьма сложного на вид. Очень быстро промелькнули три бейсбольных матча. Несколько старых фильмов. Потом один из эпизодов телешоу «Угадай слово» от 1967 года и сериал «Чудесные годы». Затем Большой Уилли наконец угомонился, остановив свой выбор на одном канале, Эй-эн-эн, по которому передавали выпуск последних новостей. Диктор говорил:

«Бывшей первой леди Соединенных Штатов, Элизабет Картрайт Адамсон, сегодня было предъявлено обвинение. Ее арестовали в городе Оуэн, штат Миссисипи, в доме свекрови, Вильгельмины Норы Адамсон, матери покойного президента Томаса Адамсона. Бывшая первая леди обвиняется по четырем пунктам, связанным с созданием помех правосудию, и трем пунктам в связи с вступлением в сговор с целью совершить убийство.

Адвокат миссис Адамсон Т. Джин Монэхэн назвал все обвинения необоснованными. Он выразил протест против того, что с миссис Адамсон обращаются подобным образом».

Затем показали видеоролик с Монэхэном, который возмущался: «Эти дикие обвинения, как всем известно, происходят из несерьезных и довольно сомнительных источников. Скоро будет доказано, что они совершенно беспочвенны. Элизабет Адамсон — настоящая патриотка и героиня…»

Большой Уилли еще раз щелкнул кнопкой пульта.

— И кто только смотрит такое дерьмо? — произнес он, качая головой. Еще два-три щелчка, и бармен снова довольно улыбнулся. — Вот это совсем другое дело!

Карл и Аманда несколько секунд следили за новой программой, «Флинстоунами».

«Вильма-а-а! Где мой гамбургер из бронтозавра?»

Люди в баре радостно смеялись.

Карл поцеловал Аманду еще раз, слизывая песчинки, которые прилипли к верхней губе девушки. Затем они скользнули в море и поплыли, сначала медленно, потом все быстрее, сильными равномерными ударами рассекая водную гладь и удаляясь от берега, смеха, Большого Уилли и спутниковой антенны над его баром.

Рассел Эндрюс

ГАДЕС

(роман)

Гадес — повелитель мертвых, владыка подземного царства.

Джастин Уэствуд — полицейский, ведущий расследование, чтобы возвратить себе доброе имя. Его подозревают в преступлении, которого он не совершал. Детективу кажется, что темные силы направляют руку убийц.

Но, может быть, дело не в потустороннем вмешательстве, а в судне с ценным грузом, бесследно исчезнувшем на океанских просторах и носившем название «Гадес».

Пролог

Фавиньяна, Италия

22 мая

Близился конец мая, разгар матанцы — ловли тунца. Раз в год тунец приходит на нерест из Атлантики к теплым берегам Средиземного моря. В середине апреля местные рыбаки перегораживают сетями прибрежные воды — так повелось исстари. Тунец блуждает в лабиринте, из которого нет другого выхода, кроме как под гарпуны рыбаков, терпеливо поджидающих добычу.

Корабли гнали к берегу многотысячные косяки рыбы. Вскоре прибой побагровеет, и для коренных обитателей крохотного клочка суши у сицилийского побережья начнется праздник. Тунец идет — значит, в ресторанчиках скоро не останется ни одного свободного столика, сувениры и футболки в лавках раскупят туристы, прибывающие на пароме из Трапани, а церковная кружка до краев наполнится звонкой монетой.

Берега прекраснейшего острова Фавиньяна изрезаны подводными пещерами с кристально чистой морской водой. Блестит и переливается на солнце мелкая галька и белоснежный песок пляжей. Остров изобилует залежами травертина — полупрозрачного известкового туфа. Столетиями вода, испаряясь из бесчисленных пещерных и скальных источников, создавала это богатство.

Древние карьеры повсюду — заброшенные, так и не разработанные до конца. Никому нет дела до массивных глыб туфа, что желтеют и покрываются красным налетом. Зато древний травертин обретает второе дыхание в бесчисленных каменных виллах, уже четвертое-пятое столетие глядящих на море с высоких утесов. Вьются между скалами и холмами тонкие ленты дорог, пересекая Фавиньяну с востока на запад и с севера на юг, сплетаются в немыслимый узор.

Наплыв иностранных туристов острову не грозит. Редкие немецкие парочки и северные итальянцы, которые приезжают погреть пузо на пляже и тоннами поглощают пасту с соленой тунцовой икрой ботаргой, не в счет. Фавиньяна — нетронутый уголок природы, который в своей первозданной дикости любому покажется раем земным.

Любому, только не Анджело Торнабене. Анджело ненавидел лютой ненавистью островок, где его угораздило родиться. Он мечтал только об одном — свалить куда подальше. Плевать, что великая охота на тунца воспета самим Гомером, а туфовый известняк шел на постройку египетских пирамид. Свалить, и как можно скорее, от вонючей рыбы и унылого тусклого камня, от туристов, которые все лето мотаются из одного бара в другой. Анджело хотелось сбежать. Все равно куда. Лишь бы подальше от опостылевшего острова. В этой бухте состоялась великая битва римлян с карфагенянами? Засуньте ее себе знаете куда… Сплошная история кругом! Давно погибшее, давно забытое. Мертвое. Мертвый камень, мертвая рыба, мертвые герои. Только ведь он-то, Анджело, живой!

Уже три дня он так и эдак подкатывал к морякам с большого судна, пришедшего из Южной Африки. Неизвестно, правда, откуда именно… Матросы упоминали какой-то город, только для Анджело это все равно пустой звук. Неважно! Они сказали «Африка», они не арабы и не черные, а значит, скорее всего, с белой части континента, с юга. А какая, к черту, разница! Главное, что корабль скоро отчалит и поплывет куда-то очень-очень далеко. Африканцы дожидались, когда можно будет загрузить трюмы свежевыловленной рыбой и отправиться дальше. Томительное бездействие подходило к концу, скоро в море.

Услышав радостные крики, матросы, как Анджело и предполагал, высыпали на палубу полюбоваться кровавым зрелищем. Он проскочил вместе с ними, улюлюкая, размахивая руками, хлопая по плечу бегущих рядом. Команда засмотрелась на охоту, и парень без труда проскользнул вниз по трапу, чтобы пошариться по кораблю. Внезапно перед ним распахнулась тяжелая металлическая дверь, и вышел мужчина — не в морской форме, просто в деловом костюме с тонким галстуком. Мужчина взглянул холодно и колюче, но, кажется, ничуть не насторожился, что по кораблю шляются посторонние. Анджело улыбнулся с непринужденным видом, пытаясь сойти за своего; мужчина, не удостоив его вниманием, прошел мимо, смотреть на ловлю. «Наверное, капитан, — решил Анджело. — А может, и кто поважнее, ишь какой серьезный!» Боясь, что его застукают, парень метнулся вперед и успел перехватить тяжелую дверь, пока она не закрылась. За дверью оказался узкий общий коридор с множеством дверей. Анджело дергал одну ручку за другой — все заперты. Наконец какая-то подалась. Перед ним открылся настоящий лабиринт трюмов, и оставалось только продолжать поиски, пробовать все новые двери, осматривать все новые помещения. Поблуждав с четверть часа, он обнаружил темную каморку — явно какая-то подсобка, куда нечасто заглядывают. Забита до потолка деревянными ящиками. Много, не сосчитать. Придерживая дверь, Анджело просунул в щель ногу и легонько пнул один из ящиков — что-то тяжелое, может, консервы. Наверное, кладовка, и ею редко пользуются. Очень кстати. Если тут спрятаться, сразу не найдут.

Он шагнул через порог и отпустил дверь. Замок защелкнулся. Анджело подергал туда-сюда — не откроешь. Ну и ладно, не страшно… Зато когда дверь отопрут, корабль будет уже в открытом море. Если даже и решат наказать «зайца», что ему сделают? Сами виноваты, проморгали! Плюнут и ссадят на берег в ближайшем порту — чем плохо? Порт так порт. Лишь бы подальше отсюда. К шестнадцатому дню рождения он наконец унесет ноги с ненавистной Фавиньяны. Свобода!

К долгому путешествию Анджело подготовился основательно: надел три рубашки, прихватил орехов с изюмом и хлеба с сыром, рассовал припасы по глубоким карманам. В каморке он свернул из верхней рубашки узел и уселся на него, привалившись к стене. Вполне удобно, теперь остается только ждать. А ждать он готов, сколько потребуется. Дело привычное, почти всю свою сознательную жизнь он только и делал, что ждал. Еще чуть-чуть, не проблема.

Неизвестно, сколько часов он так просидел, прежде чем корабль наконец отчалил. Анджело почувствовал толчок и понял — вот оно! Путешествие начинается…

Вести счет времени, как он ни пытался, оказалось нелегко. В каморке было тепло и даже душновато, его то и дело клонило в сон. Просыпаясь, он мог только догадываться, который сейчас час и вообще день это или ночь. Когда закончился взятый из дома пармезан, Анджело решил, что сидит в трюме уже минимум дня два.

В который раз незаметно задремав, он внезапно проснулся. Что за грохот? Кажется, взрыв! Или выстрел? Звук раздался снова. Да, точно, взрыв! Корабль качнуло, но качнуло как-то странно, не похоже, чтобы он отчаливал. Пол накренился, и ящики с неизвестным грузом (все недосуг было заглянуть внутрь) кубарем покатились по трюму.

Вскочив, Анджело растерянно завертел головой и вдруг почувствовал, что ботинки начинают промокать. Трюм наполнялся водой, и она резко прибывала. Анджело кинулся к двери, забыв, что замок заперт. Он заколотил по металлической обшивке, во все горло крича: «Помогите!» Даже если матросы не понимают по-итальянски, все равно кто-нибудь услышит и вытащит его. Он колотил и колотил, пока мог держаться на ногах. Вода поднималась, скоро дойдет до самого потолка. Плавать Анджело умел, но что толку? Его накрыло с головой, оставалось только задержать дыхание и молиться, чтобы кто-нибудь отворил дверь, ведь долго он не протянет. Ни минуты больше не протянет. Ни секунды!

Вода хлынула в рот. Соленая, воняющая рыбой. В панике он забарахтался, отчаянно толкаясь ногами, отбиваясь от захлестывающей волны. Все без толку. Даже выплюнуть попавшую в горло воду некуда. Вода везде. Внутри и снаружи. Подобно ненавистному с детства тунцу, Анджело оказался бессилен перед морем. Пойман в смертельную ловушку, откуда нет спасения.

Уже под водой он услышал еще один взрыв. И тогда Анджело Торнабене перестал сопротивляться. Он не барахтался и не отплевывался — вместе с тонущим кораблем он шел на дно, подскакивая, как поплавок, в бурлящем водовороте.

Он наконец обрел свободу.

Фавиньяна осталась позади.

* * *

Элис, Техас

8 июня

Совсем недавно Тедди Ангел осознал, что в жизни у него четыре радости.

Нет, это не значит, что всего четыре. Он еще много чего разного любит. Трахаться, например, — всегда пожалуйста. И как поет тот жирный из «Американ айдол», у него еще живот так прикольно колышется — отпад! Совершенно убойный перец. Еще весело, когда жара, дышать нечем, народ стонет, — а он выйдет такой на улицу в майке-борцовке, капельки пота стекают по бицепсам и шлепаются на раскаленный асфальт. Одно спасение — мороженый виноград. Зачетная штука (хотя до четверки самых-самых и ему далеко). Нет, все равно памятник надо поставить тому, кто придумал мороженый виноград. Однако по-настоящему Тедди волнуют только четыре вещи, ради которых и стоит жить.

Номер один: в кармане должны водиться бабки. С этим порядок — почти пять кусков. Нет, лажа, теперь пяти уже не наберется — вчера просадил четыре сотни в покер (на фул-хаус из девяток и шестерок нашелся фул-хаус постарше, из дам и восьмерок). Еще сотня ушла на подержанный ствол — тридцать восьмой калибр, ладная штучка, прямо как для него сделан (хотя пушки в Теддином списке радостей жизни до мороженого винограда не дотягивают). Еще пару бумажек отстегнул не глядя — выпивка, чаевые, чтоб не стыдно было — короче, отрывался по полной. А чего считать? Тем более он сейчас в плюсе. А в Мексике еще наварит, уже недолго осталось, всего пару дней перекантоваться, потом на стрелку, соскочить с грузовика, забрать билет на самолет и — здравствуй, родимый Детройт! Границу Техаса он пересек с полчаса назад и уже успел решить, что штат отстойный. Ливень — мама не горюй, над автострадой аж пар стоит!

Огромные капли барабанили по ветровому стеклу, грозя пробить насквозь.

А, ладно, при чем тут дождь? В других штатах, что ли, не льет? Просто такое вот убогое место — Техас. Сплошь ковбои и белые богатеи. Затем он и стволом обзавелся — на случай, если кто из ковбоев начнет нарываться и назовет его ниггером. Во прикол будет! Подойти к уроду поближе, разрядить в него пушку, крутнуть ствол на пальце — и в грузовик, дальше поехали…

Он любил, когда его называют Тедди Ангел. Вполне себе тянет на второй номер в списке радостей жизни. Кто состряпал эту кликуху, неизвестно. Наверное, Тедди тогда еще мелкий был. Искал приключений себе на задницу — и в полицию забирали, и дрался, и послать мог, и тащил, что плохо лежит. По-настоящему его звали Ангуль. Эдвард Ангуль. Бабуля называла ласково — Тедди. Может, она и Ангела приклепала. Ей, небось, хохма понравилась: такой вредный пацан и такое славное имя. Если это и в самом деле бабуля постаралась, надо будет спасибо сказать. Интересно, она вообще жива? Если жива, можно заскочить на обратном пути, хлопнуть с ней по рюмочке, сотню подарить — крутую кликуху придумала.

Кстати, выпить Тедди был не дурак — вот он номер три в списке. Доза тоже принимается. Травка, кокаин, экстази — что угодно. Но лучше всего спирт: текила, скотч, бурбон, главное, чтобы неразбавленные. На крайняк холодное пиво, особенно в жару. Пить он любил, даже обожал. День ли, ночь ли — без разницы. Даже сейчас, за баранкой грузовика, то и дело прихлебывал из бутылки «Джека». Осталось совсем чуть-чуть, на донышке, но рядом дожидается своего часа другая, непочатая. И упаковка «Бада» в придачу — небось, уже согрелась, ну да черт с ним, кондишен работает четко, в горле еще не успело пересохнуть. Теплое бухло — тоже бухло.

Номер четвертый в списке — музыка. Любая. 50 Cent, например, вставляет не по-детски. Офигеть, как этот пацан читает! Среди старичков неслабые попадаются, классика всякая разная — Паффи, когда еще не раскрутился, Джей-Зед, Тупак там, — было же время, могли! И самое начало, когда только основали «Мотаун». Попробуй не любить Берри Горди, если вырос в Детройте. «Фор Топс». «Сьюпримз». Стиви Уандер — его Тедди сейчас и слушал, через iPod, потому что сидюшника в кабине не обнаружилось, по радио гоняли какую-то фигню, а диджеи вообще один другого хуже. Оставалась «Говорящая книга» Стиви. Классика! Тедди летел по шоссе со скоростью 86 миль в час, в огромных наушниках разрывалось «Суеверие» — громкость максимальная, на пределе.

Тедди Ангел был счастлив на все сто.

Так и умер счастливым. Грузовик занесло на мокром асфальте, как раз когда Тедди потянулся за второй бутылкой пива. Не выпуская добычи, он попытался свободной рукой ухватить баранку и выправить машину, но с пьяных глаз, промахнувшись, шлепнул ладонью по приборной доске. Грузовик вынесло на встречную, и он, едва не зацепив «фольксваген-кадди», протаранил блестящий зеленый «таурус», а потом вылетел на обочину и дважды перевернулся. Тедди свернуло шею.

Автомобиль лежал на боку и колеса еще вращались, когда спустя минут десять прибыл патруль. Старшему из двух полицейских, Уэйду Тернеру, было тридцать восемь, аварий он за свою службу навидаться успел, да и трупов хватало. А вот напарнику Уэйда, Моргану Ланье, едва исполнилось двадцать четыре, и это был его первый выезд на происшествие.

Избежавший столкновения «фольксваген», даже не притормозив, пронесся мимо и ушел в точку на горизонте, а помятый «таурус» раскорячило поперек правой полосы. Тернер подошел посмотреть, как там водитель — молодая женщина, на вид чуть старше двадцати пяти — она-то и вызвала по сотовому дорожный патруль. Симпатичная, могла бы выступать в команде поддержки — за ребят из Техасского университета, например (за «Ковбоев» вряд ли, там красотки похлеще!). К счастью, не пострадала. Она ехала пристегнувшись, поэтому «отделалась легким испугом». Тернер поспешил заверить ее, что ничего страшного не произошло и волноваться незачем. «Не пугайтесь, просто небольшая авария». Достав из багажника патрульной машины мигалку, он установил ее на асфальте рядом с «таурусом», чтобы еще кто-нибудь не врезался.

Парализованная страхом, девушка даже не подумала вылезти из машины и посмотреть, что случилось с водителем грузовика, так что Тернер кивнул напарнику, и они с Ланье, оставив симпатичную автомобилистку, отправились оценивать подлинный размер катастрофы.

Над телом Тедди Ангела старший полицейский долго задерживаться не стал. Труп, он и есть труп, что тут сделаешь… Тернер наклонился снять с мертвого водилы наушники и вздрогнул от неожиданности, услышав бешеный гитарный рев. В нос шибануло перегаром. Недовольно морщась, патрульный нащупал на сиденье белую коробочку iPod и, убавив звук, удовлетворенно кивнул напарнику:

— Стиви Уандер! Забойный альбом!

Ланье, спеша убраться подальше и от трупа, и от старшего, вылез из кабины и забрался в кузов. Через минуту он услышал голос Тернера:

— Эй, нашел что-нибудь?

— Да нет! Он, похоже, спортинвентарь вез. Перчатки, футболки, еще фигня разная… — Засунув руку в лопнувшую от удара коробку, Ланье вытащил кожаную бейсбольную перчатку. — Как Мэтта Лотона вообще на поле выпустили? — спросил он.

Но напарник не откликнулся. Ну да, Тернер же в бейсболе не спец. Он больше по футбольной части. Небось, знать не знает, кто такой Мэтт Лотон.

Дождь припустил еще сильнее, хотя казалось, сильнее уже некуда. В тесном кузове Ланье стало не по себе — полное впечатление, будто снаружи дубасят по обшивке, вопя, чтобы он убирался подобру-поздорову.

— Сейчас «скорая» подъедет! — донесся сквозь грохот голос Тернера. — Пока дождешься, воспаление легких схватишь.

Он направился было к «таурусу», пообщаться с блондинкой, но на полпути его остановил оклик Ланье.

— Уэйд, стойте!

— А?

— Вам лучше самому посмотреть.

— Меня тут скоро зальет, Морган! Ну, что у тебя?

— Не знаю, но лучше вам глянуть.

Вода полилась за шиворот, не спасал даже плащ, и Тернер, вздохнув, полез в кузов. Луч фонарика высветил напарника, присевшего на корточки в дальнем углу.

— Вот, глядите. Тут какой-то потайной отсек.

Тернер, пригнувшись, подобрался поближе, расшвыривая на ходу высыпавшийся из коробок инвентарь, и посветил, куда показывал Ланье. Младший не ошибся. Кузов-то с двойным дном… Когда луч фонарика заплясал по углам, Тернер увидел, что отсек занимает почти три четверти пространства под полом. При аварии обшивка местами треснула. Засунув руку поглубже, Ланье выкатил какую-то болванку и охнул от тяжести.

— Ничего себе! Чугунная, что ли?

— Похоже на золотой слиток. — Тернер заговорил потише, почти благоговейно. — В Форт-Ноксе такие были.

— Да, но золото… оно же, ну… желтое? То есть золотое?

— Наверное. Я только в кино видел. Как там назывался этот фильм про Джеймса Бонда, с Шоном Коннери?

— «Голдфингер», — подсказал Ланье.

— Ну да. Там оно было желтое.

— Тогда, может, это серебро? Серебряные слитки. Раз не золото, значит, серебро, а?

— Может, — согласился Тернер. — Только я тебе вот что скажу: золото или серебро, а в машине этого ниггера оно явно лишнее.

Через десять минут примчались две «скорые». Первая увезла блондинку в больницу, вторая — тело Тедди Ангела в морг. Примерно час спустя появился эвакуатор и утащил грузовик в участок, где служили Тернер и Ланье.

У государственной полиции штата Техас ушло пять дней, чтобы подтвердить предположение Уэйда Тернера. Неизвестный груз в машине Тедди Ангела был и впрямь «лишним». В ходе короткого расследования удалось установить, что грузовик числится в угоне — объявлен в розыск в Цинциннати, Огайо, три месяца назад. За это время его успели полностью переоборудовать, перекрасить и перебить номера. На бортах значилось название фирмы, торгующей спортинвентарем, «Спорттовары Херши», но на самом деле такой компании не существовало. Разрешение на ввоз для предъявления на мексиканской границе, найденное в бардачке, — липа. Да и мексиканская компания «Эль спортива мексикана», которая по документам фигурировала как заказчик, — тоже фикция.

Водительские права у Тедди были выписаны на чужое имя, даже не на Эдварда Ангуля, что было бы логично, а на уроженца города Истон, Пенсильвания, умершего восемь лет назад в двухлетнем возрасте. По выражению криминального эксперта, осматривавшего тело, у Тедди «подкорректировали пальчики». То есть подровняли на концах, чтобы отпечатки нельзя было идентифицировать. К стоматологу Тедди ни разу в жизни не обращался (небось и зубы-то чистил по настроению), поэтому установить его личность через дантистов тоже не вышло.

Все ниточки вели в никуда. Ничего более-менее достоверного ни полиция, ни ФБР, вскоре подключившееся к расследованию, про грузовик и водителя не выяснили и выяснить в скором времени не надеялись.

Однако загадочный груз в потайном отсеке был самым настоящим и осязаемым. Тяжелые металлические болванки.

Спустя шесть дней после аварии на шоссе начальник Уэйда Тернера и Моргана Ланье вызвал обоих полицейских к себе, чтобы посвятить их в результаты расследования. (Впрочем, какие там результаты, похоже, «висяк» обеспечен…) Однако про то, что машина в угоне, а у водителя подрезаны подушечки пальцев, капитан рассказал. Ну и про слитки в тайнике тоже.

Это оказалось не золото. И не серебро.

Платина.

Цельная, высокопробная платина в слитках — неустановленного происхождения и принадлежности. Стоимостью в три миллиона долларов.

Часть I

Глава 1

Непривычные чувства испытывал в данный момент Джастин Уэствуд, настолько непривычные, что даже не знал, как с ними обращаться. Во-первых, он ощущал удовлетворение. Во-вторых, блаженство. Да что там, пожалуй, даже счастье. Прекрасно понимая, что дело нечисто, Джастин решил разобраться, чему обязан неожиданным поворотом событий.

Один из виновников радужного настроения красовался перед ним на столе: уже второй за последние полчаса бокал мартини с двумя острыми оливками, фаршированными перчиком халапеньо. Да и косячок оказался неплох. Интересно, что будет, если кто-нибудь из младших копов решит заглянуть к Джастину и увидит, как он тут отрывается? Хотя, наверное, ничего не будет. Должность начальника полиции имеет свои преимущества.

Уже почти год в Ист-Энд-Харборе, маленьком курортном городке на Лонг-Айленде, стояло затишье. Если спокойствие и нарушалось, то редко и по мелочам. Раздухарившиеся подростки перевернули пару мусорных баков. Три кражи со взломом. В первом случае грабитель вынес только еду из холодильника; второй так сильно порезался, когда лез в дом через разбитое окно, что сам вызвал «скорую»; третьим налетчиком оказался бывший возлюбленный хозяйки, решивший забрать подаренные сережки. Когда выяснилось, что сережки вовсе не бриллиантовые и красная цена им сорок семь долларов, потерпевшая махнула рукой и сняла все обвинения, а для себя окончательно списала бывшего со счета.

Джастин начал привыкать к тишине и покою. В свое время ему довелось хлебнуть такого, что нормальному человеку и в страшном сне не приснится. Сейчас кошмар вроде бы развеялся, и не в последнюю очередь благодаря обнаженной красавице, раскинувшейся рядом на кровати. Опираясь на локоть, она потягивала второй мартини. Джастину хватило бы просто водки, он бы и со льдом заморачиваться не стал, но гостье вздумалось поиграть в бармена, поэтому она предусмотрительно прихватила с собой бутылку вермута, оливки и даже бокалы для мартини, нисколько не сомневаясь, что у Джастина на кухне такой роскоши не водится. Заявив с порога, что попытки снова накормить ее пиццей или жуткой китайской едой не пройдут, она вручила хозяину дома два куска говяжьей вырезки. Ну и доходчиво объяснила, что продукты ей привезти несложно, а вот у плиты она первый и последний раз стояла лет в двенадцать и повторять эксперимент не намерена. Проинспектировав содержимое холодильника, Джастин поинтересовался, устроят ли гостью на гарнир спагетти с оливково-чесночной заправкой и лепестками жгучего перца. Она ответила, что вполне устроят, только тогда сначала поцелуи и все остальное, а уж потом — чеснок. Он не возражал. Так что первый мартини гостья допивала уже раздетой, пока Джастин ставил в CD-проигрыватель «Стики фингерз». Заводная «Лунная миля» и жаркая «Это я стучу, открой», как раз под настроение. Потом она потянула его к себе, и они от души занялись любовью. Нет, не то слово. Они просто друг на друге живого места не оставили. И это было незабываемо!

Подумав о том, что творилось в этой комнате двадцатью минутами ранее, он усмехнулся. Хотя обнаженная красавица, наверное, приняла усмешку на свой счет. Джастин посмотрел на нее, теперь уже с искренней улыбкой. Да и как тут не улыбаться?

С Эбби Хармон они познакомились три недели назад в баре «У Даффи», Обычно люди ее круга в такие заведения не заглядывают. Эбби (сама потом призналась) разведала, куда начальник полиции ходит выпить чаще всего, и зашла специально по его, Джастина, душу. Любопытство одолело. В последнее время имя Джастина Уэствуда постоянно было на слуху — куда ни придешь, только о нем и разговоров. Такой загадочный, ни с кем не сходится, интересы странные… Эбби захотелось узнать его самой, разобраться, какие мысли бродят у него в голове. Поэтому в пол-одиннадцатого она припарковала свой кабриолет «Мерседес-CLK55» у простецкого старомодного бара и попросила бокал лучшего красного бордо. Когда выяснилось, что лучшее бордо полугодовой выдержки доставляется непосредственно с северной оконечности Лонг-Айленда и цена ему три пятьдесят за бокал, она передумала и заказала разливной «Сэм Адамс». Бармен Донни одобрительно кивнул: «Другое дело».

Джастин, само собой разумеется, узнал ее еще в дверях. А кто бы не узнал Абигайль Хармон? Богатых женщин в Ист-Энд-Харборе было пруд пруди, и в смазливых куколках недостатка не ощущалось. Но богатая красотка Абигайль была единственной в своем роде. И слухи о ней ходили тоже незаурядные.

Знакомый Джастина работал на конюшне, где Абигайль держала двух лошадей. Обычно спокойный и уравновешенный, услышав ее имя, он плевался и говорил, что такой стервы в жизни не видел. Сам Джастин как-то столкнулся с Абигайль перед дверью в кабинет ист-эндского мэра. У хозяйки кабинета, Леоны Криль, был такой вид, будто она только что провела десяток раундов с Майком Тайсоном. На осторожный вопрос: «Как дела?» последовал ответ: «Ты бы, Джей, как себя чувствовал после столкновения с гремучей змеей?»

Это с одной стороны. А с другой — Дина, личный тренер Абигайль по йоге и, так уж случилось, бывшая подруга Джастина. Трижды в неделю она посещала особняк Хармонов. Платили прилично, однако с нелюбимой ученицей Дина бы рассталась без разговоров и никакие богатства мира ее бы не удержали. Она вообще никогда ничего не делала ради денег. Значит, с Абигайль Хармон отношения наладились неплохие.

Раз в несколько месяцев Дина с Джастином по старой памяти отправлялись куда-нибудь перекусить. Как-то за ланчем бывшая подруга поведала, что Эбби «невероятно умная, самодостаточная, при этом единственная из моих учениц, кто не обращается со мной как с прислугой. И не считает, что я сдвинулась на своей йоге. Даже с Кенни общий язык нашла». Полностью Динину дочь звали Кендал, и ей уже исполнилось двенадцать. А ведь когда-то в Джастине души не чаяла — ну да, сколько ей тогда было, девять? Сейчас он для нее обычный взрослый дядька — не грузит особо, и ладно. Кендал тоже раз в несколько месяцев получала приглашения на ланч. Да и на обед время от времени. Лет до четырнадцати она еще будет с ним иногда обедать, а дальше променяет его на какого-нибудь прыщавого юнца, с которым Джастину рано или поздно придется проводить беседы о том, почему нельзя распивать спиртное в общественных местах и переворачивать мусорные баки.

Когда Абигайль разыскала его «У Даффи», Джастин сидел с двумя молодыми полицейскими, своими подчиненными — Гэри Дженкинсом и Майком Хавершемом. У обоих при виде миссис Хармон глаза на лоб полезли. А уж когда она прошествовала к их столику и спросила, нельзя ли присесть, парни чуть в обморок не хлопнулись. Эбби отпила несколько глотков пива, наклонилась к ошеломленным копам и голосом, от которого бросало одновременно в жар и холод, негромко произнесла:

— Мальчики, не окажете мне любезность?

Они кивнули.

— Я пришла сюда, чтобы выпить с вашим шефом. Давайте оставим нас одних, хорошо?

Парни поспешно вскочили, чуть не сбив друг друга с ног, а Джастину вдруг почудилось, что, кроме них с Абигайль, в баре никого больше нет.

Довольно долго она сидела молча — он тоже не произнес ни слова. Что-что, а хранить молчание Джастин умел, тишина его не напрягала. Молчать было гораздо легче, чем поддерживать беседу. Однажды, когда он зеленым юнцом путешествовал на каникулах по Европе, ему встретилась одна интересная штука — древний афоризм, турецкий, если память не изменяет. «Язык и ложь родились вместе». Мысль зацепила его еще тогда, а теперь, в зрелом возрасте работая в полиции, он только убеждался в ее правоте. Поэтому и не спешил первым нарушать воцарившуюся тишину.

Наконец Эбби назвала свое имя. И улыбнулась. Ослепительная, белоснежная улыбка — никогда Джастин не видел такого совершенства. Хотя… Он перевел взгляд на идеально округлые плечи, едва прикрытые легкой блузкой без рукавов. Блестящий золотистый загар, невозможная гладкость, как будто перед выходом тело умащивали маслом. А глаза? Тоже недурны — большие, карие, миндалевидные. В них мерцали крохотные золотистые искорки. Завороженный плавным танцем этих искорок, Джастин вспомнил одну песню, услышанную в далеком детстве, когда родители повели его на концерт Бобби Шорта в «Карлайле». Что еще пелось в тот вечер, он уже не помнил, но эта запала в душу — Бобби нашептывал в микрофон что-то о женщине с глазами, как распахнутые окна, и если заглянуть внутрь, увидишь кружащихся в танце гостей…

Сидя напротив Абигайль Хармон, он подумал, что не прочь присоединиться к этим гостям.

— Вы хотели побеседовать со мной о чем-то конкретном?

Она покачала головой. Прямые темные волосы колыхнулись в такт и снова скользнули за спину тяжелым водопадом. Не оторваться. Само совершенство.

И тогда они повели разговор обо всем и ни о чем. Абигайль рассказала, как однажды кто-то из полицейских помоложе попробовал оштрафовать ее за превышение скорости.

— «Попробовал»? Это как?

Она небрежно махнула рукой.

— Я его быстро переубедила.

— И с какой же скоростью вы ехали?

— Восемьдесят пять.

— А на знаке сколько было?

— Двадцать пять.

— Не хило! — Джастин выкатил глаза от изумления. — И как же вы отболтались от штрафа?

Ответом ему была небрежная улыбка.

— Вот когда начнете меня штрафовать, тогда, может, и посмотрите.

Потом разговор перекинулся на Хэмптон, а еще какое-то время спустя — на Род-Айленд, где Джастин появился на свет. Эбби там тоже бывала, а еще встречалась в колледже с парнем из Род-Айлендской школы дизайна. Теперь уже и не вспомнишь, о чем они тогда говорили. Слова не имели значения. Зато ее голос, жесты, то, как она скрещивала под столом длинные крепкие соблазнительные ноги… И разумеется, взгляд, суливший неземные наслаждения и неведомые опасности. При этом такой беззащитный. И чуточку печальный.

Они разговаривали и разговаривали, пока в какой-то момент Джастин не обернулся и не увидел, что в баре пусто. Остались только они, пьянчуга в углу, уткнувшийся головой в столешницу, и бармен Донни, протиравший поцарапанную деревянную стойку.

— Послушайте…

Джастин и сам не знал, что собирается сказать дальше, но Эбби перебила его.

— Я знаю.

Он и сам не понял, отчего замолчал. В ее голосе не было ни резкости, ни напора. Просто, когда она заговорила, хотелось только сидеть и слушать.

— Я знаю про вашу жену и очень сочувствую. И про Дину тоже знаю. Что-то в вас ее пугает, поэтому она предпочла разорвать отношения — и ей от этого не легче. И про ту женщину из органов безопасности, что приезжала в прошлом году, тоже знаю. Без подробностей, правда, только слухи, но, я так поняла, все слишком запуталось, и она исчезла из вашей жизни. Я вот что хочу сказать: то, что произошло с вашей женой, давно уже в прошлом, может быть, рано или поздно вы поймете это и заживете спокойно, а может, и нет. Но я, чтобы вы знали, не из пугливых. И запутать свою жизнь не позволю. А самое главное, я не исчезаю, я здесь. Так как насчет перебраться куда-нибудь поприличнее и выпить нормального вина?

Помешкав лишь долю секунды, Джастин кивнул, сам не поняв, почему задумался. Ведь не собирался возражать.

— Есть что-нибудь на примете? — полюбопытствовал он.

— Может, к вам?

— Да, но плохо то, что у меня не намного приличнее, чем здесь.

— А что хорошо?

— Хорошего ничего.

— Уговорили, пойдемте.

Вот на это ее «уговорили» он и попался окончательно, разом поняв и ее юмор, и неприступность, и слабость.

Первая ночь оказалась феерической. Он знал, что в постели Абигайль будет требовательной, и ее бьющая через край сексуальность его ничуть не удивила. Удивило другое — нежность, и то как Эбби свернулась калачиком возле него, когда все кончилось, опустошенная, как будто секс для нее не только наслаждение и разрядка, а попытка избавиться от злости, стряхнуть груз проблем, не имеющих никакого отношения к тому, что сейчас между ними было.

С тех пор они начали встречаться. Не регулярно. Раз или два в неделю. Иногда три. Ужинали у него, в маленьком викторианском домике на Дивижен-стрит в старой части Ист-Энд-Харбора. Посмотрели вместе несколько фильмов, в основном старую классику. Однажды съездили в Манхэттен, поужинали в «Барбуто», затерявшемся в дебрях Уэст-Виллидж, а ночь провели в «Гранд-отеле».

И вот теперь они сидят на его кровати, поглощая приготовленные Джастином стейки с пастой, и допивают мартини. Эбби смеется и покачивает головой, коря повара за неуклюжесть. Необидно, потому что любя.

Джастин вернулся из кухни с двумя блюдами в руках и, морщась от боли, принялся рассматривать правую ладонь. Заметив многозначительный взгляд Эбби, пробурчал:

— Всё эти дурацкие конфорки. Фиг поймешь, горит — не горит…

— В смысле, ты фиг поймешь? — уточнила она.

Джастин обиженно нахмурился.

— Ну хорошо, я. Вечно забываю выключить эту хрень и обжигаюсь — тут я мастер.

Эбби рассмеялась — забавно, когда такой большой сильный мужчина переживает из-за крошечной болячки, — взяла его за руку и поцеловала покрасневшую кожу на обожженном месте. А потом ее дразнящий язычок прогулялся взад-вперед по его запястью, чтобы он и думать забыл о каком-то там ожоге.

Пожалуй, в этот миг, рядом с этой женщиной Джастин Уэствуд чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Когда с едой было покончено, Эбби подхватила обе тарелки и со словами: «Скажи кому, что я со стола убираю, не поверят» выпорхнула из постели, накинув легкий летний хлопковый халат Джастина. «Сейчас вернусь», — бросила она и, спустившись по лестнице, поставила тарелки в раковину, а потом короткими перебежками добралась до машины, припаркованной почти в половине квартала от дома. Через мгновение она снова была в спальне и вручала ему красную картонную коробку, которую принесла с собой.

— Открой…

Джастин, вопросительно взглянув на нее, повиновался. В коробке оказался маленький идеально круглый тортик. С одной свечой.

— С днем рождения! — воскликнула она и, чиркнув спичкой, зажгла свечу. — Двенадцатое июня, правильно? А ты, небось, думал, я забуду?

— Мы разве спрашивали, когда у кого день рождения? Значит, и забывать тут нечего! Я…

— Знаю, ты уже сто лет не празднуешь. Вот я и решила, что самое время начать снова. Пока ты еще можешь говорить, что тебе «тридцать с небольшим».

— Да в тридцать девять жизнь только начинается!

— Ага. Задувать будешь?

— Сейчас.

Он поставил торт на прикроватный столик и поцеловал Эбби. Долгим нежным поцелуем, который гораздо лучше любых слов должен был объяснить, как дорог ему этот подарок.

— А теперь задую…

Но не успел он шагнуть к столику, как зазвонил телефон.

— Еще какая-нибудь подружка, которой тоже не терпится осыпать тебя подарками?

Не ответив, он подошел к аппарату, угнездившемуся все на том же прикроватном столике, и, взглянув на определитель, нахмурился.

— Это из участка.

— В такое время?

Он кивнул и переждал еще два звонка, а затем нехотя поднял трубку.

— Надеюсь, у вас что-то действительно срочное?

Как вскоре выяснилось, именно так оно и было.

Глава 2

Шикарный дом. По-другому не скажешь. Мечта, а не дом. Семь спален, построен по индивидуальному проекту, и еще гостевой домик на три спальни. Гигантский крытый бассейн в окружении японских садиков. Пресный пруд, где резвятся японские карпы. И самый, пожалуй, чудесный во всем саду уголок — открытая джакузи из красного дерева с пристроенной сауной.

В доме не нашлось бы ни одной вещи из разряда дешевых, все дышало роскошью, начиная с хрустальных дверных ручек и люстр, заканчивая подлинниками Уорхола на стенах и гардеробными при хозяйских спальнях, где хранились мужские костюмы по три тысячи долларов и еще более дорогие женские наряды и туфли. Девственно белые пушистые ковры, тончайшие шелковые шторы. Даже кухня являла собой образец достатка — ресторанная плита на восемь конфорок, блестящая нержавеющей сталью морозильная камера размером с нью-йоркскую однокомнатную квартирку и сияющая медная утварь по стенам, начищенная до того, что, кажется, светится собственным светом.

А самое главное — расположение. Блистательный Хэмптон. На границе между фешенебельным Бриджхэмптоном и более демократичным, но очаровательным Ист-Энд-Харбором. Лучшее место на земле. Лоск и ослепительное сияние Бриджхэмптона с его пляжами, приглашения к Кельвину Кляйну и Джорджу Соросу… И в то же время почти провинциальная простота Ист-Энда, где продавцы здороваются с тобой как с родным, на почте непременно поинтересуются здоровьем любимой собачки и прекрасно знают, что ты болеешь за «Янки», а не за «Метс».

Он всю жизнь мечтал поселиться в таком месте, в таком доме — и вот стоит в полном одиночестве среди этого великолепия. Что бы такое сделать? Сорвать одежду, нырнуть в бассейн с подогревом и поплыть вдоль лунной дорожки? Почему бы нет. Прохладно что-то, обычно в это время теплее. Искупаться, потом прямиком по холодку в сауну. Открыть бутылочку отменного красного вина — в погребе есть несколько бутылок «Мутон Ротшильд» 85-го, он проверил, первым делом, как только вошел внутрь и заново поставил дом на охрану. А потом выпить в гостиной бокал бургундского, можно даже с омлетом — ничего сверхсложного, просто омлет с икрой. Допить бутылку, для этого замечательно подойдет кабинет с его старинными кожаными креслами и строгими дубовыми панелями. Накинуть халат, поставить диск Моцарта и, вытянувшись на свежевыглаженных льняных простынях под одеялом из гагачьего пуха, читать Ивлина Во. «Возвращение в Брайтсхед», идеально на сон грядущий. Самое оно.

Но сперва кое-что еще, уж очень хочется.

Он поднялся наверх в главную спальню и прошел в левую гардеробную, примыкавшую к меньшей из двух спальных комнат. Перед ним простирались ряды элегантных классических костюмов — на глаз штук пятьдесят или, может, семьдесят пять — и крахмальных сорочек, сидящих как влитые на деревянных плечиках. Он открыл ящик, потом другой, третий с аккуратно сложенными свитерами из мягчайшего кашемира. Выбрал бледно-голубой кардиган и, осторожно освободив от обертки, накинул на плечи. Прекрасный свитер, сидит идеально, а цвет подчеркивает синеву глаз. Встав перед зеркалом, отразившим его в полный рост, он невольно залюбовался своим цветущим видом, дивясь несказанному везению и предвкушая новые радости, которые ждали его в скором времени.

За спиной послышался шорох — он резко обернулся, не переставая ощущать нежную мягкость кашемира. Но увиденное заставило его забыть о маленьких удовольствиях. И будущее показалось уже не таким радужным. Он невольно дотронулся до резинки свитера, хотелось прикоснуться к чему-то родному, знакомому.

— Я думал…

Он осекся, неуверенный в том, что, собственно, думал. Увиденное на пороге спальни удивило его и даже слегка напугало. И тут он понял, что именно хотел сказать — то есть что полагается говорить в таких случаях.

— Что ты здесь…

Но больше он ничего произнести не успел. Взмах руки, глухой хлопок и жгучая боль в плече. Правая рука метнулась к ране — накрыть, успокоить, как будто это поможет, но тут раздался второй хлопок, и еще более резкая боль пронзила правый бок. Дальше все стало вязким, как во сне, подернулось какой-то дымкой. Он повалился на колени, а потом прямо на роскошный персидский ковер спальни. Хлопнуло еще раз и еще — дальше он уже не слышал. Попытался заговорить, хотел спросить, что происходит и почему, но язык не ворочался, изо рта вылетали звуки, которые он и сам не мог разобрать, бессмысленный лепет. Сквозь пелену он уловил какое-то движение, его резко дернули за ногу, еще раз, удар в бедро, потом по руке, потом адская боль в голове — и все.

Последней была мысль о том, что он надел не тот свитер. Он же хотел бледно-голубой. А этот почему-то красный. Винного цвета. Нет, это не винный.

Это цвет крови.

Глава 3

Прижав к уху телефонную трубку, Джастин слушал Майка Хавершема. Младший докладывал о только что поступившем звонке, пытаясь вкратце передать суть истерических воплей потерпевшего. Джастин не перебивал, сохраняя, как мог, бесстрастное выражение лица. Эбби грациозным прыжком перемахнула на кровать и, обняв его сзади за плечи, поцеловала в шею, дразняще и соблазнительно. Из-под небрежно завязанного халата виднелась обнаженная нога, и Джастин не мог отвести глаз от тонкого бриллиантового браслета на загорелой коже. Других украшений Эбби не признавала.

Джастин сориентировался быстро:

— Вызови Гэри, пусть летит на место происшествия пулей! Я выезжаю через две минуты. А ты жди в участке.

— Все нормально? — поинтересовалась Эбби с игривой улыбкой, намекавшей, что пора заканчивать телефонные разговоры и возвращаться к ней в постель.

— Нет, — ответил он. — Не нормально.

— Что случилось? — Едва уловимое движение плечом, и рукав халата пополз вниз, а она пропела сладким голосом: — Что плохого может случиться в день рождения?

Джастин потер переносицу и, сделав глубокий вдох, взял обе ее руки в свои.

— Совершено убийство. Только что нашли тело.

Она улыбалась все той же игривой улыбкой, но когда поняла, что это не шутка, сразу посерьезнела.

Прочитав в глазах Абигайль немой вопрос, Джастин кивнул:

— Это Эван. Твой муж.

Воцарившуюся тишину нарушил Джастин, поняв, что больше молчать не в силах.

— Одевайся, — сказал он тихо. — Я выезжаю туда. И тебе тоже надо.

Она не ответила. Не заплакала. Не издала ни звука. Только очумело потрясла головой, безжизненно поднявшись с кровати, и начала одеваться.

Джастин принялся натягивать брошенные рядом с кроватью джинсы и черную тенниску. Уже одетая Эбби взяла со столика недопитый мартини и, одним стремительным глотком осушив бокал, вышла в гостиную.

«Вот тебе и спокойствие», — подумал Джастин.

Вот тебе и счастье.

Задув свечу на праздничном тортике, он вслед за Эбби спустился вниз.

Дорога до особняка Хармонов на Джастиновом побитом БМВ заняла минут десять. Первая треть пути прошла в молчании, потом Джастин осторожно предупредил:

— Пока мы еще не там, ответь, пожалуйста, на несколько вопросов.

В ответ все тот же отрешенный взгляд, кивок.

— Где ты была до того, как приехать?

— К тебе?

Джастин кивнул, прекрасно понимая, что молчание Эбби вызвано не только и не столько страшной новостью. Она не хочет показаться слабой, поэтому сдерживает дрожь в голосе и борется со слезами.

— Я искала тебе торт в подарок.

— И где ты его купила?

— А какое это имеет значение? Глупости…

— Эбби, пожалуйста.

— Какая тебе разница…

— Ответь мне. Пожалуйста! Просто ответь на вопросы.

— В «Кинг Куллене». Помнишь, такой громадный супермаркет в Бриджхэмптоне?

— И во сколько?

— Не знаю. Во сколько я у тебя была?

— Хотя бы приблизительно, подумай, в котором часу ты заходила в супермаркет?

— Джей, ну какая, к черту, разница, когда… Да ты что!

Она резко обернулась к нему, по голосу заметно было, что она кипит от негодования, но изо всех сил сдерживается, и это стремление не дать волю чувствам поразило его гораздо больше, чем обида и злость.

— Ты думаешь, это я убила мужа?!

— Нет! — ответил он, не колеблясь ни секунды.

— Тогда к чему все это?

— От вопросов не уйти. Тебе все равно придется на них ответить — так лучше уж мне и сейчас, чем кому-то еще.

Она молчала.

— Послушай, Эбби… когда я осмотрю место преступления, у меня будет больше информации. Убийство Эвана получит громкий резонанс. Он богат. А тебе, я так полагаю, останется большое наследство?

— И получается, что убийца — я?

— Нет. Получается, что копам придется повозиться с расследованием.

Он запнулся, и Эбби воспользовалась паузой.

— Значит, на безутешную вдову я не тяну, так, что ли?

— У тебя были романы. Я ведь не такой эгоист, чтобы возомнить себя твоим первым и единственным любовником.

По форме это был вроде бы не вопрос, но Эбби поняла, что ответить придется.

— Ты прав. Ты не первый.

Она пожевала нижнюю губу. Джастин свернул с Саут-Хоул-роуд, разделявшей Ист-Энд-Харбор и Бриджхэмптон, направо, в холмы. Очаровательные сельские домики закончились, уступив массивным воротам, длинным подъездным дорожкам, живым изгородям парков, в глубине которых прятались особняки.

— Когда ты последний раз была дома?

— Днем.

— Во сколько?

— Не знаю! — сцепив зубы, отрезала она.

— Ну, приблизительно. В два? В три? В шесть?

— В три. Может, в четыре.

— А между тремя-четырьмя и… походом в супермаркет за тортом ты чем занималась?

— Делами.

— Какими делами?

— Все, Джей, я больше не отвечаю. Прекрати.

— Эбби, когда ты уходила из дома, там кто-нибудь был?

— Нет.

— А домработница?

— Нет. Утром были Сара и Пепе, а потом Эван отпустил их до завтра.

— Так всегда делается?

— Нет.

— Почему же он их отпустил?

— Понятия не имею. — Эбби запнулась. — Он знал, что вечером меня не будет. По-моему, ему хотелось побыть одному.

— Зачем?

— Джей, да что ты прицепился! Откуда мне знать, что он там делал, пока меня не было!

— А он в курсе, чем ты занимаешься, когда уходишь?

Она открыла рот, чтобы ответить, но не произнесла ни слова. Джастин увидел, что она сидит, крепко стиснув руки, и ее трясет. Непонятно, от страха, злости или горя.

— К чему ты это все? — наконец выдавила она.

— Кое-что — просто догадки, но я уже через это проходил. Процедура знакомая.

— И что за процедура?

— Многое будет зависеть от того, во сколько убили Эвана. Скоро мы это узнаем. И тут начнутся сложности.

— Какие сложности?

— Пойми, я сейчас говорю не про то, как все обстоит на самом деле, а про складывающееся впечатление.

— Ну, говори.

— Может получиться так, что я стану твоим алиби. Все зависит от времени убийства. А с другой стороны, я твой любовник. А с третьей — начальник полиции, пропади оно все!

— И?

— Если окажется, что его убили, пока мы были вместе, будут отрабатывать несколько версий: первую, что я тебя покрываю и все наврал, и вторую — что мы врем оба, покрывая друг друга.

— Чушь какая! Неужели они могут подумать, что это ты убил Эвана?

— Вполне. Или что ты использовала меня для прикрытия, а сама наняла киллера.

— Кому такое придет в голову?

— Нам придет, не сомневайся.

— Нам?

Он кивнул и неловко откашлялся.

— Сложно загадывать, Эбби, как все может повернуться, но, так или иначе, мимо меня это дело не пройдет. И я буду выступать или в качестве подозреваемого, или в качестве детектива.

— Ты серьезно думаешь, я на такое способна, Джей? Думаешь, я бы могла заниматься любовью с тобой, зная, что в этот момент убивают моего мужа?

Что тут скажешь? Его губы искривила грустная улыбка.

— Эбби, я же коп. Мало ли на что люди способны…

Эбби Хармон отвернулась, глядя прямо перед собой, и не произнесла больше ни слова, пока Джастин въезжал в открытые ворота. Глядя на замысловатую чугунную вязь, можно было подумать, что за ними как минимум лестница в небо — но нет, там оказалась всего-навсего подъездная дорожка к дому Абигайль Хармон, где остывало тело ее мужа.

Глава 4

Джастин уже не раз видел, как потеря близкого переворачивает всю твою жизнь с ног на голову. Родное и знакомое становится чужим и опасным. Довольные жизнью люди превращаются в мрачных и нелюдимых, а самодостаточные враз становятся одиночками. Убийство окрашивает окружающий мир в сюрреалистические тона. Истина оказывается ложью. Сила — слабостью. Какой-нибудь пустяк приобретает решающее значение. Казавшееся незыблемым рассыпается в прах от легчайшего прикосновения.

Его мир тоже рухнул, когда в семью пришла смерть. Убили его малышку-дочурку, а жена, не в силах пережить потерю, через год покончила с собой. И только сейчас, спустя годы, он почувствовал, что края рваной раны потихоньку срастаются, хотя в любую минуту — и это он тоже прекрасно знал — могут разойтись снова.

Эбби направлялась к двери дома, в котором прожила четыре года, и Джастин видел, что даже просто повернуть ручку и войти представляется ей теперь чем-то странным и непривычным. Он взял Эбби под локоть, и она не отдернулась, не отпрянула, наоборот, слегка расслабилась, смягчилась, благодарная малейшей поддержке. Перед самой дверью она замерла в нерешительности: достать ключи, постучать или просто толкнуть дверь и войти. Еще на въезде в ворота Джастин заметил, как Эбби сдвинула брови, поняв, что дом снят с охраны. Она не привыкла к вторжениям. Ей всегда удавалось держать ситуацию под контролем, играть главенствующую роль. Но привычный уклад изменился. Даже в собственный дом не войдешь, как всегда входила. Неизвестно, кто поджидает внутри. Игра по неизвестным правилам. Неизвестный мир, в котором теперь придется существовать.

— Открыто, — подсказал Джастин и, видя, что она не двигается с места, повернул дверную ручку.

Дверь распахнулась, а Эбби по-прежнему стояла как вкопанная.

— Я никуда не денусь, я буду с тобой, пока ты сама не велишь мне уйти. Хорошо?

Эбби кивнула, поблагодарив едва уловимой улыбкой, и сделала шаг вперед. «Смерть — это резкое торможение, — подумал он. — Но жизнь не может стоять на месте, поэтому почти сразу начинает набирать скорость».

Еще из вестибюля Джастин увидел, что в гостиной их дожидается Гэри Дженкинс и тому явно не по себе. Полицейский сидел, нервно дергая ногой и похлопывая рукой по бедру. С ним был еще кто-то, незнакомый Джастину, тощий как щепка, лет сорока, коротко стриженный — возможно, чтобы скрыть намечающуюся лысину. Лицо худое, скулы заострились, но чувствуется какая-то неуверенность. Фигура спортивная, как у бегуна, — Джастину невольно пришло в голову, что он, возможно, пытается убежать от какой-то собственной слабости. Судя по лицу Эбби, она знала этого человека. И определенно была не в восторге от его присутствия.

Гэри поспешно вскочил и, стараясь не встречаться с Эбби взглядом, пробормотал сбивчивые соболезнования. Та вежливо кивнула. Джастин аккуратно взял ее под руку и провел в гостиную, где сидел поджарый мужчина.

— Здравствуй, Форрест, — процедила Эбби с плохо скрытой неприязнью.

Тощий поднялся ей навстречу и протянул руку.

— Мне так жаль…

Тут голос его сорвался.

Джастин дал ему успокоиться, однако тощий все шмыгал носом, пытаясь подавить рыдания. В смущении оттого, что никак не может справиться с собой, он ответил на рукопожатие, горестно покачав головой. Руки его тряслись.

— Форрест Баннистер, — представился он. — Я… я…

— Он обнаружил труп, — пояснил Гэри. — Наверху. — Но, увидев выражение лица Эбби, тут же поправился: — Я хотел сказать, ваш муж наверху. Боже, извините! Просто…

— Гэри! — одернул Джастин.

— Что?

— Помолчи.

— Да. Извините. Ой, простите, зачем я извинился? Я… лучше помолчу.

Джастин покачал головой и тихо вздохнул.

— Присядьте, мистер Баннистер. — Он обернулся к Эбби: — Может, глотнете чего-нибудь?

Она покачала головой, но Джастин не закончил.

— Мне нужно подняться наверх, осмотреть тело Эвана, и я попросил бы вас подняться со мной для опознания.

Эбби сделала глубокий вдох и с трудом кивнула. Джастин спросил еще раз:

— Точно не хотите чего-нибудь глотнуть?

С каждой минутой Эбби держалась все хуже. На повторный вопрос она не ответила даже кивком, направившись вместо этого к дальнему концу комнаты, где под зеркалом в фигурной раме стоял маленький шкафчик. В нем оказался бар, откуда она выхватила бутылку водки.

Джастин хотел было предостеречь ее, напомнить, что предстоит принимать важные решения, а это лучше делать на трезвую голову, но потом решил, какая, к чертям, разница! Если ей нужно выпить, пусть пьет. Пока она наливала полную рюмку, он сделал знак Гэри, приглашая выйти в вестибюль. Надо было задать несколько вопросов — о состоянии тела, о месте преступления — подготовиться к тому, что ждет наверху. Гэри доложил обстоятельно и с профессиональной четкостью, за что заслужил благодарность Джастина вместе с дальнейшими указаниями: вызвать опергруппу (доберутся не раньше чем через час) и еще кого-нибудь побыстрее с ист-эндского участка; позвонить в «скорую», чтобы забрали тело, когда отработает опергруппа. Закончив, Джастин, не заходя в гостиную, кивнул Эбби. С рюмкой в руках она прошла мимо него и начала подниматься — пришлось последовать за ней.

На верхней ступеньке она остановилась.

— Это в главной спальне, — сказал Джастин и, прежде чем Эбби успела двинуться дальше, взял ее за руку. — Зрелище предстоит не из приятных. Его избили.

— Как избили? Кулаками? — не поняла Эбби.

— Нет, — мягко ответил Джастин. — Каким-то предметом. То ли битой, то ли дубинкой, неизвестно. Гэри говорит, у него все лицо… в общем, как я и сказал, зрелище не из приятных.

— Я справлюсь.

— Точно?

— Нет! Прекрати свои вопросы, иначе мне даже подумать об этом будет страшно.

— Ладно. Пойдем.

Он вошел первым, на секунду заслонив от нее труп мужа, и сразу увидел изувеченное и окровавленное тело Эвана Хармона. Он невольно зажмурился, но ужасная картина никуда не делась. Теперь она навсегда останется у него перед глазами, такое бесследно не исчезает. Казалось, в теле Эвана Хармона не осталось ни одной целой косточки. Особенно досталось лицу — разбитые глазницы, расплющенный и смятый нос. Кожа на лбу содрана так, что сквозь русые волосы проглядывает черепная кость. Выбитые зубы разбросаны по полу вокруг, будто зерна щедрой рукой сеятеля. На шее и предплечьях глубокие круглые ожоги. Джастин услышал за спиной сдавленный стон и, обернувшись, увидел, как в глазах Эбби заплескались боль и непередаваемый ужас. Она поняла, что пришлось пережить мужу перед смертью.

— Это Эван? — спросил он внезапно севшим голосом.

— Его лицо. Его лицо… — У Эбби перехватило дыхание. — А эти ожоги? Откуда они?

— Эбби, это Эван?

Она кивнула. Судорожный глоток, и из плотно сжатых губ вытекла струйка рвоты, которую она поспешно вытерла ладонью.

— Точно?

— Да. Его руки. Обручальное кольцо. Ботинки… он их вчера купил. Нет, позавчера. Или вчера… Не помню…

— Не надо, — успокаивающим тоном произнес Джастин. — Это неважно.

Она прерывисто дышала, не в силах отвести взгляд от распростертого на полу тела.

— И свитер его, — прорыдала она. — Господи, я ему сама подарила.

Рюмка с водкой выскользнула из ослабевших пальцев и приземлилась на мягкий ковер. Эбби смотрела, как жидкость растекается по пушистому ворсу, но не стала поднимать рюмку.

— Это его любимый свитер!

Она в замешательстве посмотрела на Джастина. Так действует на человека убийство. Она понимала, что муж мертв. Понимала, что в дом влез какой-то подонок и совершил непоправимое. Что ее привычная жизнь изменилась до неузнаваемости. Но то, что осквернению может подвергнуться любимый свитер мужа, не укладывалось у нее в голове. Как получилось, что трагедия коснулась этой тонкой, изящной вещицы, превратив ее в отвратительную тряпку? Мерзость!

— Его любимый свитер, — пробормотала она.

— Понятно, — ответил Джастин. — Пойдем вниз.

Усадив Эбби на кушетку в гостиной со второй рюмкой водки, Джастин поднялся обратно в спальню и двадцать минут провел там один. Было время, когда он считал, что неплохо справляется с расследованием убийств. Это время прошло. Кое-какие навыки подзабылись. Но остался нюх, шестое чувство, говорившее, что надо доверять собственному чутью. Поэтому первые несколько минут он просто стоял, заставляя себя смотреть на останки Эвана Хармона, ощущать ауру комнаты, пытаясь почувствовать пространство и то, что здесь произошло.

Скоро прибудет опергруппа и прочешет комнату частым гребнем. Но у них будут лишь голые факты. Причем определенным образом отобранные. А ему нужна картина целиком. Сколько раз уже упущенная из виду мелочь, казавшаяся на первый взгляд неважной, тормозила ход следствия — и тогда память услужливо подкидывала ему недостающую деталь. Например, то дело в Провиденсе. Он тогда только начинал служить, первый раз работал по делу об убийстве и в группе играл далеко не главную роль. Жертва — девочка двенадцати лет, избитая до неузнаваемости. Руки отрезаны и найдены отдельно от тела. В числе подозреваемых оказались и родители, но их горе выглядело неподдельным, мотива с их стороны не наблюдалось, поэтому подозрение сняли. На одном из первых допросов Джастин обратил внимание на странное обстоятельство: в каждой комнате, на кухне, в ванной, в гостиной, на веранде обязательно стояла пепельница с маникюрными щипцами. Опергруппа оставила их без внимания, Джастин тоже, просто засело в мозгу как нечто непривычное. Однако на втором допросе мать девочки принялась было грызть ноготь, а муж резко и грубо дернул ее за руку. Женщина сжалась от страха. Увидев, что все маникюрные щипцы куда-то исчезли, Джастин пошел в лабораторию и, поглядев на увеличенные фото отрезанных рук, заметил, что ногти сгрызены под корень, до крови. Вернувшись, он арестовал обоих родителей и, допрашивая по отдельности, вытащил у женщины признание, что ее муж терпеть не мог, когда она или дочь грызли ногти. Всякий раз, когда дочка тянула пальцы в рот, муж давал ей затрещину, а последний раз ударил так, что девочка потеряла сознание. Жену он тогда выгнал из комнаты… После говорил, что дочка сбежала, но жена-то знала, что это неправда. Девочку убил муж…

У Джастина и сейчас перед глазами стояли эти маникюрные щипчики в пепельницах. Мелочь, незаметная деталь, за которой скрывался психоз, приведший к убийству.

В спальне Эвана Хармона ничего не цепляло глаз и необычным не казалось. Кровь, забрызгавшая стены, пол и постель? При таком способе убийства странным, наоборот, было бы ее отсутствие. В остальном комната была в полном порядке. Постель заправлена, ванная сверкает чистотой, одежда в гардеробной не тронута. Похоже, с утра в комнате побывала домработница и все вылизала, а после нее помещением не пользовались. Ни тебе рубашки на полу, ни раскрытой книги на полке, ни брызг зубной пасты на раковине. Стерильно, как в гостинице.

Джастин пошарил в кармане брюк убитого и вытащил пачку банкнот. Больше двух тысяч, сотенными бумажками. Выходит, грабеж отпадает. Перевернув тело, он нащупал в заднем кармане визитницу. Водительские права, две карточки «Американ экспресс», одна «Мастеркард» — все платиновые. Магнитный пропуск из «Восхождения», управляющей компании Хармона, — такие пропуска используют как ключ для прохода через двери, турникеты и в лифты больших зданий.

Две минуты Джастин просто сидел на корточках около тела, ничего не делал, только рассматривал. Странные множественные ожоги на руках, ногах и торсе. Окровавленный свитер. Брюки в пятнах крови. Начищенные до блеска черные мокасины на босу ногу. Двух минут хватило с лихвой. Картина зафиксирована в памяти. Теперь можно запускать опергруппу, пусть описывают, фотографируют и собирают. Он с удовольствием передаст им инициативу.

Джастин верил в факты. Но при этом он прекрасно знал, что с одними голыми фактами истину не установишь. Нужно что-то еще, хотя сейчас он не определил бы, что именно. Как с этими маникюрными щипчиками, какая-то зацепка, мелочь, ускользнувшая от внимания. Где-то здесь прячется ключ к разгадке. Ключ от дверей, куда большинство не решилось бы войти.

Внизу, в гостиной, Абигайль допивала уже неизвестно какую по счету рюмку водки. В глазах застыло бессмысленное выражение.

Форрест Баннистер за все это время не двинулся с места, только чуть побледнел. Он пытался сидеть прямо, но ему, видно, не хватало сил, поэтому он время от времени ссутуливался и утыкался головой в ладони. Иногда у него вырывался какой-то прерывистый звук, среднее между вздохом и приглушенным рыданием.

— Мистер Баннистер, — позвал Джастин, решив, что у того, возможно, шок, поэтому лучше быть с ним потверже, чтобы слегка встряхнуть.

Баннистер медленно повернулся. Он, казалось, не сразу сообразил, где находится и кто перед ним, но потом явно узнал Джастина и кивнул.

— Мистер Баннистер, не могли бы вы объяснить цель вашего визита?

— Что, простите?

— Что вы здесь делаете?

Мужчина в недоумении потряс головой, не понимая вопроса.

— Эван велел мне прийти.

— Велел?

Баннистер понял, что выразился неправильно.

— Попросил.

— Во сколько?

— Во сколько он позвонил?

— Да.

— Около семи, кажется. Может, чуть раньше. Без четверти. В полседьмого.

— А во сколько вы приехали?

— Около десяти.

— Почему так долго?

— Что долго? — опять не понял Баннистер.

Джастин прокашлялся и дернул шеей.

— Где вы провели три часа до приезда?

— Ехал. Я принял душ, мне нужно было переодеться, потом завести машину…

— Откуда вы ехали?

— Из города?

— С Манхэттена?

Он кивнул.

— Из Верхнего Ист-Сайда.

— А почему мистер Хармон хотел, чтобы вы приехали? Что-то личное и срочное? Не телефонный разговор?

— Нет. Просто он попросил меня приехать.

Джастин взглянул на Эбби, спросив глазами: «Что здесь, черт подери, происходит?» — но ответа не получил.

— Форрест, вам часто приходилось бросать все дела и лететь за сто миль по просьбе Эвана Хармона?

— Да, часто.

— А как вы думаете, зачем он вас сегодня позвал?

Форрест Баннистер кинул долгий взгляд на Абигайль, и губы его раздвинулись в скупой усмешке.

— Мне кажется, ему было одиноко.

— Ты бездушный козел! — бросила она.

Баннистер не остался в долгу.

— А ты эгоистичная стерва!

В наступившей тишине Эбби поставила рюмку на стол.

— Джей, — медленно проговорила она, — то есть, простите, мистер Уэствуд. — Язык слегка заплетался. — Форрест работал у Эвана. Без Эвана он был бы нищим. Поэтому Эвану достаточно было пальчиком поманить, он и прибегал. И другие тоже. А еще, — добавила она, взяв рюмку, — он был чуточку влюблен в Эвана.

Баннистер резко обернулся к Эбби.

— Да уж любил я его точно побольше, чем ты!

Эбби не удостоила его взглядом. Она смотрела на Джастина, отвечая на заданный ранее немой вопрос.

Баннистер понял, что его выпады неуместны. Он как мог взял себя в руки и пояснил:

— Я руковожу финансовой службой у Эвана. Мы уже десять лет работаем вместе. Начинали в «Меррил Линч», потом он ушел в «Рокуорт и Уильямс», а я остался. Потом он позвал меня в «Восхождение», свой хеджевый фонд, и я не стал отказываться.

— Как вы думаете, зачем он все-таки вызвал вас сегодня? Если не считать того, что ему было одиноко, может, он хотел поговорить о деле?

— Может быть. Он беспокоился из-за Эллиса Сент-Джона.

— А это…?

— Первичный брокер «Восхождения». Из «Рокуорт». Наверное, Эван хотел обсудить что-то насчет Элли.

— А что надо было обсуждать насчет… Элли?

— Не знаю. Дело в том, что Эван был им не очень доволен. Наверное, он хотел его заменить.

— Поменять брокера?

— Первичного брокера. Мы работаем с разными.

— И почему он хотел отказаться от него, вы не знаете?

— Я даже не знаю точно, хотел ли он отказаться. Просто догадки. — Он с притворной скромностью пожал плечами. — Обоснованные догадки.

— И он не говорил прямо, что недоволен и собирается заменить брокера?

— Прямо — нет. Так, намеки. Обмолвился пару раз.

— И о чем же он обмолвился?

— Да так, ничего особенного. Эвану казалось, что Элли… ну… чересчур амбициозен, что ли.

— Это плохо?

— Если собственные амбиции идут вразрез с работой на благо компании, да.

— Эван по наводке Сент-Джона делал убыточные вложения, а тот на этом наваривал?

— Не знаю. Я же говорю, в подробности Эван меня не посвящал.

Форрест закусил губу, не зная, продолжать ли дальше. Прямо как кокетливая девочка-подросток.

— У меня такое чувство, что Элли ему просто не нравился.

— Неправда, — вмешалась Эбби, обернувшись к Джастину. — Эвану нравился Эллис. Это точно. — Она посмотрела на Форреста. — Гораздо больше, чем ты.

— Не собираюсь с тобой собачиться! — ответил руководитель финансовой службы. — Не собираюсь, и все. Я прекрасно знаю, как ко мне относился Эван. И его отношение к тебе мне, кстати, тоже известно.

Джастин встал между ними.

— Форрест, «Восхождение» — большая компания? Насколько велик фонд?

— Я такого рода информацию разглашать не вправе, извините.

— Почти два миллиарда долларов, — ответила Эбби. Правда, «доллары» прозвучали как «доралы». — Плюс-минус пара сотен лимонов.

Джастин понял, что Эбби не ошиблась в подсчетах, когда заметил посуровевшее лицо Форреста. Что поделаешь, не любит, когда информация утекает. В информации — его единственная сила.

— Что произошло, когда вы приехали? — продолжил Джастин. — Изложите по порядку.

Поджарый руководитель финансовой службы кивнул. Похоже, всеобщее внимание придавало ему сил.

— Я подъехал, ворота были открыты…

— Вас это удивило?

— Да. Обычно приходилось набирать код. Других посетителей пропускали через домофон, но я знал код.

Форрест явно гордился своей принадлежностью к ближнему кругу.

— Хорошо, — поспешно откликнулся Джастин, повысив голос.

Эбби уже презрительно закатывала глаза, слушая это неуместное бахвальство. Ее выступление сейчас было бы лишним, ведь он еще не вытянул из этого непонятного типа ничего полезного.

— Значит, ворота были открыты. Что дальше?

— Я подошел к дому.

— Дверь была заперта?

— Нет.

— А кстати, у вас есть ключ?

Тут Форрест Баннистер сдулся и погрустнел.

— Нет. — Он попытался как-то объяснить, но осекся, покачал головой и повторил: — Ключа нет.

— И что вы сделали дальше?

— Ну… мне показалось странным, что все вот так… нараспашку. Какое-то неприятное ощущение. Ворота, потом дверь, да и голос у Эвана был…

— Какой? Вы вроде сказали, что он всего лишь скучал в одиночестве?

— Да. Но при этом голос был более тревожный, чем обычно. Более настойчивый, что ли.

— И вы не спрашивали, в чем дело?

— Нет. Зачем? Я думал, выясню, когда приеду.

Джастин кивнул, потом сделал Форресту знак продолжать.

— Я позвонил, но никто не открывал, тогда я толкнул дверь и вошел.

— И дома никого не было?

Баннистер покачал головой.

— А домработница с мужем?

Баннистер снова покачал головой.

— Нет. Ни души. Я, по крайней мере, никого не видел. Пару раз позвал Эвана, он не откликнулся, и я решил, что он, может, в ванной. Тогда я поднялся наверх. И увидел…

— И через сколько вы позвонили в полицию?

— Сразу. То есть я не знаю, сколько я там стоял, на меня какой-то ступор нашел. Но, кажется, не дольше нескольких секунд. Да, я звонил не в полицию, а девять-один-один.

— «Скорую» вызывали?

Вопрос застал Баннистера врасплох.

— Да нет. Вызывал полицию. Сказал им, что тут убийство.

— А вы проверяли, жив Эван или уже нет?

И снова секундное замешательство — на этот раз, как Джастину показалось, ближе к смущению.

— Да нет, — проговорил Форрест тихо. — Я… Нет, он был мертв. Явно. Там ведь такой кошмар. Мне до него даже дотронуться было страшно. Я себя еле заставил.

— Понятно. И что вы делали до приезда офицера Дженкинса?

— Ничего. Спустился… Там, наверху, я не мог оставаться… Сел, сидел. Меня мутило, я даже, наверное, вырубился на пару секунд.

— А по дому не ходили.

— Нет. Сидел тут, на кушетке.

— Вы вообще планировали сегодня обратно возвращаться?

— Нет. Предполагалось, что я до завтра здесь.

— В доме?

— Да. — Он кинул взгляд на пьянеющую с каждой секундой вдову. — Я иногда здесь ночевал, когда ее… не было. Что сейчас делать, даже не знаю.

— Я попросил бы вас не уезжать до завтра, вдруг у нас возникнут еще вопросы.

— Да, но не здесь же мне спать!

— Нет-нет. Офицер Дженкинс подыщет вам гостиницу в Ист-Энд-Харборе. Мне кажется, лучше вам сегодня за руль не садиться.

— Да. То есть нет. В смысле, да, я останусь, и нет, я за руль не сяду.

— Сейчас здесь будет «скорая». И еще один офицер полиции. И опергруппе велено прибыть прямым ходом. Как только приедет второй полицейский, офицер Дженкинс вас куда-нибудь пристроит. Вы меня очень обяжете, если завтра к девяти утра придете в участок, чтобы мы смогли задать вам дополнительные вопросы. Возможно, информация о происшествии дойдет до прессы. И они до вас тоже, возможно, доберутся. Лучше будет, если вы оставите случившееся без комментариев. По крайней мере, пока.

Баннистер кивал. Силы его явно были на исходе, и он вот-вот мог сломаться снова. Джастин подошел к Эбби и, легонько тронув ее за локоть, проговорил вполголоса:

— Пойдем. Тебя тоже надо устроить.

Он уже хотел вывести ее из комнаты, но тут раздалось смущенное покашливание Гэри Дженкинса.

— Э-э, шеф, можно вас на секундочку?

Джастин вышел с младшим в вестибюль, ожидая разъяснений, но тот продолжал мяться. Пришлось Джастину самому спросить:

— В чем дело?

Гэри залился краской.

— Понимаете, я ведь учусь. В смысле, учусь как работать. Хотя надеюсь, на такое дело больше не попаду.

— И что ты хочешь знать?

Гэри перешел на шепот.

— Обязательно… было вести миссис Хармон наверх… вот так сразу? Может, нужно было сначала привести труп в порядок? Зачем давать ей смотреть на него в таком виде?

Джастин поскреб подбородок — уже щетина отросла, а ведь брился недавно.

— Да нет. Не обязательно. Можно было потом.

— Тогда… зачем? Господи Иисусе, зачем было ее заставлять?

— Мне нужно было посмотреть, как она отреагирует.

— Вы думаете, это она убила?

— Нет. Но она могла. Поэтому нужно было посмотреть на ее реакцию при виде тела — удивится она, испугается или останется безучастной.

Они посмотрели друг на друга. Гэри понимающе кивнул, но когда Джастин направился обратно в гостиную, схватил его за руку.

— Это ведь жестоко.

Не вопрос, скорее утверждение. Младший знал ответ, но хотел, чтобы Джастин сам сказал.

— Я решил, что так нужно.

— Но ведь вы ее любите. То есть… вы же… ну, вы понимаете.

— Да. Понимаю. И люблю. Очень люблю.

Гэри больше ничего не сказал, но Джастин понимал, что это еще не все, и решил предупредить следующий слишком очевидный вопрос.

— Ты хочешь знать, в чем заключается моя работа? И твоя. Работа полиции, так?

Гэри не стал даже кивать, но по глазам Джастин понял, что не ошибся.

— Выяснить, что произошло. И все. Остальное — справедливость, несправедливость, наказание, месть — зависит от того, как мы справимся с работой, выясним ли, что случилось, отыщем ли истину. Без этого не будет ничего.

— Но…

— Никаких «но» нет. Только правда.

— А если мы знаем правду?

— Тогда каждый сам за себя.

— Понятно.

— Уверен?

— В общих чертах.

— Тогда почему не спрашиваешь то, что на самом деле хотел спросить?

— То есть?

— Если я поступаю так с человеком, которого люблю, как бы я поступил с тем, кто мне до лампочки? Ты это хотел знать?

— Да… Наверное.

— Мне ответить?

— Нет, — отказался Гэри. — Наверное, не надо.

— Хорошо. Найди этому тощему стручку, где переночевать, и пусть завтра в девять скачет ко мне в участок.

— Есть, сэр!

— До завтра, — попрощался Джастин.

Закончив таким образом разговор, он посадил Абигайль Хармон в машину и отвез к себе. На выезде он увидел, что Эбби не сводит глаз с черного «лексуса».

— Машина Эвана?

Она кивнула, а Джастин уточнил:

— Других у него не было?

Она снова кивнула.

До дома они ехали молча, Абигайль спала у него на плече, а он изо всех сил старался не смотреть в зеркало заднего вида. Не хотел заглядывать себе в глаза. Нет, Бобби Шорт со своей песней тут ни при чем. Какие уж тут силуэты танцующих гостей в окнах… Просто кто-то когда-то сказал: «Глаза — зеркало души».

Если это правда, туда ему сейчас заглядывать не стоило.

Глава 5

Еще рюмка водки и доза снотворного (какая богатая уважающая себя хэмптонская дама обходится без НЗ такого рода?), и Абигайль спала крепким сном в постели Джастина — не прошло и двадцати минут, как они переступили порог его дома на Дивижен-стрит. Джастин помог ей раздеться, уложил и, укрыв почти чистым покрывалом, накинул сверху легкое летнее одеяло. Наклонившись, он нежно поцеловал ее в лоб, хотя поцелуя она, конечно, не почувствовала. Ноздри защекотал сладкий аромат шампуня, и Джастин поспешно отвернулся — сейчас не до этого.

Внизу он не откладывая дело в долгий ящик набрал номер Леоны Криль, мэра Ист-Энд-Харбора. После четвертого гудка в трубке послышался женский голос, но когда Джастин спросил: «Леона?», в ответ заспанно буркнули: «Нет». Шуршание постельного белья, приглушенный шепот, и наконец Леона взяла трубку.

— Вы вообще в курсе, который час?

— Если бы ты не кувыркалась там не пойми с какими бабами, сейчас была бы как огурчик.

— Джей, ты?

— Ага.

— Мелисса, между прочим, моя жена. А тебя приглашали на свадьбу, только ты не соизволил явиться.

— Видел я Мелиссу. Остаюсь при своем мнении.

— И чего ты звонишь посреди ночи?

— Совершено убийство, я думал, тебе будет полезно узнать в числе первых.

— Бог мой! Кто?

— Эван Хармон.

На том конце провода наступила тишина.

— Леона? Заснула, что ли?

— Не заснула, не бойся. У меня столько вопросов — не знаю, с чего начинать.

— Ну и хорошо. Ответов-то у меня немного.

— Это точно убийство?

— А что еще?

— Ну, естественная смерть, самоубийство — не знаю, почему еще человек отдает концы посреди ночи?

— Он не отдавал концы, — пояснил Джастин.

— А как он умер?

— Его избили. И судя по всему, пытали.

— Жена?

— Что жена? Она ли его убила?

— Ну да.

— Нет, — ответил Джастин.

— Точно?

— По всей вероятности. Почему ты на нее подумала?

— Она кого угодно до смерти замучает. И потом, вторую половину всегда подозревают.

— У нее алиби.

— Железное?

— Можно сказать и так.

— Еще есть подозреваемые?

— Пока нет. Утром будет больше данных. Надеюсь.

— Я тоже надеюсь.

Пауза.

— Джей, ты понимаешь…

— Понимаю.

— Бог мой! Газеты, телевизионщики…

— Да, раздуют, мало не покажется.

— А еще кто в курсе?

— Кроме меня? Гэри Дженкинс. Он должен был позвонить Майку Хавершему. Опергруппа — если они уже на месте, врачи и водитель «скорой»…

— Ларри Силвербушу звонил?

Силвербуш, окружной прокурор, жил в сорока минутах езды от Ист-Энд-Харбора, в Риверхеде, и за последние пять-шесть лет выиграл несколько громких процессов. Прославился после того, как сумел упрятать за решетку британку, нянчившую дочь известного музыкального продюсера. Девочка погибла от отравления, обвинили няню. Дело было сложным, однако Силвербуш, продемонстрировав недюжинный талант, развернул перед присяжными печальную картину небрежности, халатности и черствости, проявленных обвиняемой. Несмотря на отсутствие свидетелей убийства и прямых улик, Силвербуш доказал присяжным (и прессе), что няня способна на убийство. Этого оказалось достаточно, чтобы суд признал ее виновной.

Год назад Силвербушу досталось еще одно скандальное дело. Известная, но не особенно любимая публикой рекламная дива, напившись, врезалась на своем внедорожнике в двери одного из хэмптонских клубов. Обошлось без погибших, но несколько завсегдатаев и два привратника серьезно пострадали. Дело превратилось в классовую войну — рабочий люд против богатеньких туристов. Поскольку рекламная дамочка была не из Лонг-Айленда и ее голос на местных выборах никакого значения не имел, она получила полтора года за решеткой.

Сам Джастин с Силвербушем почти не пересекался (так, разок обменялись рукопожатием), поэтому личного мнения о нем составить не успел. Окружной прокурор слыл человеком жестким, бескомпромиссным. Но почему-то Джастину эта характеристика доверия не внушала. Ходили слухи, что Силвербуш метит в генпрокуроры штата и уже обзавелся солидной финансовой поддержкой. А от генпрокурора недалеко и до губернатора. Значит, политик… О какой бескомпромиссности может идти речь?

— Нет, — ответил он на вопрос Леоны. — Я ему не звонил. Подумал, лучше, если ты ему сообщишь.

— Спасибо, — с нескрываемым сарказмом откликнулась она. — Сейчас, секундочку.

Снова зашуршало одеяло, трубку, видимо, прикрыли рукой, потому что Джастин разобрал едва слышное:

— Нет, зайка, все в порядке. Сейчас заканчиваю. — Затем снова четкий голос Леоны: — А с отцом Хармона говорили?

— Нет. Я еще никого не оповещал. Только миссис Хармон.

— Потому что сообщить отцу — долг жены убитого?

— Леона, я о таких тонкостях вообще не думал. Мое дело — сообщить ей, как ближайшему родственнику.

— Ладно тебе, иногда одними юридическими предписаниями не обойтись.

— Думаешь о чувствах?

— Не дури, меня практические вопросы интересуют. Плохо будет, если он узнает о случившемся от посторонних.

— Сейчас уже поздно, поэтому в утренние газеты информация не просочится. Даже если они сейчас сварганят заметку, выпуск уже давно в печати. Интернет с телевидением, думаю, тоже до утра потерпят.

— И что собираешься делать? Помалкивать и надеяться, что никто ничего не узнает, пока не сядет за утренний омлет?

— До утра собираюсь помалкивать. Выиграю время и определюсь, что надо делать. В любом случае, выдергивать людей из постели посреди ночи ради этого не стоит.

— А меня, значит, можно?

— Пока у нас преимущество. Кроме нас — и убийцы, разумеется, — о случившемся никто не знает. Пока не представляю, как этим преимуществом воспользоваться, но перспектива выслушивать в три часа ночи указания Хармона-старшего, как мне вести расследование, не особенно прельщает. И если тебе от этого легче, то я сегодня ночью тоже выспаться не рассчитываю.

Джастин явственно услышал скрип мозгов. Леона силилась осознать политический и общественный резонанс от преступления, о котором ей только что сообщили. Видимо, ни к каким серьезным выводам она так и не пришла, поскольку сказала только:

— Я поставлю Силвербуша в известность. Его в неведении оставлять нельзя.

— Хорошо.

— Нравится тебе или нет, театр одного актера устраивать нечего.

— Понимаю.

— Отдам тебя на откуп Силвербушу, но ты не волнуйся, Джей. Тебя на задний план не отодвинут, можешь не беспокоиться.

— Я не об этом беспокоюсь, Леона. Я беспокоюсь о том, как раскрыть убийство.

И опять скрип мозгов — прикидывает, что сказать окружному прокурору, да так, чтобы при этом не задвинуть собственного начальника полиции.

— Джей, нам надо будет положиться на Силвербуша, и я думаю, доверять ему можно. Но и тебе тоже, надеюсь. Ты ведь знаешь, что делаешь?

Джастин невольно глянул наверх и снова почувствовал сладкий аромат шампуня Абигайль. Пожав плечами, он ответил:

— Конечно знаю, — и повесил трубку.

Следующие четыре часа Джастин пытался доказать себе: он действительно знает, что делает. Первым делом зарядил медиабиблиотеку на компьютере. Два альбома Тома Петти — «Wildflowers» и «Лучшие песни». Дальше будет «When doves cry» в исполнении Патти Смит — четыре раза подряд. Напоследок фортепьянные импровизации Мингуса. Пусть с приглушенным звуком, чтобы не разбудить Абигайль, но музыка необходима. Под нее легче работается и думается. Направляет мысли в нужное русло и успокаивает, а сейчас как никогда требовалось напрячь все силы и при этом сохранять непоколебимое спокойствие. Так что Петти, Смит и Мингус.

Усевшись в гостиной за компьютер, он вошел на сайт PublicRecordsSearch.com, где у всех полицейских его участка был им лично оплаченный доступ. Поиск осуществлялся по девяти категориям: «Общая информация», «Личности», «Криминал», «Банкротство и залоговое удержание имущества», «Сексуальные домогательства», «Имущество», «Брак», «Смерть» и «Развод». В разделе «Личности» Джастин ввел в строку поиска имя «Эван Хармон» и распечатал все, чем располагала система, о его личной и служебной деятельности за последние несколько лет. Нашлась даже информация о школьных годах Эвана, взятая из биографии Хармона-старшего.

Эван родился и вырос в Нью-Гэмпшире, сменил две элитные школы. Из первой, приготовительной под названием Мелман, его перевели в старших классах. Странно… Джастин, знакомый с миром элитных школ не понаслышке, прекрасно знал, что «перевод» по сути означает исключение. Или отсев по неуспеваемости. Такие, как Эван Хармон, по собственной воле из престижной школы в заведение попроще не переходят, разве что их «попросят». Автор биографии склонялся к тем же выводам, но поскольку личное дело Эвана ему на руки не выдали, подкрепить подозрения фактами не удалось. Забеременевшая девушка, драка с одноклассником — никаких доказательств, сплошные слухи и домыслы. Слухи Джастин отмел за ненадобностью — если автор решил вставить в биографию пару жареных фактов, чтобы привлечь читателя, его дело. Но про смену школы запомнил и решил выяснить поподробнее. Самое главное сейчас — модели отношений, которые складывались у Эвана с окружающим миром. Пусть даже двадцатилетней давности.

В колледже ничего интересного. В Лигу плюща Эван не попал, поступил в небольшой частный колледж — Коннектикутский университет. Насколько Джастин знал, там учились в основном детки богатых родителей, которым, однако, не хватало ни знаний, ни денег, чтобы поступить куда-то покруче. В его студенческие годы это заведение окрестили ДТП — «Дыра с тухлыми перспективами». Хотя, как показало время, перспективы у Эвана оказались не такими уж и тухлыми. Закончил с приличным дипломом и без скандалов.

Дальше шло сухое перечисление мест работы с незначительными подробностями: сперва «Меррил Линч», затем четыре года в «Рокуорт и Уильямс» (той же управляющей компании, где сейчас работал Эллис Сент-Джон). Джастин выписал несколько имен — ничего определенного, пока не ясно, что это даст, но круг знакомств начал вырисовываться, а знакомствам и моделям взаимоотношений Джастин всегда уделял особое внимание. За годы работы в полиции он твердо усвоил, что мир непредсказуем и неисповедим, но люди в нем умудряются выбирать привычные пути. Джастин давно догадался, что мир понять нельзя, а людей — можно. Им проще идти по накатанной. В нашем безумном мире все — и плохие, и хорошие — ищут если не смысл, то хотя бы знакомый уклад. Раз за разом плохие наступают на эти грабли и попадаются. Вот почему Джастин в первую очередь обращал внимание на поступки и взаимоотношения. А уж потом на мотив преступления.

Мало-помалу перед Джастином раскрывался характер Эвана. Пока только наметки плюс то, что ему рассказывала Эбби. Хармон ему никогда особо не нравился, поскольку не имел отношения к производству, а Джастин таких не любил. У него сложился образ человека жесткого, бездушного, которому чужда человеческая теплота. Он припомнил, как Эбби постоянно избегала общения с собственным супругом. Интересно, насколько она осведомлена о его прошлом? И кстати, о настоящем тоже. Хотя, какое теперь у него настоящее? Эван Хармон теперь существует исключительно в прошлом.

В информации по «Восхождению», хеджевому фонду, основанному Хармоном, недостатка не было. Джастин бегло просмотрел историю компании, записал несколько важных имен и распечатал документ целиком, зная, что рано или поздно придется обратиться к нему снова. Тогда придет время для подробностей, которые смогут дать ответы на многие вопросы.

Напоследок фото Эвана Хармона, двухлетней давности, где он играет на ежегодной встрече по софтболу, проводимой среди хэмптонских знаменитостей. Каждый год, в июле, из писателей, актеров, музыкантов и просто людей с достатком собирали две команды, а вырученные от игры деньги шли на финансирование исследований по борьбе с лейкемией. Собранная сумма обычно составляла около 50 000 долларов, но и борьба на поле тоже представляла интерес. Богатые и знаменитые самоотверженно били по мячу и, не жалея ног, носились по полю, иногда болельщики так горячо спорили по поводу решения судьи, что доходило до стычек. На фото Эван стоял с битой, ожидая броска питчера. Уверенная поза, стоит прямо как профессиональный игрок. Спортсмен. А главное, живой…

Абигайль Хармон тоже на всякий случай проверил — хотя на душе кошки скребли. В основном посыпались статьи об участии Эбби в общественной жизни — благотворительность, ночные походы по клубам без Эвана, но зато с какой-нибудь другой богатой знаменитостью, приемы для политиков, зарабатывающих голоса перед очередными местными или нью-йоркскими выборами. В общих чертах ее биография была Джастину известна, но он все равно внимательно изучал всплывающие на экране статьи. Его не покидало чувство неловкости, ведь на самом деле он проверял, насколько рассказы самой Эбби совпадают с газетными версиями. Нужно убедиться в ее искренности, тогда ответам на вопросы, касающиеся убийства, тоже можно будет верить. И все равно ему было неудобно.

Он читал, удовлетворенно кивая, — пока никаких расхождений не обнаруживалось. Абигайль Марбери родилась в Чикаго в весьма обеспеченной семье. Наверное, даже более обеспеченной, чем Хармоны, однако статусом пониже. Отец Абигайль начинал продавцом в магазинчике бытовой техники. Владельцы — пожилые люди, не особенно заинтересованные в приумножении состояния, — вскоре продали Реджису Марбери магазин и благополучно удалились на пенсию. Однако Реджису до благополучия было далеко. Напористый, оборотистый, старающийся держаться в курсе последних новинок в области бытовой техники, он превратил малютку-магазинчик в разветвленную сеть. Не прошло и десяти лет, как она стала крупнейшей на Среднем Западе. А еще через два года у Реджиса случился обширный инфаркт — прямо на церемонии открытия очередного магазина в Сент-Луисе. Ему было сорок девять, единственной дочери — семнадцать. После смерти отца Абигайль поступила в колледж — Мичиганский университет, но проучилась только два года, а потом переехала в Нью-Йорк. Там красивая любительница приключений без труда устроилась работать моделью. Баловалась наркотиками, рок-звездами и актерами, фотографировалась во всех злачных местах. Об этих днях она вспоминала со смешанным чувством ностальгии и отвращения. Джастин тогда спросил, как она могла столько временя маяться дурью, прыгать из одной постели в другую, не думая о будущем. Она посмотрела на него и ответила: «Мне просто нравилось маяться дурью, трахаться и не думать о будущем. И сейчас тоже нравится». Джастину ничего не оставалось, кроме как согласиться. Но он все-таки уточнил: «Да, но ты же больше вообще ничего не делала», а она ответила: «Ну да. Потому и перестала. Надоело. И друзья надоели». Она произнесла это с такой холодностью и отчужденностью, что Джастин подумал — настанет день, когда она скажет ему: «И ты мне тоже надоел». Когда-нибудь этот день обязательно настанет. Ну и пусть, решил он тогда — главное, что сейчас она с ним.

Свадьба с Эваном. Все по схеме: пышная церемония, лакомый кусочек для таблоидов; медовый месяц — просто сказка, а уже через полгода молодожены закрутили романы на стороне и зажили собственной жизнью. Вряд ли Эван Хармон и Абигайль Марбери вообще когда-нибудь любили друг друга. Их пути пересеклись, когда обоим стало скучно и захотелось черпать радость и уверенность в ком-то близком. Не вышло. Но на развод они не подали. Оставаться вместе оказалось проще… Как однажды поведала Джастину Эбби, они с мужем всегда шли по пути наименьшего сопротивления.

Вспомнил, и на сердце похолодело. Для кого-то путем наименьшего сопротивления вполне может оказаться убийство!

Джастин закрыл все окна со статьями про Эбби и перешел к Хармону-старшему. На Герберта Рэндольфа Хармона поисковик выдал около тысячи страниц, поэтому Джастин распечатал только самое основное. Состояние и политический вес Хармон-старший обрел благодаря деньгам жены и кожевенному заводу, которым владел его тесть и который он возглавил после ухода тестя на пенсию. Общественными проблемами он вроде никогда не интересовался (в принципе ничем, кроме собственного благосостояния и престижа не интересовался), но в тридцать пять, к всеобщему удивлению, ему вдруг приспичило баллотироваться в Конгресс от Нью-Гэмпшира. Его предшественник, республиканец, занимавший этот пост в течение восемнадцати лет, как раз отправился на покой. Два срока Г. Р., как его называли в статьях, просидел в Палате представителей, ничем не отличившись, но и ничем себя не запятнав, а потом амбиции взяли верх, и он захотел в Сенат. К заветной цели он шел нелегким и, как впоследствии выяснилось, нечестным путем. Неподкупный и корректный в глазах общественности чиновник с головой окунулся в грязные игры, как только стало ясно, что выборная гонка под угрозой проигрыша. Хотя на самом деле самому марать ручки не пришлось, грязную работу сделали другие. И тут репутация сослужила ему плохую службу. Когда вся правда о подковерных играх выплыла наружу, позолота осыпалась и обнажился неприглядный фасад. Избирателей это сильно огорчило. Ну а когда до них дошло, что за неприглядным фасадом скрывается столь же малопривлекательное нутро — особенно когда доходит до защиты их интересов, — в напряженной борьбе Г. Р. проиграл. Пришлось снова вернуться в бизнес — было ему тогда сорок семь, на дворе конец 1982 года. Совсем из политики он не ушел, пополнив ряды примазавшихся. Долгое время не мог наладить связи с Вашингтоном, разве что раскручивал на финансовые вложения других таких же примазавшихся. Оказывал поддержку кандидатам от консерваторов, проводившим предвыборные кампании в его штате; участвовал в сборе средств для видных политических фигур, и вскоре его имя замелькало сначала в местных газетах, потом в крупных журналах. При этом он не забывал отстаивать идеалы консерваторов и со временем приобрел статус официального лица партии. К середине восьмидесятых он снова вошел в ближний круг и в 1985-м был назначен представителем США в ООН. Три года он устраивал изысканные приемы, разглагольствовал на пресс-конференциях о политике государств, название которых впервые слышал, а в 1988 году получил президентское назначение на пост министра торговли. Основной задачей его было развитие торговых отношений с Китаем — с этим он справился без нареканий. В 1992-м, когда его партия проиграла на выборах, Г. Р. снова ушел из политики в бизнес. На Уолл-стрит его переманил Линкольн Бердон — уважаемый глава не менее уважаемой компании «Рокуорт и Уильямс» («Опять они!» — мелькнуло у Джастина). Там Г. Р. и остался еще на десять лет, приумножив свое состояние и доведя его до заоблачных высот. Джастину пришла на ум фраза Джона Хьюстона из «Чайнатауна» о том, что здания, шлюхи и миллионеры обретают с годами почет и уважение.

В 2001 году Хармон-старший покинул свой уютный угловой офис и отправился послом в Китай. В 2003-м скончалась на больничной койке бостонской больницы Патрисия, его жена, мать Эвана. В продолжавшейся несколько лет борьбе с раком верх одержала болезнь. Г. Р., не видевшийся с женой четыре месяца, прилетел из Пекина в Бостон на похороны, а через три дня вернулся в Китай.

Должность посла он занимал до середины 2005-го, до первого сердечного приступа, положившего конец его карьере политика и покорителя чужеземных стран. С тех пор он жил в Нью-Йорке, работал консультантом в «Восхождении», хеджевом фонде сына. Его имя перестало мелькать в газетах. Он больше не появлялся в телевизионных интервью. Единственное, что он делал с прежней регулярностью, — играл в гольф. Каждый день, если не было дождя, он отправлялся в Уэстчерширский загородный гольф-клуб и ровно в четыре часа делал первый бросок. Именно в это время — в силу привычки, собственной пунктуальности и потому что в эту пору на поле больше никого не было. Иногда он прихватывал кого-нибудь из партнеров по фирме, иногда приятеля. Но в основном ходил один. Г. Р. Хармон предпочитал командной игре одиночную — мальчик, таскающий за тобой клюшки, не в счет. «Куда легче смухлевать, если тебя не видит никто, кроме человека, которому ты платишь за сопровождение», — подумал Джастин.

Больше ничего существенного он этой ночью не раскопал. В каком направлении двигаться, пока непонятно, хотя есть кое-какие имена и названия, уже хорошо. И тенденции, модели поведения. Пока неясные, едва уловимые, но они есть. Осталось только понять, что они означают.

В шесть тридцать утра Джастин Уэствуд оторвался от компьютера и вытянулся на кушетке в гостиной. В шесть тридцать пять он уже крепко спал. Поспать удалось ровно двадцать пять минут. Даже сквозь сон он услышал настойчивый телефонный звонок. И в семь утра, когда, пошатываясь, он добрел до своего маленького рабочего стола и снял трубку, сон как рукой сняло.

Глава 6

Ли Лин притаилась в темноте и, не двигаясь, ждала.

Ждать было нетрудно. Ее учили, что время можно подчинить. Что время не важно. Время годится только для того, чтобы обрести власть над слабаками, которые его подчинять не умеют и подчиняются ему сами.

Стоять неподвижно тоже не составляло труда. Этому приему под названием «Молчаливый дуб» ее научили в возрасте трех лет. Вот тогда стоять не шевелясь было настоящей пыткой. Малышке хотелось подвигаться, повертеться, побегать. Но за малейшее движение, даже самое незаметное, следовала суровая кара. К пяти годам она уже могла простоять четыре часа, как истукан. В семь — круглые сутки, если понадобится. В десять у нее не возникало даже мысли о том, чтобы дернуться или убежать на свободу. Неподвижность к тому времени превратилась в свободу. Свободу от тела. В процессе обучения Ли Лин постигла, что тело лишь инструмент на службе у разума. Оно подчиняется приказам. Само по себе оно не чувствует ничего — ни удовольствия, ни неудобства, ни боли. Тело будет чувствовать только то, что позволит Лин.

С наставником она начала работать прежде, чем научилась ходить. Он обучил ее разным видам боевых искусств, дав понять, что постигает она именно искусство, а не что иное. Искусство движения. Искусство власти. Искусство жестокости. Последняя ступень — искусство жизни и смерти.

Она больше тяготела к мастерству синь-и,[47] восхищаясь его отточенными короткими выпадами. Все тщательно взвешено и продумано, без права на ошибку. Главное в этом искусстве — знать, когда двигаться не надо. Оно помогло ей довести до совершенства усвоенное в детстве, то что она и так чувствовала: красота в неподвижности. А красоты она жаждала со страшной силой. Красоты в любом обличье. Красоты — сравнимой с ее собственной.

С тех пор как она научилась замирать без движения, к ней пришло осознание своей необычности. Она видела, какими глазами смотрят на нее мужчины. И женщины тоже. В их взглядах она читала желание, зависть, ярость, преклонение. Люди не сводили с нее глаз. И ей хотелось еще и еще, ей было мало, ей не хватало красоты. Ей нужно было все сразу.

С возрастом ее черты обрели еще большую утонченность. Тело вытянулось, стало гибким и сильным. Пальцы порхали изящными мотыльками, густые темные волосы спадали живым водопадом. Сияющая гладкая кожа. Темно-зеленые глаза манили, притягивали, увлекали в сокровенную обитель, как завлекают своим пением сирены, а потом жестоко отвергали любого, кто имел дерзость в эту обитель проникнуть. В отрочестве она продолжила заниматься синь-и, осваивая самые сложные движения — «Тигр в прыжке», «Вертящийся кузнечик», «Пчелиное жало». Они покорились ей. Ей покорялось все, чем она пробовала заниматься, все, чего касалась. А когда наставник решил, что она взлетела слишком высоко и не в силах укротить собственную гордыню, пришел его черед покориться. Она помнила, каким движением сломала ему хребет, — ее собственная находка, первое созданное ею произведение искусства. Она назвала этот удар «Разбивающееся стекло». Перед ней до сих пор стояло удивленное лицо наставника. И она легко могла вызвать в памяти чувство небывалого удовольствия, которое испытала, когда он молил прекратить его страдания, подарив ему смерть. На этот раз она подчинилась. Моментальный бросок, «Поцелуй скорпиона», и все кончено.

Так что за «Молчаливый дуб» можно не беспокоиться. Ей — точно нет.

Она — Ли Лин.

Она способна на все.

До рассвета оставалось несколько часов, когда рядом прошелестел легкий ветерок. Она улыбнулась — одними губами, — потому что знала: это не ветерок. Это еще одно совершенное создание. Того.

Лин не видела его, но чувствовала, что он тут. Его нельзя увидеть, если он сам не покажется. Он скрывается в темноте. Он движется, будто порхает. Она терпеливо выжидала, когда и как он обнаружит свое присутствие. И тут он шагнул из темноты, невесомый, как струйка дыма.

Она посмотрела ему в глаза. Им не нужны были слова. Они общались не словами. Они соприкасались душами. Иногда телами. Любовью. Но словами — почти никогда.

Их учили вместе. Оба не знали родителей, не знали, откуда они родом, и почему им выпала эта честь. Их учили, что прошлое не имеет значения. И будущее тоже. Значение имеет настоящее: учеба, послушание. Ребенком она обращалась с Того как с братом, но в четырнадцать посмотрела на него другими глазами и увидела, что он не менее красив и не менее искусен, чем она. Их мысли давно слились воедино, а когда она перестала видеть в нем брата, слились и тела. Она любила Того глубоко и искренне, он был единственным в мире человеком, к которому она была по-настоящему привязана. Иногда одной мысли о нем было достаточно, чтобы голова закружилась от желания. Ночами, когда их обнаженные тела переплетались, он шептал о том, как велико их мастерство, как чудесна их объединенная сила. Он говорил, что они стали единым целым, что они — две половинки одного совершенства. И отчасти это было правдой.

Но она знала и другое: они не равны. Ей нет равных. Она знала, что никогда не полюбит никого, как любит Того.

И знала, что наступит день, когда она убьет эту любовь, продемонстрировав свое превосходство. Она убьет свою половинку и докажет, что она сама и есть целое.

Лин увидела, как Того скосил глаза — едва заметное движение, никто другой вообще бы ничего не почувствовал, — и вот он снова исчез. Она уже готова была поверить, что все это ей почудилось, что он не приходил, и только едва уловимый аромат, задержавшийся в воздухе, свидетельствовал, что он не призрак. Он настоящий.

Улыбка улетучилась, и она снова неподвижной невидимкой застыла в темноте. Застыло и время.

И тут наконец настал момент двигаться.

Дверь в дом приоткрылась, как им и обещали. До рассвета было еще долго, улицу освещали только звезды. На миг темноту прорезала полоска света, и в нее из дома шагнул человек. Она успела разглядеть его лицо, бледную кожу щек, ржавую рыжину в каштановых волосах. Страх в глазах и слабость, за которой он прятался.

Он вышел с небольшой спортивной сумкой через плечо и, застыв у края проезжей части, посмотрел сначала налево, затем направо — как будто это могло спасти ему жизнь. Теперь уже можно было беззвучно улыбнуться, что Ли Лин и сделала, зная: что он ничего не заметит. Жизнь его как была в опасности, так и осталась.

Он перешел дорогу и остановился от Лин в нескольких шагах. Как будто почуял что-то. Но нет, куда ему! Она велела себе слиться с пейзажем и преуспела, потому что мужчина посмотрел на нее в упор, пожал плечами, видимо обругав себя за мнительность, и сделал шаг вперед…

Перед глазами у него поплыло.

Она знала, так бывает, когда умираешь от боли, хотя ту боль, которая внезапно накрыла его, она и представить себе не могла.

Неслышно возникнув у жертвы за спиной, ее напарник выбросил правую ногу в отточенном броске «Шипящей кошки». Удар его пятки пришелся точно над лодыжкой, раздробив кость и разорвав в клочья сухожилия. У мужчины хватило сил закричать, но тут Лин сделала свой ход — тонкий изящный палец вонзился в сонную артерию. Вышло очень элегантно, и Лин позволила себе порадоваться идеальному исполнению. Наступившая тишина ее тоже порадовала. Крик, рвущийся с губ жертвы, застыл в горле. Глаза выпучились — и Лин чуть не рассмеялась, уж очень он напоминал надутую жабу. В стремительном развороте Лин ударила его ногой — точеной, гладкой маленькой ножкой, не уступавшей в изяществе ее идеально вылепленным рукам. Столь же смертоносной. Удар поразил мужчину в позвоночник. Чуть сильнее, и он оказался бы обездвижен навеки. Пока хватит и жгучей боли, пронзившей его насквозь. Мужчин всегда покоряла ее красота, однако боль казалась ей надежнее. Глядя на его страдания, она гордилась собой.

Того тем временем подогнал машину прямо к распростертому телу, и Лин без усилий закинула его на заднее сиденье. Того спросил одними глазами: «Он жив?»

Вопрос задел ее. И рассердил. «Разумеется, жив, — так же глазами ответила она. — Я не совершаю ошибок».

Им велено было взять его живым.

Чтобы он ответил на интересующие их вопросы.

Так что она позаботится о том, чтобы он прожил столько, сколько нужно.

О дальнейшем распоряжений не поступало. Потом она вольна делать с ним что хочет.

Потом она сможет улыбаться, хихикать, смеяться и даст своему телу насладиться всем, чем она позволит.

Она повеселится, как только с вопросами будет покончено.

Больше, чем своего бессменного товарища Того, Лин Ли обожала момент, когда больше не нужно будет стоять неподвижно и можно будет уйти в отрыв.

Глава 7

В телефонной трубке Джастин, к своему удивлению, услышал голос отца. Посмотрел на часы, но, не успев со сна разлепить глаза, ничего не разглядел. Потер пальцами — не помогло. Сплошная мутная пелена. И голос спросонок хриплый, как будто голосовые связки заржавели.

— Ты там что, перебрал? — спросил Джонатан Уэствуд.

— Нет! — К Джастину возвращалось зрение. Он уже мог различить цифры на телефоне. Бросив взгляд на часы, он простонал от досады — и получаса поспать не удалось. — Я всю ночь работал.

Он почувствовал, что отец в нерешительности. Поинтересуешься работой сына, значит, смирился с ее существованием, а это ни в коем случае не так. Но раз уж сейчас все более-менее наладилось — после нескольких лет натянутых отношений и взаимного недовольства, — не спросить, как дела на работе, было бы не по-людски. В итоге Джонатан решил уступить.

— Надеюсь, у тебя все в порядке? В смысле, на работе.

Джастин не сдержал улыбки. Перемены налицо.

— Вчера вечером тут произошло убийство. Утром нужно начинать расследование.

— И чем же ты всю ночь занимался?

— Думал. С этим у меня плохо, сам знаешь.

На это Джонатан Уэствуд не ответил. Видимо, не возражал.

— Что, грядет семейное сборище? — спросил Джастин. — Вылазка Уэствудов в Диснейуорлд?

— Ты о чем?

— Пытаюсь понять, зачем ты позвонил, пап.

На том конце провода помолчали. На секунду Джастину даже показалось, что отец звонит с плохими новостями, которые не решается сообщить. Хотя нет, вряд ли… Если в дом пришла беда, отец не колеблясь дал бы ему знать. Тогда он был бы скорее расстроен, чем смущен. В чем же тогда причина нерешительности? И тут Джастин сообразил. Отец хочет попросить его о помощи.

— Ты не мог бы приехать? — Джонатан Уэствуд преодолел колебания. — Сюда, в Провиденс.

— А что, что-то случилось?

— Может быть…

Снова пауза. Потом голос Джонатана.

— Виктории нужна твоя помощь.

В голове у Джастина наконец прояснилось. А вот грудь, наоборот, сдавило так, что не вздохнуть.

— Она просила меня помочь?

— Нет. Она вообще не знает, что я тебе звоню.

— А если узнает, что скажет?

— Сам как думаешь, Джей?

Джастин решил, что разумнее будет промолчать, тем более что ответ он знал и так. Она не скажет ничего. Только смерит его презрительным взглядом. Испепелит.

— И зачем я ей понадобился?

— Рональд пропал.

— В смысле?

— В смысле пропал. Виктория проснулась утром, а его нет.

— Может, он на работу пошел.

— Она в шесть встала.

— А он вообще дома ночевал?

— Да.

Джастин усмехнулся.

— Значит, вышел пораньше. Мог в спортзал пойти. С чего ты взял, что он исчез?

— Потому что Виктория так говорит.

Теперь настала очередь Джастина помолчать.

— А-а. Понятно, — выдавил он наконец. Пауза. — Слушай, я сейчас все равно ничего не смогу сделать. Суток не прошло. Если человека нет дома с шести до семи утра, это пока ничего не значит. Нельзя поднимать людей из-за часового отсутствия.

— Он исчез еще до шести.

— Ладно, из-за двух часов. Ну, трех. Это глупо.

Уэствуд-старший ничего не сказал, но молчание его было достаточно красноречивым. Джастин вздохнул.

— Пап, что ты от меня хочешь?

— Тебе лучше знать, это твоя работа.

— Нет. Моя работа начинается, когда совершено преступление. А тут преступления нет. Вообще ничего нет.

Молчание. Джастин никогда не отличался красноречием, но только теперь начал понимать, что это наследственное.

— Ты к Билли обращался? — спросил он.

Билли Ди Пецио был начальником полиции Провиденса. Он учил Джастина уму-разуму, когда тот только начинал службу. Из-за него Джастин и решил стать полицейским. Он видел Билли в работе — у Джастина погиб друг, и Билли выследил убийцу, не сдавался до тех пор, пока не отдал преступника в руки правосудия. Потрясающе было наблюдать за ним, смотреть, как он, ни на шаг не отступая от намеченного курса, движется к цели. Впоследствии, узнав его получше, Джастин понял, что Билли всегда движется к цели именно так. Однако возникали сложности, возможно потому, что цели у Ди Пецио были несколько туманны. Нет, «туманны» это еще мягко сказано. Джастин не знал, кем считать своего наставника — самым честным в мире пройдохой или самым пройдошистым в мире честным человеком. Билли был великим полицейским. Просто ему всегда было невдомек, почему на блестящем расследовании нельзя заодно погреть руки. И грел, почти всегда.

— Нет, — раздался из трубки голос Джонатана Уэствуда. — Тебе позвонил первому.

— Ладно, сделаем вот что. Если Билли позвонишь ты, он просто поднимет тебя на смех. А вот если я позвоню, он выслушает. Хотя тебе он тоже в лицо смеяться не будет, ты как-никак важная птица. Но и делать тоже ничего не станет — повесит трубку и забудет. А на меня просто так не забьешь.

— И что же он сделает?

— Что сможет. Хотя бы с Вики поговорит.

— Не думаю, что Виктории есть что ему сообщить.

— Ну знаешь, если даже тот, кто поднял тревогу, отказывается сотрудничать, как прикажете разбираться?

Снова молчание. Джонатан не привык, чтобы его ставили на место. Но слова Джастина возымели нужный эффект.

— Понимаю, — ответил Уэствуд-старший. — Я скажу ей, чтобы поговорила с Билли. Спасибо.

— Папа, — позвал Джастин и продолжил, прежде чем отец сумел вставить слово: — Я рад, что ты позвонил. Это трудно, я знаю. Тебе ведь моя работа не по душе…

— Я ее ненавижу!

— Не сомневаюсь.

— Но ты неплохо справляешься, насколько я понимаю.

— Такое тоже говорят, — ответил Джастин.

Отец и сын нажали отбой почти одновременно. Зажав трубку в руке, Джастин думал об отношениях с отцом, о том, сколько лет они не разговаривали, как измучили друг друга, с каким облегчением помирились. Думал о маме, о том, как она обрадовалась, когда три года назад он возник на пороге родного дома в Провиденсе, прихватив Дину с дочкой. О том, как отец помог ему в прошлом году, когда Джастин бился над загадкой «Мидаса». Он думал о семейных узах, о том, насколько они непрочны… Как родные и близкие могут поддержать друг друга, а могут испортить жизнь.

Мысли Джастина вертелись вокруг Виктории Ла Салль. Младшая сестра жены. Закрыв глаза, он представил себе выражение ее лица на похоронах Алисии. Испепеляющий презрительный взгляд, сменившийся бешеной яростью, затем переросшей в лютую ненависть. Младшая сестра винила в смерти старшей его, Джастина. И не было ему прощения.

Джастин очень хорошо знал этот взгляд.

Он видел его каждый раз, когда смотрел в зеркало.

Не один год он пытался убежать от этого взгляда, зная, однако, что никогда себе не простит. Он сжился с чувством вины и одиночества. Рассовал его по дальним уголкам, чтобы не затянуло с головой.

Он хотел помочь Виктории. Теперь, через столько лет, сделать так, чтобы она не смотрела на него этим взглядом и не кривила губы.

Но Джастин знал, что помочь ей не получится. По крайней мере, сейчас.

Сначала дело.

Поэтому он положил трубку обратно на базу и сварил кофе. Затем поднялся в спальню и нежным поцелуем разбудил спящую в его постели женщину, а потом начал думать, как разыскать убийцу ее мужа.

Глава 8

Ларри Силвербуш, мэр Леона Криль, Джастин и Абигайль Хармон встретились в кабинете Джастина в полицейском участке Ист-Энд-Харбора. Силвербуш уселся за стол Джастина, как за свой собственный, и махнул рукой остальным, приглашая занять оставшиеся места. Джастин решил оставить это без внимания. И о прическе окружного прокурора он тоже решил никак не отзываться, хотя видел подобное чуть ли не в первый раз. Такое впечатление, что Силвербушу на голову приземлилась выброшенная из окна дохлая белка.

Проигнорировав Джастина, Силвербуш, наоборот, рассыпался в любезностях перед Эбби. Политик до мозга костей. И потом, умер ее муж или жив, она по-прежнему принадлежит к богатой и влиятельной семье, следовательно, задача окружного прокурора — продемонстрировать торжество правосудия. А если не правосудия, то обходительности. Для начала Силвербуш дал понять, как он признателен ей за этот визит, и выразил соболезнования, которые она приняла равнодушно, но с неизменным изяществом.

— Я тут говорил с вашим свекром, — доложил он в ответ на сдержанное «благодарю».

— Я тоже утром имела с ним беседу, — ответила Эбби.

А что еще оставалось делать? Она не хотела, но Джастин настоял. Эбби пыталась убедить его, что Герберт Хармон не желает с ней общаться, как не желал никогда в жизни. На это Джастин резонно возразил, что сыновей ему до этого терять тоже не доводилось. И это ее долг — позвонить свекру. Она — ближайший родственник его погибшего сына. Пришлось звонить. Она застала Хармона-старшего дома, в городе. Джастин сидел внизу, чтобы не мешать, Эбби разговаривала в спальне. Спустилась в слезах. Джастин первый раз видел ее плачущей. Сердитой, умиротворенной, стервозной, счастливой — видел, но чтобы кому-то удалось довести ее по телефону до слез, как удалось Хармону за пять минут…

— Он беспокоится за вас, — сочувственно проговорил Силвербуш. — Я заверил, что мы сделаем все возможное, дабы помочь вам пережить… случившееся. И вас я тоже спешу заверить, что мы найдем того, кто так поступил с вашим мужем. Даю слово.

— А что, мой свекор не поделился своими соображениями насчет предполагаемого убийцы?

Силвербуш опешил. Джастин отметил про себя, что скрывать чувства этот тип не обучен. Проблеял что-то невразумительное:

— Э-э… нет… он э-э… ничего такого он не сказал.

— Странно. Он уверен, что Эвана убила я.

— Не может быть, миссис Хармон.

— Он сам сказал мне сегодня утром.

Силвербуш не знал, куда деваться, хотя явно старался не выдать замешательства. Делать хорошую мину было уже поздно, но прокурор вертелся как мог.

— Уверяю вас, сенатор и близко ничего подобного не утверждал.

— Забавно. Все величают его «сенатор». Но ведь мой драгоценный свекор только баллотировался. Выборы он проиграл, так что звания этого не заслуживает. А может, тут и нет ничего забавного. Может, его пожалеть надо.

От этого окружной прокурор впал в еще больший ступор. Новоиспеченная вдова не нуждалась в утешениях, но и на контакт не шла. Как тут искать подход, Силвербушу было невдомек. Почувствовав, что вступает на зыбкую почву, он поспешил вернуться на проторенную дорожку официального тона.

— Ваша причастность никоим образом не упоминалась, — заявил он таким голосом, будто сообщал о штрафе за неправильную парковку.

— Что бы ни произошло, корень зла для него всегда я! — ответила Эбби. — И он очень ясно дал понять, что и на этот раз не собирается делать исключений.

— Наверное, он просто потерял голову от горя…

— Мистер Силвербуш, вы когда-нибудь говорили с Г. Р. Хармоном лично?

— Вообще-то да. Имел возможность несколько раз, на благотворительных обедах.

— Тогда вам известно, что он всю сознательную жизнь учился, когда можно и нужно открывать рот, а когда имеет смысл помалкивать.

— Нет, настолько хорошо я его не знаю, — сдал позиции Силвербуш.

— За время расследования узнаете. Мой вам совет, если он угрожает, не сомневайтесь в его искренности. Во всех остальных случаях делите на восемь.

Терпение Силвербуша истощилось. Необходимую дань уважения влиятельной семейке он уже отдал, пора им и честь знать. Джастина впечатлило его умение гнуть свою линию, не переставая при этом пресмыкаться.

— Мы отработаем все возможные версии. Обещаю, что результат устроит и вас, и вашего свекра.

Он повернулся к Джастину.

— Полагаю, вы уже подготовили предварительный рапорт?

— Очень предварительный. — Джастин бросил взгляд на зажатую под мышкой папку. — Мне нужен еще отчет медэксперта и описание опергруппы.

— И что, сейчас вообще никаких подвижек?

— Появились кое-какие мысли, когда осмотрел место преступления. Всю ночь готовился к расследованию. Ближайшие задачи описаны в рапорте. Сегодня съезжу в город, поговорю с партнерами мужа миссис Хармон. Надеюсь, Хармона-старшего я там тоже застану.

— Это лишнее. Мистер Хармон сам сюда приедет. Ближе к вечеру.

Тут подала голос удивленная Эбби.

— Сюда, в Ист-Энд-Харбор?!

Силвербуш кивнул.

— Он хочет видеть тело сына. Уже выехал.

— Боже! — воскликнула Эбби.

В комнате повисло неловкое молчание, которое в конце концов решилась нарушить Леона Криль.

— Ларри, судя по тому, что мне успел рассказать Джастин, мистеру Хармону лучше этого не делать. — Леона покосилась на сидевшую рядом женщину. — Извините, Абигайль, — и, повернувшись к Силвербушу, продолжила: — Насколько я понимаю, тело Эвана сильно изувечено.

— Изувечено так, что родной отец не узнает, — вполголоса проговорила Эбби. — Это и телом-то не назовешь.

— Понимаю, — ответил окружной прокурор. — Я ему постарался намекнуть, но…

Он не закончил, за него это сделала Эбби.

— Но Хармон-старший намеков не понимает.

— Боюсь, что так. — Силвербуш набрал в грудь воздуха и обратился к Эбби: — У вас есть вопросы касательно предстоящей процедуры расследования?

Она мотнула головой.

— Если возникнут, со мной можно связаться в любое время. — Окружной прокурор вручил ей визитку, которую она приняла, благосклонно кивнув. — Спасибо, что нашли время встретиться, — продолжал Силвербуш. — Я понимаю, как это, должно быть, тяжело. Но смею вас заверить, мистер Уэствуд превосходно себя зарекомендовал. Работать вместе нам не доводилось, однако у меня нет оснований сомневаться в его компетентности. Надеюсь, мы можем рассчитывать на ваше с ним тесное сотрудничество в ходе расследования.

— Куда уж теснее! — ответила Эбби, первый раз за все время улыбнувшись.

Джастин постарался сдержать усмешку.

— Отлично! — завершил свою речь Силвербуш. — Сейчас я вызову кого-нибудь, чтобы вас отвезли домой.

— Нет, домой я не поеду, — отказалась Эбби.

— Да, разумеется. Я понимаю. Тогда скажите шоферу, куда вас отвезти, и вас незамедлительно доставят.

— Я, пожалуй, пройдусь, с вашего позволения. Тут недалеко, подышу воздухом.

— Как скажете. — Силвербуш повернулся к Джастину и Леоне Криль. — А с вами я хотел бы еще побеседовать.

Подождав, пока Эбби удалится, Ларри Силвербуш поставил перед Джастином вопрос ребром:

— Вы осознаете всю важность этого дела?

— Это убийство, — ответил Джастин. — Где-то около десятки по десятибалльной шкале.

— Нечего мне тут умника из себя строить! Это не просто убийство.

— Да, конечно. Это громкое дело, о котором будут трубить все газеты.

— Я про вас слышал, Уэствуд!

— Что я превосходно себя зарекомендовал?

— Слышал достаточно, не беспокойтесь.

Леона положила руку на плечо Силвербуша.

— Ларри, я не знаю, что вы там слышали, но Джей великолепно…

Он дернулся, стряхнув ее руку, и оборвал фразу.

— Может, и великолепно. Говорят, заварит кашу, не расхлебаешь.

Джастин пожал плечами, как будто его застали за кражей варенья из серванта.

— Нет в мире совершенства.

— Я не хочу ссориться, — продолжал Силвербуш. — Но зарубите себе на носу, я знаю о вас все: и достоинства, и недостатки. Я знаю, как вы работаете. Я знаю, что вам пришлось пережить и как вы заставили переживать других. Мы ведем очень важное расследование. На нас обращено пристальное внимание, через пять минут примчатся репортеры, дело будет иметь большое политическое значение…

— Для вас?

— А то! — Он обернулся к Леоне. — И для вас тоже. Вы, конечно, не мэр Нью-Йорка, госпожа Криль, но должностью наверняка дорожите не меньше. Маленький уютный городок, работа непыльная. Однако ваши сексуальные предпочтения уже сыграли вам плохую службу.

Леона хотела возразить, но Силвербуш продолжал как ни в чем не бывало:

— Мне по большому счету без разницы, с кем вы спите. Но есть избиратели, которым не все равно, поэтому вам хорошо бы реабилитироваться в их глазах и сделать все от вас зависящее, чтобы убийцу Эвана Хармона вычислили. Полиция подчиняется вам. Если дело повиснет, убийца останется безнаказанным, будете иметь бледный вид. Одно дело просто лесби, другое — лесби, которая халявит на работе. Этот номер уже не пройдет. Или я не прав?

Леона сникла и едва слышно пробормотала:

— Правы. Это крайне оскорбительно, и все же вы правы.

Силвербуш улыбнулся краешком рта, затем снова плотно сжал губы и посмотрел на Джастина.

— К вам это тоже относится, ковбой. Мы живем в мире, где правит политика, признаете вы это или нет. Вы, конечно, возомнили, что сами решаете, когда и что делать, однако придется играть по общим правилам. Может, вы прогибаетесь меньше, но… Вы пустили тут корни, у вас уютный домик. Приятелей, похоже, немного, раз, два и обчелся, но есть, да и девушки время от времени заводятся. Работу эту вы сами выбрали, хотя могли бы и чем другим заняться, я же знаю. Выходит, она вам по душе. Вам не все равно, что вы делаете, что происходит с городом и людьми, не все равно, добьетесь вы своего или нет. На этот раз мне тоже важно, чего вы добьетесь. У нас с вами одна цель — чтобы все получилось как надо, а мы жили себе припеваючи дальше. Получается, не такая уж большая между нами разница.

В отличие от Леоны Джастин не сник и не стал бормотать едва слышным шепотом.

— По вам губернаторство плачет. Ладно, а от меня что требуется?

— Сотрудничать со мной. И с моими людьми. Абсолютная согласованность. Никакой самодеятельности. Да, и от репортеров подальше держитесь!

— Еще что-нибудь?

— Ага. Не суйте свой нос куда не следует.

— Куда именно?

— Я про Г. Р. Хармона.

— С ним ведь все равно придется беседовать?

— Придется, и он может оказать неоценимую помощь. Надо только сперва выяснить, какой информацией он располагает.

— И, кроме вас, это никому не под силу?

— Совершенно верно. Тут нужен деликатный подход.

Джастин ответил не сразу, да Силвербуш и не ждал ответа. Он добивался подчинения, которое Джастин скормил ему в виде короткого «хорошо».

— Вот и хорошо.

Силвербуш, улыбаясь, встал из-за стола, всем своим видом показывая, что пора бы Джастину с Леоной и честь знать.

— Уточнение позволите? — поинтересовался Джастин.

— Разумеется.

— Вы у меня в кабинете. Так что удалиться, похоже, придется вам.

Силвербуш рассмеялся. Задорный, почти дружеский смех — и все же не совсем.

Отсмеявшись, он получил от Джастина папку с рапортом.

— Почитайте на досуге.

— Не читать надо, а дело делать!

— Что ж, — ответил Джастин, — вы начальник, вам виднее. — Он показал взглядом на папку. — Мое дело изложить известные мне факты и свои соображения.

— Хотите мои соображения? — спросил Силвербуш. — Не заиграйтесь. А то я слопаю ваши яйца на завтрак.

— Если в губернаторы не получится, можете пойти в футбольные тренеры, — посоветовал Джастин. — Умеете вы вдохновить на победу!

Силвербуш снова рассмеялся, на этот раз добродушно, и вышел, оставив мэра и начальника полиции одних.

— Обаяшка! — вздохнула Леона.

— Ты бы прочитала рапорт, пока мистер Обаяшка до него не добрался, — посоветовал Джастин.

— Ты о чем-то не доложил, Джей?

— Не докладывать надо, а дело делать! — передразнил он окружного прокурора. — Но ты все равно прочитай.

Глава 9

Офисы «Рокуорт и Уильямс» размещались на пятьдесят шестом этаже небоскреба Уорлд-файнэншл-билдинг. Через громадные окна не менее громадного вестибюля в этот ясный день видно было, казалось, всю землю до края. На востоке «нулевая отметка» — место, где до трагедии стояли башни-близнецы Всемирного торгового центра. При виде ее до сих пор бросает в дрожь. На севере почти весь Манхэттен: Трайбека, центр, Центральный парк, до самого Гарлема, можно разглядеть даже машины, ползущие в пробке по мосту Трайборо. Западная панорама включала Гудзон и значительную часть штата Нью-Джерси. А из южных окон открывался вид на синюю гладь Атлантики, статую Свободы и Эллис-Айленд. У Джастина мелькнула мысль, что человеку с острым зрением не составило бы труда разглядеть из этого вестибюля даже скалистые берега Корнуолла на британской стороне.

Он прождал уже двадцать семь минут. Еще три минуты, и терпению настанет предел. Можно было, конечно, с самого начала ввалиться в офис, размахивая удостоверением, но Джастин решил пока держаться в рамках. Однако если секретарь продержит его в приемной больше получаса, маска добродушного полицейского полетит прямиком в окно с этой верхотуры. К счастью для всех, секретарь успела в последнюю секунду и провела Джастина к одному из высших должностных лиц компании Дэниелу Френчу, которому вменили в обязанность пообщаться с полицией.

— Откровенно говоря, не знаю, чем я смогу вам помочь, — начал Френч.

Они расположились в малом конференц-зале, размерами не уступающем домику Джастина в Ист-Энд-Харборе. Френч предложил на выбор воду, холодную или комнатной температуры (Джастин отказался), и кофе (Джастин согласился). Сам Френч предпочел воду. Холодную.

— Я собираю факты, которые могут помочь нам в расследовании, — объяснил Джастин. — Нужно выяснить, кто убил Эвана Хармона, и ваши сведения могут оказаться полезными.

— До сих пор в голове не укладывается, — поежился Френч. — Кто бы мог подумать… это… это такое потрясение…

— Потому что у Эвана не было врагов?

— В нашем бизнесе враги есть у всех. Наверняка и Эвана не миновало. Нет, просто привычнее узнавать о банкротстве или сроке за растрату. Наших не убивают.

— То есть жертвой убийства может стать не каждый, — саркастически заметил Джастин.

— Не думайте, я не кисейная барышня, — начал оправдываться Френч. — Я в курсе, что людей убивают. Но я в первый раз слышу, что убили кого-то, кого я знаю. Тем более такую важную персону, как Эван.

— Насколько близко вы были с ним знакомы?

— Довольно близко. Мы примерно одного возраста, вращались более-менее в тех же кругах, по работе уж точно.

— А не по работе?

— Ну, мы, конечно, могли пересечься в клубе или на теннисном корте, но не более. В основном нас объединял бизнес.

— Могу я попросить у вас список сотрудников, которые виделись с ним регулярно?

— На определенном уровне почти все имели дела с Эваном. Он играл по-крупному. Список я вам, конечно, могу составить, но смысла особого не вижу — к тому же он получится слишком длинный.

— А есть у вас кто-нибудь, кто работает в основном с «Восхождением»?

— Как я уже сказал, довольно много…

— Эллис Сент-Джон, например?

Дэн Френч не сплоховал. Реакция была мгновенной.

— Эллис, разумеется, уделяет много времени «Восхождению», возможно, он даже…

— Он был у Эвана первичным брокером, насколько я знаю.

— Первичным брокером «Восхождения», а не лично Эвана. Вот уже три-четыре года, как он входит в число тех, кто ведет дела с этой компанией.

— Входит в число?

— Да. Хотя можно сказать, что в основном это он…

— Если в основном с «Восхождением» работает он, каким образом с Эваном связана остальная куча народа? Или они контактируют с другими сотрудниками фонда?

— Дело в том, что у нас много разных отделов. Иногда проще напрямую обратиться к человеку, который лучше решит данную конкретную проблему. Если «Восхождению» нужно подготовить отчет по определенному типу вложений, они обращаются к кому-то в исследовательском отделе. Бывает так, что Эллис координирует этот процесс, но не обязательно.

— А что, Эллис в основном занимается координацией?

— Нет, это просто часть его работы с «Восхождением». И, кстати, с другими компаниями тоже. «Восхождение» далеко не единственная.

— А что конкретно он делает для «Восхождения»? Можете описать в двух словах?

— Попытаюсь. Здесь нет ничего необычного, это нормальное явление во всех крупных компаниях нашего уровня. Как я уже говорил, «Рокуорт и Уильямс» для многих фондов выступает в роли первичного брокера.

— Хорошо, тогда опишите мне, в чем заключаются ваши функции.

Френч расплылся в улыбке. То ли ему вообще нравилось разъяснять принципы своей работы несведущим, то ли его приводили в восторг колоссальные прибыли компании.

— Первичное брокерство своим расцветом обязано расцвету хеджевых фондов. А хеджевые фонды сейчас становятся самым… как бы это сказать… активным сегментом в управлении активами.

— Активным, в смысле прибыльным?

— Если все идет как надо, — подтвердил Френч. — А если нет, то потери тоже огромны.

— Выходит, этот сегмент еще и самый нестабильный?

— Мы предпочитаем термин «волатильный».

— Ясно. Продолжайте.

— Лет двадцать назад хеджевые фонды управляли средствами примерно в тридцать, ну тридцать пять миллиардов. Сейчас эта цифра перевалила далеко за триллион. В финансовом мире не найдется другого такого перспективного и прибыльного сегмента. Однако конкуренция тоже растет. Ничего странного, да и, наверное, идет на пользу, но ушами хлопать некогда и планку опускать нельзя. Ты должен быть на голову выше конкурентов, а значит, рвешься вперед как можешь. Поэтому многие хеджевые фонды кооперируются с компаниями вроде нашей, получая первичных брокеров и конкурентное преимущество. Мы обеспечиваем покрытие коротких позиций и безопасность активов, даем ссуды под ценные бумаги, проводим клиринговые операции, составляем официальные отчеты, делаем исследование рынка. Мы даже помогаем хеджевым фондам накапливать средства. Как первичный брокер мы обычно получаем от двадцати пяти до тридцати процентов от сделок, совершаемых клиентами фонда. А еще мы ежедневно рассчитываем NAV…

— Простите, — перебил Джастин. — Что-то я подзабыл финансовые аббревиатуры.

— Стоимость чистых активов компании.

— Всего-навсего? Я уж подумал, ваши услуги включают бесплатные уроки тенниса или массаж шиатцу.

— Будут, если возникнет такая необходимость. Мы обеспечиваем все, что потребует клиент. Можем организовать зачаточную систему управления рисками, найдем помещение под офис, если хеджевый фонд начнет расширяться. Подыщем операционистов и трейдеров, даже бухгалтерский аппарат, если надо.

— Я полагаю, это все не безвозмездно?

— Здесь, на Уолл-стрит, таких слов вообще не знают.

— Тогда объясните мне, откуда берутся средства на этот шикарный офис и костюмчики ценой повыше средней квартплаты.

— Мы получаем комиссионные.

— И никакого риска?

— Мы только сопровождаем сделки, свои деньги мы не вкладываем. Причем треть наших операций финансируется из хеджевых фондов.

— И сколько получается за год?

— Мы не разглашаем финансовую информацию, — с достоинством ответил Френч.

— Но если я скажу «много», будет недалеко от истины?

— Вы практически не ошибетесь. К тому же мы даем много ссуд под ценные бумаги, а это очень прибыльно.

— И все это вы делали для «Восхождения»?

— Да, как я и говорил. А также для ряда других хеджевых фондов. У нас много ресурсов, которыми компании помельче, управляющие компании и фонды вроде «Восхождения» просто не располагают. Мы раньше других узнаем о намечающихся сделках, выбираем самые выгодные, иногда получаем возможность инвестировать туда, куда другим фирмам просто хода нет. Помимо всего прочего (этим в основном и занимается Эллис) мы обеспечиваем средства под эти сделки. Например, наш клиент хочет получить триста миллионов на первичном размещении акций. Нам, разумеется, полагаются проценты, а может, и вся прибыль. Нужно обеспечить половину, полтораста миллионов. И мы идем и добываем нужную сумму.

— Например, в «Восхождении»? Если расписать им все преимущества и выгоды?

— Например. Но, не устаю повторять, «Восхождение» не единственный наш фонд. Мы не складываем все яйца в одну корзину. Даже в сотню корзин не складываем.

— Выходит, по большому счету Эллис — продавец.

— Верно. Продавец. А еще консультант, инвестор и дилер.

— Можете подробно, шаг за шагом, рассказать мне, как обычно заключаются сделки?

— Не думаю, что вправе выдавать вам настоящие суммы…

— Пусть будут гипотетические. Мне просто нужно разобраться в процедуре.

— В вашем расследовании без этого никак не обойтись?

— Может пригодиться. Пока у меня недостаточно информации, ничего сказать не могу. Нужна предыстория.

— Вы что, думаете, Эллис замешан в убийстве? — спросил Френч.

Ни ужаса, ни потрясения в его голосе не было. Только любопытство.

— Я этого не говорил. Мне нужно понять, в каких отношениях находился Хармон с теми, с кем работал. Маловероятно, что убийца — человек совершенно ему незнакомый. Наоборот, все говорит о том, что Эван очень хорошо его знал.

— Принято, — согласился Френч. — Тогда предположим, что приходит человек, возглавляющий группу, которая исследует новые медиапродукты, и говорит, что имеет смысл вкладываться в… ну, пусть будут компании, занимающиеся разработкой технологии, которая упростит закачку оригинала в устройства вроде iPod. Понятно?

— Вполне.

— Предположим, они предлагают такую технологию для аудиокниг.

— Я их не слушаю. Мне больше нравится читать.

Френч уже готов был закатить глаза, но благодаря профессиональной выучке справился с собой и почти как ни в чем не бывало продолжил. Джастин записал очко в пользу управляющего. Ему всегда нравилось провоцировать, а потом наблюдать за реакцией. Френча, похоже, провоцировали постоянно, поэтому реакция у него была одна — не обращать внимания и продолжать. Соврет — недорого возьмет и на глупости не обижается. «Неудивительно, что он так взлетел здесь, на Уолл-стрит», — решил Джастин.

— Наши ресурсы позволяют выяснить, какие компании располагают более продвинутыми технологиями и потенциалом. Какие с большей вероятностью выдержат жесткую конкуренцию. Мы принимаем решение, Эллис встречается с Эваном Хармоном, сообщает ему, что лучше инвестировать туда-то, вот результаты проведенного нами исследования. Эван возвращается с ответом: «Добро, мы в игре, на такую-то сумму».

— То есть очень крупную?

— В каких-то случаях очень крупную, — подтвердил Френч.

— Вы недавно упомянули миллиард, примерно такую?

— Бывает гораздо меньше. В смысле, доля компании Эвана может быть меньше. Но общая сумма, несомненно, велика.

— А если Эван Хармон отказывается?

Френч пожал плечами.

— Значит, отказывается. А мы идем к кому-нибудь еще.

— Но отказ бьет по кошельку Эллиса, так ведь?

Френч на секунду задумался, потом равнодушно передернул плечами.

— Может быть. Продавцы должны обеспечивать нам определенное количество средств, и, разумеется, их премии от этого тоже зависят. Но один-единственный отказ для Эллиса погоды не сделает.

Интересно, подумал Джастин, Дэниел Френч всегда такой прилизанный? Неужели никогда ни волоска не выбьется? И костюм-тройка никогда не морщит? Наверное, нет. А Френч небось сейчас думает, где Джастин берет пиджаки, которые сидят таким мешком…

— А если «Восхождение» сменит управляющую компанию?

— Такое случается сплошь и рядом. Приходят и уходят. Чего там, мы же не единственный их брокер. У них несколько источников.

Френч украдкой скосил глаза на карточки «Ролодекс». А голос по-прежнему ровный, спокойный, ни малейших признаков нетерпения.

— Чем еще могу быть полезен? У меня, знаете ли, довольно много работы.

Джастин кивнул, решив не уступать деловому собеседнику в обходительности, но все же задал интересующий его вопрос.

— Насколько я знаю, Эван был не особенно доволен работой Эллиса?

Френч удивился.

— Кто вам сказал?

— А что, это правда?

— Ни в коем случае!

— Значит, он не собирался Эллиса увольнять?

— Глупости!

— Откуда такая уверенность?

— Я бы знал. Это моя работа. У нас с «Восхождением» тесное сотрудничество. Если бы у Эвана возникли какие-то проблемы с «Рокуорт», я бы в неведении не остался.

— Но вы ни о чем таком не слышали?

— Нет.

— А кто-нибудь еще?

— Кто-нибудь еще, кто был бы в курсе? Не исключено. Найдется еще несколько человек. Возможно, Линкольн — он дружит с отцом Эвана. Однако, повторяю, если мне об этом ничего не известно, значит, ничего подобного не происходит.

— Линкольн? Вы имеете в виду Линкольна Бердона?

— Да, его.

— Генерального директора?

— Именно.

— И он в приятельских отношениях с отцом Эвана?

— Да. Хармон-старший когда-то у нас работал.

— Почему же он ушел?

— Г. Р.? Вернулся в политику. Бывает, сами знаете. Здесь он заработал состояние, а потом ушел на госслужбу.

— А почему он не пришел обратно, когда покинул государственный пост?

— Это у него самого нужно спрашивать. Думаю, ему просто не хотелось надрываться. Сердечный приступ все-таки. Работа, конечно, не очень пыльная, но делать что-то надо. Встречи, переговоры. К тому же Эван тогда уже основал «Восхождение», и Хармон, наверное, хотел помочь сыну, передать свои связи. А теперь мне и в самом деле…

— Еще минутку. Вы мне очень помогли. А что именно это означает, передать свои связи?..

— Не секрет, что такие люди, как Хармон-старший, обладают бесценными для нашего типа компаний связями, особенно международными. Как семейство Бушей и саудовские нефтяные шейхи. Буш-старший был как член королевской семьи, поэтому его родичи свою выгоду не упустили. А Хармон очень тесно связан с китайцами, которые сейчас тихой сапой проникают на мировой рынок, значит, для нас он более чем ценный кадр.

— Насколько ценный?

— Скажите, для того чтобы найти убийцу Эвана, так важно знать, какую роль в нашей компании играл его отец? — не выдержал Френч.

— Может, и нет. Но мне нужна вся картина целиком. Речь идет об огромных деньгах — вполне может статься, что убийца как-то с этим связан.

— Не буду вдаваться в подробности, но в нашем бизнесе Хармон-старший был ключевой фигурой. Без него определенная часть китайского рынка инвестиций оказалась бы для нас под замком. А так у нас свободный доступ — все, что угодно, от финансовых бумаг до автопрома.

— Китайские автомобили?

— Привыкайте. За ними будущее. Китайские машины, китайские телевизоры, все китайское. Мы направляем туда мощные денежные потоки.

— Логично. Если мне нравится китайская кухня, чем плохи китайские машины?

Чаша терпения Дэниела Френча переполнилась, когда он понял, что Джастин сейчас чего доброго пустится рассуждать о достоинствах и недостатках китайских блинчиков. Доброжелательный огонек в его глазах погас.

— Как бы мне побеседовать с Линкольном Бердоном? — спросил Джастин.

— Сомневаюсь, что он вам чем-то поможет. К тому же у него ни минуты свободной, вам очень крупно повезет, если вы до него доберетесь.

— А здесь его, случайно, нет?

— Он в Лондоне.

— А Эллис? Тоже в Лондоне?

— Нет, Эллиса в загранкомандировки не отправляют.

— Как мне его найти?

Дэн Френч ответил не сразу. Сначала он уставился на носки собственных ботинок, потом, дернув шеей, сказал:

— Его сегодня не будет.

— Где же он?

— Не знаю.

— Болеет?

— Не знаю, — виновато пробормотал Френч. — Он сегодня не приходил.

— И что, ваши продавцы часто отсутствуют по пятницам?

— Нет, — ответил Френч. — Обычно такого не бывает.

— Он кого-нибудь предупреждал?

— Сказал секретарю, что сегодня вне зоны доступа.

— Дэн, — Джастин замедлил темп, — мы говорим о человеке, тесно общавшемся с жертвой вчерашнего убийства. И вы только сейчас удосужились сообщить мне, что он куда-то подевался?

— Он никуда не девался! Может, у него какая-то встреча…

— А что его секретарь? Если у него встреча, она должна быть в курсе.

— Я уточнил у нее, когда узнал, что вы приедете. Думал, вы захотите поговорить с Эллисом.

— И что?

Френч вздохнул.

— Секретарь тоже не знает, где он может быть.

— Дэн, можно я кое-что спрошу?

Френч снова уставился на свои ботинки.

— Да.

— Вы ведь наверняка искали обо мне информацию в сети? И ваши службы меня тоже проверяли, да?

— Да.

— Неужели ничего интересного не нашли?

— Нашли.

— Выяснили, что я не всегда такой пай-мальчик?

— Да.

— Не подумайте, что я отклоняюсь от темы, — раздельно проговорил Джастин, — вы мне очень помогли, я ценю вашу любезность. Однако неплохо было бы уяснить, что шутки со мной плохи и ваши фокусы не пройдут. Мне все равно, с чего вы решили мутить воду, только мой вам совет — второй раз пробовать не надо. — Он широко улыбнулся. — Усекли?

— Могу я быть еще чем-нибудь полезен? — процедил Френч.

— Скажите, как зовут секретаря Эллиса Сент-Джона, и проводите меня к ней. А потом чтоб глаза мои вас больше не видели.

Их посадили в маленьком кабинетике неподалеку от главного конференц-зала.

Секретарь Эллиса Сент-Джона оказалась статной привлекательной девицей по имени Белинда Ламберт. Ее огромные карие глаза буквально молили: «Забери меня отсюда!» Желательно туда, где найдется широкая кровать. Джастин не принял мольбы близко к сердцу — не он первый их слышит, не он последний.

Белинда мгновенно потеряла интерес к Джастину, как только поняла, что он здесь не затем, чтобы куда бы то ни было ее забирать, но осталась по-прежнему любезной. Видно было, что она встревожена неожиданным исчезновением начальства.

Убедившись, что Белинда и в самом деле не в курсе, куда бы мог податься Сент-Джон (несколько раз она набирала его сотовый, потом домашний, потом послала сообщение на КПК — все мимо), Джастин попытался разговорить ее на общие темы. О привычках и особенностях босса она распространяться не спешила, но отважилась высказать догадку, что он должен скоро вернуться. У него две кошки, их не оставишь надолго без присмотра.

— Он их обожает. Их зовут Бинки и Эстер. Вы бы видели, как он над ними трясется. Подарочки покупает, сам им еду готовит. Чокнутый просто. С другой стороны, это так мило, не находите?

Джастин согласился, что это очень мило, и спросил, на кого Эллис оставляет кошек, когда приходится уезжать.

— На меня, — ответила секретарь. — Правда, они меня недолюбливают. Мне проще с людьми, чем со зверушками. Сегодня поеду их кормить, потом еще в выходные. Наверное, придется за ними присматривать, пока он не объявится.

— То есть в выходные его дома не будет?

— Он так сказал. Что сегодня я с ним связаться не смогу, и до понедельника он в отъезде.

— А он ничем не был расстроен, когда с вами разговаривал?

Она задумалась. Губная помада у нее была странного малинового оттенка. Размышляя, Белинда рассеянно прикусывала губу и оставляла на белоснежных зубах малиновые следы.

— Нет, — наконец припомнила она. — Голос у него был довольный. Даже возбужденный. Я подумала, может, у него свидание намечается…

— У него есть машина?

— Нет. Хотя я ему сколько раз говорила, что надо бы — он ведь на выходные все время куда-то ездит. На Файер-Айленд, в Хэмптон, округ Бакс. А он мне: «Я лучше напрокат».

— Машины напрокат для него кто заказывает, вы?

— Нет, их не надо заказывать, — объяснила она. — Летом уж точно. У него долгосрочное соглашение с «Хертц», это недалеко отсюда. А если ему не нужна машина, я просто звоню им перед выходными и отменяю заказ.

— И что, в среду вы звонили отменять?

— Нет. Получается, машину он забрал.

— Белинда, у вас ведь есть его сотовый?

Она кивнула и скороговоркой выпалила номер. Джастин набрал его с офисного аппарата. Через несколько гудков включился автоответчик, и мужской голос произнес: «Вы позвонили Эллису Сент-Джону. Сейчас я недоступен, но если вы оставите сообщение, я обязательно перезвоню». Джастин заговорил после сигнала:

— Эллис, это Джастин Уэствуд, начальник полиции Ист-Энд-Харбора в Лонг-Айленде. Пожалуйста, перезвоните, как только получите сообщение. Это очень срочно.

Оставив свой домашний телефон и номер сотового, он отключился, не забыв записать себе номер Сент-Джона.

— Он вам обязательно перезвонит, — заверила Белинда Ламберт. — Он никогда не забывает.

Кивнув, Джастин спросил, как бы она охарактеризовала отношения Эллиса с Эваном Хармоном. Белинда явно замешкалась с ответом, а потом скривила губы в какой-то странной ухмылке.

— Нормальные отношения.

Джастин понял, что надо копать.

— А поподробнее?

— Что поподробнее?

— Какие у них были отношения?

На Уолл-стрит даже у секретарей зарплата измеряется шестизначными числами. Белинде явно переплачивают, решил Джастин.

— Чего вы от меня добиваетесь?

— Правды. У Эллиса с Эваном трений не было?

— Да что вы!

— Уверены?

— Конечно! Они постоянно общались по телефону. И куда-то ездили вместе. И…

— Что?

— Поймите, мистер Уэствуд…

— Я не просто мистер Уэствуд. Я начальник полиции, Белинда, и, на случай, если вы не помните, расследую убийство.

— Да, конечно! Просто Эллис меня… ну… ему не понравится, если я буду такое рассказывать.

— Какое — такое?

Ее взгляд означал: «Я, может, и не шибко умная, но совсем уж за дурочку меня держать тоже не надо». Джастин, не меняясь в лице, ждал.

— Да поймите, меня могут уволить!

Джастин молчал. Белинда не выдержала, тишина оказалась выше ее сил.

— Кажется, Эллис был влюблен в мистера Хармона…

Она потрясла головой, словно не веря, что смогла произнести это вслух. Дальше пошло легче.

— Нет, не думайте, сам он никогда не говорил, но это же заметно!

— Что именно заметно?

— Ну вот, например, мистер Хармон позвонит, а Эллис сразу начинает прихорашиваться — волосы пригладит и все такое. Можно подумать, мистеру Хармону его видно! Нет ведь, это же телефон. А потом мистер Хармон мог его о чем угодно попросить. Вообще о чем угодно! Ну там, съездить куда-нибудь или на ужин кого надо пригласить, а Эллис и рад стараться.

— Значит, Эллис — голубой?

— Вообще-то да… Но понимаете, — она перешла на шепот, — здесь как в армии: не задавай лишних вопросов, и все тип-топ. Вокруг сплошь настоящие мужчины, так что Эллис не высовывается. Поэтому вряд ли кто-то в курсе.

— Вы в курсе.

— Я с ним работаю. А вообще, я бы так и так заметила.

— У вас чутье?

— Ну, вот я же вижу, что вы — нормальный.

Она чуть выпрямилась, чтобы высокая грудь стала еще заметней, и улыбнулась своей невозможно белоснежной улыбкой.

— Знаете, это хорошо, что вы не такой уж накачанный. Качки не в моем вкусе. Я сама тоже не вешалка, это, наверное, видно.

— Белинда, могу я кое-что спросить?

— Конечно! Я и так разболталась, можете пользоваться моей сговорчивостью.

Ослепительный блеск белых зубов. Темные отпечатки помады на верхнем ряду — такое впечатление, что она только что ела сочный бифштекс с кровью.

— У Эллиса бывали вспышки агрессии?

— У Эллиса? В смысле, срывался ли он на меня?

— Вообще на кого-нибудь.

— Да что вы! Хотя…

— Да?

— При мне он ни с кем не цапался. Но однажды не пришел на работу, сказал, что болеет. Пришлось мне ехать к нему домой и работать там — так вот оказалось, что он вовсе не болен, но его где-то сильно помяли. Под глазом фонарь, царапины какие-то… Я решила, ладно, издержки профессии, но ведь он явно с кем-то дрался.

— Он может выйти из себя?

— Да запросто! Накричать или швырнуть телефонную трубку — сплошь и рядом. Но тут все такие… Вы бы слышали, как мистер Бердон рвет и мечет, когда кого-то на ковер вызывает. Ушам бы не поверили. Нет, вы не подумайте чего, другого такого начальника, как Эллис, еще поискать. Он не жадный. Вот, например, помощникам здесь служебных КПК не выдают — жмоты те еще, а спустить миллион на турнир по гольфу — это за милую душу…

— Белинда…

— Ну вот, так Эллис подарил мне наладонник. Из своего кармана заплатил. Ему показалось, что так будет удобнее работать, он еще заплатил здешнему компьютерщику, чтобы он туда все нужные программы поставил, и счета оплачивает каждый месяц, и вообще…

Она осеклась и свистящим шепотом спросила:

— А что, думаете, это Эллис убил мистера Хармона?

— А вы?

— Не знаю. Я же говорю, мне кажется, он в него влюбился. Зачем убивать того, кого любишь?

Потому что тот, кого любишь, не свободен, хотел объяснить Джастин. Потому что ты любишь, а тебя нет. Потому что тебя используют, а на твою любовь им плевать.

Потому что такое случается сплошь и рядом.

Ежеминутно и ежесекундно.

Но ничего этого он ей не сказал.

— Хороший вопрос, — произнес он вслух.

Она кивнула, видимо решив, что своим ответом Джастин официально снимает с ее начальника все подозрения. А Джастин понял, что вряд ли сейчас вытянет из нее что-то еще, поэтому двинулся к выходу, но она схватила его за руку. Посмотрел — оказалось, Белинда протягивает ему какую-то бумажку.

— Это моя визитка, — пояснила она. — Здесь все по высшему разряду, визитки секретарям тоже полагаются.

Откуда ни возьмись появилась ручка, и Белинда нацарапала на карточке номер.

— Мой домашний. Вдруг ночью вас озарит, и вы поймете, что срочно нужно задать мне какой-нибудь вопрос. Не стесняйтесь, звоните, даже если будет очень поздно. Мне можно звонить в любое время.

— Приму к сведению, — ответил Джастин.

— Я сделаю все, что угодно, — с жаром повторила она. — Абсолютно все.

Когда Джастин наконец выбрался из «Рокуорт и Уильямс», ему захотелось встать под душ. Сплошные секреты и крайности, сочетание не из приятных.

«Вот из таких сочетаний и рождаются убийства», — подумал он и, набрав рабочий номер Майка Хавершема, велел узнать, брал Эллис Сент-Джон машину на эти выходные или нет. Если да — спросить марку и номер, а потом выяснить, не видел ли ее кто вчера в городе.

Ему не давал покоя вопрос Белинды.

Зачем убивать того, кого любишь?

Джастин тряхнул головой. Интересно, он сам когда-нибудь задавал такие наивные вопросы?

Вряд ли. А даже если и задавал, с тех пор столько воды утекло, что он уже и не помнит.

Глава 10

Ларри Силвербуш мечтал стать губернатором штата Нью-Йорк. Он не строил воздушных замков, наоборот, стремился в ряде вопросов «перейти от теории к практике», как он не уставал повторять в агитационных речах. Например, смертная казнь — ее следует применять гораздо шире. Или собственно Нью-Йорк… Федеральное правительство даже после 11 сентября ничему не научилось, до сих пор мух не ловит, а он мог бы сделать то, что считает не просто важным, но жизненно необходимым. Его стратегия направлена на привлечение бизнеса, включает тщательно проработанные планы по сокращению налогов, он собирается переориентировать социальные программы и обеспечить лучшее финансирование государственных школ. Положа руку на сердце Силвербуш мог сказать, что из него выйдет великолепный губернатор и он более чем достоин этого поста. Однако погружение в мечты (глава исполнительной власти штата, все свое время проводит в Олбани, домой возвращается только на выходные, погреться в лучах славы) всегда заканчивалось одной и той же картиной: он едет на машине с шофером.

Силвербуш ненавидел водить. Мысли разбегаются, сосредоточиться невозможно — а это опасно. И потом, у него топографический кретинизм. Сам он дорогу не отыщет, плутает даже в знакомом районе, вечно путается в ориентирах, названиях улиц, лево-право — вечная проблема. Вот изберут губернатором, ни за что в жизни больше за руль не сядет! Обнадеживающая мысль. Служебная машина, шофер в элегантной черной форме, который будет возить его повсюду… А к тому времени, когда придется оставить пост, он уже сколотит состояние на агитационных речах и заведет себе личного водителя.

Масштабные государственные замыслы — хорошие школы и шофер, чтобы возил за хлебом. А о чем еще думать, когда торчишь в пробке за рулем трехлетнего «лексуса»? Силвербуш направлялся в Саутгемптонскую больницу, чтобы вместе с Г. Р. Хармоном осмотреть изувеченное тело Эвана.

На дорогу у него ушло сорок минут вместо положенных четверти часа: Монтокское шоссе стояло целиком, не протолкнуться. Зато успел решить, что шофера должны звать Мэтью (и никаких Мэттов!) или, может, Роберто (пусть будет латиноамериканец, есть в этом особый шик).

Наконец-то! Долгожданная парковка у больницы. Хармон сидит в вестибюле, рядом с регистратурой. Не самая приятная ситуация — томить мистера Хармона в ожидании перед нелегким визитом в морг, однако пожилой политик отнесся к вынужденной задержке с относительным спокойствием. Силвербуш начал бормотать что-то насчет пробок, но Хармон, махнув рукой, просто сказал: «Я хотел бы как можно скорее увидеть сына».

Персонал больницы и так стоял на ушах, поэтому обоих посетителей поспешно посадили в лифт и отправили на минус первый этаж. Чувствовалось охватившее Хармона тревожное ожидание. Выйдя из лифта, Силвербуш по наитию взял спутника под локоть — тот не возражал, но и благодарности не выказал. Ступал как на параде — прямой, негнущийся, лицо застыло неподвижной маской.

В морге около накрытого белой простыней тела дожидался санитар. Он проходил через все это не единожды, поэтому ему не было ни скучно, ни любопытно. Только когда Силвербуш кивнул, давая понять, что они готовы, он отработанным движением сдернул простыню, приоткрыв верхнюю половину лежащего на столе тела.

За годы службы окружному прокурору довелось видеть не один труп. Тем не менее в этот раз он невольно отвернулся в первый момент, однако потом справился с собой и посмотрел. Несгибаемый Хармон-старший безучастно стоял рядом. Прошло несколько секунд, показавшихся Силвербушу вечностью. Хармон шагнул к лежащему на столе сыну и нагнулся над ним, как если бы зашел в детскую пожелать спокойной ночи. Не касался его, просто смотрел, то ли пытаясь убедить себя, что это все по-настоящему, то ли наоборот. Потом медленно развернулся и вышел. Уже не такой чеканной походкой. Он как будто обмяк — видно, пережитое вытянуло из него последние силы.

Силвербуш кивнул санитару, и тот, не мешкая, снова накрыл тело простыней. Окружной прокурор поспешил вслед за удалявшимся Хармоном-старшим. Его шаги отозвались гулким эхом — и это был единственный звук среди царившего в помещении абсолютного безмолвия.

В холле Силвербушу пришлось подождать, пока Хармон восстановит дыхание и придет в себя. Попытка снова взять его под локоть, однако, не удалась.

— У вас есть дети? — поинтересовался незаслуженно именуемый сенатором.

— Да, — ответил окружной прокурор. — Двое. Мальчику двенадцать, а девочке — девять.

— А я только что потерял второго. Оба моих ребенка мертвы.

— Я… Я и не знал… Не знал, что у вас…

— Была дочь? Джинни. Мы звали ее Джи-Джи — такой шустрик, всегда казалось, что их как минимум две. Одного «джи» ей не хватило бы.

— А когда?..

— Давно. Очень давно. Ей было пять. Эвану два, или около того. Лейкемия. Жуткая боль. Нам сказали, что лучше дать ей спокойно умереть, что курс лечения она не выдержит. Мы не послушались. Билли… моя жена… она сказала, мол, врачи не могут знать все. Откуда им знать, как малышка хочет жить. Мы возили ее куда могли, сделали все, что было в наших силах. Она прожила, наверное, на год больше, чем ей давали. Наверное. Знаете, что я сделал в тот день, когда ее не стало?

— Наверное, напились до беспамятства?

— Поехал на работу, днем сыграл партию в гольф. Малышки не стало, отмучалась. Я уже ничем не мог ей помочь. Никакие скорбь и траур не вернули бы нас друг другу. Поэтому я сделал то, что делал каждый день, — поехал на работу, а потом играть в гольф. Так и нужно относиться к смерти. Делать, что делал всегда, потому что уже ничто ни для кого не изменится.

В холле веяло прохладой, кондиционер работал на полную мощность, но Силвербуша все равно бросило в жар. Провел ладонью по лбу — влажный. Стало неловко, и он незаметно вытер мокрые пальцы о куртку.

— Он, кажется, сильно мучился, — продолжал Хармон. — Я имею в виду Эвана.

— Трудно сказать наверняка.

— Сынок, не пудри мне мозги. Правда дороже.

Силвербуш кивнул.

— Тогда, к сожалению, вынужден сообщить, что, по всей вероятности, мучился он сильно. Способ убийства был крайне жестоким.

Хармон ничего не ответил, и, поскольку окружному прокурору не хотелось затягивать паузу, он решил продолжить:

— У вас есть соображения… вы не знаете никого, кто желал бы вашему сыну такой смерти?

— Эбби… его жена… она его видела? Видела его таким?

— Ей показали тело на месте преступления.

— Наверное, там было еще ужаснее, — отозвался Хармон. — Все эти отметины… похоже на ожоги… откуда они?

— У меня пока нет коронерского заключения, сэр. Но я так понял, что медэксперт склонен считать эти отметины… — Силвербуш запнулся. Ладно, сенатор сам сказал, что правда дороже. — Это следы от электрошокового ружья. Таково мнение коронера.

В глазах Хармона что-то мелькнуло. Всего лишь на мгновение, как будто он что-то вспомнил.

— Сэр? — позвал Силвербуш.

— Да?

— Вы ведь что-то слышали про электрошоковое ружье? Я прав?

— Это устройство не на каждом шагу встретишь…

— Вам что-то известно? Кто-то упоминал такое ружье?

— Как бишь там вас зовут? Силверберг?

— Силвербуш. Лоренс.

— Ларри, правильно? Так привычнее?

— Как вам удобно.

— Так вот, Ларри, я действительно совсем недавно слышал о таком ружье. Но я не хочу разбрасываться голословными обвинениями.

— При всем моем уважении, мистер Хармон, мне кажется, в данный момент о голословных обвинениях говорить рано. Ваш сын погиб страшной смертью, и нам важно отработать любые версии. При этом, смею вас заверить, невиновных мы наказывать не собираемся.

Хармон несколько раз кивнул, как будто переваривая услышанное.

— Ваш вопрос остался без ответа, — наконец сказал он. — Вы хотели знать, нет ли человека, который желал бы избавиться от моего сына.

— Да, сэр, это я и хотел узнать.

— Дадите мне еще подумать? Недолго, час-другой. Не хочу возводить напраслину. И на второй вопрос я тоже так сразу не отвечу. Он ведь из той же серии?

— Думаю, да. Так будет справедливо.

— Если найду ответ, свяжусь с вами и все передам. Я или кто-нибудь еще.

— А кто еще?

— Дело щекотливое. Возможно, придется кое-что разруливать. Есть у нас небольшие трения. Семейного характера.

— Связанные с вашей невесткой?

— Почему вы так думаете?

— По ее словам, вы считаете, что вашего сына убила она.

— Она, как всегда, все не так поняла. Я сказал, что вина лежит на ней.

— Боюсь, не вижу разницы, — не понял окружной прокурор.

— Я имел в виду нечто общефилософское, вину, которую она теперь должна ощущать. Могла ли Абигайль собственными руками превратить моего сына в то, что я сейчас видел? Сомневаюсь.

— Но мысль такую вы допускаете?

— Ничего я не допускаю, пока не разберусь окончательно в том, о чем мы только что говорили.

Силвербуш кивнул, хотя не мешало бы еще покопаться. Однако Г. Р. Хармону сейчас не до его желаний. Окружной прокурор ограничился кратким:

— Тогда буду ждать звонка.

Они вызвали лифт, поднялись на один этаж и вместе вышли на парковку. Обмен рукопожатиями на прощание, и водитель в темном костюме распахнул перед Хармоном заднюю дверь черного «мерседеса».

Силвербушу стало интересно, какое жалованье платят этому водителю. Выше, чем оклад окружного прокурора, или нет?

«Наверняка выше», — с грустью подумал он.

Едва машина вырулила с больничной парковки, Г. Р. Хармон наклонился к водителю и вполголоса, как будто не хотел потревожить кого-то невидимого, попросил:

— Мартин, одолжите мне, пожалуйста, ваш сотовый.

Не снимая левую руку с баранки, правой шофер передал телефон сенатору и ничуть не удивился, когда следом прозвучала просьба поднять стеклянную перегородку между водительским и пассажирским сиденьями. Телефонные и личные беседы Хармона не предназначались для ушей персонала. И воспользоваться чужим телефоном пожилой политик тоже предпочел не в первый раз. Мартин хотел было напомнить сенатору о стационарном аппарате, вмонтированном в подлокотник, но решил не лезть с ценными советами. Хармон не любит, когда ему указывают. А сегодня тем более. Какой-то он сам не свой. Впрочем, немудрено, как-никак сына убили. «Нет уж, — подумал Мартин, — лучше помалкивать и пусть звонит по моему телефону».

Вот так уважение к желанию клиента помешало Мартину стать свидетелем краткой беседы по собственному сотовому. Он не услышал, как Г. Р. Хармон сообщает, что минуту назад расстался с окружным прокурором Лонг-Айленда. Что тот идентифицировал отметины на теле как ожоги от электрошокового ружья. Как Хармон переспрашивает: «Это из надежного источника?», а потом: «Вы уверены?» В зеркало заднего вида водитель заметил только, что пассажир кивает в ответ на услышанное. Мгновение посидев с закрытыми глазами, он постучал по стеклу, чтобы Мартин открывал. Забирая телефон, водитель встретился в зеркале взглядом с сенатором. Во взгляде сквозила глубокая печаль, пугающая своей необъятностью и безнадежностью.

Оно и понятно, подумал Мартин. Оно и естественно.

Что может быть ужаснее, чем пережить собственного ребенка?

Окружной прокурор проводил взглядом черный лимузин Хармона, затем медленно подошел к «лексусу» и уселся за руль.

— Домой, Роберто, — бросил он в пространство и, повернув ключ в замке зажигания, пустился в нелегкий путь по пробкам к Риверхеду.

За двадцать минут удалось проползти футов четыреста. Терпение Силвербуша лопнуло. Он съехал на обочину и минуту сидел, просто уставившись в никуда, пытаясь выкинуть из головы все мысли до единой. Тишина и покой длились недолго — покой Силвербушу вообще только снился, поэтому, очнувшись от блаженного ничегонеделания, он вытащил из портфеля отчет, который ему дал Джастин Уэствуд.

Почитать удалось ненамного дольше, чем предаваться блаженному ничегонеделанию. Уже на второй странице он, разогнав гудками ближайшие машины, вырулил на середину шоссе и, перевалившись через газон разделительной полосы, понесся в обратном направлении, к Ист-Энд-Харбору.

Стрелка спидометра дрожала на восьмидесяти. На этот раз никаких Роберто и Мэтью, никаких дурацких фантазий о власти и богатстве. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Пусть только какой-нибудь урод попробует остановить меня за превышение скорости! Ух, я ему задницу надеру, пусть только посмеет!»

Но никто окружного прокурора не останавливал, а он мчался на всех парах обратно, в ист-эндскую мэрию, не сбавляя скорости до самой границы города, — и тут раздался звонок сотового. Пришлось притормозить. В трубке мужской голос. Силвербуш молча слушал, а потом произнес только:

— Спасибо, сэр. Большое спасибо, вы не представляете, насколько это важно.

Рывком распахнув дверь в кабинет Леоны Криль, он уже не думал о том, как надрать кому-нибудь задницу. Его планы были куда страшнее.

Намного страшнее.

Сотовый Джастина запиликал на полпути к офису «Восхождения» в центре города. Звонила Леона Криль.

— Ты где?

Резкий казенный тон. Как будто сквозь зубы. Едва сдерживается.

— Был в «Рокуорт и Уильямс». Скоро буду в «Восхождении».

— В городе?

— Да, в городе.

— Сию секунду назад!

— Леона, я только встречусь кое с кем в «Восхождении» и…

— Встречу отменили. Возвращайся немедленно, Джей! Чтоб через три часа был у меня в кабинете!

Джастин замолчал. Тишину разорвал резкий голос Леоны.

— Слышишь меня?! Я что, неясно выражаюсь?

— Похоже, Силвербуш прочитал отчет?

— У тебя три часа, Джей. Все понятно?

Джастин ответил «да». К сожалению, так оно и было.

Глава 11

В шесть вечера, ровно через три часа после разговора с Леоной, Джастин прибыл в здание мэрии на Мейн-стрит. У входа роились репортеры — человек десять-двенадцать. Проезжая некоторое время назад мимо собственного дома (заходить не стал), он заметил еще одну группу репортеров, замерших в шаге от границы частных владений. На другой стороне улицы два студийных микроавтобуса, один даже оборудован спутниковой тарелкой. В небе завис вертолет. У осажденного прессой здания мэрии Джастин парковаться не решился, пришлось пристраиваться в запрещенном месте, позади дешевого магазинчика, где у входа торчала популярная в 60-х лошадка-автомат (сажаешь малыша в седло, бросаешь четвертак, она раскачивается взад-вперед, взад-вперед).

Протолкавшись через собравшихся у мэрии репортеров, Джастин вошел в кабинет Леоны. Кроме нее в кабинете обнаружились окружной прокурор Силвербуш и полицейский в форме. Вид у всех был далеко не любезный.

— Ты, мудила! — прорычал Ларри Силвербуш вместо «здравствуйте». — Ты трахался с женой потерпевшего?! Она у нас первая на подозрении, а ты, дерьмо такое, с ней трахался?!

Джастин не спасовал.

— Если быть точным, наши с миссис Хармон отношения завязались еще до того, как всех начали делить на потерпевших и подозреваемых.

— Если быть точным, мать твою, — завопил Силвербуш, — сейчас сам в камеру пойдешь!

— На каком основании?

— Нарушение закона, подстрекательство и соучастие в совершении убийства, возможный заговор с целью совершения преступления — еще основания нужны или достаточно?

— Секундочку! Вы, похоже, слегка перенервничали. О чем речь-то? Кого это я подстрекал и с кем вступал в сговор?

— Абигайль Хармон!

— Вот только без глупостей. У меня все честно изложено в отчете. Какой же это сговор?

— Уэствуд, я предупреждал — без фокусов. Просил играть по-честному? Просил. Так нет же, мы ковбои, мы без выкрутасов не можем! Какого дьявола она сегодня ночевала у тебя?

— Я бы точно так же приютил любого, кто оказался в ее положении. Дома она ночевать не могла, у меня она спала наверху, а я в гостиной, на диване. Все пристойно.

— Так я и поверил!

— Наши отношения никоим образом не помешают мне выполнять свою работу.

— Работу свою ты уже просрал, ушлепок!

— С каких пор Эбби официально записали в подозреваемые? — задал самый главный вопрос Джастин. — Вы решили, что у вас что-то на нее есть?

— Ничего я не решал! Пока ты кувыркаешься с бабами и строишь из себя героя-полицейского, мои люди уже сто раз все выяснили! И знаешь, ковбой, что они выяснили? Тебя развели, как последнего лоха. И это в лучшем — для тебя — случае.

— Что это значит?

Окружной прокурор обернулся к полицейскому в форме, который пока не произнес ни слова и вообще ничем не выдавал своего присутствия.

— Это капитан Уильям Холден из риверхедского отделения. Прошу вас, капитан…

Тот обратился к Джастину:

— Нам доподлинно известно, что у миссис Хармон был роман… — сказано без злорадства, но с явным удовольствием, — еще один роман, с мужчиной по имени Дэвид Келли. Вы должны его знать.

Джастин сначала не вспомнил. Потом в мозгу щелкнуло.

— Дейв Келли? Строительство и ремонтные работы?

— Он самый, — ответил Холден. — Трудится здесь, в Ист-Энде.

— Тогда знаю.

— Лично встречались? — вмешался Силвербуш.

Его тон не оставлял сомнений, что эти встречи зафиксированы им в мельчайших подробностях.

— Встречался.

— И даже втроем: Абигайль Хармон, Келли и вы. «У Сильвестра».

Джастин хотел возразить, но тут вспомнил. Около месяца назад они с Эбби зашли позавтракать к «Сильвестру» — там можно было разжиться неплохими сэндвичами. Только устроились — входит Келли и, заметив Эбби, подходит поздороваться. Джастин уловил тогда моментально возникшее напряжение. Келли он до этого уже встречал — в городе, «У Даффи», но близко знаком не был. Эбби представила его как подрядчика-строителя, который что-то там в ее доме приводит в порядок. Кстати, она так и сказала, «у меня дома», не «у нас». Всегда подчеркивала, что муж не при делах. А Келли в тот раз показался Джастину слегка дерганым, зажатым, что ли. Тогда непонятно было, чего это он. А теперь все вставало на свои места.

— Было дело. Мы с Эбби завтракали, и Келли подсел к нам на два слова.

— На два слова? И все?

— Все.

— О чем вы разговаривали? — снова вклинился Силвербуш.

— Да ни о чем. Что-то такое насчет ремонта у Хармонов.

— Насчет сигнализации?

— Какой сигнализации?

— Вот тебе и «ни о чем»! Все гораздо интереснее, чем ты думаешь — или делаешь вид. Келли руководил установкой сигнализации в доме Хармонов.

— К слову не пришлось.

— А с вами лично миссис Хармон когда-нибудь о сигнализации говорила?

Холден, в отличие от окружного прокурора, не кипятился. Спокойный, как удав. «Одно из двух, — подумал Джастин, — либо он замечательный коп и непременно доищется до правды, либо он на коротком поводке у Силвербуша, и тогда этот замечательный коп наломает ненужных дров».

— Нет, не говорила. Никогда.

Силвербуш усмехнулся.

— Что ж так? Такой крутой полицейский под боком, а она даже не посоветовалась?

— Нет.

— Верится с трудом.

— Что тут поделать? Не советовалась.

— На той встрече с Келли, — неизменно ровным голосом продолжал полицейский, — когда вы вместе завтракали…

— Мы не завтракали вместе. Он просто подсел к нам на пару минут.

— Ну, пусть. А об Эване Хармоне вы за эти пару минут говорили?

— Нет.

— К слову не пришлось?

— Нет.

— То есть не пришлось к слову, как бы состряпать вам троим алиби на время убийства?

— Вы что, рехнулись?!

— Нет. — Ларри Силвербуш, подскочив к Джастину, ткнул его пальцем в грудь. — Он не рехнулся! Сказать тебе, в чем дело?

— Скажите.

— Помнишь эти ожоги по всему телу Хармона? Электрошоковое ружье. А знаешь, что мы обнаружили во время обыска у Келли?

— Кажется, догадываюсь…

— Правильно догадываешься, ковбой. Электрошок. Недавно побывавший в деле.

— А с чего вы решили делать у Келли обыск? — спохватился Джастин. — И откуда узнали про его связь с Эбби?

Силвербуш на мгновение оторопел и забегал глазами по комнате в поисках ответа. Холдену пришлось выручать.

— Нам подсказали.

— Кто?

— Какая разница? Мы такие вещи не разглашаем. Главное, все подтвердилось. Келли даже хвастался ружьем перед супругами Хармон. Имеется свидетель. Урод Келли палил из электрошока по животным. Похоже, твоей драгоценной подруге не составило труда догадаться, что мужа не сложнее замочить, чем этих зверьков.

Джастин открыл рот, но понял, что возражать пока нечего. Лучше он помолчит и послушает.

— А знаешь, какие еще есть забавные совпадения? — продолжал Силвербуш и, не дожидаясь догадок Джастина, сам же и ответил: — В комнате, где убили Хармона, повсюду пальчики Келли. А из распечатки звонков видно, что Келли с твоей дамочкой утром в день убийства общались по телефону. И есть еще один свидетель, который слышал от Келли, что означенная дамочка неоднократно вела с ним разговоры об убийстве мужа.

— А сам Келли что говорит?

— Пока ничего. Ладно, расколется как миленький. И выдаст любезную миссис Хармон с потрохами.

— Думаете заключить судебную сделку?

И снова Холден.

— Думаем не отступиться ни перед чем, чтобы оба преступника оказались за решеткой. А может, не оба, а трое.

— Трое?

Силвербуш сверкнул глазами.

— Именно! Сказать, что мы еще думаем, ковбой? Что без твоей помощи черта лысого бы у нее что получилось. Мы думаем, ты тоже руку приложил.

— А доказательства у вас есть, хоть малюсенькие?

— Пока нет. Но будут!

— Где сейчас Эбби? — задал вопрос Джастин.

— У тебя в участке. Сидит в камере, дожидается адвоката.

— А Келли где?

— В тюрьме, на Мид-Айленде.

— Я пойду побеседую с Эбби. Хотите еще что-нибудь мне сказать?

— Да, — сказал Холден. — Если у вас есть оружие, сдайте.

Джастин удивленно посмотрел на капитана, однако на его немой вопрос ответил не Холден, а Силвербуш.

— С этого момента ты отстранен.

— Зря вы так. Вы даже не знаете, что мне удалось выяснить…

— Это мне все равно. Оружие на стол!

— Я его с собой не ношу, — ответил Джастин.

— Какой же ты полицейский без оружия?

— Успел убедиться на собственном опыте, что размахивать револьвером в нашем городе — себе дороже.

— Значит, револьвер у нас есть?

Джастин выдержал издевательский взгляд Силвербуша.

— Да, есть.

— И где он?

— У меня в кабинете. В столе. Правый верхний ящик. Он заперт, но офицер Хавермейер выдаст вам ключ.

— И значок давай, — потребовал Силвербуш. — Или он у тебя тоже в ящике под замком?

Джастин обернулся к Леоне Криль.

— Леона? Ты ничего не хочешь сказать? Как мой начальник?

Она вздохнула.

— Джей, у меня и выбора-то нет. Мистер Силвербуш — окружной прокурор, и расследование ведет он.

Не удостоив окружного прокурора взглядом, Джастин предупредил Леону:

— Говорю тебе, он не знает, что делает.

Силвербуш возмущенно фыркнул.

— Судя по найденным уликам, я знаю то, чего ты как раз не знаешь. Отдаешь значок или как?

Джастин полез в левый карман брюк и, достав значок начальника полиции Ист-Энд-Харбора, протянул его Силвербушу. В ответ услышал:

— Капитан Холден поедет с тобой в участок. Ради исключения тебе разрешается повидаться с дамой сердца. Но потом держись от нее подальше, иначе обвинение в препятствовании правосудию настигнет тебя прежде, чем ты успеешь почесать свои микроскопические яйца. Хочешь что-нибудь сказать?

— Ага. — Джастин повернулся к капитану. — Вас и правда зовут Уильям Холден?[48]

Тот не ответил, а Силвербуш раздраженно фыркнул, поэтому Джастину оставалось только без лишних слов удалиться. Холдену пришлось догонять. Два квартала до полицейского участка они преодолели в полном молчании, но поговорить им бы все равно не удалось — рой журналистов снялся с места и облепил их, нацелив микрофоны и камеры. Джастин шел вперед, глядя прямо перед собой. Порядком загруженная Мейн-стрит (обычные для курортного городка медленно ползущие машины в поисках места для парковки) встала наглухо, когда водители начали дружно выворачивать шеи. Пешеходы останавливались, а из магазинчиков высыпали люди, посмотреть, что происходит. «Такое только в дурацкой комедии увидишь», — подумал Джастин. Парочка сосредоточенных полицейских, окружившая их толпа репортеров и замерший в изумлении город. То ли фарс, то ли пошлость — не разберешь.

У полицейского участка репортеры наконец отстали (внутрь им все равно не проникнуть), и Джастин с облегчением вздохнул, обрадовавшись наступившей тишине. Куда меньше его обрадовали ошарашенные взгляды младших офицеров. А когда Джастин под конвоем Холдена прошагал к столу и, вытащив револьвер, рукоятью вперед подал его капитану, у всех вообще глаза на лоб полезли.

— Мне нужно видеть миссис Хармон. Я хочу поговорить с ней без посторонних.

Подумав, Холден кивнул. Майк Хавершем проводил Джастина в дальнюю часть здания, где находилась камера, и незаметно сунул ему в руку аккуратно сложенную записку. Оба сделали вид, что ничего не произошло.

Джастин смотрел на Эбби через прутья решетки. Вид у заключенной был на удивление спокойный. Осунулась слегка, устала, но все равно уверена в себе и держится молодцом. Не всякий может так держаться в камере, подумал Джастин, вспомнив, что пришлось пережить за решеткой ему самому. Ему тогда самообладания не хватило.

Хавершем повернул ключ в замке, и Джастин шагнул через порог. Майк тут же задвинул решетку, стараясь не глядеть на опального начальника, и побрел назад, в общую комнату — рабочий кабинет всех полицейских участка, кроме Джастина. Вид у Майка был понурый.

— И куда нас только не занесет! — поздоровался Джастин, чем вызвал у Эбби грустную улыбку. — Ты как тут?

Она кивнула, мол, ничего.

— Скоро прибудет адвокат. Когда он меня вытащит, станет гораздо лучше.

— Тебе сейчас нужно перебраться в город, там будет полегче.

Эбби снова кивнула.

— Я так и собираюсь. Поживу в нашей городской квартире, пока все не рассосется.

Вот как, в «нашей», подумал Джастин. Значит теперь, когда Эвана не стало, имущество снова превращается в совместно нажитое.

— У тебя неприятности? — спросила Эбби.

— Смотря что считать неприятностями. Если «что люди скажут», то никаких неприятностей.

— Вот почему мы так здорово ладим! У нас, оказывается, много общего.

— Но есть и различия, — возразил Джастин.

— Есть немного.

Он взял ее руки в свои. Она сначала потянулась к нему, но потом, почувствовав, что он не из нежности это сделал, напряглась. Джастин слегка сжал ее запястья, Эбби сделала попытку высвободиться, но он держал крепко.

— Не бойся. Я задам тебе несколько вопросов.

Она недоверчиво сощурилась, но кивнула.

— Ты убила Эвана?

Вопрос прозвучал буднично, как в светской беседе за коктейлем.

— Джей, ты что себе…

— Ответь, хорошо? Ты убила Эвана?

— Нет!

— Его убил Дейв Келли?

— Я не знаю.

— Подумай.

— Отпусти меня!

— Не отпущу. Думай. Эвана убил Дейв Келли?

— Нет.

— Ты знала, что у Келли есть электрошоковое ружье?

— Что?

— Отвечай.

— Не знаю точно, что это такое, но да, оно у него есть.

— Откуда известно?

— Он сам говорил пару раз. И мне показывал. Но это было до того… — Она осеклась.

— До чего? До того, как вы переспали?

Она вздохнула.

— Да.

— Как зашел разговор о ружье?

— Бог мой, понятия не имею! По-моему, к нам тогда повадились какие-то зверьки, рыли норы под кустами и разбрасывали компостную кучу, не знаю, в общем, сад портили.

— И что?

— Дейв и сказал, что он их уже много уложил — как их там, такие, с маской на морде и полосатым хвостом?

— Еноты?

— Вот-вот. Дейв сказал, что у него есть электрошоковое ружье и он часто стреляет из него по енотам, для развлечения.

— Ничего себе у него развлечения!

— Да. А как-то раз он показывал его нам с Эваном. Стрелял при нас, чтобы продемонстрировать, как оно действует.

— И что, тебе тоже было забавно?

— Нет.

Она в упор посмотрела на Джастина.

— Иногда у Дейва появлялась небывалая жестокость.

Джастин выдержал ее взгляд, тогда она первой отвела глаза и спросила:

— Джей, к чему все эти… ох, боже мой!.. Ожоги! Ожоги на теле Эвана?!

— Да. Похоже, это следы электрошока, которым развлекался Келли.

— Господи боже мой!

— Ну что, как ты думаешь, мог он это сделать?

Теперь Эбби задумалась над ответом. Не замкнулась, не ушла в себя, наоборот, смешалась и, кажется, слегка запаниковала.

— Не знаю…

— Ты когда-нибудь кому-нибудь говорила, что попросишь Келли убить Эвана?

— Бог ты мой, конечно нет!

— Даже в шутку?

— Даже в шутку!

— Эван был геем?

— Что?!

Она не вытерпела, попыталась вскочить и вырваться, но Джастин сжимал запястья железной хваткой. Усадив Абигайль обратно рядом с собой, он подождал, пока она не перестанет сопротивляться.

— А бисексуалом? Он вступал в отношения с мужчинами?

— Чушь какая!

— Значит, невозможно?

— Джей, мне уже начинает казаться, что нет ничего невозможного. Если Эван хотел что-то скрыть, откуда мне об этом знать?

— Подумай.

Она плотно сжала губы и попыталась сосредоточиться.

— Муж был кем угодно, но не «голубым», это точно.

— Если Эван с кем-то крутил роман, ты бы догадалась?

— Да.

— Узнала бы от него?

Она покачала головой.

— Нет, прямо он бы говорить не стал. А вот тонкие и толстые намеки — это пожалуйста. Это в его духе.

— А ты? Ты поступала по-другому?

Кивок.

— Мне как-то не нравится причинять боль.

— Значит, Эвану ты про своих любовников не рассказывала?

— Нет.

— А он догадывался?

Она ответила не сразу, рассуждая вслух:

— По-моему, если двое знают друг друга достаточно хорошо, они всегда почувствуют, когда появляются секреты. Они могут этого не показывать и всех подробностей тоже могут не знать, но они в курсе.

— Он знал обо мне? О нас с тобой?

— Не думаю.

— А про тебя и Келли? Знал?

Она в очередной раз задумалась.

— Может быть.

— То есть ты не уверена?

— Не уверена. Но мне кажется, что знал.

— Почему?

— Сложно сказать. По разговорам видно, по голосу. Однажды я подслушала, когда он говорил по телефону… Не знаю, обо мне или нет… но мне кажется, ему все было известно.

— Эбби, ты сказала, Келли не смог бы убить Эвана. Почему ты так думаешь?

— Ума не хватит.

— На убийство много ума не надо.

— Тогда духу не хватит.

— На вид хватает.

— Вот именно. На вид. Зверьков мучить его хватает. С людьми по-другому. Они могут и сдачи дать.

— Есть свидетель, говорит, Келли рассказал кому-то, что ты просила его убить Эвана.

В ее глазах отразился неподдельный ужас.

— Да ты что?! Я никогда… это ложь! Какой еще свидетель?

— Не знаю, не докладывали. Но Келли крепко взяли за жабры, улики, похоже, серьезные. Он запросто может повесить заказ убийства на тебя, когда будет колоться. Тогда убийство второй степени, срок меньше, либо хоть вышки избежит.

Эбби побледнела, не сильно, но все же заметно.

— Это ведь неправда!

— Многое будет зависеть от его адвоката. Пойдет он на сделку или нет.

Абигайль задышала чаще, прерывистее. Похоже, она хотела что-то произнести, но не могла собраться с силами.

— Скажи мне тогда, у кого хватило бы духу на убийство Эвана? — сбавил обороты Джастин.

— У тебя.

— А еще?

— У меня.

— Так ты делу не поможешь.

— У Хармона-старшего.

— Отец Эвана? Думаешь, это он?

— Нет. Но мог бы. Если бы понадобилось. Ты же не спрашиваешь, кто это сделал. Ты спрашиваешь, у кого хватило бы духу.

И тут Джастин вдруг вспомнил о зажатой в кулаке бумажке. Развернул. Записка от Майка Хавершема, которому удалось раздобыть нужную информацию. Эллис Сент-Джон брал машину напрокат в четверг днем — в этот же день он исчез, а ночью убили Эвана Хармона. Марку машины (синий «мустанг-кабриолет») и номер Хавершем тоже выяснил. Джастин решил, что Майку непременно нужно будет сказать спасибо — когда Холден куда-нибудь исчезнет.

— Как насчет Эллиса Сент-Джона? У него хватило бы духу стать убийцей? — спросил он у Эбби.

— Боже, нет конечно!

— Почему?

— Ну, он такой… — Она неопределенно помахала руками, подбирая слова. — Не смог бы и все. Почему ты вообще о нем вспомнил?

— Он пропал.

— Как пропал? В бега, что ли, ударился? — не поняла Эбби.

— Могли похитить. Я его пока не нашел.

— Это как-то связано с Эваном?

— Не знаю. Все может быть.

Они помолчали. Джастин знал, что скоро вернется Холден.

— Эбби, есть что-то, что ты знаешь насчет убийства и не хочешь мне рассказывать?

— Нет.

— Если да, лучше скажи сейчас.

— Ничего такого я не знаю.

Только тогда он отпустил ее руки, и они безвольно упали на колени. Абигайль сглотнула, видимо, у нее сдавило горло.

— Ты хочешь знать о Келли? — тихо спросила она. — То есть о Келли и обо мне?

— Нет.

Она посмотрела на него удивленно, и он пояснил:

— Это личное. Подождет.

— А остальное — работа?

— Остальное — работа.

— Похоже, Джей, без помощи мне не обойтись.

— Похоже, так.

— Ты мне поможешь?

Он не ответил.

— Я не убивала его. Я этого не делала и ничего об этом не знаю.

Он по-прежнему не отвечал, сидел как истукан, не отвергая ее признание, но и не цепляясь за ее слова как за спасение. Он думал, стоит ли верить женщине, сидящей рядом с ним. И что будет, если поверить.

Склонив голову набок, Эбби повторила вопрос — будто не ее жизнь повисла на волоске, будто ей просто любопытно, какое решение он примет. Как будто от этого решения зависит лишь ее мнение о нем.

— Ты мне поможешь?

— Я докопаюсь до правды. Какой бы она ни была, кто бы ни оказался убийцей. Ты должна это понять.

— Понимаю, — ответила Абигайль Хармон. — Ничего личного, только работа.

— Нет, — возразил Джастин Уэствуд. — На этот раз и личное тоже.

Глава 12

Ли Лин лежала обнаженной.

Это ощущение наполняло ее счастьем.

Без одежды она чувствовала себя свободной. Как будто сбрасывала тесную шкуру. Окончательно избавлялась от того, что сдерживало и не давало дышать. Нагота пьянила.

Голый Того раскинулся рядом, едва прикрыв совершенное тело смятой простыней. Они занимались любовью уже три раза подряд, и она знала, что полностью лишила его сил. Истомила. И даже нашла, чем удивить, после стольких лет. Сама она могла бы еще и еще, хоть сейчас. Взглянув на спящего, она положила руку на его мерно вздымающуюся грудь, туда, где сердце. Провела серебристым ноготком по коже, восхищаясь ее гладкостью и упругостью мышц. Засунула себе руку между ног и принялась ласкать, глядя на спящего Того. Не меняясь в лице, почти не двигаясь. Она кончила быстро и неожиданно, изгнав из тела и мыслей остатки сковавшего их напряжения.

Одним движением Ли Лин выпрыгнула из кровати. Наслаждаясь прикосновением грубого ковра к босым ступням, она пошевелила пальцами, запутав их в жестком ворсе, а потом подошла к мужчине, распластанному в противоположном углу. Он тоже лежал голый, но вряд ли чувствовал от этого радость. Неизвестно, мог ли он в этот момент вообще что-то чувствовать, пусть даже боль. Возможно, он уже не чувствовал ничего.

Она слегка покачала тело ногой. Потом дотронулась босыми пальцами до его шеи и постояла неподвижно, ощутив кожей едва заметную пульсацию. Каждый толчок придавал ей свежих сил. Он, видимо, тоже почувствовал ее прикосновение — ресницы задрожали. Непонятно было, видит он ее или нет. Если видит, хорошо.

Наклонившись, она покрепче надавила ногой на шею — пульс стал четче. Стремительный удар указательным пальцем, и пульс пропал. Она медленно и плавно выпрямилась, будто выбираясь из роскошной пенной ванны, и зазвенела, как натянутая тетива, наслаждаясь движением каждого позвонка. На всякий случай снова пошевелила тело ногой, но в этот раз не дрогнули даже ресницы.

При жизни мужчину звали Рональд Ла Салль. Ничего не значащее для нее имя, ничего не значащая жизнь. Какие такие сведения он скрывал, ей было не известно и не важно. Главное было заставить его говорить, и не заговорить он не мог. А еще, чтобы он сказал правду — и он, вне всякого сомнения, сказал. Они провозились недолго — мужчина почти сразу же выложил все. Заставлять его перед смертью испытать все остальные муки было совсем необязательно.

Но ведь не всегда делаешь только то, что обязательно.

Улыбнувшись этой мысли, Лин вернулась в постель. Встала на матрас, который почти не дрогнул под ее невесомым телом, и возложила ступню на шею Того. Открыв глаза, он увидел, что Лин возвышается над ним в позе триумфатора. Выражение его лица не изменилось, но она почувствовала, как напряглось тело.

— Успеем еще раз заняться любовью, — сказала она, а затем кивком указала на Рональда Ла Салля. — А потом доделаем работу.

Он едва заметно кивнул, и под ее босой ступней дрогнула кожа. Она чуть усилила нажим, покрепче захватив шею пальцами ноги, и подумала, что придет день и Того будет лежать такой же беспомощный и жалкий, как распростертая в дальнем углу жертва.

Лин увидела, что Того улыбается. Улыбнувшись в ответ, она стремительно оседлала его и крепко, изо всех сил, сжала коленями бока, а потом выгнула спину, нежно касаясь сосками его гладкой груди.

Они занялись любовью, а Лин одолевали мысли о радостях жизни и о смерти, которая тоже способна дарить незабываемое наслаждение.

А еще о том, что Рональд Ла Салль и добытая у него информация прибавят им с Того работы.

Бывают минуты, когда о лучшем и мечтать нельзя.

Глава 13

Девять вечера. Джастин ссутулился в кресле у себя дома на Дивижен-стрит. Улица опустела — телевизионщики со своими микроавтобусами и спутниковыми тарелками наконец-то убрались. Опустела на четверть и бутылка «Джека Дэниелса» плюс две бутылки «Питс Уикид Эль». Уже почти час как репортеры сняли осаду и соизволили оставить его в покое. А вот эль и виски пока не иссякли, поэтому Джастин раздумывал, выпить еще бутылочку «Питса» или не стоит.

Он следил в Интернете за тем, как освещается расследование, внутренне готовясь к ажиотажу, который возникнет утром в прессе. «Америка онлайн», черпающая сведения у Ассошиэйтед Пресс, раздула историю до невероятных размеров. Выходило, что Абигайль подговорила двух своих любовников помочь мужу уйти из жизни, о чем недвусмысленно объявлял заголовок: «ВТРОЕМ В ОДНОЙ ПОСТЕЛИ — ЖЕНЕ МИЛЛИОНЕРА СТАЛО ТЕСНО». Дальше шла хроника любовных отношений Абигайль и Келли: как его подрядили на ремонтные работы в особняке Хармонов (похоже, в официальных источниках название «особняк Хармонов» приклеилось к дому намертво) и как Эбби не смогла устоять перед чарами строителя. Перед Джастином разворачивались подробности, о которых он раньше и не подозревал, к тому же далеко не все напрямую относились к выдвинутым против Келли и Эбби обвинениям. Келли работал у Хармонов почти год — сперва предполагалось уложиться в четыре месяца, потом они растянулись аж на двенадцать. Виновницей долгостроя называли Эбби: вроде бы Эван хотел прекратить работы, но жена все расширяла и расширяла поле деятельности для Келли, причем, если верить Ассошиэйтед Пресс, трудился подрядчик уже в основном на сексуальной ниве.

С одной стороны, подумал Джастин, не исключено. С другой — есть у ремонтных рабочих нехорошая привычка задерживаться в чужом доме. Начнут что-то делать, получат деньги вперед, не доделают, возьмутся за другое, снова деньги вперед, первый участок заглохнет — денежки-то уже тю-тю. Мысль о том, что Эбби могла нарочно удерживать Келли как сексуального партнера, он в конце концов отмел. Маловероятно. Если она завела любовника, к дому она его не подпустит. К себе — да, а к дому нет, как это было с Джастином.

Надо же, оказывается, он думает о романе с Абигайль в прошедшем времени.

Хотя чего уж там, обвинение в убийстве теплоте отношений не способствует.

И тем не менее ему слабо верилось, что затянувшиеся ремонтные работы и сексуальная связь Эбби и Келли — звенья одной цепи. Эбби никогда не питала к мужу мстительных чувств — не лезла к нему в карман и вообще на его деньги не покушалась. Джастин знал ее достаточно, чтобы сообразить: если Келли решил как следует нажиться на ее муже, Эбби от этого не будет ни тепло, ни холодно. Ее мысли устроены по-другому, она не лезет в деловые вопросы. Хотя, с другой стороны, откуда ему, Джастину, знать, как на самом деле устроены ее мысли? Если его водили за нос, чтобы он сыграл заранее отведенную роль, — псу под хвост все эти умные рассуждения. А верится все равно с трудом. И за нос его так просто не поводишь, смеем надеяться. Он давно раскусил бы ее замысел, если бы почувствовал фальшь: общие шутки, взаимная страсть, близость духа — такое не сыграешь. А стервозность? Эбби все равно раскрылась бы перед ним, даже если это все был искусно поставленный спектакль.

Однако в интернетовской статье Джастину попалось на глаза кое-что, что отметил и Силвербуш: в доме Хармонов меняли сигнализацию, и руководил работами не кто иной, как Келли. Сигнализация эта представляла собой навороченную компьютерную систему. Отключить ее можно было с компьютера в кабинете Хармона, но при желании (долго ли умеючи) и с внешнего ноутбука. Умения Дейву Келли было не занимать. Он мог не только вырубить саму систему, но и стереть все полученные изображения и записи с жесткого диска. Как стало известно Джастину из той же статьи, сигнализацию отключили именно снаружи. Ноутбук у Келли конфискован, но пока не выяснено, им ли воспользовался взломщик. Если да, Келли остается только чистосердечное признание.

Самая серьезная улика — электрошоковое ружье. Найденное у Дэвида Келли в гараже. По чьей наводке, непонятно — Силвербуш с Холденом свои источники не выдают. Согласно официальной версии, это результат блестящей операции, проведенной Холденом.

За Джастином Уэствудом, напротив, никаких блестящих операций в этом деле не числится.

А от того, что числится, впадаешь в ступор: встречался с женой покойного Хармона, наверняка был в курсе ее отношений с Келли и намерений касательно убийства, следующий на очереди в главные подозреваемые. Тем более его временно отстранили от должности. Бедолага коп с нелегкой судьбой, попавший под чары жестокой обольстительницы, проявил, оказывается, не меньшую жестокость, раз не погнушался принять участие в зверском преступлении.

Хармон-старший выступил с заявлением, что он будет надеяться до последнего: за содеянным стоит не его невестка, однако, если это все же ее рук дело, он не сильно удивится. Сын говорил ему, что жена гуляет направо и налево, и оба Хармона очень переживали по этому поводу. С женой Эван не развелся, ведь он сильно ее любил. И Хармон-старший невестку тоже очень любил, но сейчас… сейчас в его сердце любви не осталось. Только скорбь о сыне.

Джастин понял, что самое время отправиться за третьей бутылкой пива.

Дойдя до кухни, он почувствовал, как наваливается тяжким грузом небывалая усталость. С бутылкой холодного пива в одной руке, другой он оперся на плиту — и резко отдернул, ругнувшись от боли. На ладони начал вспухать волдырь. Обозвав плиту по матери, Джастин повернул ручку под правой конфоркой. Растяпа, готовил омлет и опять забыл выключить плиту. Вот если бы здесь сейчас оказалась Эбби, чтобы снова коснуться обожженной руки своими прохладными губами… Нет, Эбби здесь будет не скоро. А может, вообще никогда не будет.

Джастин глубоко вздохнул, потряс головой, чтобы выкинуть ненужные мысли, и направился с пивом назад в комнату. Хлебнул из горлышка, и, когда в бутылке осталось от силы несколько глотков, у него родилась идея. С минуту он вертел ее так и сяк, прикидывая, бред или не бред. Решил, что бред, но попробовать надо. Набрал номер. Из трубки невыразительным «алло» отозвался отцовский голос, и когда Джастин тоже сказал «алло», отец ответил, что как раз собирался ему звонить.

— Что произошло, Рональд объявился?

— И да, и нет.

— В каком смысле?

— Он мертв. Полиция нашла тело.

— Ох ты боже мой! Где?

— Недалеко от Уорика, там, где аэропорт Грин.

— В Роки-Пойнте?

— Да.

— Рядом с Тайдуотер-драйв?

— Да…

В голосе Джонатана Уэствуда послышалось удивление пополам с настороженностью.

— Точно?

— Как ты догадался?

Джастин не ответил. Он потряс головой и переспросил:

— Папа, ты не ошибся? Его точно там нашли?

— Не ошибся. Мне только что звонила Виктория. У нее был Ди Пецио, приехал сообщить ей лично. Может, до сих пор там сидит.

— Это убийство?

— Насколько я понял, да.

— Как именно его убили?

— Джастин, я-то откуда знаю? Я такие вопросы задавать…

— Извини, извини. Поговорю с Билли сам и все выясню.

Джастин замолчал. Однако мысли в голове при этом крутились как бешеные. Между Тайдуотер-драйв и рекой Провиденс заброшенная стройка, ее заморозили лет тридцать назад, и теперь она торчит там, как бельмо на глазу. Площадку по старой памяти называют «Дрогановской», по имени застройщика, который развернул там свою бурную деятельность, а потом слинял. Тогда у стройки началась другая история, темная — мафиозные группировки прятали там трупы своих жертв. За последние годы было обнаружено несколько тел, от которых тянулись ниточки к организованным преступным группам Новой Англии. Но при чем тут Рональд Ла Салль? Для мафиози он интереса не представляет. Заурядный рохля-финансист, консерватор. Не стыкуется. Во что этот Рональд вляпался, чтобы помереть такой смертью?

— Ты меня слышишь? — не вытерпели в трубке.

— Слышу.

— Мне… — Отец надолго задумался, подбирая слова. — Мне нужно тебя кое о чем попросить.

— Проси.

— Ты можешь приехать к нам? Разобраться, что произошло?

— Конечно. Как скажешь. Хотя Билли тоже бы справился.

— Да. Только… это наше, семейное. Слышал бы ты Викторию…

— Пап, когда ты сказал «к нам», ты имел в виду вас с мамой?

— И Викторию.

— Она тоже хочет, чтобы я приехал?

— Да. Она сама просила передать тебе.

— Завтра буду!

— Сможешь? Я боялся, что у тебя дела.

— Нет, похоже, у меня как раз образовалось свободное время. Я тебе за этим и звонил, сказать, что приеду. Не знаю, сколько получится пробыть, но чем смогу — помогу.

Джастин не услышал в ответ ни слов благодарности, ни даже простого «спасибо», только долгое молчание и наконец:

— Я передам маме, чтобы ждала тебя завтра к ланчу.

Почувствовав, что отец сейчас повесит трубку, Джастин позвал неуверенно:

— Пап… — и замолчал, не зная, как продолжить, потом одним глотком осушил бутылку и договорил: — Предупреди ее, чтобы в газеты завтра не заглядывала. А если заглянет, пусть делит все написанное на восемь.

— Предупрежу. До завтра.

Джастин улыбнулся замолчавшей трубке и, возвращая ее на базу, подумал, что не так уж плохо, когда отец не задает лишних вопросов.

Рональд Ла Салль. Убит. Тело найдено среди ржавой арматуры на Дрогановской стройке.

Что все это означает? Что, черт возьми, происходит?

Неизвестно, на сколько ему удастся уехать из Ист-Энд-Харбора, не нарушая обещания, данного Эбби. Да еще учитывая, что нужно реабилитироваться самому. Но в Провиденс ехать необходимо. Посмотреть, сработает ли только что придуманный план, да и Вики нельзя оставлять в беде. Перед ним опять встало ее лицо, когда они хоронили Алисию. Снова видеть такую же боль в ее глазах? Может оказаться не по силам. И все равно, ехать надо. Когда-то Провиденс был для Джастина тихой гаванью, родным домом. Потом утрата превратила любимый город в источник адской боли. В последнее время Джастин научился укрощать боль, заезжать домой, не пуская в душу терзавшие ее воспоминания. Теперь — новая боль. Новая утрата. А не ехать домой нельзя.

Волдырь на руке начал саднить. Джастин подумал, что надо бы помазать чем-нибудь или хоть пластырем заклеить, но плюнул и оставил как есть. Может, еще пива? Нет, ну его, это пиво. Взгляд упал на оставленную на столе початую бутылку.

Бурбон. Совсем другое дело.

Глава 14

Родительский дом встретил Джастина не то чтобы радостным оживлением. В любом морге обстановка показалась бы куда более раскованной и непринужденной.

Причиной напряженного молчания была не только трагическая гибель Рональда. Родители все-таки заглянули в газеты. До первой полосы стремительно разгорающийся скандал вокруг истории с убийством не дотянул, хотя сумел основательно всколыхнуть нью-йоркскую и лонг-айлендскую общественность и даже вызвал интерес у любителей жареного в других штатах Новой Англии. Заголовок на пятой странице местной газеты, не такой кричащий, как в нью-йоркских таблоидах, гласил: «БЫВШИЙ ГЕРОЙ ПРОВИДЕНСА СТАНОВИТСЯ ГЕРОЕМ СКАНДАЛЬНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ». Под статьей — фотография Джастина, сделанная, когда он служил в полиции Провиденса и был на несколько лет моложе (и на двадцать пять фунтов легче). Несколько оскорбительных выпадов от Силвербуша, на которые Билли Ди Пецио в своей обычной манере отвечал, защищая своего давнего подопечного, что на порочную связь с замужней женщиной Джастин может и способен, а вот на порочные действия преступного характера — определенно нет. Билли заметил также, что приговор ни Дэвиду Келли, ни Абигайль Хармон пока не вынесен, а на Джастина у полиции вообще ничего нет, кроме гнусных инсинуаций.

Едва переступив порог массивного здания, он почувствовал, как давят родные стены. Знакомое еще со школьных лет ощущение: рослый и крупный, в этом доме Джастин моментально превращался в пузатую мелочь. Как будто он снова заявился домой под утро и теперь ждет наказания. Интересно, наступает ли когда-нибудь возраст, в котором перестаешь жить по родительской мерке и бояться родительского гнева? С одной стороны, хорошо бы не наступал. Есть что-то надежное в этом незыблемом превосходстве.

С другой стороны, он уверен в собственном выборе, в собственных представлениях о том, что хорошо и что плохо. Он мог лишить человека жизни и не чувствовать за собой вины. Он водил дружбу с людьми, совершившими такое, что ему и в страшном сне не приснится, но ни словом, ни взглядом не выдал своего отношения к их прошлому. И наоборот, он разрывал любые связи с теми, кто опускался ниже поставленной им планки. И с теми, кто не принимал его непростых представлений о том, как устроен мир.

Наверное, все дело в этих непростых представлениях. Бывают случаи, когда все предельно просто — это черное, это белое. Это хорошо, это плохо. Но гораздо чаще окружающая действительность раскрашена в смешанные тона и оттенки серого, от которых голова идет кругом. Джастин не признавал слепого доверия власти, не сумевшей доказать, что достойна доверия. Не признавал подчинения закону, весь авторитет которого в том, что он существует не один десяток, а то и сотню лет. Не шел на поводу у тех, кто отдавал приказы, не объясняя, зачем это нужно. Такие приказы он просто не выполнял. В итоге за прошедшие двенадцать-тринадцать лет службы он успел навлечь на себя и тяжкие телесные, и ранения, и преследование, и даже пытки.

Ладно, он не волшебник. Работа такая, что поделаешь.

Сам сделал выбор — сам и расхлебывай.

При всем при том он тоже начальство. И зачастую требует от других слепого подчинения, которое сам не приемлет. Хотя прекрасно знает, что без ошибок не обойдется. Не бывает идеально верных решений. Но если уж кому-то надо это решение принять, пусть будет он, а не кто-то еще.

Не важно кто.

Противоречия. Может быть, из-за них у него такой непростой взгляд на жизнь… Он столько раз видел, как совершали непоправимое люди, уверенные в своей правоте.

Джастин покачал головой, коря себя за робость, которая нападала на него в родительском доме. Он сам себе хозяин и не обязан подчиняться чужим правилам — но ведь он хочет, чтобы семья приняла его сторону. Или хотя бы не сразу переметнулась на сторону противника.

Поэтому он без возражений поднялся с родителями в кабинет — обшитую деревянными панелями комнату немногим меньше ист-эндского жилища Джастина. Там все трое мелкими глотками тянули чай со льдом, ожидая, пока домработница Луиза сообщит, что ланч подан. В молчание они погрузились почти сразу после натянутых приветственных объятий в холле. Сделав второй глоток чая, Джастин решил, что пора брать быка за рога.

— Слушайте, — начал он, — я должен кое-что прояснить. Вас, наверное, задевает то, что в газетах понаписали?

— Ты думаешь, нам поэтому так плохо? Решил, что мы тебя стыдимся?

— Ну, не только. То, что произошло с Рональдом, — ужасно… и вы не знаете, как с этим жить.

— Не знаем? — Голос у матери Джастина, Элизабет, сорвался, как будто от напряжения у нее свело горло. — Да, Джей, мы не знаем, как жить, когда убивают твоих родных!

— Понимаю. Этому горю не поможешь. Мы будем вспоминать Рональда, говорить о нем, за тем я и приехал, чтобы вы могли пережить, справиться. Но шумиха вокруг меня в ближайшее время не утихнет, а для Рональда уже все…

— Кончено? — завершила фразу его мать.

— Как бы цинично это ни звучало.

— Да, цинично, — отозвалась мать.

Чем вызвана такая боль в ее голосе? Утратой или тем, что родной сын с такой легкостью эту утрату перечеркнул? Джастин не понял. Ему хотелось объясниться, но тут заговорил отец.

— Цинично, однако это горькая правда. — Джонатан, полуобернувшись, посмотрел сыну в глаза и сделал глоток из своего бокала с чаем. Пить ему вряд ли хотелось, просто решил выдержать драматическую паузу. — Что же ты там хотел прояснить?

Джастин медленно выдохнул. Не только отец умеет делать драматические паузы.

— Вы же газеты читали? Я вляпался в крупный скандал. Но все, что там написано, — сплошное вранье. Не могла Абигайль Хармон заказать убийство мужа. И я, уж поверьте, его тоже не убивал.

— Мы тебе верим.

Джастин протер глаза. Никаких театральных жестов, просто в висках внезапно заломило от боли.

— Спасибо. Только вы же сейчас сами на себя не похожи — как будто в комок сжались.

— И ты решил, что мы тебя стыдимся? Или не верим тебе?

— Пап, не надо. Тут столько всякого-разного. Я знаю, что вы многое не можете мне простить… Алисию и Лили… мы так и не поговорили толком…

— Это все в прошлом, — сказал Джонатан Уэствуд.

— Разумеется. И тебе пришлось бороться с собой, чтобы мы хоть как-то стали общаться снова. Но даже если все в прошлом, это не значит, что оно ушло навсегда. Мне тоже пришлось бороться, и я боролся, как мог, но я тоже себе никогда не прощу.

— Джастин… — Пока они говорили, мама взяла себя в руки. Голос по-прежнему печальный, но уже спокойный. — Напрасно ты про нас так думаешь. Мы тебя не стыдимся. И прошлое тут тоже ни при чем. То, что произошло с Алисией… и с Лили… мы можем переживать сколько угодно, но знаем, что для тебя это в тысячу раз больнее. Дело в другом… мы не потому…

Она смешалась, и вместо нее закончил муж:

— Мы ненавидим твою работу, но вовсе не поэтому.

— Тогда почему? — спросил Джастин.

И Джонатан Уэствуд объяснил. Спокойно и, надо отдать ему должное, мягко.

— Джей, ты мог бы стать кем угодно. Не буду в сотый раз повторять, что твоя жизнь повернулась бы тогда совсем по-другому. Ты сделал то, что сделал, ты работаешь в полиции. И пусть мы уважаем твой выбор, нам всегда будет страшно.

— Страшно? Почему?

Теперь растерялся Джонатан Уэствуд, а на помощь пришла жена.

— Из-за твоего выбора мы потеряли внучку и не хотим терять еще и сына.

В комнате воцарилось молчание. Джастин хотел глотнуть чаю, но никак не мог нащупать стакан внезапно ослабевшей рукой. Ему почти удалось справиться с собой, когда в дверях появилась Луиза и произнесла самые сладкие слова, которые он когда-либо слышал:

— Ланч подан.

Обеденный стол был сделан в Испании в XVIII веке. Массивный, с резными завитушками, но в то же время строгий. Вокруг двенадцать не менее строгих стульев. Во главе стола большое кресло, похожее скорее на трон. Никогда Джастину не доводилось сидеть во главе стола. Кресло-трон предназначалось для Уэствуда-старшего.

Не успел он положить в рот кусочек отменно приготовленного Луизой жареного цыпленка, как отец спросил:

— Откуда ты узнал, где нашли тело Рональда?

— У этой стройки известное прошлое, — поспешно прожевав, ответил Джастин и отправил в рот еще кусочек сочной куриной грудки.

— Какое прошлое?

— Темное.

Джастин заметил, как смотрит на него мама. Не возмущенно, не горько, не озадаченно. С удивлением. Прожевав второй кусок, он позвал:

— Мам?

И она ответила на его незаданный вопрос:

— Какие ты вещи знаешь… Было время, тебя интересовали только игрушки, мультики и лошадка-качалка.

— Потом бизнес, — подал голос отец, — и медицина.

— А теперь вот, — продолжала Элизабет, — убийства. И разные места с темным прошлым.

Воцарилось обычное в этом доме затянувшееся молчание. Джастин воспользовался паузой, чтобы попробовать запеченный картофель с чесноком, такой же восхитительный на вкус, как и основное блюдо. И даже успел отправить вслед несколько морковин. И тут Джонатан спросил:

— Что же ты собираешься делать?

— Закончить ланч, потому что ничего подобного я не ел с тех пор, как был здесь последний раз. Потом повидаю Вики. И Билли. Буду делать то, о чем ты просил, — выяснять, что, черт подери, тут происходит. — И при мысли о том, что он собрался сделать в первую очередь, не смог удержаться от едва заметной улыбки. — Но сначала мне нужен историк — тот, кто разбирается в прошлом.

В самом сердце Маленькой Италии затерялся ресторанчик «Ла дольче вита». Скатерти в красно-белую клетку, разные виды пасты с простым томатным соусом, лучшие трубочки-канноли на всем восточном побережье и обжигающе-бодрящий эспрессо.

Джастин сидел в дальнем углу, смакуя вторую чашку двойного эспрессо, и ловил обрывки неторопливых разговоров между малочисленными в этот предвечерний час посетителями. Несколько парочек. Тощий помятый парень в бермудах, увлеченно изучающий путеводитель по Род-Айленду. Две приятельницы, которые, похоже, решили наговориться сейчас на всю оставшуюся жизнь, а потом опять как белки в колесе — готовка, уборка, муж, дети. Никто из этих людей не обращал на Джастина ни малейшего внимания — он для них личность неизвестная. Но были и другие, не столь равнодушные. Вот сидят неподалеку трое и посматривают исподлобья. Двоих он когда-то посадил за решетку, а когда третьего собрались отпускать на поруки, пытался убедить комиссию, что досрочного освобождения тот не заслуживает. Звали третьего Джои Фодера, и сидел он за изнасилование и убийство преподавательницы искусствоведения из Род-Айлендской школы дизайна. Убив жертву, Фодера по кличке Джои Бобрик, вырезал ей половые органы. На суде он объяснил свои действия тем, что женщина напомнила ему первую жену, которая к тому времени уже несколько лет как пропала без вести. Адвокат строил защиту на том, что первая жена была невозможной истеричкой, поэтому, когда Джои услышал, как преподавательница в ресторане разговаривает на повышенных тонах, в нем всколыхнулись уснувшие ярость и боль, которые причиняла ему своими оскорблениями жена. Предугадать, в какую сторону склонятся после четырехдневного слушания присяжные, не представлялось возможным, поэтому стороны пошли на сделку — подсудимый признан виновным в убийстве второй степени (от двенадцати до двадцати пяти лет тюремного заключения). Через два с половиной года Джои Бобрик настучал на сокамерника, чтобы срок скостили. Комиссию Джастину тогда убедить не удалось — окружной прокурор выполнил свою часть сделки, и Джои вышел на свободу. Ровно через три дня после комиссии опасный преступник получил возможность взяться за старое.

Было в ресторане еще четыре-пять человек, не понаслышке знакомых с Джастином. Встречаясь с ним взглядом, они кивали в знак приветствия, с тревогой, но почтительно.

Джастин успел заказать третью порцию эспрессо, когда в зал вошел мужчина раза в два массивнее и крупнее любого из присутствующих и направился к дальнему столику, по дороге обмениваясь рукопожатиями со знакомыми. Руку Джои Фодеры великан сжимал чуть дольше остальных. Фодера вполголоса буркнул что-то мало похожее на приглашение погонять шары. Тогда великан неспешно отпустил Джои и расплылся в улыбке, от которой Джастин невольно поежился.

Наконец Бруно Пекоцци добрался туда, куда шел. Не успел он открыть рот, чтобы поздороваться, как у столика вырос официант. Бруно заказал два двойных эспрессо, три канноли и одну слойку-сфольятелле.

— Извини, что опоздал, — обратился он к Джастину. — Пришлось попетлять.

— За тобой следят?

— Даже обидно как-то уже, если не следят. — Он протянул Джастину руку, и тот крепко ее пожал. — Так чем обязан? — И сам же продолжил: — А, чего туфту гнать? Пока родственничка твоего не кокнули, ты сюда ни ногой. А тут нате, нарисовался!

И он заключил Джастина в крепкие медвежьи объятия.

— Кого мочить будем? — перешел к делу профессиональный киллер и даже слегка огорчился, когда Джастин поспешно покачал головой. — Что, просто поздороваться зашел?

— Давай ты помолчишь и послушаешь, — наконец вставил слово Джастин.

Бруно разжал объятия.

— Нравишься ты мне, а то бы…

Великан взгромоздился за стол, где в окружении разномастной выпечки уже дымились две чашки кофе. Джастин вспомнил улыбку, с которой Бруно смотрел на Джои Бобрика, и у него снова побежали по спине мурашки.

— Да, — произнес он вслух, — а то бы…

На вопрос о том, кем он работает, Бруно Пекоцци обычно отвечал, что консультантом на киностудии. Если особо любопытные пытались выяснить, в какой именно области он консультирует, Бруно слегка приоткрывал завесу и объяснял, что специализируется на криминальном мире, а работа его заключается в том, чтобы помочь сценаристам, режиссерам и актерам изобразить этот мир как можно достовернее. Если же любопытные и после этого не отставали, он смотрел на них долгим пристальным взглядом, под которым они съеживались и отползали. В страхе.

Бруно, в общем-то, не кривил душой, называя себя консультантом. Ему довелось поработать на четырех голливудских картинах. Он стал легендой с первых съемок, когда режиссеру — трехкратному оскароносцу с взрывным характером и манией величия, пытавшемуся отвлечь внимание от своего небольшого роста вечными придирками и непомерными понтами, — вздумалось снимать в Квинсе, неподалеку от аэропорта Кеннеди. Съемки то и дело приходилось прерывать, потому что самолеты мало того что влетали в кадр почем зря, так еще и перекрывали весь звук ревом турбин. Режиссер уже в бешенстве бегал по потолку, и тут Бруно куда-то ушел. Несколько минут его не было, потом он вернулся, на ходу запихивая в карман сотовый, похлопал мечущего громы и молнии режиссера по плечу и сказал: «Все, можете снимать». Режиссер, не сбавляя оборотов, переключился на Бруно, вопя, что всякие сраные ублюдки, которые ни хера не смыслят в его деле, пусть убираются на хер и не отсвечивают. Орал он где-то минуту, может, две — пока до всей съемочной группы (включая самого гения) не дошло, что самолетов-то больше не слышно. Все замолчали, а режиссер спросил у Бруно:

— Как ты это сделал?

— Звякнул кой-кому.

После продолжительного молчания режиссер поинтересовался:

— А кому?

На что Бруно спокойно ответил:

— Если я тебе скажу, кой черт тебе в следующий раз со мной контракт подписывать, козявка ты сраная?

Режиссер сглотнул, поблагодарил Бруно — съемки продолжились.

Следующие три картины не заставили себя долго ждать, и Бруно неплохо заработал, посвящая сценаристов и актеров в подробности, которые в самом деле помогли им изобразить криминальный мир как можно достовернее. А самое главное, ему не пришлось отказываться от своей основной работы.

На основной работе Бруно состоял киллером у главы самого большого преступного клана в Новой Англии, Леонардо Рубинелли, известного в узком кругу как Ленни Руб, Рубин или Красный Лео. По подсчетам Джастина, за все время службы Бруно лишил жизни двадцать три человека.

И еще одного по просьбе Джастина.

Однако это не значит, что за полицейским теперь числился должок. Джастин мог бы уничтожить противника и сам — если бы не валялся без сил, а с Бруно они были в расчете. Обычные деловые отношения, ничего личного.

Оба прекрасно знали: случись Джастину вести расследование против Бруно, он выполнит свою работу как положено. Да и Бруно не пощадит Джастина, если тот встанет на пути клана.

Так и существовали по этим негласным правилам, зная, что обсуждать тут нечего, и так все ясно.

Оба великолепно понимали, в каком мире живут. Дополнительных объяснений не требовалось.

— Хорошо выглядишь, — одобрил Джастин. — Откуда загар?

— Валялся на самом роскошном пляже в мире, — ответил Бруно и пояснил, прочитав в глазах Джастина недоумение: — На родине-матушке.

— По тебе в самый раз.

— Песочек белый, водичка синяя, вино красное. Добавить чуток домашней пасты и лимончелло со льдом — что еще нужно человеку на отдыхе?

Джастин усмехнулся.

— Греть пузо на песочке? Что-то на тебя не похоже.

— Не могу же я все время работать. С возрастом моложе не становишься. Надо иногда и отдохнуть. Отвлечься. А домой ездить я люблю — все такие добрые, сидишь себе, эспрессо тянешь. Там я хоть сам на себя похож, понимаешь?

— Понимаю. Прям как в этом ресторане.

— Смейся-смейся. Только мой тебе совет, выбрался бы ты тоже, отдохнул. Если надумаешь, только намекни. У моей тетки Лючии домик — ну вроде виллы — прямо на утесе, над морем. — Бруно изобразил воздушный поцелуй. — Позагораешь недельку, да если еще с девчонкой ласковой — как заново родился! Я тебе комнату по своей цене устрою.

— Если пойму, что пора родиться заново, обязательно намекну.

Бруно вытянул под столом длинные ноги и сунул в рот сигару. Зажигать почему-то не стал, просто жевал как соску.

— Ладно, давай к делу. По какому поводу этот романтический ужин? — поинтересовался Бруно, откусывая сразу половину ром-бабы.

— Ты ведь уже знаешь про Рональда Ла Салля?

Бруно кивнул, что означало: «Ты меня за кого держишь? Чтоб я, да не знал, что на моей делянке творится?»

— И что скажешь?

— Так ты поэтому нарисовался? Чтобы я изложил тебе свои соображения насчет его — как это по-умному называется — безвременной кончины? Я же говорю — меня тут не было, я отдыхать ездил.

Джастин пожал плечами, что означало: «Ты думаешь, я за кого тебя держу? Чтоб ты, да не знал, что на твоей делянке творится?»

— Я здесь неофициально, — сказал он вслух с досадой. — И я ищу не столько ответ на вопрос «кто?», сколько ответ на вопрос «почему?». — Бруно сдвинул брови, пытаясь понять, откуда ветер дует, и Джастин пояснил: — Мне нужно что-то сказать сестре жены.

— Скажи ей, что нечего было выходить за махинатора.

— А что, он был махинатором?

— А что, этих финансистов еще за что-нибудь мочат, кроме махинаций? Когда-нибудь слышал, чтобы честного человека так пришили?

— И что же он натворил?

— Мог, например, знать, кого не следует.

— Например, кого?

Бруно не ответил — то ли погрузился в раздумья, то ли смаковал канноли, от которой откусывал маленькими кусочками.

— Ну что, как дела в твоем уютном маленьком городке? — Бруно наконец покончил с трубочкой, оставив вопрос Джастина без ответа. — Мне там понравилось.

Год назад Бруно действительно приезжал в Ист-Энд-Харбор на несколько недель в составе съемочной группы. Они с Джастином тогда впервые встретились после довольно долгой разлуки. Джастин по уши завяз в одном очень тяжелом деле, а Бруно ему здорово помог. Если, конечно, убийство считается помощью.

— Газеты читал? — спросил Джастин.

— Зачем? Что надо, мне и так расскажут.

— Тогда тебе, наверное, и так рассказали, что делается в моем уютном маленьком городке.

— Догадливый! Да, кое-что слышал. Ухлопали мужа твоей подружки. Кретинский денежный мешок.

— Он такой не один.

Бруно кивнул, как будто представив, сколько еще таких богатеньких коптят небо по всему земному шару.

— Бруно, тело Рональда Ла Салля нашли на Дрогановской стройке. Как ни крути, все дорожки ведут к твоим.

— Или к кому-то, кто знает, что свои дела на Дрогановской стройке делаем мы. Сам понимаешь, это не военная тайна.

— Тогда хотя бы дай наводку. Можешь ведь.

Бруно задумчиво пожевал нижнюю губу.

— Лады. Знаешь, что бы я сделал на твоем месте?

— Я весь внимание.

— Сходил бы к этому Рональду на работу. Что, кстати, за имя такое ублюдское — Рональд? Прям как у клоуна в травиловке с гамбургерами.

— Буду на похоронах, обязательно спрошу его родителей, как это их угораздило. Не отвлекайся! Что мне нужно узнать у него в конторе, Бруно?

— Все как обычно. С кем работал, с кем дела делал. Херню всякую.

— Это ты так хорошо знаешь, какие вопросы полиция обычно задает, или на что-то намекаешь?

Бруно одним глотком осушил вторую чашку эспрессо и, подавшись вперед, подпер ладонью внушительный подбородок.

— Джей, здесь я тебе не помощник. Если честно, мне и кофейничать тут с тобой не следовало, — понизив голос, сказал он.

— А что такое? Почему раньше можно было, а теперь нет?

— Проблемы кой-какие возникли, надо разруливать.

— Какие проблемы? Это как-то связано с Рональдом?

Бруно покачал головой.

— Сам знаешь, я делиться не люблю. Вот копить в себе — это за милую душу.

— Недоговариваешь!

Бруно подавил смешок.

— Я тебе всю жизнь недоговариваю.

— Тогда почему все-таки пришел и кофейничаешь? — поддел Джастин.

— Потому что, если ты не заметил, я клал и буду класть на то, что мне следует делать, а чего не следует.

Джастин сдержанно улыбнулся. И тут краем глаза уловил какое-то движение. К их столику направлялся посетитель — один из тех, кого Джастин причислил к посторонним, не имеющим к ним с Бруно никакого отношения. Тощий турист в бермудах и коричневой тенниске. Полицейский тут же насторожился и подобрался — сработало профессиональное чутье. Нет, похоже, нервы — парню всего-навсего в уборную приспичило. Проходя мимо столика, он ответил рассеянной улыбкой на обращенные к нему взгляды двух незнакомцев — ничего особенного, дань вежливости. Джастин выдохнул, ругая себя за излишнюю подозрительность. Парень пошел, куда шел, и Джастин уже хотел уточнить у Бруно, что он там имел в виду насчет Рональда, но тут снова засигналило шестое чувство — тип в шортах так никуда и не делся. Стоял в двух шагах и уже наполовину засунул руку в карман. Заметив металлический отблеск, Джастин одним движением отбросил кресло и, проехавшись животом по столешнице, успел ударом своротить направленный на них ствол. Бруно тоже сорвался с места — и откуда только в громадном теле такая прыть! Смахнув Джастина со стола, как пушинку, Бруно вырос рядом с парнем, который уже целился снова. Гигантская рука обхватила костлявое запястье — послышался хруст, как будто сломали сухую ветку, и кисть с пистолетом беспомощно повисла. С перекошенным от боли лицом парень, не издав ни звука, мучительно пытался снова навести пистолет на Джастина или Бруно. Не выйдет, песенка спета. Кулак Бруно впечатался прямо в висок парня, тот кулем рухнул на бок, и его тут же пригвоздили к полу невесть откуда возникшие двое вышибал. Джастин посмотрел ему в глаза. Куда делся выдохшийся рассеянный турист? Свирепый, полный ненависти взгляд.

— Пора тебе уносить ноги! — посоветовал Бруно.

— Ты что-то путаешь, — откликнулся Джастин. — Полицейский здесь я.

— А как же отстранение? Не считается, ты не полицейский.

— Тогда дождусь ребят Билли — лучше, если они узнают подробности от своего.

— Ребят Билли здесь не будет, — негромко ответил Бруно. — Их звать никто не собирается, так что не узнают они подробностей — ни от своих, ни от чужих.

Оглянувшись, Джастин увидел, что в ресторане вдруг стало пусто. Все, кроме них с Бруно и парня в бермудах, которого прижимали к полу двое громил, куда-то испарились. Шторы на окнах загадочным образом успели задернуть, чтобы снаружи не было видно, что происходит. Парень на полу сознания не потерял, однако лежал молча и неподвижно. Джастин понял, что перед ним профессионал, который прекрасно знает, что будет дальше.

— Что происходит? — спросил Джастин. — Что здесь творится?

Бруно, удостоверившись, что громилы не спускают с парня глаз, отвел Джастина в сторону и вполголоса проговорил:

— Я же объяснял, что помочь тебе не могу, Джей. А здесь тем более.

— Где тогда можешь?

— Ты когда домой?

— В Ист-Энд? Не знаю.

— Я тебя сам найду, через пару дней. Где-нибудь подальше. Лучше там, дома.

— А что хорошего скажешь, когда найдешь?

Бруно оглянулся на парня в шортах, распятого на полу ресторана.

— Не знаю. Посмотрим, что мне тут улыбнется.

— Бруно, ты что, работу поменял? Или к другому начальнику перешел?

— Нет, — ответил великан. — Мне моя пенсия слишком дорога.

— Тогда кому пришло в голову на тебя наехать?

— Я же говорил, есть проблемы, я их разруливаю. Ты, может, не поверишь, но моя популярность уже не та, что раньше.

— Почему этот парень пытался тебя убить?

— Вот тут у меня загвоздочка…

— Какая еще загвоздочка?

— Ты ведь с Билли Ди Пецио еще не передумал встречаться?

— Нет.

— А со своей подружкой из ФБР?

— С Вандой Чинкель? Я вроде и не планировал.

— То, что здесь произошло, останется между нами. Ни Билли, ни Ванде ты ничего рассказывать не будешь. Это не обсуждается.

Джастин подумал, сможет ли промолчать о предстоящей расправе. Тощий парень знал, на что идет, и знал, чем рискует. Он шел на убийство, и если бы оказался чуть проворнее и сильнее, не лежал бы сейчас на полу. Сам виноват. Сам выбрал такую жизнь. Но Джастин — полицейский, а значит, должен сделать все, чтобы жизнь стала другой. «Какой я сейчас полицейский… Никакой, спасибо Ларри Силвербушу, который меня отстранил. Бруно прав — не считается». И Джастин кивнул Бруно, решив, что как-нибудь сумеет успокоить свою совесть на этот счет.

— Если так надо, ладно.

— Так надо.

Джастин подождал, но дальнейших разъяснений не последовало.

— Бруно, — не сводя глаз с распростертого на полу парня и с каждой секундой теряя терпение, настойчиво повторил Джастин, — почему этот заморыш пытался тебя убить?

Бруно осклабился.

— У меня несколько версий. Во-первых, ему могло присниться, будто я кое-что должен ему вернуть.

— Что?

— Здесь тебе не викторина, знаешь ли, — как могу, так и отвечаю. Какая разница что? Главное, он ошибается. Ничего у меня нет.

— А вторая версия?

— Вторая и третья. Вторая проще некуда — я кое-что сделал, а его это не устроило.

— Но что сделал, ты мне не скажешь?

— Опять же, как пойдет.

— Давай тогда версию номер три.

— Она тебе не понравится, Джей. Номер три — он хотел помешать мне кое-что рассказать.

— О чем? О чем именно?

— Не сейчас.

Джастин изобразил немой вопрос, и Бруно счел нужным пояснить.

— Поглядывай по сторонам, пока ты еще здесь, в милой, уютной Новой Англии. И смотри, куда идешь.

Джастин думал о совете Бруно до самого выхода из «Ла дольче виты». Когда проходил мимо столика, где до этого сидел неудавшийся убийца, и когда незаметно прихватил с этого столика оставленный парнем путеводитель — тоже думал. И целых двадцать минут, пока ехал до полицейского участка. Думал, только об этом и думал.

Но так ничего путного и не придумал.

Глава 15

При виде Виктории Ла Салль, которую он последний раз видел на похоронах Алисии, Джастин на секунду лишился дара речи. Красавица, все такая же красавица. Густые русые волосы волнами ложатся на плечи, обрамляя бледное лицо. Гладкая кожа, без единой морщинки, не тронутая солнцем. Высокая, стройная фигура — в джинсах с заправленной рубашкой вообще смотрится как девочка-подросток. И руки — по-прежнему тонкие, изящные пальцы, идеальной формы ногти без лака. Сильные руки, несмотря на внешнюю нежность и мягкость. За те семь с лишним лет, что они с Джастином избегали друг друга, Виктория нисколько не изменилась. Но поразило его не это.

С возрастом она стала как две капли воды похожа на сестру, покойную жену Джастина, — это открытие и заставило его оцепенеть от изумления. Он перешагнул порог, не сводя с нее глаз. Вылитая Алисия!

Кроме натянувшейся жилки на шее и недовольного взгляда, ничто не выдавало ее переживаний и того горя, которое на нее обрушилось.

Ни намека на дружеский поцелуй в щечку или хотя бы рукопожатие с ее стороны. Лишь сдержанный кивок — неизменная вежливость леди из уважаемой и богатой семьи.

— Спасибо, что нашел возможность приехать.

В доме никого не было, этого Джастин не ожидал. Не нашлось никого, кто бы пришел поддержать? Как будто прочитав его мысли, Виктория объяснила, проходя в гостиную:

— Я не одна, просто попросила всех удалиться на время.

Он кивнул:

— Ясно.

Почувствовав, что надо как-то пояснить, она продолжила:

— Мне было бы неловко беседовать с тобой при них. А им было бы неловко в твоем присутствии. — Она умолкла, но Джастин догадался, что она не собирается смягчать свои слова, наоборот, будет бить по самому больному. — Я имею в виду родителей.

— Понятно.

Они подошли к диванам, и Виктория села первой, заняв место ровно посередине. Джастину оставалось только опуститься в кресло напротив. Теперь их разделяла покрытая скатертью оттоманка, служившая кофейным столиком.

Молчание начало затягиваться, и Джастин сказал:

— Приношу свои соболезнования по поводу Рональда.

Виктория откликнулась моментально.

— Не понимаю, зачем ты приехал.

— Отцу показалось, что тебе понадобится моя помощь.

— Да, он так сказал. И чем же ты сможешь мне помочь, по его мнению?

— Ну… сперва он думал, я поучаствую в поисках Рона.

— Рона уже нашли.

— Да. Теперь я, наверное, мог бы выяснить, что с ним произошло. И почему. Если ты не против…

Виктория промолчала. Ну и ладно. Ему достаточно было просто смотреть на нее и воображать, будто перед ним Алисия. Мысли упорно, вопреки желанию, влекли его в прошлое. В тот день, когда он впервые встретил Алисию. Это было в университете — стояло лето, и она шла с голыми ногами. Однако лето летом, а ветер дул прохладный, и ноги у нее были все в мурашках. С тех пор в разлуке жена всегда вспоминалась ему именно такой — загорелой, голоногой и в мурашках. До того момента, когда она покончила с жизнью и веселую картинку вытеснил другой образ: Алисия в луже крови, половина лица отстрелена.

И снова Виктория как будто прочитала его мысли. В который раз Джастина поразила эта ее способность. Еще девчонкой она понимала его так, как не всегда могла понять Алисия, а ее язвительные шуточки заставляли старшую сестру теряться в догадках. Виктория всегда откуда-то знала, о чем он думает, особенно когда думал он о чем-то не совсем подходящем. Он улыбнулся, вспомнив, как эта четырнадцатилетняя пацанка бегала за ними хвостом, потому что им, старшим, позволялось недоступное — пить и ходить в кино на взрослые фильмы.

— Я на нее похожа, да?

Джастин кивнул. «Да» вырвалось печальным вздохом.

— Я вижу ее каждый день, каждый раз, когда смотрюсь в зеркало.

Джастин попробовал закрыть глаза — может быть, так разговаривать будет проще.

— А ведь когда-то мы были друзьями, помнишь?

Она кивнула в ответ, и он продолжил:

— Многие вещи я себе вспоминать не позволяю. Иначе слишком тяжко. Но тебя мне не хватает.

— А мне не хватает сестры! — отчеканила она с неожиданной издевкой.

Слова прозвучали как пощечина, но Джастин попытался сохранить спокойствие.

— Не хочешь ничего рассказать мне о Рональде?

— А что я тебе должна рассказать?

— Вики…

— Виктория. Меня зовут Виктория.

— Ладно. Виктория. Ты хочешь, чтобы я выяснил, что произошло с Рональдом? Или чтобы мы с этим ужасом поскорее исчезли из твоей жизни?

Теперь настала очередь Виктории закрывать глаза.

— Я жду ребенка! — выпалила она, уже с открытыми.

Джастин вздрогнул.

— Я не знал. Мне никто не говорил.

— Никто не знает. Шесть недель. Мы не хотели объявлять, пока не удостоверимся, что с ним все в порядке.

— Даже не знаю, что сказать… Поздравления, наверное, сейчас неуместны, но я все равно за тебя рад!

— Мы с Роном решили, что, если будет девочка, назовем Алисией.

— Молодцы. Это вы правильно.

Он увидел, что у Виктории дрожит нижняя губа. Слова просятся наружу, но застревают в горле?

— Я не хочу знать, что произошло с Рональдом! Мне все равно, кто это сделал и почему так случилось. Мне важно другое: он сам сделал так, чтобы уйти из жизни. — Теперь она дрожала всем телом, казалось, ее бил лихорадочный озноб. — Остальное не имеет значения. Сперва сестра, теперь муж! Почему, как так может быть?

— Вики…

Джастин привстал с кресла, но она предостерегающим жестом остановила его.

Усилием воли ей почти удалось справиться с дрожью, и она застыла, готовая взорваться от нечеловеческого напряжения.

— У меня будет ребенок! Ребенок, который никогда не увидит своего отца. И когда он… или она… спросит — мне придется рассказать о Роне. Так что я не хочу знать правду… но должна знать.

— Так давай я этим займусь.

Молчание. Наконец Виктория кивнула.

— Расскажи мне все, что тебе известно, — негромко попросил Джастин.

— Что рассказать? — Она уже успокоилась. Как будто дала себе хорошенько выплакаться и слезы принесли облегчение.

— Я ведь знал его только в молодости, взрослым я его вообще не видел. Так что я его, считай, не знаю вовсе. Давай начнем с работы. Чем он занимался?

— В основном финансовой аналитикой. Иногда делал кое-что для твоего отца.

— Что именно?

— Разное. Проводил исследования, анализ компаний или продукции. Для возможных инвесторов. Вычислял потенциал роста стоимости акций.

— Или падения?

— Разумеется.

— То есть, если он дает инвестору отрицательный отзыв на компанию, могут найтись недовольные?

Она задумчиво покачала головой.

— Может быть. Хотя вряд ли. Во-первых, в компании неизвестно, кто именно их проверяет. И потом, нельзя сказать, что решение об инвестициях зависит от одного-единственного человека, который руководствуется только отчетом. Там много кто участвует.

— Рональд специализировался на какой-нибудь определенной области?

— Нет. Занимался всем, что представляло интерес для него самого и клиентов. Он ведь не всегда работал на других. В последнее время вкладывал еще и ЧД от своей собственной фирмы. — Увидев на лице Джастина подобие улыбки, Виктория замолчала. — Что тут смешного?

Он мгновенно посерьезнел.

— Нет-нет, ничего. Просто давно не слышал этого выражения. ЧД. Чужие деньги. А еще я никак не привыкну, что тебе уже тридцать и что ты знаешь такие слова. Извини, кажется, слегка застрял в прошлом.

Она ответила без тени улыбки и ничуть не смягчившись:

— Я предпочту остаться в настоящем, если ты не против.

Джастин покорно кивнул, и Виктория вернулась к тому, на чем остановилась.

— В каких-то областях он, конечно, разбирался лучше, в каких-то хуже. Но если что, мог носом землю рыть, пока не докопается. Он был очень дотошный.

— В последнее время как у него дела шли? Какие-нибудь перемены намечались или, может, что-нибудь интересное наклевывалось?

Она пожала плечами.

— Больше времени стал проводить в разъездах.

— И давно?

— Весь этот год, особенно последние полгода.

— И куда ездил?

— Куда придется. В Калифорнию… в Европу. Месяц назад — в ЮАР, что-то искал для клиентов. — Ее глаза наполнились слезами, но она сумела взять себя в руки. — Я тогда сказала, чтоб без бриллианта домой не возвращался.

— Как на твой взгляд, он честно дела вел?

Джастин тут же пожалел, что не смог задать вопрос поделикатнее. Глаза Виктории моментально высохли, и в них полыхнул сердитый огонь.

— Ты что, хочешь сказать, он сам виноват? Обязательно поливать людей грязью?

— Нет. Извини, что я вот так, прямо в лоб. Не хотел сыпать соль на раны. Но если мы хотим выяснить, что произошло, я должен знать как можно больше. Про Рональда, про его работу, про тех, кто его окружал. Мне придется задавать тебе вопросы. Я не пытаюсь вытянуть никаких готовых ответов, просто мне нужно спрашивать, чтобы сузить круг поиска. Передо мной чистый холст, а я должен превратить его в полную картину.

Виктория сдержанно кивнула и, оставив без комментариев пространное объяснение, просто ответила:

— Со мной он был честен. Не изменял и не обманывал. Про работу я ничего не знаю, так что да — он был честным человеком.

— Ему приходилось иметь дело с большими людьми?

— С богатыми. Если это значит с большими, то да. — Она глубоко вздохнула. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Что он кому-то перешел дорогу, сделал какую-нибудь глупость или подставился. Не выйдет. Я не знаю никого осмотрительнее и осторожнее. На машине не гонял, всегда пристегивался, возил с собой зонтик в любую погоду. Такой надежный. Поэтому я за него и вышла: с ним точно никогда ничего не случится. А теперь… теперь…

По щекам заструились слезы.

— Вот черт! Решила ведь не плакать!

— Плакать полезно, — утешил Джастин.

Вся накопившая злость вместе с напряжением и горем выплеснулись в неожиданной истерике.

— Не смей указывать мне! Плакать, видите ли, полезно! Я потеряла сестру! А теперь мужа! Не указывай, плакать мне или нет. Слезами их все равно не вернешь! И счастье слезами не вернешь, и спокойную жизнь… А такие, как ты, все равно никуда не денутся!

— Да, — тихо сказал он. — Все так.

Джастин подождал, пока она успокоится и перестанет задыхаться от злости.

— Мне уйти?

Она покачала головой.

— Не надо. Спрашивай, что хотел.

— У тебя есть список его клиентов?

Виктория горько вздохнула, как будто сожалея, что так мало знает о работе мужа, а поделать уже ничего нельзя.

— Думаю, у секретаря найдется. Или у кого-нибудь из младших сотрудников. Мы иногда выезжали на всякие развлекательные вечера с клиентами… Но с ними общался в основном Рональд, не я.

— У него была своя фирма, да?

— Да. Уже год. Или чуть больше.

— Ясно. Хорошо, тогда про клиентов я узнаю у него на работе.

— Я предупрежу, чтобы они тебе выдали нужные документы. Еще что-нибудь?

— Пока нет. Можно будет тебе позвонить, если возникнут еще вопросы?

Она кивнула, и Джастин поднялся с кресла.

— Все возвращается на круги своя, — раздалось ему вслед, когда он уже шел к выходу.

Джастин замер и обернулся.

— Что возвращается?

— Твоя жена из-за тебя покончила с жизнью. Теперь на твоей совести смерть этого мужчины, Хармона. Самоубийство Алисии аукнулось. Все возвращается… — Прочитав замешательство в глазах Джастина, Виктория пояснила: — Да, я не только плакать могу. Я еще и газеты читаю.

Джастин не двигался с места. Сердце сдавило на несколько секунд, а показалось, вечность прошла.

— Я позвоню, — наконец произнес он и вышел в прихожую, оставив хозяйку на кушетке.

Виктория сидела неестественно прямо, скрестив ноги, суровая и неподвижная.

Выйдя из дома, Джастин подумал, что его сейчас вывернет, и даже нагнулся. Но его не стошнило. Тогда он выпрямился, вытер вспотевший лоб, сел в машину и уехал.

Оказаться в этом доме снова ему бы очень не хотелось.

Глава 16

Видимо, чтобы не выбиваться из остальных событий этого неудачного дня, разговор с Билли Ди Пецио тоже не задался с самого начала.

На обмен любезностями Билли время тратить не стал (похоже, он вообще не знал, что это такое) и приветствовал Джастина в своей манере.

— Дерьмово выглядишь, скажу я тебе!

— С чего бы? — удивился Джастин. — В последнее время только и делаю, что лежу и в потолок плюю.

— Чего тебе надо? Хотя нет, сам догадаюсь. Ты хочешь, чтобы я рассказал про убийство Ронни Ла Салля.

— Не только. Но можем начать и с этого.

— Не вопрос, — заявил Билли. — Вот все, что мне известно, до последней запятой. — Он соединил в форме круга большой и указательный пальцы. — Ноль. Зеро. Пусто. Доходит понемножку?

— Да, с этого не начнешь…

— Уж бывало и получше.

— Есть мысли?

— Ты меня не первый день знаешь, Джей. У меня на все есть мысли. Про жизнь, про Ла Салля… хочешь скажу, какие у меня мысли насчет тебя?

— Не хочу, — отказался Джастин.

— Ты думаешь, если разберешься с этим убийством, тогда Снежная королева Вики наконец простит тебя за то, в чем ты ни капли не виноват.

— Тебе дать словарь? Выяснишь наконец, что значит «не хочу».

— Дружище, это просто бесплатный совет. Хоть ты наизнанку вывернись, Вики будет все так же смотреть на тебя волком. Но ты не виноват, и чем скорее ты это поймешь, тем лучше. А до тебя никак не дойдет.

— Виктория.

— Что Виктория?

— Она говорит, что теперь ее зовут Виктория, а не Вики. Она уже взрослая.

— А закидоны как у глупой девчонки!

— Заткнись, Билли. Я не шучу. Разговор закончен.

— Тогда давай сам думай, о чем будем говорить.

— Поближе к Рону Ла Саллю. У тебя ведь наверняка уже есть теория, почему его убили.

— Ага. Он изменял жене, а кто-то решил, что может его пощипать. Любовница, или парень его любовницы, или еще кто. Но что-то сорвалось, и вот Ронни вылавливают на Дрогановской стройке.

— Какой смысл уходить из дома на рассвете, чтобы встретиться с любовницей? А тем более с шантажистом?

— Да ладно, Джей, какой смысл вообще выходить из дома в такую чертову рань?

— Я к тому и говорю, что никакого смысла. Только если тебя заставили. Или когда тебе без разницы, что жена застукает.

— Может, ему и было без разницы. Может, он решил от нее уйти?

— Нет уж, Билли, это не про таких, как он. Если Рональд смывается тайком, значит, у него нет выбора. Его загнали в угол. Выдать себя не может, отсидеться дома тоже не может.

— Хорошо, принимается. Про богачей тебе известно больше моего.

— Не прибедняйся. Спорим, что банковский счет у тебя посолиднее, чем у тех, кого ты стрижешь?

— Жаль, конечно, — Билли оскалился в улыбке, — но спорить я не буду.

— Так что? Принимаем твою фантастическую версию или все-таки хочешь разобраться, как все произошло на самом деле?

— Ты когда-нибудь видел, чтобы я отпускал убийцу с миром?

— Нет, — согласился Джастин. — Не видел. Хотя, за приличную мзду…

— На этот раз никакая мзда не поможет.

Джастин вопросительно поднял бровь. Похоже, Билли не шутит.

— Это почему?

— Потому что это убийство переходит всякие границы.

— Какие границы?

— Медэксперт говорит, в теле ни одной целой косточки не осталось.

Джастина передернуло, а Билли пояснил:

— Вот именно. Очень мучительная смерть. К тому же медленная.

— Избили до смерти?

— Может и так, только следов на нем никаких.

— Ничего не понимаю…

— А когда мы вообще что понимали в убийствах и смерти? — спросил Билли.

Джастин отхлебнул чистого солодового виски из стакана, который Билли налил ему в начале беседы. Большинство разговоров в этом кабинете так и велось — за стаканом неразбавленного виски. Причем неважно, утро на дворе, день или вечер.

— Ты в молодости тоже так философски мыслил? — поинтересовался Джастин.

— У меня не было молодости, — ответил Билли Ди Пецио. — Мы с тобой так и родились на свет стариками. А вот умрем молодыми.

Оба замолчали, размышляя над словами Билли. Наконец Джастин произнес:

— Ты иногда такую чушь несешь!

— Конечно, — согласился Билли. — А зачем ты таскаешь с собой путеводитель по Род-Айленду? Решил на досуге по экскурсиям поездить?

Джастин протянул ему книгу, предусмотрительно завернутую в салфетку из «Ла дольче виты».

— Можешь проверить на отпечатки пальцев?

— Мочь — могу, а вот хочу ли, посмотрим. Что это?

— К Ла Саллю не относится никак. Но мне очень нужно.

— Если тебе нужно, Джей, сделаем. Только я что-то не врубаюсь — а где твой собственный полицейский участок со всякими прибамбасами и техникой?

— Меня отстранили.

— Вот козлы!

— Я тоже так думаю. Ну что, снимешь отпечатки?

— А ты меня не обманываешь? Учти, друзей обманывают только козлы!

— Не обманываю. Ла Салль тут ни при чем, честное слово!

— Хорошо, сниму.

— Да, Билли…

Начальник полиции покачал головой.

— Чего тебе еще?

— У тебя людей достаточно?

— Людей у меня всегда недостаточно. А что?

— Может, возьмешь одного безработного копа?

— Это не ко мне, это в министерство. У них там вечно средств на новые ставки не хватает.

— Тебе повезло, я не ради денег, — не отставал Джастин.

— Ты что это? Решил вернуться?

— Некоторым образом.

— Каким же?

И Джастин объяснил. За этим он, собственно, и пришел к Билли, за этим и приехал в Провиденс. Когда он закончил с объяснениями, на лице Ди Пецио сияла самая широкая улыбка, которую Джастин видел за последнее время.

Джастин упивался собственной изобретательностью. Отныне Билли платит ему один доллар в неделю, а Джастин отрабатывает это королевское жалованье, числясь в полицейском управлении Провиденса консультантом, и получает официальный доступ к делу Эвана Хармона. А заодно и к делу Рона Ла Салля. А Силвербуш пусть умоется. Теперь Джастин может беспрепятственно беседовать хоть с Г. Р. Хармоном, хоть с Линкольном Бердоном, хоть с чертом лысым. И никакой Силвербуш ему не запретит. Джастин жалел только об одном: что не запечатлел на седой макушке Билли Ди Пецио горячий поцелуй, ограничившись вместо этого простым «спасибо».

Он спускался по внушительной бетонной лестнице полицейского участка, восхищаясь тем, как хитроумно удалось все провернуть. Интересно, какую рожу скорчит Силвербуш, когда узнает? Занятый собственными мыслями, Джастин не заметил, что его догоняет какой-то тип в темных очках и легком сером костюме. Поравнявшись с Джастином, он скомандовал вполголоса:

— Не останавливайтесь!

Джастин тут же запнулся, и тип повторил чуть громче:

— Вперед! Идите, как идете. С вами хотят поговорить.

Джастин скосил глаза влево, пытаясь разглядеть его получше: короткий ежик темно-русых волос, подтянутая жилистая фигура, на вид лет сорок-пятьдесят, крепкий, спортивного вида. Пистолет в кобуре под тонким летним пиджаком Джастин тоже успел заметить. В голове мелькнуло предупреждение Бруно: «Поглядывай по сторонам!» Джастин кивнул, покорно сделал еще шаг и в то же мгновение резким ударом локтя двинул типу в челюсть. Брызнула тонкая струйка крови, преследователь споткнулся и начал падать вперед, а рука инстинктивно дернулась к кобуре. Но Джастин успел раньше, и пистолет оказался у него. Рукояткой он изо всех сил саданул типа в висок. Тип потерял равновесие и кубарем полетел с лестницы, но где-то у самого подножия затормозил. Джастин направил на него пистолет и велел не шевелиться. И тут раздались выстрелы и крики:

— Бросай оружие! Пистолет на землю!

На площадку перед зданием сбегались полицейские, вышедшие из участка перекурить или перехватить кофе с хот-догом. Под прицелом десятка служебных пистолетов Джастин завопил:

— Не стреляйте! Я из полиции!

И тут подал голос поверженный к подножию лестницы преследователь:

— А я из федеральной службы! Бросай пистолет, немедленно!

Джастин, прикинув свои шансы против десятка стволов, вскинул левую руку вверх, правой отбросил пистолет, а когда тот покатился вниз по ступенькам, вскинул вверх и правую. Двое из окруживших Джастина копов кинулись поднимать типа в костюме. Вернувшись в вертикальное положение, тот бросил Джастину: «Ублюдок!» (не очень внятно, потому что свороченная челюсть уже начала опухать) и от души двинул ему по скуле. Джастин, охнув, согнулся и без дальнейшего сопротивления сошел наконец вниз под конвоем двух копов и серого костюма. Не прошло и минуты, как его запихнули на переднее сиденье видавшей виды «хонды». За рулем обнаружилась Ванда Чинкель, глава новоанглийского отделения ФБР.

— Господи, Джей, тебе из всего нужно цирк устроить? — поинтересовалась она вместо «здравствуй».

Джастин отхлебнул предложенной теплой минералки и, поморщившись, спросил у Ванды, говорит ли ей что-нибудь слово «сумка-холодильник». Вызвался даже пожертвовать десятку и купить симпатичный пластмассовый контейнер. Ванда, однако, широкий жест не оценила.

Они сидели вдвоем, припарковав машину в узком переулке за полицейским участком. Мужчину в сером по имени Норман Коркс, который и вправду оказался федеральным агентом, забрали в ближайшую больницу с вывихнутой челюстью и выбитым зубом. Вывих — это еще при благоприятном исходе. Как бы не выяснилось, что перелом… Хотя если все-таки перелом, Джастин сильно горевать не станет.

— Ты везде с такой легкостью заводишь друзей? — съязвила Ванда.

Джастин сделал еще глоток. В голове до сих пор звенело от удара.

— Может, у меня пунктик — не люблю ребят с пистолетами, которые пихают людей в машину. — Глотнув еще, добавил: — Какого черта вообще вся эта чепуха? У тебя же есть мой сотовый. Трудно позвонить и сказать: «Джастин, давай пересечемся»? Совсем на работе замоталась, без голливудских эффектов не можем, надо таинственности напустить? А потом людей по больницам развозят. Если ждешь извинений, не надейся, не дождешься! Еще раз полезут, будут свои зубы по тротуару собирать. Если останется чем.

— Все, показательные выступления закончены? — поинтересовалась Ванда, безучастно дослушав до конца.

Голос у нее был какой-то уставший.

— Ну да. Вроде того.

— Твои извинения, Джей, мне без надобности.

— Тогда что тебе нужно, Ванда?

Ванду Чинкель трудно было назвать привлекательной. Вполне заурядная, даже грубоватая внешность. Суровые черты лица могла бы смягчить очаровательная улыбка, однако улыбалась Ванда редко, и выходило больше похоже на гримасу, чем на искреннюю радость. Радостей в ее жизни было по минимуму, да она за ними и не гналась. Главное — работа. Работа, мысли о работе, сон — вот почти и все. Это столь явно читалось сейчас в ее лице, что и без того суровые черты стали еще суровее. И выспаться не мешало бы как следует, а то на лбу морщины, под глазами синяки.

— Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — сказала Ванда, — но таинственность — мера вынужденная. Тем более ты со своим цирковым представлением все испортил.

Джастин промолчал.

— Мне с тобой встречаться небезопасно. Ты меченый, меня в Конторе по головке не погладят.

— Да?

— Да.

— Ох, прости, пожалуйста! Как же я не догадался. Конечно! Правильно, сперва ваш агент пытается меня убить, потом сажает мне на хвост всю полицию страны, и вот я уже особо опасный преступник. Потом вы подстраиваете заказное убийство, а я чудом остаюсь жив. Под конец ваши люди суют меня в камеру в Гуантанамо — как из меня там все кишки не выпустили, до сих пор не понимаю… Да-а, постой-ка! Кто меня туда определил, помнишь? Ты, собственной персоной!

На этот раз настала очередь Ванды промолчать.

— Я, значит, меченый?! А не пошла бы ты, Ванда? За тобой долг.

— Да, ты прав, — тихо согласилась она.

— Так зачем ты меня сюда затащила? — недоумевал Джастин. — Хочешь ради смеха наконец пристрелить меня?

— Мог бы придумать что-нибудь похуже. Я пытаюсь тебе помочь.

— По старой дружбе?

— Насчет старой не знаю, но надеюсь, мы все еще друзья.

— И как ты собираешься мне помочь?

— Не суйся в эти дела.

Джастин не понял, о чем она.

— Какие дела?

— Два убийства.

— Рон Ла Салль и Эван Хармон?

— Да.

— Почему?

— Этого я тебе сказать не могу, Джей. Поверь мне на слово. Ты понятия не имеешь, во что вляпался. Я и то не сразу поняла, в чем заварушка.

Джастина пронзила страшная мысль:

— Эти убийства, они что, связаны?

— Джей, я здесь не для того, чтобы разглашать секретную информацию, а для того, чтобы тебя предупредить.

— А к тебе-то они как попали? Каким боком хоть одно из них тянет на федеральное расследование?

— Послушай, я собирала досье на Хармона…

— С какой стати?

— Неважно. Ты, главное, держись подальше и не суйся.

— Для кого главное?

— И для меня — чтобы ты не путался под ногами, и для тебя — для твоей же безопасности.

— Неужто беспокоишься за мою жизнь?

— Представь себе!

Джастин недоверчиво фыркнул.

— Это что, Силвербуш надоумил?

На лице Ванды появилась гримаса отвращения.

— Какой еще Силвербуш? Этот олух не смыслит в нашей работе ни уха ни рыла. Джей, послушай меня, пожалуйста! Если не перестанешь лезть куда не просят, мало не покажется.

— Тогда объясни, в чем дело. Как связаны эти два убийства?

— Обойдешься! Моя задача тебя предостеречь, а не втягивать незнамо куда.

— Ерунда!

— Далеко не ерунда!

— Вот и докажи.

— Не буду я ничего доказывать. Хотя нет, могу доказать, что мне известно гораздо больше, чем ты подозреваешь.

— А именно?

— От Бруно Пекоцци тоже держись подальше.

Джастин опять вспомнил, как Бруно советовал почаще смотреть по сторонам.

— Вы что, мне на хвост сели?

Ванда не ответила.

— Бруно тоже в этом замешан?

Молчание. Молчание повисло в салоне машины, как облако густого и едкого сигаретного дыма. Джастин решил не искушать судьбу и ни о чем больше у Ванды не допытываться. Она ведь прекрасно знает, что уговаривай его, не уговаривай, он все равно поступит, как сочтет нужным. Отсюда вопрос: зачем она все это рассказала? Что она пытается до него донести?

— Ты, надеюсь, не думаешь, что теперь мы с тобой в расчете? — наконец произнес он.

— А разве то, что я пытаюсь спасти твою шкуру, не считается?

— Пустыми угрозами? Нет, не считается.

— Еще спасибо мне потом скажешь.

Джастин покачал головой.

— До окончательного расчета тебе еще далеко.

— Ты упертый твердолобый кретин! Впрочем, я и так знала, что тебе хоть кол на голове теши. Ладно, мое дело предупредить.

— Считай, что предупредила.

— Тогда поступай как знаешь, Джей.

— С этого и надо было начинать, — ответил он и вылез из машины на жаркое род-айлендское солнце.

И тут его глазам предстало зрелище, способное наконец скрасить этот неудачный день. Навстречу шла сногсшибательно красивая женщина. Высокая и стройная, она двигалась плавной танцующей походкой. В ее облике было что-то невыразимо чувственное. Прямые темные волосы слегка шелестели на ветру. Гордо расправленные обнаженные плечи, изящные крепкие руки. Длинные ноги, обворожительные, как и все остальное. Но больше всего Джастина поразили глаза. Он заглянул в них лишь на мгновение, когда незнакомка поравнялась с ним и прошла мимо. Никогда он не видел глаз такой совершенной формы и цвета, казалось, они, как омут, затягивают куда-то в темную глубину. «Она азиатка, — мелькнуло у Джастина. — Наверное, из Китая». На фоне гладкой темной кожи золотисто-карие глаза светились таинственным блеском. Он невольно улыбнулся, и она, проходя, повернула голову. Слегка. Не отвечая на улыбку, но и не оставив без внимания. Приняла как дань. Они разошлись, не сбавляя шага, и Джастин с трудом удержался, чтобы не посмотреть ей вслед. Стало пусто, как будто она забрала часть его с собой. А когда он понял, что больше никогда не увидит это неземное создание, откуда-то вдруг повеяло холодом. Небо померкло. Летний день показался бессмысленным и ненужным.

«И так во всем, — подумал Джастин. — Ни в чем нет смысла». С этой догадкой он пошел к своей машине.

Глава 17

Сперва она подумала: «Ну вот, опять», — решив, что вывернула колено и порвала связку. Так уже было два года назад. Споткнулась на улице — и на тебе. Прооперировали успешно, но через что она прошла потом — врагу не пожелаешь. «Нет, сейчас еще больнее. Что же со мной случилось?» — промелькнуло у нее в голове. И тут она увидела азиатку, прекрасную, как сон, даже дух захватывает, и не поняла, почему у этой красавицы такой счастливый вид. Как можно быть такой счастливой, когда ей так больно, когда печет уже не только в ноге, а в спине и в шее, — и тут азиатка пропала, и все вокруг пропало. Глаза закрылись, она почувствовала, что падает. Боль наконец отпустила.

На мгновение.

Ли Лин стало интересно, каково жить с такой отталкивающей внешностью, как у этой женщины. Фигура плотная, но формы никакой. Ноги, как бревна. Жидкие волосы, даже прикасаться не хочется. Бедра широкие, а грудь плоская. Кожа сухая, бесцветная, потрескавшаяся, совсем не похоже на светящуюся и нежную кожу самой Лин, которую хотелось гладить и гладить. Она рассматривала лежащую перед ней голую женщину, и в голове рождался один вопрос за другим. Интересно, ее кто-нибудь любил? Мужчина, который смотрел ей вслед вожделеющим взглядом, мечтая затащить в постель? Или, может, женщина?

Лин осталась с пленницей одна, Того ушел добыть транспорт. Теперь эта женщина им уже не понадобится, все необходимые сведения получены. Не так легко, как в прошлый раз. Эта сопротивлялась дольше. Крепкая, не то что предыдущий. Чтобы добыть информацию, Того пришлось проявить чудеса техники. Но Лин с Того своего добились. Они всегда получают, что хотят. Женщина выдала имена других. И нужные сведения. Еще на шаг ближе к заветной цели.

Лин восхищенно смотрела на лежащую, изумляясь ее силе. Эта сила, несмотря на внешнюю непривлекательность женщины, вызывала у Лин желание дотронуться, приласкать, подарить пленнице что-то еще, кроме боли.

Женщина не шевелилась, но Лин знала, что она жива. Нагнувшись, девушка положила руку ей на лоб, потом провела чуткими пальцами по шее. Рука спустилась ниже, к левой груди, и задержалась там, слегка поглаживая. Затем Лин обхватила губами сосок и, высунув проворный язычок, дотронулась до кожи. Соленая от пота. Вкусно.

Тогда она припала ко рту женщины, почувствовала на своих губах ее неслышное дыхание. Поцеловала, сначала медленно, потом сильнее и настойчивее. Женщина едва заметно шевельнулась.

Лин подумала, что, возможно, дарит пленнице счастье. Она его заслужила.

Любой заслуживает умереть счастливым, считала Ли Лин.

Она почувствовала чье-то прикосновение. Как во сне. Может, она спит? Прикосновение кажется ненастоящим, но от него становится спокойнее. Ласковое прикосновение, снимающее адскую боль. Может, она у врача? Может, свершилось чудо, о котором она молила. Может, ее спасли?

Вот дотронулись до щеки, вот спускаются ниже. В груди потеплело. И на губах тоже, а может, ей все это мерещится. Все, теплое и ласковое закончилось. И тут она поняла, что ее куда-то несут. Сперва показалось, что на носилках, — неужели спасение? Но счастливая мысль улетучилась, не успев оформиться. А если это не носилки? Может, это совсем другое? Может, как раз так и приходит за тобой смерть? Поднимает на руки и несет в мир иной?

Потом она какое-то время не чувствовала ничего. Ни рук, ни тепла, ни прикосновений.

Хотя нет, в ушах стоит какой-то гул. Значит, она не умерла. А может, так и должно гудеть, когда возносишься на небеса? Голос мира живых тает, звучит все тише и тише. Тишина — это хорошо. Тишина — это приятно. Но ей внезапно с невыносимой остротой захотелось шума.

Гул стих — сколько он длился, она не знала, блуждая вдоль размытой границы между явью и бредом, — и тут снова почувствовала руки на своем теле. Снова движение. Ее опять куда-то несут. Не похоже, чтобы она возносилась ввысь — и при этой мысли ее сковал страх. Она летит, но не вверх, а вниз. Падает!

Она догадалась, что на небеса ей не попасть. В тисках боли, когда в темноте все ощущения сплелись в один тугой клубок, ее озарило — она летит прямо в ад.

Ли Лин четко знала инструкции. Ничто не мешало их выполнить. Того предоставил ей лишить пленницу жизни, зная, чем ее порадовать. Но в этот раз она почему-то не испытывала обычного подъема. Ей было жаль, что эта сильная женщина сейчас исчезнет. Лин чувствовала, как жертва цепляется за жизнь. У нее, разумеется, ничего не выйдет — в этой битве она обречена на поражение, потому что Лин не вправе позволить ей победить, — но все равно она заслуживает шанса побороться и умереть так, как выберет сама. Лин нащупала двумя пальцами едва уловимый пульс на шее женщины, но нажимать, чтобы разом покончить со всем, не стала. Она постояла так, пока пульс не стал совсем редким. Тогда она развернулась и пошла прочь. Добивать нет нужды.

Жизнь некрасивой женщины со стальной волей угаснет сама через несколько секунд.

Теперь не осталось ни шума, ни движения, ни тепла, ни холода — вообще ничего. Такое чувство, что ее оставили одну. Одну в целом мире — неизвестно, в этом или уже ином.

Она не знала, сможет ли пошевельнуться, но вдруг выйдет. Почувствовала руку, потом пальцы. Попыталась двинуть рукой — получается!

И тут же тело пронзила боль.

Такая жгучая, такая нестерпимая, что легче было бы умереть. Теперь она осознала, на каком свете находится. Все правильно. Но долго ей здесь не продержаться, скоро она будет там, где боль исчезнет.

Однако прежде, чем это случится, можно кое-что сделать.

Нет, не можно. Нужно.

Нужно все исправить. Это самое главное. Закончить работу. Исполнить долг. Особенно долг.

Плохо слушающейся рукой она дотронулась до груди. И снова чуть не умерла, почувствовав, как впиваются в тело тысячи кинжалов. Только в этот момент ей стало уже не до боли. Она поняла. Есть жизнь. И есть смерть. Где-то между ними прячется боль, но она не вечна, она скоро исчезнет навсегда. Уже почти исчезла. Заставив руку двинуться дальше, она только тут осознала, что одежды на ней нет. «Это не страшно, — подумала она. — Пусть. Так будет легче исполнить долг». Ей удалось разлепить веки, чуть-чуть, чтобы получилась узенькая щелочка. Но видеть она все равно ничего не видела, что с открытыми глазами, что с закрытыми. Боль уходила, угасала постепенно, вместе с последними каплями жизни. Рука сползла обратно на землю, пальцы зашарили вокруг. Нужно найти. Что-нибудь острое. Поймет ли она, что это острое, если даже наткнется? И тут она нащупала. Твердое, с тонким краем. Она прижала к нему палец и снова почувствовала тепло, но не такое, как тогда, когда до нее дотрагивались. Не такое ласковое. Однако оно наполнило ее счастьем, настолько сильным, что губы сами растянулись в победной улыбке.

У нее получится, теперь она точно знает. Все будет как надо!

Она все исправит.

И если повезет, улыбка останется на ее лице и после смерти.

Глава 18

Сообщение автоответчика на сотовом Абигайль Хармон ничем не отличалось от сообщения на ее нью-йоркском телефоне. Причем наговаривал обе записи кто-то другой, не Эбби. То ли сама домработница решила, что в записи не должно быть никаких «мы», или ей подсказали, но в тексте уже не было ни намека на покойного мистера Хармона. «Здравствуйте, с вами говорит автоответчик. Пожалуйста, оставьте сообщение и вам перезвонят, как только представится возможность».

Джастин оставил одинаковые послания и на домашнем, и на сотовом: «Я в Провиденсе. Хотел узнать, как твои дела. Новостей пока нет… считай это проверкой связи».

Спокойнее не стало, наоборот, появилось тревожное чувство, что «возможность перезвонить» абоненту еще долго не представится.

Остановившись перед высоким стеклянным зданием этажей в десять-двенадцать, Джастин взглянул на часы. До назначенной встречи еще несколько минут. Можно потянуть время и притвориться, что наслаждаешься заслуженным перекуром. Через полминуты он понял, что, сколько ни притворяйся, наслаждения все равно не видать.

Все надежды на предстоящую встречу — может, хоть там чем-нибудь порадуют?

Название «Ла Салль груп» говорило о том, что Виктория не зря охарактеризовала мужа как человека во всех отношениях респектабельного и надежного. Оно не сулило мгновенного обогащения. И даже не давало представления о том, чем именно занимается компания. К сожалению, почему ее основателя и президента внезапно вынудили покинуть этот мир, оно тоже не сообщало.

Точно в назначенное время Джастин появился в офисе, где его встретила секретарь Ла Салля — симпатичная, но крайне суровая молодая особа в строгом сером костюме с белой блузкой. Они проследовали в малую переговорную, где к ним сразу же присоединились еще двое — мужчины лет тридцати, одетые в такие же серые костюмы с белыми рубашками. Моложе Джастина всего на каких-нибудь несколько лет, но он моментально почувствовал себя старой развалиной.

Для начала он поблагодарил всех присутствующих за то, что нашли возможность прийти в офис в субботу, да еще в полседьмого вечера. Можно было встретиться где-нибудь еще, но Джастину хотелось осмотреться на рабочем месте Рональда. И потом, ему наверняка понадобятся материалы и данные, хранящиеся в офисной базе или в компьютере. А ждать он не может, данные нужны будут срочно. В ответ Джастина заверили, что всегда готовы помочь, а засиживаться на работе сверхурочно или по выходным для них не редкость. Виктория попросила выдать Джастину все необходимое по первому требованию. Он поблагодарил еще раз и попытался объяснить для начала, что хочет найти и зачем.

Один из собеседников по имени Гарри Вер (Джастин решил, что из этой троицы он самый главный) пустился описывать, как строится работа в компании.

— Рональд был хорошим учителем. Он уважал дисциплину и интеллектуальное… Не могу подобрать точного слова…

— Взаимодействие, — подсказала секретарь.

Звали ее Эллен Лоуч.

— Вот именно, — обрадовался Гарри. — Интеллектуальное взаимодействие. Решение основать собственную фирму возникло у него именно потому, что в большой компании тебя ставят в жесткие временные и творческие рамки. А ему казалось, что так нужных результатов не добьешься.

— Да-да, — подхватил второй. Этот представился как Стэн Соломон. — Здесь Рональд чувствовал свободу. А на прежней работе, говорил он, до обеда сидишь как приклеенный у телефона, вместо обеда пытаешься понять грандиозные замыслы начальства, а после обеда тебя наставляют на путь истинный аналитики и стратеги.

— Он нам постоянно твердил, — ввернул Гарри, — что ему нужны факты, не домыслы. Разговоры в кулуарах и слухи не годились, он требовал, чтобы мы читали газеты, специальные издания, журналы, аналитические отчеты, официальные финансовые документы. Он пытался отделить вымысел — которого в нашем деле очень много — от правды. Его любимой присказкой было, что людям доверять нельзя, доверять можно только идеям и фактам.

— И результатам, — закончил Стэн. — Бизнес по Биллу Парселсу:[49]«Лучше, чем статистика побед, о тебе никто не скажет».

— Хорошо, — принял к сведению Джастин. — Насчет теории вопросов больше нет. А сам-то он чем занимался?

— В общих чертах тем же, что и мы, — пожал плечами Стэн. — Читал, исследовал, анализировал.

Джастин кивнул, поскреб отросшую за день щетину и подумал: «Как эти двое умудряются до вечера сохранять идеально гладкий подбородок?»

— А за последние несколько месяцев не замечали за ним ничего необычного?

— Какого рода? — уточнила Эллен Лоуч.

— Не знаю. Например, он вел себя как-то не так. По-другому организовывал работу. Что угодно, что вас бы зацепило.

— Вообще-то, — начала Эллен, — полгода назад все и вправду сильно изменилось, но этого следовало ожидать.

— Почему?

— В связи с реорганизацией, — вступил Гарри.

Джастин сделал рукой жест, мол, «вот с этого места поподробнее». И Гарри пояснил:

— Сперва мы по большей части проводили маркетинговые исследования для компаний, которые к нам обращались. В «Роке» Рональд, по сути, то же самое делал.

— В «Роке»?

— «Рокуорт и Уильямс».

— Стоп, — не понял Джастин, — а при чем тут «Рокуорт и Уильямс»?

— Рональд там работал, до того как основал «Ла Салль груп».

— Он работал в «Рокуорт»?!

— Ну да. Он был главой их местного филиала, представлял «Эр энд У» в Провиденсе. Мы с Эллен числились под его началом.

— А меня он переманил из бостонского «Ситибанка», — добавил Стэн.

Джастин жестом показал, чтобы они помолчали и дали ему подумать. Что-то слишком часто стала попадаться эта «Рокуорт и Уильямс». Неизвестно, даст это что-нибудь или нет, но пройти мимо ни в коем случае нельзя. Нужно во что бы то ни стало выяснить, каким боком она тут замешана.

— Так, ладно, продолжим. В чем состояла реорганизация?

— Мы начали больше инвестировать сами, а с клиентами общались уже напрямую, не через «Эр энд У».

— Что изменилось для вас?

— Во-первых, личного обслуживания стало больше. Если работаешь с клиентами напрямую, значит, они могут выдернуть тебя откуда угодно в любое время, — посетовал Гарри, которого такое положение дел явно не устраивало.

— Во-вторых, больше разъездов, — подключилась Эллен. — Особенно это коснулось Рональда. Он постоянно уезжал на какие-то встречи, переговоры.

— А список его клиентов и тех мест, куда он ездил, у вас найдется?

Эллен, кивнув, передала ему папку.

— Я так и думала, что вы попросите. Миссис Ла Салль предупредила, поэтому я сразу приготовила.

— Там все?

— Все, о ком я знаю.

Джастин поймал ее на слове.

— Полагаете, есть и такие, о ком вас в известность не ставили?

Она задумалась.

— Нет вроде бы. Только…

— Только Рон становился каким-то скрытным, — продолжил ее мысль Стэн.

Гарри метнул на него предостерегающий взгляд, но Джастин поспешил воспользоваться ситуацией и попросил Стэна пояснить, в чем проявлялась скрытность.

— Да конкретно ни в чем, — отозвался тот. — Но у меня возникло чувство, что у него появились такие дела, которые он с нами обсуждать желанием не горит. Со мной уж точно. Я, честно говоря, решил, что он мной почему-то недоволен.

— Глупости, — поспешно вставила Эллен.

— Наверное, — согласился Стэн. — Действительно, с чего бы? Год у меня был удачный. Но все равно складывалось впечатление, что он пытается отгородиться.

Джастин повернулся к Гарри Беру.

— У вас такого впечатления не складывалось? По поводу себя, разумеется, не Стэна.

Гарри, подумав, кивнул.

— Да, похоже на то. Как-то непонятно. Но не настолько, чтобы выяснять, в чем дело.

— Вот-вот, — подтвердил Стэн. — Толком не скажешь.

Джастин собирался продолжить с вопросами, но его опередила Эллен:

— Невероятно, как подумаешь… Рональд и Эван Хармон, так сразу, почти одновременно. Просто жуть берет!

Джастин постарался не выдать волнения.

— Рональд знал Эвана Хармона?

— Конечно, — кивнул Гарри. — Еще по «Рокуорт».

— Они вели дела вместе?

— Иногда.

— А в последнее время?

— Довольно часто, — сказала Эллен. — Особенно когда мы уже расширились.

— «Восхождение» входило в число ваших клиентов?

— Крупнейших, — ответил Стэн. — Даже, наверное, он и был самым крупным.

— Над чем именно они совместно работали, знаете?

— Мы делали для «Восхождения» много разных исследований. Эван с Рональдом регулярно встречались.

Эллен кивнула на папку:

— Там все есть. Я постаралась расписать как можно подробнее.

Они беседовали еще минут двадцать, хотя вопросы у Джастина к тому времени уже кончились. Так бы сидел и сидел, разговаривал и никуда больше не ходил. Но молодые люди начали беспокойно ерзать и поглядывать на часы — все-таки суббота, выходной на исходе. Джастин подумал, не пригласить ли их на ужин, выпить по бокалу чего-нибудь освежающего. Здравая мысль. Хотя нет, это для него здравая мысль, а им вряд ли хочется тратить драгоценный субботний вечер на ужин с мрачным копом, у которого все мысли только о расследовании. Им бы домой, там ждут не дождутся жена или муж, или любимый, а может, собака или, на худой конец, телевизор. Они десять раз подумают, прежде чем согласятся с ним поужинать. А может, сто раз или даже тысячу. Поэтому он не стал их никуда приглашать, сказал «спасибо» и пожелал приятно провести выходные. Ему ответили, что постараются.

Родители, как выяснилось, не садились ужинать без него, и Джастин мысленно поблагодарил их. Он умирал от голода и устал как собака, поэтому хотя бы на пару часов расслабиться и ни о чем не думать казалось очень кстати. Джастин смешал себе водки с мартини, добавил три оливки, и отец, который всегда делал этот коктейль именно так, выпил с ним. Потом Джонатан принес бутылку великолепного «Шатонеф дю Пап», они сели за стол, и Джастин постарался как мог поведать родителям, что делал весь день. Он опустил подробности, которые их явно встревожили бы: то, что случилось в «Ла дольче вите», стычку с агентом ФБР у полицейского управления. Зато с толком и расстановкой пересказал разговор с Викторией. Даже сейчас он не мог сдержать обиды и накопившегося раздражения.

— Рана еще слишком свежа. И потом люди справляются с горем по-разному, — начал оправдывать ее Джонатан. — Кого-то оно пугает.

— А кто-то застревает в нем надолго, — подхватила Элизабет. — Ты вот свое очень долго не мог пережить.

Джастин оторвался от бокала.

— Мам, ты считаешь, я уже все пережил?

Она печально улыбнулась в ответ.

— Я считаю, что, когда мы переживаем горе и боль, мы меняемся. Это как рана. Если сломать ногу, она уже не будет прежней — останется шрам, или хромота, или начнет ныть перед дождем. Когда-нибудь все заживет… шрам станет незаметным, нога разработается, но той, что раньше, уже не будет. Что-то изменится. Не обязательно к худшему, просто изменится. Рано или поздно ты привыкаешь, осваиваешься, ты по-прежнему можешь бегать — пусть не так быстро и далеко, но можешь. Жизнь продолжается. То же самое с горем, только рана никому не видна, и шрам тоже потом никому не виден. Но ты все равно меняешься, и с этими изменениями тебе потом жить. Со временем ты привыкаешь, осваиваешься. Все душевные терзания, все муки, которые ты перенес, никуда не делись, но жизнь продолжается.

— Что-то не похоже, чтобы для меня она продолжалась.

— «Продолжается» не значит, что ты забыл о том, кого потерял. Или больше не грустишь о нем. Так не бывает. Шрам останется навсегда. Но мне кажется, насколько я тебя знаю… ты смог привыкнуть. И освоиться. И я за тебя рада.

Джастин первый раз слышал, чтобы мама говорила так долго. Он почувствовал прилив нежности и хотел сказать «спасибо», сказать, что она, наверное, права, что, разумеется, она права, — но тут время, отведенное ему на отдых, истекло. Какие там пара часов! И часа не удалось посидеть спокойно. Он не успел даже доесть салат, искусно приготовленный Луизой. А, ладно! Джастин вытащил из кармана надрывающийся сотовый и посмотрел на определитель — придется ответить.

— Можно я перезвоню? — попросил он в трубку. — Мы тут ужинаем.

Предчувствия его не обманули.

— Закончен твой ужин, — раздался в ответ голос Билли Ди Пецио. — Заверни в салфетку и дуй сюда.

— Что-то случилось?

— Я тебя подхвачу через четверть часа. По дороге все узнаешь.

— По дороге куда?

— К Дрогану, — ответил Билли.

Глава 19

«Мерседес» Билли Ди Пецио въехал за проволочную сетку, ограждавшую несколько акров пустыря, известного как Дрогановская стройка. Они вылезли из машины, и Джастин поразился, какая кругом темень. Звезд почти не видно, луну то и дело закрывают быстро летящие облака. А времени всего-то половина десятого. В неясном лунном свете пустырь казался особенно зловещим. И не только пустырь, вообще все вокруг. Весь мир.

Навстречу им вышел агент ФБР и, не потрудившись представиться, повел их к стоящим неподалеку двум другим фэбээровцам. Одним из них оказался старый знакомый Норман Коркс, тот самый, которому Джастин свернул челюсть. Он приветствовал Джастина сдержанным кивком, но ни слова не сказал. Зато подал голос другой, по словам Билли только что прибывший прямым рейсом из Вашингтона.

— Зрелище не из приятных, — начал спецагент Зак Флетчер.

Джастин молча кивнул. И тогда его подвели к яме, где лежала Ванда Чинкель. Одежды на ней не было, по всему телу страшные синяки. Грудь и живот в потеках крови, то же самое с правой рукой и левым плечом. У Джастина перехватило дыхание. Потом кое-как, понемногу, делая короткие прерывистые выдохи, пришел в себя.

— Вы с ней встречались днем, — сказал агент Флетчер.

Джастин кивнул снова. Говорить он пока не мог.

— О чем вы беседовали?

— А как-нибудь в другой раз это обсудить нельзя? — наконец выдавил он, не в силах отвести взгляд от неподвижного тела.

— Нельзя, к сожалению, — ответил Флетчер. — Присмотритесь повнимательнее.

Агент, пожелавший остаться неизвестным, щелкнул кнопкой фонаря и направил его прямо на Ванду. Джастин присмотрелся. Он никогда не видел ее обнаженной при жизни, и разглядывать ее в таком виде после смерти показалось ему кощунственным. Он заставил себя охватить взглядом все тело сразу — так легче было представить, что перед тобой не человек, а некий предмет. Он часто пользовался этим приемом, когда приходилось выезжать на убийство. И только теперь, посмотрев на нее таким отстраненным взглядом, он понял: на руке, плече, груди и животе никакие это не потеки крови… Это слова! Написанное разбиралось с трудом — буквы нечеткие, кровь местами размазана, засохла или смешалась с грязью, но все же он прочитал. А прочитав, в изумлении глянул на агента Флетчера.

— Что, по-вашему, здесь написано? — спросил тот.

— Кто это написал?

— Похоже, она сама. Судя по ее руке.

Луч фонаря сдвинулся чуть в сторону, и Джастин увидел у правой руки Ванды осколок стекла.

— Здесь полно битых бутылок и банок. Видимо, уже умирая, она разрезала палец осколком и как могла написала это послание на единственно доступном холсте.

— На собственном теле. Собственной кровью.

Флетчер кивнул.

— Наверное, ей это было очень нужно, — и повторил: — Что здесь написано?

— Вот это, кажется, «JW», — разобрал Джастин. — А дальше «payback». Прописными и строчными буквами пополам. «C» пропущена. Потом похоже на «Hades». А это вроде «Ali».

«Hades» тоже состоял наполовину из прописных букв, наполовину из строчных. «Ali» не вызывал сомнений — «A» большая, палочка «l», почти такое же «i», совсем бледное, сходящее на нет. Его Ванда, видимо, написала из самых последних сил. Джастин повторил вслух все целиком:

— «JW, payback, Hades, Ali».

— У меня то же самое, — подтвердил Флетчер. — Вам понятно, что это означает?

Джастин, глядя на тело, а не на Флетчера, ответил:

— Вроде бы. Не все. JW — мои инициалы: Дж. У. Джастин Уэствуд. Полностью писать не было времени, поэтому она ограничилась первыми буквами.

— Мы тоже так решили. Поэтому вас сюда и вызвали. А «payback» в каком смысле?

— «Расчет». Это из нашего с ней разговора. Когда мы сидели в машине. Я полагал, что она передо мной в долгу. И мы говорили о том, что нужно сделать, чтобы расчет стал окончательным и полным.

— Кто с кем должен был рассчитаться?

— Она со мной.

— А не вы?

Джастин, не веря своим ушам, покачал головой.

— Вы что, решили, ее убил я? Из мести? Вы думаете, она это имела в виду?

— Попробуйте меня разубедить.

— А вы послушаете? — усомнился Джастин.

— О чем вы с ней днем разговаривали?

Джастин решил, что скрывать не имеет смысла. Слишком много загадочного накопилось в убийствах Эвана Хармона и Рональда Ла Салля, а теперь к ним придется добавить и Ванду Чинкель. То, что он на подозрении у ФБР, его не испугало. О себе он как-нибудь позаботится. Главное сейчас — узнать, что творится. А узнать можно только одним способом — начать говорить самому.

— Я приехал по просьбе родственницы, Виктории Ла Салль, — начал Джастин. — Полагаю, нет нужды объяснять вам зачем?

— Потому что ее мужа убили. И чем, по ее мнению, вы могли ей помочь?

— Не знаю. Разобраться, почему так произошло.

— И как успехи?

— Пока никак. Я только начал, поговорил кое с кем. Когда Билли меня вызвал, я сидел в офисе Рональда Ла Салля, беседовал с его подчиненными.

— Хотели выяснить что-то конкретное?

— Нет, лишь бы зацепиться. Пока забрасываю сеть наугад, вдруг что и выловлю.

— Что узнали от Ванды насчет убийств?

— Ничего. Молчала как рыба. А меня она позвала предупредить, чтобы я в это расследование не лез.

— Почему?

Джастин вздохнул.

— Для моего же блага…

Флетчер посмотрел на него вопросительно.

— Понимаете, у нас с ней были сложные отношения. Приятельские, но все же на многие вещи мы смотрели по-разному. Иногда наши с ней задачи друг другу противоречили.

— Вы думаете, что оказались в Гуантанамо по ее вине?

— Я не думаю. Я знаю, что это с ее ведома. Фактически она меня туда и упекла.

— И вам это не нравится.

— Нет. А вам бы понравилось?

— И вы убили ее, чтобы отомстить.

— Я ведь вам уже сказал, «расчет» — это из нашего с ней разговора. Она думала, своим предупреждением держаться подальше делает доброе дело. — Джастин снова предпочел выложить все без утайки, догадываясь, что агент Флетчер так и так в курсе. — Имелся в виду не один Ла Салль. Меня подключили к расследованию убийства Эвана Хармона в Лонг-Айленде.

— Насколько мне известно, вас подключили не только к расследованию.

— А вот это беспочвенные домыслы. Ванда знала, что это не так. И велела мне в это дело тоже не соваться.

— Потому что два убийства связаны между собой?

— Она не сказала. Однако вывод напрашивается.

— И этого хватило, чтобы загладить перед вами вину?

— Нет. Я объяснил ей, что до этого еще далеко.

— То есть на расчет ее предупреждение не тянуло?

— Именно.

— И в своем послании она не указывает на вас как на убийцу?

— Нет. Это всего лишь логическое завершение нашего утреннего разговора.

Он перевел взгляд на неподвижное тело.

— Послание не про меня, а для меня.

— Hades и Ali. Два имени. Этим она хотела вернуть вам долг?

— Видимо, да.

— Тогда что эти имена значат?

Джастин покачал головой.

— Абсолютно без понятия.

Еще около двух часов Джастин провел с агентом Флетчером и Билли Ди Пецио в полицейском управлении. Сначала пришлось рассказать подробно о своих передвижениях после встречи с Вандой, чтобы они могли сопоставить. Разобрали по косточкам каждое слово из разговора в машине. Так и эдак вертели «Гадеса» и «Али», но приткнуть их ни к чему не удалось. Джастин старался как мог, чтобы пролить свет на последнее убийство, и рассказал все как было — за исключением одной мелкой подробности. Об утренней встрече с Бруно Пекоцци Джастин предпочел умолчать. Почему, он и сам не знал. То ли чтобы оградить великана от неприятностей, то ли чтобы не рыть Бруно яму, которую тот ничем не заслужил. Или заслужил? Ванда, похоже, вела к тому, что Бруно сыграл в убийствах определенную роль. И пока Джастин не узнает, какую именно, лучше помалкивать.

Без четверти час Флетчер наконец разрешил ему идти, а Билли на прощание сказал, что он с Джастином еще потолкует. Флетчер добавил:

— К совету Ванды лучше прислушаться.

— В смысле не лезть? — уточнил Джастин.

— Вот-вот.

— Я буду иметь в виду.

— И все равно не прислушаетесь?

— Нет, — ответил Джастин.

— Тогда окажите мне услугу.

— Вы хотите, чтобы я оказал услугу ФБР?

— Ладно, — поправился Флетчер, — назовем это предложением.

— Слушаю.

— Поработайте с нами.

Джастин постарался не выдать удивления.

— Я, похоже, не расслышал. Что вы сказали?

— Ванда Чинкель всегда все делала открыто. Строго по правилам. А тут вдруг такие нестыковки. Отступления.

— В смысле?

— Ваш контакт с агентом Корксом. Правда, физический контакт вряд ли предполагался, но эту мелочь мы опустим. Ванда послала своего подчиненного перехватить вас, сохранив это в тайне. Не хотела, чтобы в Конторе узнали. Почему?

— Она сказала, что я «меченый» и в Конторе ее за беседы со мной по головке не погладят.

— Ерунда! — отрезал Флетчер.

— Так она сама объяснила.

— Да верю я, верю, что она так объяснила! Но это полная чушь. Ладно, мы с вами кое-что не поделили, было дело, в какой-то момент вы нас просто достали. И что, нам теперь разбегаться с воплями: «А-а, вон он идет, огромный ужасный серый коп из крохотного городишки, спасайся кто может!»? Не отвечайте, я сам отвечу. Нет. Вы нам по барабану.

— Тогда почему она так объяснила?

— Сами же говорите, она вполне могла вас просчитать. Мне кажется, Ванда дергала вас за ниточки, как марионетку. Когда вас просят держаться подальше, вы как поступаете? А, большой ужасный серый коп?

— Ладно, я понял, — остановил его Джастин. — Хорошо, она просила меня не вмешиваться, зная, что я не послушаюсь.

— Вот именно. Вы поступите с точностью до наоборот — рванете в самую гущу событий.

— Почему тогда нормально не попросить, если она действительно хотела, чтобы я помог? К чему таинственность напускать и за ниточки дергать? Убийство у меня и так в работе было.

— Неизвестно. Подозреваю, что она от нас пыталась что-то скрыть. Ее отчеты по этому расследованию выглядели очень поверхностно. Какие-то свои источники, о которых мы не знали. Она легла на дно, что ей совершенно несвойственно. По-моему, она чего-то опасалась.

— Чего?

— Не знаю. Утечки информации. Политической подоплеки. Мало ли какая хрень вставляет нам палки в колеса.

Джастин пристально посмотрел на агента Флетчера. «Не спеши», — сказал он себе. И все же в нем проснулось доверие.

— Так что вы хотите, чтобы я для вас сделал?

— Ванда была великолепным агентом. И раз она считала, что вы можете что-то, чего не можем мы, давайте попытаемся поработать вместе и вместе выяснить.

— Вместе — это непосредственно с вами?

— И со мной тоже, но я должен буду вернуться в Вашингтон. Так что мы назначим кого-нибудь еще.

Видя, что Джастин не спешит соглашаться, Флетчер выложил главный козырь.

— Вы давеча пытались правдами и неправдами добиться от Билли, чтобы он каким-то боком пристроил вас к расследованию. А я предлагаю вам кое-что получше — поддержку ФБР. Если кто-нибудь к вам прикопается, им тут же дадут знать, что вы работаете под нашим прикрытием.

— Звучит заманчиво.

— По-моему, тоже. Я как-то имел дело с Силвербушем. Не завидую.

— А значок суперагента мне положен?

— Значит, договорились, — подытожил Флетчер. — В течение ближайшего времени с вами свяжется наш человек. Только в этот раз, пожалуйста, постарайтесь наступить на горло собственной песне и не поднимать шум.

Они с Джастином скрепили соглашение рукопожатием. Билли хмыкнул, впечатленный.

Вернувшись домой, Джастин обнаружил, что родители ждут его, вместо того чтобы лечь спать. Пришлось рассказать, что случилось с Вандой. Мама, услышав, побледнела, и отец положил руку ей на плечо, чтобы поддержать, обнять, успокоить. Мама немедленно справилась с собой, и родители в один голос попросили Джастина продолжать, только без пугающих подробностей.

Он высказал им свои соображения, что смерть Ванды может быть еще одним звеном в цепочке убийств — следуя за Рональдом и Эваном Хармоном. Попросил ничего не говорить Вики, да и вообще помалкивать. Потом объяснил, что валится с ног от усталости и ему нужно поспать, кстати, им бы тоже не мешало. Предупредил, что утром они его уже не застанут, он выедет в Ист-Энд-Харбор затемно.

Мама поцеловала его в макушку, отец пожал руку, и родители отправились спать.

Джастин, несмотря на безмерную усталость, спать не пошел. Еще около часа он просидел в гостиной, так и сяк перекладывая кусочки головоломки, на которые разбился прошедший день, снова и снова прокручивая мысленно события. За этим занятием он незаметно прикончил два полных бокала бренди.

В два часа утра он позвонил Вики Ла Салль. И по хриплому спросонок голосу догадался, что поднял ее с постели.

— Вики, это Джей. Извини, что разбудил.

— Который час?

— Поздно. Прости за поздний звонок, но…

— Я таблетку приняла. Снотворное.

— Извини. Это правильно. Тебе надо выспаться. Я только хотел предупредить, что завтра возвращаюсь домой. В Нью-Йорк. Я не могу тебе не сказать… Когда на тебя смотришь… Господи, как ты на нее похожа! Как будто я с ней самой разговаривал…

— Ты же пьяный!

Голос стал четче.

— Нет. Нисколько.

— Значит, пил.

— Пил. Но я не пьян. Просто хочу, чтобы ты знала… Я понимаю, что это значит для тебя. Я понимаю, что ты испытываешь. Я тебя не подведу. Иначе я подведу ее. Она много для меня значит. Ты много для меня значишь. И я хочу, чтобы ты это знала.

Он подождал ответа. Ответа не было. Джастин не сразу понял, что она повесила трубку. Неизвестно, сколько она успела услышать. Да это было, в общем-то, уже не важно.

Спать он отправился около половины третьего ночи. Проснулся в шесть, принял душ и поехал в аэропорт, откуда маленький частный самолетик должен был доставить его прямо в Ист-Хэмптон. Оттуда до дома минут десять езды.

В четверть десятого он открыл дверь своего ист-эндского дома.

В двадцать минут десятого, набрав номер Леоны Криль, сообщил ей, что его отстранение от должности больше не актуально, поскольку он подает в отставку и уходит из полицейского управления Ист-Энд-Харбора. Она попыталась его отговорить, но Джастин сообщил, что у него теперь другая работа. Какая, он не сказал, но пообещал, что с ней и Силвербушем они еще увидятся.

Потом сварил себе целый кофейник кофе, наполнил кружку почти доверху, а остальное перелил в белый термос. Прихватив кружку, он отправился в гостиную и там в желтом блокноте написал два слова — «Ali» и «Hades». До полудня он сидел, напряженно вглядываясь в эти слова, и почти не двигался с места. Разве что ходил на кухню доливать кофе.

В полдень у него не появилось ни намека на то, что эти слова могли бы означать. Зато начал вырисовываться план.

Флетчер прав. Ванда что-то от него хотела. Даже умирая, она пыталась достучаться до него. Она потратила последние минуты жизни на то, чтобы, превозмогая невыносимую боль, оставить ему сообщение, намекнуть, в каком направлении двигаться к разгадке. Она знала, чем отдать долг. Что он оценит по достоинству. Истину. Тут сомнений быть не могло.

Он знал, что будет делать.

Получит то, что ему причитается.

Отыщет истину.

Он сложит эту проклятую головоломку и отведет от женщины, с которой провел вместе не одну ночь, подозрения в убийстве. Поможет той, которая до сих пор не может простить ему гибель сестры. Отдаст дань той, которую так жестоко убили и которая на краю гибели пыталась донести до него необходимые сведения.

Этим он и займется.

Очень хотелось выпить.

Очень нужна была ясная голова.

В холодильнике Джастин обнаружил открытую баночку колы и глотнул. Газ почти весь вышел, но жидкость была освежающей и сладкой, поэтому он отпил еще. Задумчиво оперся ладонью на плиту — и тут же отдернул руку. Опять забыл выключить чертову конфорку и опять обжегся! Чертыхаясь про себя, он поднялся наверх, взял из аптечки пластырь и заклеил волдырь.

А потом спустился в кухню и одним глотком допил кока-колу.

Пора приниматься за работу.

Часть II

Глава 20

Управился Джастин только к вечеру воскресенья.

Мог бы и побыстрее, конечно, да только он, как никто другой, знал, насколько важно тщательно все подготовить, прежде чем перейти к действиям. В основном день ушел на то, чтобы перелопатить материалы, найденные до отъезда, плюс новые статьи из Интернета. Имена и названия выстраивались в списки, а Джастин пытался восстановить примерный ход событий, связавший их воедино. Так лучше всего выявляются модели взаимоотношений. Привычный порядок действий: отследить модели, потом найти мотив и наконец лежащую в основе страсть. Возникнет точка, в которой эти три составляющие пересекутся. Еще не было ни разу, чтобы они не пересеклись. И тогда он поймет, кто убийца. Истина откроется.

К вечеру Джастин успел внимательно изучить историю семьи Хармонов, которую скачал еще в прошлый раз. Просмотрел папку, полученную от Эллен Лоуч, не забывая время от времени делать пометки, набрасывая начерно точки соприкосновения разрозненных частей этого сложного целого. Закончив, он принялся вводить результаты в компьютер, и механическое, не требующее умственных усилий копирование помогло отвлечься и взглянуть на происходящее свежим взглядом.

Ванда следила за Эваном Хармоном, составляла на него досье. Она сама сообщила об этом Джастину, а своей памяти он доверял всецело — долго приучал себя запоминать именно слова, а не общий характер разговора. Потом, когда пытаешься понять, что собеседник имел в виду, нюансы и точность формулировок играют огромную роль. Ванда сказала: «Я следила за Эваном». «Я», а не «мы». Это означает, что слежка была неофициальной, а в Конторе об этом вообще могли ничего не знать. Совпадает с ощущениями Флетчера: Ванда утаивала часть информации, потому что опасалась утечки или шпионажа. Значит, каким-то образом замешана политика. Необходимо узнать, где Эван перешел дорогу фэбээровцам, без этого дальше никак. Скорей бы вышел на связь обещанный агент — не исключено, что у напарника найдутся недостающие сведения. В то же время Джастин не питал иллюзий насчет предполагаемого сотрудничества с ФБР. Даже если спецагент Зак Флетчер не такой, как они все, он, по всей вероятности, не станет сразу открывать свои козыри. Возможно, фэбээровцы просто-напросто хотят свалить на Джастина всю грязную работу. А возможно, хотят заодно подержать его под колпаком и сотрудничество предложили именно с этой целью — проконтролировать, не выпускать из поля зрения. А может быть, думают, что к создавшемуся смертельному треугольнику он имеет, вопреки тому, что утверждает, далеко не косвенное отношение.

Хорошо, пусть будет баш на баш. Ему — информацию, им — контроль. Но тогда уж Джастин своего не упустит. Пункт первый: выяснить, чем супруг Эбби умудрился насолить Конторе.

Этим, впрочем, дело не ограничится: жизнь Эвана Хармона не только имидж, который он успел себе создать незадолго до убийства. Люди живут и работают не в вакууме. Семья, друзья, события — все это оказывает на них то или иное влияние. Чтобы проникнуть в ход мыслей Эвана, понадобится узнать, что влияло на него. И тут моделей поведения уже недостаточно, ведь это уже мысли, а не поступки. Значит, нужно выяснить как можно больше о первой жертве.

Пункт номер два: Рональд Ла Салль.

Рональд как-то связан с Эваном. Они часто встречались, и у них были общие дела. Узнать, какие именно. Пройтись по списку Эллен Лоуч, проверяя клиента за клиентом, фирму за фирмой. Где-то среди них скрывается то самое связующее звено между двумя бизнесменами и тремя убийствами. Плюс нелегальная деятельность, которой занимался Эван, — надо выяснить, был ли Рональд в ней замешан. Одно дело, если он совершенно случайно узнал о чем-то, что не предназначалось для его ушей, и совсем другое — если он принимал в махинациях Эвана непосредственное участие.

Пункт третий: компания «Рокуорт и Уильямс». Это пока единственный повторяющийся элемент в уравнении со многими неизвестными, и ниточки от него тянутся ко всем действующим лицам. Занимаясь расследованием такого рода преступлений, Джастин давно уяснил: убивают всегда либо из-за любви, либо из-за денег. Третьего обычно не дано. В данном случае денежную составляющую олицетворяет собой «Рокуорт и Уильямс». Там в разное время работали оба Хармона, младший и старший. Принадлежащий Эвану хеджевый фонд «Восхождение» использовал «Эр энд У» в качестве первичного брокера для своих операций. Форрест Баннистер, финансовый директор «Восхождения», тот самый человек, который нашел тело Эвана, тоже имел отношение к «Рокуорт». Исчез Эллис Сент-Джон, сотрудник «Эр энд У», напрямую работавший с хеджевым фондом Эвана.

Нужно как-то пробраться в этот «Рокуорт и Уильямс». Поговорить с Хармоном-старшим и Линкольном Бердоном. А самое главное, отыскать, куда подевался Сент-Джон… Пока его не нашли, он остается главным подозреваемым в убийстве Эвана Хармона, а возможно, и всех троих. Хотя, кто знает, он мог пуститься в бега по совершенно другим причинам. Например, испугался. Или беднягу постигла та же участь, что и двух его коллег по Уолл-стрит. Джастин отдавал себе отчет, что найти Эллиса Сент-Джона совершенно не означает найти его живым. Тем не менее пока придется разрабатывать версию, что Сент-Джон ударился в бега намеренно. Будучи замешанным в трех убийствах.

Далее два официальных подозреваемых. О них тоже не следует забывать. Версию Ларри Силвербуша, о том, что Эбби подговорила своего любовника Дейва Келли избавиться от надоевшего мужа, Джастин отмел сразу. Не годится, даже если считать, что этой парой двигала не страсть, а расчет. Такой однобокий взгляд еще имел право на существование, когда труп Эвана только обнаружили, но с тех пор дело обросло новыми подробностями и заметно усложнилось. Возникли новые версии, отвергающие решение, которое с наскока принял окружной прокурор. И новые жертвы. Сейчас у Джастина огромное преимущество перед командой Силвербуша: вряд ли они догадываются, что два убийства в Род-Айленде и зверская расправа с Эваном Хармоном — звенья одной цепи. А ведь это все меняет! Однако окончательно снимать с Эбби и Дейва подозрения Джастин не торопился. Пусть даже дело принимает совсем другой оборот, более масштабный, это не значит, что пара любовников не могла поучаствовать на том или ином этапе. Не то чтобы Джастин действительно в это верил, но исключать такую возможность тоже нельзя. Сейчас вообще ничего исключать нельзя.

Еще один момент — поговорить с Бруно. Сначала, правда, нужно дождаться, пока Билли Ди Пецио вышлет результаты экспертизы. Тогда по отпечаткам пальцев станет ясно, кто был тот парень, который в него стрелял. Бруно — это еще один кусочек головоломки, который должен встать на свое место. Он, между прочим, пообещал связаться с Джастином здесь, в Ист-Энде, а слово у него, в отличие от всего остального, честное. Так что можно пока подождать.

И наконец, нужно понять, что подразумевала Ванда в своем предсмертном послании.

Особо ни на что не надеясь, Джастин проверил поиском в «Гугле» оба слова, «Гадес» и «Али».

На Гадеса открылось девять миллионов восемьсот пятьдесят тысяч сносок. Сто семьдесят шесть тысяч из них относились к упоминаниям Гадеса в песенных текстах. Обнаружилась компьютерная программа под названием «Гадес». Изображения Гадеса в живописи из разных музеев по всему миру, стихотворения и книги о Гадесе, написанные сотни лет назад. Различные пищевые продукты под таким названием и коктейль «Гадес Кровавая Мэри». Ни конца ни края. У Джастина Гадес ассоциировался исключительно с мифами Древней Греции, где это имя принадлежало богу подземного царства и — по совместительству — подземному царству как таковому.

Пока он ограничился тем, что скопировал из поисковика самое первое немудреное определение. Зачем, он и сам не знал толком. Имя звучное. Пусть попадается на глаза каждый раз, когда он будет открывать свои записи, воскрешая мысли о Ванде и о ее ужасной кончине. Пусть не дает покоя. Джастин присвоил имя «Гадес» папке, куда скачивал документы по делу, и вставил скопированное определение из какого-то реферата: «Гадес — брат Зевса, владыка подземного царства, повелитель мертвых. Также известен как Плутон — олицетворение богатства и изобилия».

Джастин счел определение вполне подходящим. Изобилие и царство мертвых. Похоже, с этим богом он в ближайшее время столкнется еще не раз.

Поиск по слову «Ali» обескуражил еще больше. Двести шестнадцать миллионов ссылок. Прокрутив штук сорок, он выяснил, что в основном они ведут на сайты, посвященные Мохаммеду Али, Али Джи, прибору ALI, созданному НАСА для съемки поверхности суши, Али-Бабе и актеру Али Сулиману, сыгравшему в фильме «Рай сегодня» (по иронии судьбы Джастин ходил смотреть его вместе с Эбби в старомодно помпезном местном кинотеатре, где в стены навеки въелся запах дешевого пойла и дезинфицирующих средств). Джастин сдался довольно быстро, справедливо рассудив, что ни Мохаммед Али, ни Али Джи никоим образом не связаны с тройным убийством. Все впустую, добавить к существующим материалам нечего.

Тогда он достал сотовый и набрал нью-йоркский номер Эбби. Со вчерашнего дня она так и не перезвонила, и на душе было тревожно. Снова услышав автоответчик, Джастин оставил сообщение еще лаконичнее прежнего:

— Это Джей. Я в Ист-Энд-Харборе, мне нужно с тобой поговорить.

«Телефон она знает, так что можно не диктовать», — подумал он и тут же понял, что раньше такая мысль ему бы вообще в голову не пришла. Выходит, что-то в их отношениях изменилось, и достаточно резко. После секундной паузы он закончил:

— Позвони, хорошо? Пока.

Когда и на сотовом откликнулся автоответчик, Джастин повторил почти слово в слово то, что минуту назад наговорил на домашний. А потом нажал кнопку отбоя.

Расстроенный, он долго мерил шагами комнату, сам не понимая, почему так завелся. В половину восьмого заставил себя сесть обратно за компьютер и составить план действий на ближайшее время. План представлял собой выжимку из обдуманных ранее пунктов, только теперь Джастин расположил задания по степени значимости.

1) Эван Хармон — прошлое, расследование ФБР

2) Рональд Ла Салль — деловые отношения с Хармоном

3) Гадес

4) Али

5) «Рокуорт и Уильямс» — Эллис Сент-Джон, Г. Р. Хармон, Линкольн Бердон

6) Билли Ди Пецио — результаты экспертизы

7) Дейв Келли

8) Эбби

9) Бруно

Поняв по здравом размышлении, что больше сегодня сделать вряд ли успеет, Джастин решил сообразить какой-нибудь ужин. В холодильнике и морозилке шаром покати… Странным образом отсутствие домашней еды навело его на мысли о том, насколько по-разному живут он и его родители. Джонатан и Элизабет сейчас наверняка садятся за стол, который заботливая Луиза уже уставила аппетитными яствами, не забыв про бутылку хорошего вина. А ему кто подаст любимое пиво и надоевшую китайскую снедь, которую он сейчас пойдет и купит, чтобы потом съесть прямо из картонной упаковки?

Вот они, последствия выбора. Все зависит от того, что ты выбираешь.

Он свой сделал. Хотя, может быть, стоило какие-то моменты решить по-другому?

Может быть, еще не поздно создать некий задел на будущее?

А может, от выбора, наоборот, ничего не зависит… Может, всем заправляет судьба. Или случай. А ты изо всех сил пытаешься подчинить неподвластное.

Его раздумья прервал стук в дверь. Стучали три раза. Первые два — тихо и неуверенно, последний — посильнее, как будто гость, замерший в нерешительности на пороге, наконец собрался с духом. Джастин понятия не имел, кого могло принести в такое время. Душа компании из него та еще. Предположим, найдется несколько человек, которым вдруг приспичило с ним побеседовать. Ларри Силвербуш, например. Леона Криль. Или паче чаяния Бруно. Джастин встал с кресла — со скрипом (пора в спортзал-то, пора!) — и пошел открывать.

Кого он точно не ожидал увидеть за дверью — ни сейчас, ни вообще — это стоящую там женщину.

— Можно мне войти? — спросила она.

Джастин не ответил. Просто смотрел на нее во все глаза. И постепенно делался все суровее.

— Когда-нибудь придется меня впустить. Напарников не держат на пороге.

— Ты это о чем? — было первое, что она услышала от Джастина спустя год с их последней встречи.

— Тебе что, не сказали?

По глазам и ошеломленному молчанию она поняла, что ему действительно никто ничего не сказал и придется выкручиваться самой. Смело выдержав колючий взгляд, Реджи Боккенхойзер сообщила, с чем пришла:

— ФБР. Я тот самый агент, которого назначили тебе в напарники.

Волосы у нее стали светлее, прежде оттенок был более темным. Так лучше, ей больше идет. И отросли, нет больше той аккуратной стрижки. Похудела, подтянулась, мышцы слегка накачала. Голубые глаза прежние — ясные и милые, чуть погрустневшие. Кожа гладкая, загорелая, шея хоть и коротковата, все равно изящная. В губах прячется та же грустинка, что и во взгляде, только еще наготове ехидная усмешка — на всякий случай. Такое у Реджи чувство юмора. А заодно эта усмешка помогает отгородиться от враждебного мира.

Да, это определенно она, та самая женщина, которую Джастину подослали в полицейский участок около года назад; та, которой он доверился, с которой спал. Та, что завела его в ловушку и отправила в тюрьму Гуантанамо. Та самая, что по приказу своего начальства из ФБР застрелила Рэя Локхарта, служащего ист-эндского аэропорта. Джастин ее еще арестовал тогда за убийство.

И при виде этой самой женщины, глядя на ее губы, приоткрытые в робкой, чуть кривоватой улыбке, он понял, что у него до сих пор куда-то ухает сердце и слегка подгибаются колени.

К черту ее!

К черту их всех.

К черту их всех, к черту, к черту, к черту!

Он ее не впустил. Впустил, конечно, но не сразу. Сначала усадил гостью в машину и съездил за китайской едой. Оставить Реджину Боккенхойзер в доме одну Джастин не мог. Даже на каких-нибудь жалких двадцать минут, пока он сгоняет за цыпленком с жареным рисом, холодной лапшой и кунжутным соусом. Даже на минуту она в его доме одна не останется! Мало ли что ей взбредет в голову? Мало ли где она захочет порыться или какую свинью ему подложит…

В машине и в забегаловке, пока им готовили заказанную еду, они не произнесли ни слова. Джастин замкнулся, а Реджина молчала потому, что молчал он. В нем кипела обида, а она просто решила не лезть на рожон, однако оттого, что Реджи видела его насквозь, становилось еще досаднее.

Вернувшись, Джастин плюхнул пакет с едой на обеденный столик в гостиной. Пока хозяин дома ходил на кухню за пивом, гостья успела все распаковать и расставить. Одну бутылку он поставил перед ней.

— Спасибо, что не забыл, — поблагодарила она.

— Да пошла ты! — ответил Джастин.

— Вот и поговорили, — оптимистично отметила Реджи.

Джастин молча сходил на кухню, принес серебряные приборы и две тарелки. Переложил на свою немного еды.

Реджи он сам ничего класть не стал, просто подвинул к ней картонные упаковки.

Ели они не торопясь, молча. Когда с тарелки исчезла почти половина порции, Реджи подала голос.

— Ну как, теперь можешь?

— Что?

— Поговорить?

— Нет! — буркнул он, откладывая вилку. — Я думал, ты в тюрьме.

Она покачала головой.

— Нет.

— Это почему?

— Я тебе объясняла, Джей. То есть пыталась объяснить, но ты так хотел меня упечь за решетку, что ничего не слышал.

— Там тебе самое место…

— Я выполняла свою работу.

— Хороша работа! Убить ни в чем не повинного человека.

Она вздрогнула.

— Да, и с этим грузом мне теперь жить. Но я-то думала, что действую в интересах государственной безопасности. Что приказ исходит непосредственно из Белого дома. Меня обманули, а я теперь мучаюсь бессонницей и кляну себя за то, что поверила в сказки. Я попалась на крючок, но выполняла то, к чему меня готовили, и, надеюсь, если представится возможность, смогу обратить свои умения на пользу.

Джастин не удостоил ее ответа.

— Ты ведь тоже убивал. В том числе тех, кого убивать было совсем необязательно. — Увидев, что он готов взорваться и выпалить что-то резкое, она поспешно добавила: — Ты думаешь, мы не знаем, что произошло с подполковником Уорреном Гримблом из контрразведки?

Джастин замер. Гримбл — тот самый, кто устраивал ему допросы с пристрастием в Гуантанамо. Джастину удалось тогда выяснить его имя. Одним именем дело, правда, не ограничилось. Сам Джастин валялся без сил, поэтому пришлось воспользоваться услугами Бруно. Подполковник Уоррен Гримбл испарился. Навсегда. Бруно слов на ветер не бросает.

— Не сказал бы, что его можно отнести к ни в чем не повинным.

— Может, ты и прав. Но он делал то, что считал правильным, и к тому же выполнял приказ.

— Нет, — тихо произнес Джастин. — То, что он со мной творил, ни в одном приказе не напишут.

— Джей, — негромко, но настойчиво проговорила Реджи, — когда ты меня арестовал, ФБР освободило меня почти сразу. По-другому и быть не могло. Счет обнулен. Меня проверяли и перепроверяли. Не мне тебе рассказывать о последствиях. Но в итоге решили, что задание я выполнила, меня реабилитировали и даже перевели в нью-йоркское отделение. Там я и работаю уже год.

— Да уж, задание ты выполнила… Не спорю. Потрудилась на славу.

— Я тебе жизнь спасла! Или ты уже забыл?

— Ничего я не забыл.

— Мне хотелось с тобой увидеться. За весь этот год не было ни дня, чтобы я о тебе не вспоминала. Но я догадывалась, что ты меня видеть не хочешь и слушать тоже не станешь.

— Здесь ты права.

— Тогда я попросила, чтобы меня назначили к тебе напарником. Сразу, как только услышала про этот план. Хочу, чтобы ты знал.

— И что, они согласились?

— Пути Господни неисповедимы.

— Я не верю в Бога.

— Я тоже. Значит, неисповедимы пути ФБР. — Реджи допила пиво и закончила: — Я хотела получить это назначение, потому что беспокоюсь за тебя. Неважно, кем ты меня считаешь и что обо мне думаешь. И потом, за мной долг. Я хочу его отдать, расплатиться за то, что сделала.

— Почему-то все вдруг бросились возвращать мне долги.

— Знаю. Поэтому в Конторе и согласились послать меня к тебе в напарники.

— Не вижу связи.

— Там, знаешь ли, не дураки сидят. Они тоже кое-что замечают. И любят выстраивать комбинации.

— Все равно не вижу связи.

— Им кажется, что мне ты сможешь доверять.

Джастин хохотнул. Хлестко и грубо.

— Из-за того, что произошло с Вандой. И с нами. Из-за того, что случилось… с твоими близкими. Им кажется, что ты сможешь мне доверять, потому что тебе это нужно. И еще, что тебе хочется меня защитить.

— Из чувства вины?

— Я же говорю, они не дураки и любят вертеть людьми.

— А ты как думаешь, Реджи? Тебе тоже кажется, что я клюну на эту приманку, потому что меня гложет вина за всех моих женщин?

Она моментально нацепила свою кривоватую улыбку.

— Я надеюсь, что ты клюнешь, потому что не устоишь перед моими чарами. — Джастин продолжал сверлить ее колючим взглядом, и она сменила тон: — Тогда учти, что я уже позвонила Силвербушу и сказала, что ты работаешь со мной и мы ожидаем полного содействия с его стороны.

— Какое полное содействие, если я у него почти что в подозреваемых числюсь?

— Уже нет. Я ему сказала, что мы сняли с тебя все подозрения.

— Это правда?

— «Мы», может, и не сняли, но поскольку ответственной за данную операцию назначена я, решать мне. А я считаю, что ты вне подозрений.

— Почему?

— Не думаю, что ты способен кого-то прикончить из-за женщины. Вот ко мне ты не совсем равнодушен — и что? Арестовал ведь.

— На что именно я, по-твоему, не способен? Полюбить? Или убить из-за любви?

— Понятия не имею, Джей. Я тебя для этого недостаточно хорошо знаю.

Она прикрыла глаза на секунду, потом еще раз. Джастин вспомнил этот ее прием. Опустить длинные ресницы, а потом распахнуть пошире и без того огромные голубые глаза. Считает, что тогда перед ней невозможно устоять. Да, невозможно, черт подери, невозможно!

Стукнув кулаком по тарелке, так что она перекувырнулась в воздухе, Джастин сгреб подскочившую от неожиданности собеседницу за ворот блузки и притянул к себе.

— Реджи, давай кое-что проясним, — глухо проговорил он. — Доверять я тебе не доверяю. И вряд ли смогу. Так что можешь строить мне глазки сколько угодно, я не клюну. Я не чувствую за собой вины, а если бы даже и чувствовал, от этого ничего бы не изменилось. Спать я с тобой не намерен, влюбляться тоже.

Не испугавшись и даже не удивившись его неожиданной вспышке, она снова изобразила свою кривоватую улыбку.

— Но работать ты со мной будешь? — уточнила Реджи.

Джастин слегка ослабил хватку.

— Да. Работать буду.

— Почему?

— Потому что ты сможешь добыть нужную мне информацию, участвуя в расследовании. А еще с тобой я быстрее разберусь, что у нас творится.

— И это все?

— Все.

— Для начала сойдет, — решила она. — Так… а теперь надо бы тут прибраться.

Вместе им работалось хорошо, этого не отнимешь. Что раньше, что сейчас. Реджи обладала дотошностью и усердием, и хотя шестое чувство у нее было не так развито, как у Джастина, оно ее не подводило. Плюс ко всему она умела обходиться без реверансов, когда надо что-то доходчиво объяснить.

Джастин распечатал свои заметки и отдал ей читать. Просматривая, Реджи время от времени задавала вопросы — про Эвана и Эбби, про отношения Джастина с Эбби, про беседу, состоявшуюся в «Рокуорт и Уильямс». Вопросы лаконичные, меткие и всегда по делу. Когда с записями и наработками было покончено, настал черед собранных Джастином папок с разнообразными материалами. На ознакомление он отвел Реджине ровно сутки. Пообещала уложиться. Времени она зря терять не будет и наверняка что-нибудь ценное выудит, в этом можно не сомневаться. Он изложил ей свои ближайшие планы и объяснил, на чем, по его мнению, следует сосредоточиться ей. На том и порешили.

— Теперь скажи, что ты хочешь от меня узнать? — поинтересовалась она.

Разумеется, все, что Ванде было известно о делах Эвана. Ему нужно было понять, зачем на Эвана собиралось досье.

— У нас на него не так много, — объяснила Реджи. — Да и то, что есть, довольно зыбкое. Ванда не все описывала в отчетах. И потом, Эван там был так, сбоку припека. Слежку изначально устанавливали не за ним.

— Тогда за кем?

— Леонардо Рубинелли. Босс твоего приятеля Бруно.

— Я знаю, кто такой Рубинелли. Сколько я себя помню, вы его всегда отрабатывали. Что на этот раз?

— Отмывание денег.

— А какая связь между Эваном Хармоном и Ленни Рубином? Они же вообще в параллельных мирах существуют.

— Да ладно, Джей. Неужели не догадываешься? Самое логичное передаточное звено между нью-йоркским хеджевиком и крутым мафиози, захапавшим Новую Англию? Ну?

Джастин покачал головой.

— Рональд Ла Салль? Не верю. Только потому, что он работал в Провиденсе финансистом? Ну и что? Мой отец тоже финансист из Провиденса.

— Спроси у своего приятеля Бруно.

— Пока его нет, давай ты мне скажешь вместо него.

— Я вместо него не скажу. В отличие от тебя я к нему симпатий не испытываю, — отказалась Реджи. — Но я точно знаю, что он встречался с Ла Саллем. В прошлом году мы их засекли, и не раз. А еще Бруно наведывался сюда, в Ист-Энд, на несколько недель. И вообще, мы же оба прекрасно знаем, что связаться с Хармоном ему было проще некуда.

— А у тебя есть доказательства, что Эван и Бруно встречались лично?

— Это следует из Вандиных отчетов. Только они не имеют процессуальных носителей.

— Процессуальные носители. Замечательный оборот. Надо запомнить.

— Свидетелей у нас нет, если тебе так привычней. Или нам об этих свидетелях неизвестно. А вот Ванда, возможно, знала. Но у нее уже не спросишь.

Джастин сдвинул брови.

— Значит, Эван и Рональд отмывали деньги для Ленни Рубина, а Бруно работал посредником? Не стыкуется.

— Почему?

— Насколько мне довелось узнать, Рональд Ла Салль был правильным до тошноты.

— И от кого ты это узнал? От подчиненных? От жены? А тебе не кажется, что такое мнение о Рональде им только на руку?

— Как знать…

Джастин мысленно перенесся в гостиную Вики Ла Салль. Вот она рассказывает о муже. Нет, она не врет. Может, сама заблуждается, но не врет.

— Еще что у тебя не стыкуется? — вернул его в реальность голос Реджи.

— Бруно. Для посредника он слишком крупная фигура.

— Согласна. Поэтому нам кажется, что его роль гораздо значительнее.

— Ты считаешь, их убил Бруно?

— Мы не исключаем такую возможность.

— Очень удобно, Реджи, прикрываться эдаким безликим «мы». У тебя своя голова есть?

— Я, Джей, в расследовании не участвовала. Меня подключили в самый последний момент, даже в курс дела по-настоящему не ввели. Так что пока излагаю с чужих слов. Потом, когда вольюсь, смогу думать собственной головой. О чем непременно поставлю тебя в известность.

— Ладно, хорошо. Давай тогда выясним, что решил коллективный разум насчет Бруно.

— Нам известно, что он регулярно встречался с Ла Саллем. Ла Салль инвестировал от его имени миллионы долларов. В некоторых случаях инвестиции были корпоративными. То есть Бруно выступал как юридическое лицо.

— Бруно? — Джастин не смог сдержать улыбку. — Он сам себе корпорация.

— И мы так решили. В совете директоров одной из инвестирующих компаний числится Рубинелли.

Джастин вздохнул.

— И вы начали расследование, пытаясь добраться до Рубина.

Реджи кивнула.

— Не вижу пока никакой связи с Хармоном.

— Я ведь сказала, пока все довольно расплывчато. Но связь есть. В записях Ванды сказано, что деньги Рубинелли проходят через фонд Хармона.

— Тогда в чем расплывчатость? Чего вам не хватает?

Реджи смутилась. Потом, пожав плечами, сказала:

— Ты же знаешь, как все поменялось после одиннадцатого сентября. Если террористической угрозы не наблюдается, дело задвинут. На высшем уровне точно никто не будет возиться. Все силы брошены на терроризм, у нас почти ничего не осталось. Так что выявить криминальные фонды не удалось.

— Выходит, старушка мафия и разные там убийства всем до лампочки?

— Ну, не настолько. Правда, Ванда все равно это дело из рук не выпускала. Ей казалось, улов будет крупным. Так что она копала и копала.

— И за это ее убили.

— Мы думаем, что за это. И теперь ее дело в разряде особо важных.

— Постой, даже Ленни Рубин не такой дурак, чтобы замахнуться на федерального агента. У Бруно тоже мозгов хватает.

— Опять ты переоцениваешь своих друзей.

— Ленни мне, положим, не друг.

— А Бруно?

— Друг — это сильно сказано. Но то, что мы по разные стороны баррикад, не значит, что его надо недооценивать. — Джастин покачал головой. — На первый взгляд, все сходится. Копнешь глубже — чушь собачья. Взять хотя бы то, как их всех убили. У Бруно другой почерк. Ванда у него не прожила бы и секунды дольше положенного.

— Приятно, что ты так хорошо знаешь его почерк.

— Приятно или нет, от этого никуда не денешься. Особенно если твоя версия строится на том, что Бруно убивал по поручению клана.

— Я что-то упустила? Он разве не этим на жизнь зарабатывает?

Джастин со вздохом пояснил:

— Понимаешь, я твоему Флетчеру вчера не все сказал.

Реджи, внимательно посмотрев на него, похлопала ресницами.

— И я пока не хочу, чтобы эта информация до него дошла. Так что пусть останется между нами, — попросил Джастин.

— Я там работаю.

— Но напарником ты сейчас состоишь у меня.

— Так нечестно, Джей. Ты ставишь меня в двусмысленное положение.

— Я в курсе. А что нечестно, так мне плевать, знаешь ли. Если хочешь, чтобы я тебе доверял, пообещай, что никому не скажешь.

— Это что, проверка?

— Зачет-незачет. Пересдачи не будет.

Она задумчиво пожевала губу, на всякий случай поморгала, потом согласно кивнула.

— Вздумаешь соврать, нашему напарничеству конец, — предупредил он.

— Мог бы не уточнять. Ты у нас человек прямолинейный.

— Хорошо.

И Джастин рассказал ей, что случилось во время их встречи с Бруно в «Ла дольче вите».

— Кто был тот парень? — спросила она, когда рассказ подошел к концу.

— Пока не знаю. Я попросил Билли посмотреть отпечатки пальцев, но убийство Ванды и наш разговор с Флетчером случились уже после.

— Потрясающе! Откуда ты добыл отпечатки?

— Парень косил под туриста, читал какой-то путеводитель. Я этот путеводитель и прикарманил. Но когда я его отдавал Билли, у меня и в мыслях не было, что все завязано на Хармона и тем более на Ла Салля.

— То есть решил узнать из чистого любопытства?

— Из чистого профессионализма.

— Профессионал не ушел бы, бросив парня на произвол судьбы.

— Я поступил так, как считал нужным. Сделал свой выбор.

— Как всегда.

— Да, — согласился Джастин. — Как всегда. И не в последнюю очередь потому, что Бруно мне кое на что намекнул.

— И на что?

— Есть люди, которым не понравилось, что он со мной разговаривает.

— Почему?

— Не знаю. Но убийство Ванды подтвердило, что он не зря это сказал. По крайней мере, такая у меня возникла мысль, когда я увидел ее мертвой. Она знала о нашей с Бруно встрече. Я решил сперва, что она следила за мной, а мне призналась, чтобы припугнуть и заставить отказаться от расследования. Но теперь я понимаю, что следила она вовсе не за мной, а за Бруно. Села ему на хвост. Или, скорее, жучков понаставила.

— А что слышно от Ди Пецио?

— Пока ничего, — с сожалением отметил Джастин. — Я, наверное, недостаточно настаивал. Боялся, что начнет выспрашивать… А, ладно, гори оно все!

И с этими словами он набрал номер телефона.

— Что? — раздался в трубке голос Ди Пецио. — Опомнился и хочешь теперь два доллара в неделю?

— Хотел узнать, что там с моими отпечатками. Да, я в курсе, что у вас народу некомплект, но думал, ты меня не забудешь.

— Поздновато спохватился, тебе не кажется? Тем более сегодня воскресенье. Вчера ты сказал, что дело терпит.

— Сегодня, наверное, уже не терпит, — пристыженно заметил Джастин.

— Тогда почему не сбагрить их твоим шишкам из ФБР? Вы с ними вроде скорешились?

— Я бы с удовольствием, только я свалял дурака и отдал их тебе.

— Тварь ты неблагодарная, вот ты кто! Ладно, жди, к утру сделаю. И не вздумай на меня пенять, если результат тебя не обрадует.

— Ты что, — насторожился Джастин, — уже что-то пронюхал?

— Подожди секундочку, ладно?

В трубке послышался звон бокалов, потом женский смех. Даже не смех, хихиканье. Точно, кто-то хихикнул. А Билли женат уже двадцать пять лет, и его жена вряд ли будет так по-девчоночьи хихикать.

— Билли, — позвал он. — Тебе уже что-то известно про этого парня?

— Ни черта мне не известно. Просто жизнь у тебя сейчас такая, что ты в любом случае не обрадуешься.

Джастин положил трубку и глянул на часы. За полночь. Как Билли это удается? Бухает до двух, а то и трех ночи, а в полвосьмого утра на работу — и как огурчик. Самому Джастину это давалось все труднее и труднее.

Какое там, не заснуть после десяти и то подвиг. Реджи, как по сигналу, зевнула.

— Давай завтра договорим, — предложила она. — Я умоталась.

— Где ночуешь? — спросил он.

— Квартиры на этот раз нет. Плохо, когда работаешь без прикрытия. Остановилась пока в «Фишермене». Недорого, но тот еще сарай.

Повисла неловкая пауза. Они стояли друг напротив друга на некотором расстоянии. Одновременно и сближавшем и разделявшем их.

— Подвезти?

— Я на машине.

— Пива хочешь на дорожку?

Голос неожиданно стал ломким. «Дурак, — обругал он себя. — Тоже школьник нашелся! Куда ты прешь? Не связывайся».

— Хочешь, чтобы я осталась и выпила еще бутылочку, Джей? — тихо произнесла она.

— Нет. Не хочу.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он из окна гостиной смотрел, как Реджи идет к машине. Обычная машина. «Фольксваген», кажется. Она села на водительское сиденье и укатила в направлении мотеля.

Джастин выдохнул. Потом набрал номер сотового Эбби Хармон. Снова автоответчик, снова то же сообщение, которым его кормят уже два дня. На этот раз после сигнала Джастин не стал оставлять ничего. Только посмотрел на трубку мрачным взглядом и нажал отбой.

На компьютере он включил две песни — «Цели» группы «Эверласт». И «Все изменилось» Дилана. Звук погромче.

Странно, но рэп действовал успокаивающе. И одновременно встряхивал. Джастин закрыл глаза и, загипнотизированный печальным ритмом, вслушивался в то, о чем вещал исполнитель — на что люди готовы ради цели.

«Бывает так, что ради цели погибают дети».

А может быть, всезнающий Боб Дилан оказался прав и на этот раз?

«Люди сходят с ума. Жизнь — странная штука». Когда-то Джастину тоже «было не все равно». Вот только неизвестно, насколько «все изменилось».

Он еще раз вдохнул полной грудью.

Потом запустил обе песни сначала и отправился допивать пиво в одиночестве.

Глава 21

Лин смотрела на Того, пытаясь понять, что означает это выражение лица. Она думала, что знает партнера насквозь. Легко считывает любой его жест, самое мелкое движение, гримасу, взгляд или улыбку. Однако сейчас не разберешь — то ли он замкнулся, переживая унижение, то ли пытается сохранить хорошую мину перед ней, Лин… То ли не хочет подавать виду, что ему приглянулась женщина, за которой они сейчас наблюдают, — блондинка, выходящая из дома, где живет полицейский.

Того никогда не подавал виду, что может желать кого-то еще кроме Лин. А вот эта явно привела его в восторг. Такая по-американски уверенная в себе, такая непринужденно-сексуальная…

У Лин стало влажно между ног. Она сама не знала почему. Может, мысли о Того и этой женщине так подействовали. А может, вспомнилось унижение, через которое ему пришлось пройти там, в высоком офисном здании. Партнер оказался таким уязвимым.

А ведь унижаться Того пришлось из-за нее.

И при мысли об этом Лин возбудилась еще сильнее.

Их вызвали, чтобы получить отчет о проделанной работе. Они отправились в высокое стеклянное здание, устремляющееся куда-то к солнцу. Раньше их никогда сюда не приглашали, это первый раз. Здание показалось им пустынным, в эти летние выходные на работе никого не было. Охранник, следуя своим указаниям, посадил Лин и Того в лифт, и они вышли на каком-то из верхних этажей, где их встретил другой охранник и провел в красивую комнату с толстым ковром и многочисленными телеэкранами, встроенными в обшитые панелями стены. Посреди помещения поблескивал стол из гладкого, как стекло, черного мрамора. Их оставили ждать. Через какое-то время в комнату вошел знакомый мужчина. Лин знала его по имени. Он богат и влиятелен. Больше ей ничего о нем не известно. Хотя нет, еще он старый. Но держится прямо, а лицо жесткое, как будто вырезано из камня. Есть в нем что-то такое, что вызывает желание подчиняться. У нее возникло смутное подозрение, что его сила чем-то сродни ее собственной, а может быть, даже более могущественна. Их с Того вызывали по первому его требованию. Они должны были выполнить любой его приказ, следуя инструкциям дословно и неукоснительно. Инструкции обычно давались на китайском. Мандаринским наречием старик тоже владел. Не в совершенстве, но говорить мог бегло. И уверенно. На встречах он оставался немногословным. Ограничивался несколькими вопросами, потом давал указания, что им делать дальше. И все. Тем не менее Лин всегда восхищало, как он с ними разговаривает. По-английски он, разумеется, объяснялся лучше, чем Того. Лин иногда казалось, что Того по-английски вообще не говорит. Он понимал на слух, в этом она не сомневалась. Иногда она говорила с ним по-английски, и, хотя Того неизменно отвечал на хэнаньском диалекте сян, ясно было, что он все понял. Но когда на английском говорил этот человек, Того делал вид, что не понимает. Поэтому на английском старик обращался только к Лин. В этот раз он говорил с Того, на мандаринском наречии. Ее он вниманием не удостоил. «Расскажи, как прошло с дамой из ФБР», — велел он, и Того сказал, что все прошло успешно. И тогда старик вытащил американскую газету. И показал заголовок. В статье шла речь про ту некрасивую женщину, которой Лин дала возможность умереть достойно. Лин не видела в этом ничего предосудительного, но старик сказал, что эта дама умерла не просто так. Она успела оставить сообщение. И он поведал им то, о чем умолчали в газете: собственной кровью женщина написала послание на собственном теле. Он сказал им, что она написала. Слова он произнес по-английски, без перевода, но Лин эти слова все равно ничего не говорили. Неизвестно, может быть, они значили что-нибудь для Того, но он ничего не сказал в ответ и никак не отреагировал. Однако старик ясно дал понять, что посмертное послание плохо само по себе. Это значит, что некрасивая женщина знала гораздо больше, чем положено. И у них теперь возникнут трудности. Серьезные.

Старик все больше и больше распалялся. Потряс газетой у Того перед носом. Того даже бровью не повел. Как смотрел в одну точку, так и смотрел. А когда старик спросил, в чем дело, Того промолчал. Стоял не шевелясь.

Тогда старик переключился на Лин.

— Я знаю, что это не его вина, — сказал он. — Он бы не оставил ее в живых. А вот для тебя наше дело не более чем игра. И всегда так было.

Она не поняла, почему «всегда». Он что, так долго ее знает? Он наблюдает за ней с детства? Может, он не такой уж старый и еще способен испытывать к ней влечение? По глазам не поймешь. Он старался не задерживаться на ней взглядом.

Старик подошел почти вплотную к Того.

— Ты такой слабак, что потакаешь ее шалостям? — И неожиданно отвесил звонкую оплеуху. Звон отразился в просторной комнате гулким эхом, но Того по-прежнему молчал и не двигался. — Ты виноват! Она может играть сколько влезет, а твоя задача — следить и держать все под контролем. Мы полагали, ты отдаешь себе отчет, что поставлено на карту.

На мгновение Лин показалось, что старик сейчас убьет Того. Вытащит пистолет и всадит пулю в череп. Того, конечно, и тогда ничего не скажет, не признается, что в проколе действительно виновата она. Он слишком сильно ее любит, чтобы выдать.

Но старик не стал ни в кого стрелять. Видимо, он не из тех, кто палит направо и налево. У него другие методы контроля. Поэтому он просто повернулся к Лин и Того спиной и сказал:

— Что сделано, того не воротишь… Учтем ошибки и будем двигаться дальше.

Потом он повернулся обратно и, ткнув пальцем в газету, спросил у Того:

— Что вы у нее узнали?

Тут Того наконец заговорил. Он спокойно объяснил, что они получили еще несколько имен. И теперь они на шаг ближе к цели.

— Что за имена?

Того назвал. Старик кивнул, показывая, что не удивлен. И тем не менее услышанное его вроде бы обрадовало.

— Теперь вам нужно быть предельно осторожными. Люди в этом списке гораздо важнее остальных. И гораздо опаснее. Вы должны узнать, что им известно и в каком направлении они копают. Они могут вам помочь, тогда воспользуйтесь. Если нет, не трогайте. А если они встанут у вас на пути и попытаются помешать, делайте то, что сочтете нужным. И помните, в игры мы не играем. Ясно?

Того кивнул. И тут Лин впервые услышала, как он говорит по-английски.

— Ясно.

Старик отвернулся, а у Лин на лице появилась улыбка.

Теперь, наблюдая за домом одного из людей в списке, она тоже улыбалась. Здесь живет полицейский, про которого сказала им некрасивая женщина.

Джастин Уэствуд. Так его зовут. Лин вспомнила, с каким трудом это имя просочилось сквозь сжатые губы женщины. Как будто она пыталась удержать свой предсмертный вздох. Лин узнала его. Она видела его недавно в городе. Он сидел в машине вместе с дурнушкой. Лин глянула ему в глаза, и ей очень понравилось то, что она увидела. На вид он сильный. И злой. И может быть, чуточку неосторожный.

Похоже, когда наступит его черед, убивать его будет интересно.

И блондинку тоже. Ту самую, на которую пялится Того. Грудная клетка у него вздымается и опадает — как будто он только что занимался любовью с Лин.

Значит, Того не думает о том, чтобы сохранить хорошую мину. И унижение он тоже не переживает. Сейчас, по крайней мере.

Он думает о блондинке, покинувшей дом Джастина Уэствуда в такой поздний час.

Жаль, что Лин не сможет остаться в этом лонг-айлендском городке и посмотреть, что будет с полицейским и женщиной. Было бы очень забавно. Но Того потребовал их себе. Они с Того должны разделиться, это было первое, что он сказал ей на выходе из стеклянного офисного здания. Тогда они смогут работать вдвое быстрее и эффективнее.

Ли Лин бросила последний взгляд на окно Джастина.

Она бы не хотела, чтобы все так быстро завершилось. Ей некуда торопиться. Поэтому она решила, что не намерена подчиняться старику с каменным лицом. Намерена, но не во всем. Не до конца.

«Веселая вышла игра, — подумала Лин. — А дальше будет еще веселее».

Глава 22

Нигде полицейских не встречают с таким недоверием, как в научной среде. Наверное, интеллектуалам не понятен черно-белый мир, где полицейским большей частью приходится существовать. Для таких ученых он раскрашен в оттенки серого, поступки не обязательно влекут за собой последствия, а теория зачастую расходится с практикой. До практики, действительности им подчас вообще нет дела. Действительность слишком груба, слишком неприглядна — с ней лучше не сталкиваться. В ней мощный интеллект нередко уступает физической силе. Это так же опасно, как встретиться в диких джунглях со львом. Вы, конечно, умнее, но у него более острые зубы. И он, скорее всего, хочет есть.

Квентина Кинтеля, директора приготовительной школы Мелман, Джастин отнес именно к такой категории ученых. В пасть к хищнику он явно не полезет. Впрочем, он вполне подпадает и под еще одну категорию — вонючих зазнаек.

Джастин сидел в кабинете, где по стенам выстроились стеллажи с книгами, и с застывшей улыбкой слушал, как директор Кинтель вещает о высоких требованиях и безупречной репутации их учебного заведения. Потом он пустился перечислять выдающихся выпускников, вышедших из стен школы за девяносто восемь лет ее существования. Стоит ли говорить, что на протяжении этих лет поступали в нее лишь самые лучшие и достойные. Внимая мужчине в твидовом костюме с галстуком-бабочкой, Джастин незаметно скосил глаза на окно, за которым простирались знаменитые зеленые газоны, увитые плющом каменные стены и прочая атрибутика, свидетельствующая об элитном статусе школы. Наконец Джастин решил, что директор достаточно потешил свое непомерное эго.

— Да, вы правы, школа действительно впечатляет, — перебил он.

Директор просиял.

— Благодарю!

— Как давно вы здесь работаете?

— Забавно… Меня постоянно об этом спрашивают и часто в тех же самых словах. Но я бы не назвал то, что я здесь делаю, работой. Это, скорее, большая честь для меня.

— Хорошо, — исправился Джастин, — как давно вы имеете честь отвечать за жизнь и учебное расписание тех, кто имел честь сюда поступить?

Директор Кинтель сузил глаза, одновременно поражаясь, как Джастину удалась такая витиеватая формулировка, и подозревая, что здесь кроется какой-то подвох. Но поскольку ни слова, ни интонация не вызывали возражений, пришлось отвечать.

— Меня назначили директором три года назад. Самым молодым за всю историю школы.

— Мои поздравления! Однако в таком случае меня интересует более раннее время.

— Какое именно?

— Когда в школе имел честь учиться Эван Хармон.

— Эван Хармон? — Директору явно стало не по себе. — А разве он… То есть он ведь…

— Да, его убили.

— Поэтому вы здесь?

— Именно.

— Но… с тех пор как он учился в Мелмане, прошло лет двадцать с лишним.

— Я знаю.

— Тогда не вижу, чем могу быть вам полезен.

— У вас ведь хранятся личные дела учащихся?

— Разумеется.

— И там помимо оценок есть и другие сведения — о внешкольных занятиях, о наказаниях, о происшествиях, привлекших внимание педагогов?

— Да.

— Тогда я хотел бы взглянуть на личное дело Эвана Хармона.

Директор Кинтель неловко поерзал в кресле.

— Боюсь… я вашу просьбу выполнить не смогу.

— Может быть, кто-то еще подскажет, где найти документы?

Кинтель не сдержался и пристыдил Джастина укоризненным взглядом, как нашкодившего щенка.

— Я прекрасно знаю, где документы. Но доступ к ним ограничен.

— Да, я понял. Это большая честь.

— Прискорбно, что моя преданность Мелману стала в ваших глазах поводом для насмешек. Но, боюсь, мы не можем позволить первому встречному рыться в личных делах.

— Я, если на то пошло, не первый встречный. Я служу в полиции города Провиденса, штат Род-Айленд, и веду расследование в тесном сотрудничестве с ФБР.

— Не понимаю, что это меняет.

— Тогда давайте я вам объясню. — Джастин наклонился поближе к директору, опираясь обеими руками на столешницу красного дерева. — Я знаю о заведениях вроде вашего не понаслышке.

И он назвал школу в Нью-Гэмпшире, где учился сам, — заведение еще престижнее Мелмана, с еще более высокими требованиями. Директор не смог сдержать изумления.

— Да, я понимаю, странно, что такая альма-матер вдруг породила копа. На самом деле даже двух, хотя вы можете возразить, что второй — не какой-нибудь там обычный коп, а вторая по величине шишка в ЦРУ. Ладно, не буду отвлекаться. Главное, я прекрасно знаю, как у вас здесь все устроено. Так что если вы сами не покажете мне личное дело, я вернусь с ордером. Но делом Эвана Хармона я уже не ограничусь. Я потребую телефонные номера родителей ваших учеников. Всех до единого. И с каждым из родителей состоится разговор. О том, что, по нашему мнению, творится в общих спальнях мальчиков. А поскольку мне самому довелось пожить в таких же спальнях, я прекрасно знаю, что там не все так невинно, чинно и благородно, как вы пытаетесь представить. Поэтому разговор с родителями пойдет в основном о выпивке, наркотиках и проявлениях гомосексуальных наклонностей. Они обо всем этом догадываются, но старательно закрывают глаза. И уж тем более не хотели бы обсуждать такое с федеральными агентами. А поскольку сейчас лето и большинство учеников дома на каникулах, подозреваю, после таких разговоров обратно в эту школу они вернутся далеко не в полном составе.

Джастин с милой улыбкой наблюдал, как Кинтель нажимает кнопку интеркома, чтобы вызвать секретаря. Когда в микрофоне послышался его голос, директор велел:

— Робби, будьте так добры, принесите копию личного дела Эвана Хармона. Всю целиком. Он учился у нас в начале восьмидесятых.

Директор откинулся в кресле, без улыбки глядя на Джастина. Через несколько минут дверь открылась, впустив стройного, подтянутого юношу с большим коричневым конвертом. Он хотел было отдать его директору, но Кинтель кивком указал на Джастина, которому секретарь немедленно и вручил конверт.

Джастин быстро просмотрел содержимое и нахмурился.

— Здесь не все.

— Это исключено! — возразил Кинтель.

— Эван Хармон ушел из вашей школы, когда ему было пятнадцать. Последние два с половиной года он учился в Мэддене.

— И что?

— Здесь ни слова о том, почему он ушел. Не хватает двух страниц, и нумерация сбита. Зато вложено рукописное примечание о переводе в другую школу. Но это не оригинал приказа.

— Если больше там ничего нет, значит, это все.

— Нет ни одной записи за последние полгода его пребывания в школе.

— Папка старая… Наверное, тогда дела учеников велись не так тщательно, как сейчас.

— Или документы подчистили.

Директор Кинтель промолчал, из чего можно было заключить, что обвинение его не оскорбило.

— Есть в школе учителя, которые застали Эвана Хармона?

— Не знаю.

Джастин встал с кресла.

— Послушайте, у меня нет времени играть в ваши игры. Поэтому давайте уясним раз и навсегда: я могу серьезно осложнить вам жизнь. Я не шутил насчет судебного ордера. Если мне придется закрыть школу, я закрою, не сомневайтесь. А вам я начну являться в кошмарах. Будете чистить зубы поутру и вместо своего отражения в зеркале увидите мое. Так что, если вы за всю свою честную службу здесь прикарманили больше пяти долларов, ответьте на мой вопрос и расстанемся по-хорошему.

Кинтель не стал раздумывать.

— Лесли Бурхам. Мисс Бурхам работает здесь больше тридцати лет. А еще Винс Эллерби. Заведует кафедрой математики.

— И с какого времени он работает?

— Преподает около восьми лет. Но в восьмидесятых он у нас учился. Наверняка был знаком с мистером Хармоном.

— И все?

— Да. Больше из тех времен у нас никого нет.

— Где я могу их найти?

— Мисс Бурхам в отпуске, уехала в Турцию. Вернется не раньше чем недели через три.

— Великолепно! А Винс Эллерби?

— Он в летнем семестре не преподавал.

— И где же он? В Афганистане?

— Нет. Дома, наверное.

— Ладно. Не буду цепляться. Где он живет?

Директор Кинтель не смог скрыть досаду.

— Приблизительно в часе езды.

— Эван Хармон как был тогда прохиндеем, так и остался, спорю на годовое жалованье, — не сдержался Винс Эллерби. — Нет, мне, конечно, жаль, что он умер. Хотя какое там… Ничего мне не жаль! Не подумайте, что я желал ему смерти, просто мне по большому счету без разницы, жив он или умер.

— Я так понимаю, вы не особенно дружили, — заметил Джастин.

Он сидел в шезлонге на заднем дворе Эллерби. Жена учителя математики налила им обоим лимонаду (Джастин предпочел бы пиво, но решил соблюдать приличия), а восьмилетняя дочурка угостила печеньем с шоколадными крошками, которое они с мамой пекли накануне.

— С ним тогда мало кто дружил.

— Что так?

— Он неохотно подпускал нас к себе. Посматривал свысока, будто он какой-то особенный. И покомандовать любил. У таких друзей нет, одни прихлебатели. Найдет парочку хлюпиков, чтобы прыгали перед ним на задних лапках, и с ними ходит. Ездит на них как хочет, гоняет в хвост и в гриву — такой весь из себя местный авторитет. Почему-то всегда находились готовые заглядывать ему в рот и пресмыкаться.

— То есть близко вы его не знали?

— Знал достаточно. Мы были в одной параллели, играли в бейсбол в одной команде. Он, кстати, прилично играл на первой базе… Занимались легкой атлетикой. Вот, кстати, хороший пример! Хотя, казалось бы, мелочь. Готовились к соревнованиям, Эван выбрал бег на длинные дистанции, записался на пятикилометровку и десятку. Сначала мы с ним бегали в паре. Уровень подготовки у нас был примерно одинаковый, так что на дистанции мы держались вместе. Тренировки проходили не только на стадионе: чтобы мы не скучали, нам сделали маршрут для кроссов по пересеченной местности. Эван побегал-побегал, и тут ему надоело. А откосить уже не откосишь. Когда-то его отец тоже занимался бегом, а значит, честь семьи, преемственность, куда тут денешься… Я его где-то понимал. В общем, что Эван делал: подождет, пока поблизости никого не будет — ну отстанет там или, наоборот, вперед вырвется, главное, чтобы не засекли, — а потом сворачивает с дистанции и отсиживается где-нибудь, сигаретку выкурит, содовой выпьет. Часик так погуляет, дождется, пока мы назад побежим, улучит момент — и пристраивается, добегает жалкие четверть мили до финиша.

— И не поймали?

— Ни разу! Он знал, как все обставить. Майку водой обливал — якобы вспотел весь, дышал как паровоз — прям так выложился, что сейчас на финише рухнет. Кроме меня, никто не подозревал, что он линяет с дистанции. А мне он сам сказал. В чем смысл бунта, если о нем никто не узнает? Примерно так он рассуждал, мне кажется. Наверное, если бы пришлось хранить в секрете ото всех, он бы не стал представлений устраивать. Бегал бы с нами и бегал.

— А на соревнованиях?

— Очень достойно выступал. Без всяких тренировок. Обычно приходил третьим, ну четвертым-пятым от силы. А если бы еще и между соревнованиями не сачковал, мог бы первым. Но ему это не надо было. Ему больше нравилось отсиживаться. Прирожденный обманщик.

— Его за обман из школы выперли?

Эллерби надолго задумался. Глотнул терпкого лимонаду, потом еще.

— Нет, вряд ли, — размышлял он вслух. — Эван, конечно, и на экзаменах списывал, и рефераты чужие приносил. Было пару раз, что его засекли, но в основном он как-то выкручивался и выходил сухим из воды.

— Тогда за что же его выгнали?

Джастин решал про себя, прилично ли будет теперь попросить пива. Пришел к выводу, что от добра добра не ищут.

— Учтите, за достоверность не ручаюсь. Семья Эвана сделала все возможное, чтобы замять дело. Я узнал через третьи руки.

— От кого?

— Был у Эвана приятель по имени Барт Питерсон. Тоже из породы халявщиков и тоже любитель задирать нос. Так вот, Эван рассказал ему, а он уже мне.

— Я бы тоже не прочь послушать.

— Если верить этому Барту, дело было так: Эвану понадобились деньги, а родители деньгопровод перекрыли. Тогда он подговорил одного из одноклассников инсценировать похищение. И по-моему, они даже практиканта уломали… — Увидев во взгляде Джастина недоумение, Эллерби пояснил: — Помощника преподавателя, который проходил практику. На такие… штучки… Эван тоже был горазд. В два счета мог уговорить кого-нибудь из взрослых сделать для него поблажку или посмотреть на что-то сквозь пальцы. Так вот, Эван, по словам Питерсона, собирался слупить с родителей сто тысяч. Но его быстренько разоблачили и выставили из школы.

— А как Хармонам удалось замять дело?

Эллерби посмотрел на него, как на несмышленыша.

— Вы что, серьезно? Деньги могут все.

— И сколько надо денег, чтобы подчистить школьные архивы?

— Ну, я совершенно точно знаю, что почти сразу же после этого случая отец Эвана пожертвовал несколько сотен тысяч — говорили даже, полмиллиона — на строительство музыкального здания в Мелмане. Музыкальная школа имени Г. Р. Хармона.

— Сына выкупить дешевле бы обошлось.

— Это не по-хармоновски. Отмазать дитятко — пожалуйста, а потакать — это уже лишнее.

Джастин глубоко задумался над услышанной фразой, потом спросил разговорчивого математика:

— Скажите, у вас есть школьные альбомы за последние два года, что Эван учился с вами?

— А вы как думаете? Я живу в двадцати минутах от школы. Я там преподаю. Одежду покупаю с таким расчетом, чтобы подходила под официальные цвета Мелмана.

Джастин, улыбнувшись в ответ, остался ждать, пока Эллерби сходит за альбомами. Тот обернулся быстро — очевидно, школьные реликвии вопреки обычаю не отправили пылиться на чердак. На всякий случай Эллерби предупредил, вручая Джастину альбомы:

— Только обязательно верните, когда закончите.

Джастин пообещал, что вернет. Потом задумчиво глотнул лимонаду и спросил:

— А вот вы сами верите в эту историю с похищением? Вы считаете, так оно и было?

— Думаю, да. Во-первых, Барт Питерсон сам бы такого никогда не выдумал, мозгов бы не хватило, выходит, ему действительно рассказал Эван. А во-вторых, Эван Хармон вполне мог отмочить что-нибудь в таком духе. Хотелось ему стянуть что-нибудь — тянул, хотелось приврать — врал не краснея.

Джастин кивнул.

— Выходит, делал, что хотел, так?

— Именно, — подтвердил Винс Эллерби. — Думаю, до самой смерти делал, что хотел.

— Я даже больше скажу, — поправил Джастин. — Полагаю, его за то и убили.

Джастин решил добраться назад из Коннектикута в Лонг-Айленд на пароме. По времени не намного быстрее, но зато три часа можно не сидеть за рулем. Около часа спустя после того, как паром отчалил, у Джастина зазвонил сотовый. Оказалось, Билли Ди Пецио.

— Посмотрел отпечатки? — с места в карьер спросил Джастин.

— Вообще-то да. Можешь тоже глянуть. Я переслал по электронной почте.

— Порадуешь чем-нибудь?

— Понятия не имею. Я этого парня впервые вижу.

— Связи с Ленни Рубином?

— Не установлены.

— Может, он из клана, который воюет с Ленни?

— Может быть, но ты учти, Джей, мы его не ведем. Отпечатки у нас в базе есть, но он ни по каким делам не проходит. За ним у нас ничего не числится. И звоню я не поэтому.

— Черт! — ругнулся Джастин. Голос Билли, он знал это по опыту, не предвещал ничего хорошего, и по спине побежали мурашки. — Что произошло?

— Вчера кто-то вломился в офисное здание «Ла Салль груп». Забрали документы.

— Какие документы?

— Разные. Совершенно точно тот список, который тебе делала секретарша, как ее…

— Эллен Лоуч.

— Ну да, так вот оригинал точно увели.

Услышав в трубке молчание, Билли добавил:

— Кому-то явно не дает покоя то, что ты делаешь, и он пытается тебя опередить.

— Самому бы понять, что я делаю… — вздохнул Джастин. — Ущерб есть?

— Только пострадавшие.

— Ох ты!

— Это Стэн Соломон, ты с ним тогда встречался.

— За каким его понесло в воскресенье в офис?!

— Решил поработать сверхурочно — назовем это так.

— И что с ним?

— Перебита трахея. Свидетель показывает, что нападение было неожиданным.

— Свидетель? Какой еще свидетель?

— Эллен Лоуч.

— Она там тоже была?

— Ага. Мисс Лоуч… точнее, миссис Лоуч, она замужем… Так вот, они с этим Соломоном частенько работали сверхурочно, когда им не мешали посторонние. Сечешь?

— Да, Билл, секу. Я еще когда с ними разговаривал, подумал, что между ними что-то есть.

— И есть. А вообще, он повел себя как настоящий рыцарь. Как только они поняли, что в офис кто-то лезет, тут же велел даме спрятаться.

— А сам остался?

— А то! Он же рыцарь. Тем более, по словам миссис Лоуч, когда он увидел, кто именно взломал кабинет, вообще утратил бдительность. Решил, что бояться нечего.

— Взломщик его не впечатлил?

— Нет, Джей, не взломщик. Взломщица.

— Женщина? И она перебила ему трахею?

— Причем, судя по всему, одним движением. Раз — и все.

Несмотря на жару, Джастина бросило в холодный пот, когда он начал перебирать в уме женщин, которые могли бы проникнуть в офис Ла Салля. Вики? Нет, вряд ли, она на такое не пойдет. Реджи? Хватило бы ей времени смотаться туда-обратно? Точно, это Реджи. Вот черт!

— Ладно, говори, кто это.

— Неизвестно. Миссис Лоуч ее не опознала. Она на нее вообще не смотрела, слишком испугалась, особенно когда увидела, что сделали с ее рыцарем. Известно только, что она азиатка.

— Азиатка? — Джастин облегченно выдохнул. — И это все? Других примет не будет?

— Таких, чтобы помочь в розыске, нет.

И тут Джастин вспомнил. Мгновенно, как кадр из фильма, перед глазами вспыхнула картинка. Вот она идет по улице и проходит мимо него, а он только что вылез из Вандиной машины. Нет, не идет, а плывет.

— Билли, Лоуч еще как-нибудь ее описывала? Говорила, что она высокая, красивая?

— В точку. И высокая, и красивая, но в лицо она ее не узнает, даже если столкнется нос к носу.

— Это не страшно. Зато я узнаю.

— Ты с ней знаком? — не поверил Ди Пецио.

— Нет. Но я ее видел. Недавно, когда выходил из Вандиной машины. Она шла по улице.

— Джей, у нас по улицам много симпатичных азиаток ходит.

— Это она. Я знаю. Нутром чую.

Пауза. Потом Билли сказал:

— Если бы я не знал тебя так хорошо, мог бы и усомниться, но раз ты чуешь нутром, значит, так оно и есть. Еще что-нибудь можешь о ней сказать?

— Давай я подумаю чуть-чуть, вдруг что-нибудь вспомню. Тогда позвоню и опишу поподробнее.

Билли согласился, а потом Джастин услышал такое, чего не слышал от него никогда.

— Ты там поосторожнее смотри.

Джастин кивнул, но вовремя понял, что Билли его не видит.

— Странное дельце, правда?

— Что-то загадочное творится, Джей, и мне это ох как не нравится. И хуже того, я не понимаю, что происходит. Обычно, чтобы получилась картинка, достаточно соединить наметившиеся точки. А тут даже точек нет.

— Тогда ты тоже поосторожнее.

— Услышимся, — буркнул Билли, и Джастин нажал отбой.

Он прав. Людей убивают одного за другим. Что-то происходит. А точки-то где, что соединять?

Сидя в машине, Джастин вглядывался в серо-голубые воды, простирающиеся за бортом парома на многие мили вокруг. Казалось, им нет ни конца ни края, а до берега придется плыть и плыть, целую вечность. И Джастин понял, что не имеет ничего против.

Глава 23

Новости о взломе офиса и новом убийстве Реджина узнала от агента Флетчера. Потом ей позвонил Джастин сообщить, что до Ист-Энд-Харбора ему ехать примерно час. В десяти минутах от городской черты он позвонил снова. Когда Джастин въезжал во двор собственного дома, Реджина поджидала его у двери.

Первым делом, едва успев войти, они подключились к Интернету и скачали письмо от Билли Ди Пецио. Парня с пистолетом звали Пьетро Ламбраско, а отпечатки пальцев попали в базу, когда он проходил таможню, прилетев из Италии. Теперь отпечатки берут у всех пересекающих государственную границу. Целью визита был указан туризм, а в графе «род занятий» числилось «продавец». Больше ничего ценного. Реджи немедленно ввела запрос на имя и отпечатки в базу данных ФБР, несомненно более полную и разветвленную, чем база полицейского управления города Провиденс. Результаты должны были прийти через час.

Джастин вкратце изложил ей, что ему удалось узнать в Мелмане, а также от Винса Эллерби. Когда она поинтересовалась, зачем ему школьные альбомы, которые он в спешке плюхнул на видавший виды кофейный столик, он ответил только:

— Сам не знаю. Хотел узнать побольше о школьных годах Эвана Хармона.

— А я скоро совсем глаза испорчу, — пожаловалась Реджи. — Читала то, что ты мне оставил на Ла Салля, все эти документы из его офиса. И еще я пыталась сузить круг поиска по Гадесу и Али.

— И? — поинтересовался Джастин, но тут же остановил ее. — Сейчас, подожди секундочку. Пива принесу. Я весь день на лимонаде, чуть не умер.

Он вернулся с двумя бутылками, одну отдал Реджи.

— Теперь давай, — разрешил он, от души глотнув «Сэма Адамса».

— С Гадесом и Али пока ничего не вышло, зацепиться не за что, так что тут облом. А ласаллевские документы я попыталась рассортировать и посмотреть, что получится.

— И как, получилось?

— У меня нет. Но там достаточно конкретики, так что можно надеяться, у кого-нибудь выйдет. Остается найти кого-то, кто поймет, что там к чему, или добыть еще данные, чтобы было с чем сопоставить. — Джастин махнул рукой, чтобы она продолжала, и Реджи вытащила блокнот, покрытый неудобочитаемыми каракулями.

— Кто бы мог подумать! — удивился он. — У тебя почерк еще хуже, чем мой.

— Давай меня за это расстреляем. Ой, нет, беру свои слова обратно. С тобой такими фразами бросаться опасно.

— Не паясничай, говори, что нарыла.

— Вот, скажем, места, куда он ездил. У меня пока ничего не складывается. Активно ездить Рон Ла Салль начал около года назад, до этого почти никуда не вылезал.

— Логика есть. Где-то год назад он основал собственную фирму.

— Он основал ее за четыре месяца до этих разъездов, когда ушел из «Рокуорт». Получается, четыре месяца он безвылазно сидел дома.

— Тоже логично: не мог оставить свое детище без присмотра. Нанимал сотрудников, налаживал дела.

— Предположим. А вот потом он носится как угорелый, чем дальше, тем больше. Сначала во Флориду, прямым рейсом в Палм-Бич. Через два дня возвращается в Провиденс. Потом, спустя совсем немного времени, в Голландию, в Амстердам. Два раза. Набирает обороты. В Канаду, Ванкувер. Потом в Северную Калифорнию. А потом и того дальше — Южная Америка, Колумбия, Новая Зеландия, Австралия, Аляска и Россия. За последние три месяца трижды слетал в ЮАР. Уезжает с частотой почти раз в неделю или в десять дней. А за три недели до смерти поездки прекратились. Опять сиднем сидит дома.

Джастин кивнул, перебирая в уме перечисленные географические названия.

— У меня ничего не складывается.

— Вот и у меня нет. Если они как-то связаны, я эту связь не улавливаю.

— А ты смотрела, кто оплачивал поездки?

— Угу. Каждую проверила и перепроверила. За две командировки в Амстердам счета направлены в «Восхождение». То же самое с Калифорнией и Колумбией. Тут у нас прямая финансовая зависимость. Но в остальных случаях никакого «Восхождения» не наблюдается. Счета за поездки приходят в самые разные компании. Семь или восемь названий.

— А ты…

— Угу, я их поискала, но пока безрезультатно.

— Что, ни одной?

— Ни одной. Я отправила запрос эксперту, пока ответа нет. А сама я не могу. И потом, существуют федеральные каналы. Комиссию по ценным бумагам подключать прикажешь?

— И как будем разгребать?

— Не знаю. Я же говорила, дело у нас проходит по высокой категории, но все равно не первостепенной важности. И с каждым взрывом на Ближнем Востоке важность его все уменьшается и уменьшается.

Джастин кивнул на сгруппированные документы.

— Чего тебе не хватает, чтобы разобраться?

— Информации. Мне нужно сравнивать. Почему он ездил по всем этим городам, с кем там встречался, по каким делам, кто оплачивал командировки после того, как «Восхождение» прекратило. Потом нужно выяснить, есть ли совпадения со стороны хеджевого фонда.

— Например?

— Например, одинаковые деловые партнеры. Надо узнать, не ведет ли «Восхождение» дела с какой-нибудь из фирм, которые оплачивали Ла Саллю поездки. А может, Эван Хармон или его партнеры наведывались туда же, куда он ездил.

— Еще варианты?

— Если отрабатывать все как следует, то же самое нужно выяснить насчет Эллиса Сент-Джона, даже Дейва Келли или даже…

— Кого? — не дал он Реджи умолкнуть.

— Эбби Хармон.

Вроде бы Джастин не терял нить беседы. Однако понял он не сразу.

— В смысле, Хармон мог делать грязную работу руками Эбби?

— Или она проворачивала что-то за его спиной. Мы знаем про связь между Ла Саллем и Хармоном. Она зыбкая, но она существует. Вроде бы сотрудничество чисто деловое и никакого криминала пока не обнаружено. Однако вполне может выясниться, что существует и другая связь — не исключено, что между Ла Саллем и миссис Хармон. У нее, похоже, большие связи.

— Хорошо.

— Хорошо и все?

— И все. Есть мысли, как это разузнать?

— Кое-какие есть. Первым делом нанесу личный визит в «Восхождение».

— Поздновато уже. Давай завтра утром. Или, если не трудно, во второй половине дня.

— Почему?

— Я попробую назначить кое-кому свидание на завтра. Тогда потом останусь на ночь.

— Ты в своем уме, Джей? Какое свидание?

— Многообещающее. Но это вечером, а с утра можем наведаться к кому-нибудь здесь.

— В гости или по делу?

— Утром точно по делу.

— К кому?

— К Дейву Келли.

— А, твой соперник?

— Знаешь что, Реджи? Ты бы оставила эти свои штучки. Кто ты такая, чтобы делать подобные намеки и лезть в мою личную жизнь?

Она смешалась, осознав, что зарвалась и нарушила установленные на испытательный срок границы.

— Прости. Я не хотела, честно.

Он кивнул.

— Принято, — и, помолчав, добавил: — Сегодня, наверное, ничего больше сделать не получится. Сейчас, по крайней мере. Ужинать пойдешь?

Она ответила кривоватой улыбкой.

— Хочешь пригласить меня на ужин?

— Нет. Не думаю.

— Тогда увидимся завтра утром. Во сколько, в девять?

— Давай в половину девятого. Нам надо в Риверхед, а на дорогах пробки.

— Полдевятого так полдевятого.

И снова он, как вчера, наблюдал из окна гостиной, как Реджина Боккенхойзер со своей кривоватой улыбкой садится в машину и уезжает восвояси.

Он подумал о том, когда в последний раз дотрагивался до нее. Вспомнил, какая на ощупь ее кожа. Запах волос. Вспомнил, как целовал татуировку-бабочку пониже спины. Реджи пользовалась мылом с ванильным ароматом, и Джастин снова ощутил этот легкий привкус на губах.

Он подумал о точках, из которых бабочка вырисовывалась на коже. Все дело в точках.

Джастин набрал в грудь побольше воздуха, зная, что потом будет презирать себя за то, что сейчас сделает. Потом подошел к письменному столу и посмотрел телефонный номер в папке «Гадес». Взяв трубку, позвонил Белинде Ламберт, секретарю Эллиса Сент-Джона из «Рокуорт и Уильямс». Услышав ее «алло», он назвал себя и сказал, что не прочь встретиться. Чем скорее, тем лучше.

— Правда? — не поверила она. — В офисе или где?

— Нет, не в офисе. — Он вспомнил ее умоляющий взгляд и то, как настойчиво она предлагала себя. — Как насчет ужина?

— Вы приглашаете меня на ужин?

В голосе даже по телефону Джастин различил радость пополам с удивлением. И еще что-то. Удовлетворение. Как будто она не сомневалась, что рано или поздно он позвонит. Слишком много общается с воротилами Уолл-стрит. Она, бесспорно, обладает сексуальной привлекательностью. Слишком откровенной, даже дешевой, но тем не менее. Значит, становится легкой добычей.

— Приглашаю, если вы согласитесь.

— Ну как же я могу не согласиться? — воскликнула она. — Когда идем?

— Как насчет завтра вечером?

— Завтра? Я… у меня… — Колебания длились недолго. — Хорошо. Значит, завтра.

Они договорились, где и во сколько встретятся. Джастин спросил, где она живет, и выбрал ресторан неподалеку от ее дома.

— Там и увидимся.

— Чудненько! — сказала она.

— Да уж, чудненько, — откликнулся Джастин.

Повесив трубку, он еще минуту-другую чувствовал себя последним подонком. Потом вернулся за компьютер и приступил к работе.

Джастин собирался закругляться, когда в четверть одиннадцатого зазвонил телефон.

— Это я, — сказала Реджи.

В этих словах чувствовалась некая фамильярность. Неловкость пополам с родственным чувством. Так может звонить после развода бывшая жена.

Джастина это задело за живое. Их с Реджи слишком многое связывает. Плохо. И в то же время — приятно. Появляется особая теплота и, чего душой кривить, огонек страсти. Интересно, чувствует ли Реджи то же, что и он? Наверняка чувствует. Джастин потряс головой, отгоняя дурацкие мысли, но тут же невольно представил, как она сейчас сидит на диване с телефонной трубкой. Сбросила туфли и забралась на кровать с ногами, в джинсах и футболке, подвернув одну ногу под себя, другую согнув в колене. Она всегда так сидит. Любопытно, по делу она звонит или еще зачем? Джастин понял, что не знает, чего ему хочется больше.

Оказалось, все-таки по делу.

— Рассекретили мы твоего род-айлендского стрелка.

— Ну, не томи!

— Его зовут Пьетро Ламбраско, все правильно, как и писал Билли. И он не состоит в мафиозных группировках…

— Тогда, черт подери, кто он?

— Не перебивай. Я сказала, не состоит в мафиозных группировках здесь, в Америке.

— Значит, в Италии?

— Точнее, на Сицилии. По нашим записям он проходит только потому, что двое наших несколько лет назад ездили помогать в расследовании убийства, когда заминировали шоссе и взорвали машину римского судьи. Тогда шел большой обмен информации между нашими и итальянцами. В одном из документов попался и этот Ламбраско.

— И что там про него написано?

— Жестокий киллер.

Джастин молчал.

— Джей, ты меня слышишь?

— Слышу. — Помолчав еще немного, он спросил: — Реджи, какая нелегкая принесла сицилийца в Род-Айленд и что ему надо от Бруно Пекоцци?

— Я думала, ты мне скажешь.

Снова молчание.

— Что теперь? — наконец не выдержала Реджи.

— Пойду наносить точки дальше.

— А что, свидание на завтра уже назначил?

— Угу.

— Скажи, что ты задумал?

— Не-а.

— Тогда как договорились, в полдевятого.

— Угу.

Глава 24

Джастин пришел к выводу, что Дэвид Келли умом не блещет. Хотя до отморозка, каким его представили в желтой прессе и местных новостях, он тоже не дотягивал. Довольно скоро Джастин понял, что скорее имеет дело с обычным мастером-подрядчиком, у которого теперь кругом засада — и в работе, и в личной жизни. Благодаря своей профессии он проник в мир богатых и ни в чем себе не отказывающих, но там его подстерегала ловушка. Увидев настоящую роскошь, он уже не мог довольствоваться тем, что имел сам, и в то же время понимал, что уровня жизни своих работодателей тоже никогда не достигнет. Именно поэтому Дейв Келли оказался такой легкой добычей для Ларри Силвербуша и иже с ним. Жажда денег — беспроигрышный мотив. Плюс сексуальная связь. И в довершение всего Келли не умел владеть собой и был не чужд жестокости, что легко угадывалось по его кривой ухмылке и резкому тону. При таком раскладе сложно завоевывать симпатии. Однако, подумал Джастин, это не значит, что нужно автоматически записывать человека в убийцы.

Глядя на Келли в тюремной робе, Джастин задался вопросом, чем этот тип сумел привлечь Эбби. Может быть, как раз своей грубостью. А может быть, раз он и мечтать не мог о такой женщине, ее подкупило его неприкрытое благоговение. Что же тогда она увидела в нем, в Джастине, если сама подошла к нему тогда, много месяцев назад, «У Даффи»? Неужели между ним и Келли есть что-то общее?

Выходит, что есть.

Жестокость.

Он тут же послал эту мысль куда подальше и только сейчас увидел, что на него внимательно смотрит Реджина Боккенхойзер. У Джастина закралось подозрение, что она читает его мысли.

— Дейв, — обратилась она к Келли, продолжая начатые вопросы, — что вы можете сказать нам об электрошоковом ружье?

— А что тут, бля, рассказывать? — буркнул Келли.

— Есть что. Ружьем воспользовались для пыток, и оно наверняка сыграло свою роль наравне с орудием убийства. А впоследствии его обнаружили у вас дома.

— А то я не знаю, где его, бля, нашли? Ничего нового вы мне не скажете и, бля, не спросите, Я уже все рассказал адвокатам и копам, и никто на хер не верит ни одному моему слову!

— Наверное, вы для них слишком мудрено выражаетесь, — вставил Джастин.

— Отвали! — огрызнулся Келли.

— О чем и речь, — пожал плечами Джастин.

— Да ладно! Мой адвокат и тот, сука, хочет, чтобы я признал себя виновным в том, чего не делал. Куда уж хлеще-то?

— Дейв, — вмешалась Реджи, — мы вам верим. По крайней мере, хотели бы верить. А вы нам пока не даете.

— Ага, точняк! — Дейв дернул головой, указывая на Джастина. — Вот он с удовольствием бы мне поверил и вытащил меня отсюда, раз уж у нас с ним одна блондинка на двоих.

— Дейв, — рассудительно проговорил Джастин, — как бы это вам объяснить, чтобы дошло? Хоть вы сейчас и строите из себя полного придурка, на самом деле, мне кажется, вы несколько умнее. А еще мне кажется, что вас крупно накололи, причем все: копы, окружной прокурор, адвокаты, возможно, даже семейка Хармонов. Им всем нужно найти козла отпущения, и очень срочно, а вы — самая подходящая кандидатура. Однако мы знаем кое-что, чего не знают они. И поэтому мы считаем, что, каким бы дегенератом вы ни были, в этом убийстве вы все же не виновны. Что касается блондинки, я думаю, она тоже своего мужа не убивала. Выходит, что, если я хочу вытащить ее, придется вытаскивать и вас. При том что, если вы просидите остаток жизни в тюряге или вам вкатят смертельный укольчик, я тоже плакать не стану. Тем не менее я бы не хотел, чтобы наказание понес невинный — или невинная. Значит, кроме нас, вам надеяться не на кого. Вам светит от двадцати лет до пожизненного заключения. Или еще хуже. Что вы теряете, если нормально ответите на наши вопросы, без истерик, ругани и кривляния?

Келли тупо уставился на Джастина, не говоря ни слова.

— Все ясно, — вздохнул Джастин, обращаясь к Реджи. — Пойдем, он и вправду идиот.

Они привстали в креслах, делая вид, что уходят, но тут Келли встрепенулся.

— Постойте! Что вы хотели узнать?

Джастин и Реджи опустились обратно в кресла за маленьким столиком, отделявшим их от заключенного.

— Расскажите про электрошоковое ружье, — начала сначала Реджи.

— Оно мое.

— При аресте, как свидетельствуют записи, вы это отрицали.

— И какого черта… — Он поймал взгляд Джастина и, осекшись, сбавил обороты. — Да. Я знаю. Сглупил. В штаны наложил от страха. Они как сказали, что это орудие убийства, я и не придумал ничего лучше, чем соврать.

— Зачем вообще оно вам? — спросил Джастин.

— Для животных. И ничего другого, богом клянусь. Я ведь не только здесь работаю, у меня много заказов в городе, а там как начнешь стены ломать, оттуда столько всякой дряни лезет. Крысы, мыши летучие… Крыс терпеть не могу. Вот я и добыл себе эту штуку, чтобы отбиваться от всяких тварей.

— А здесь вы его используете?

— Ну да, бывает… Еноты тоже не подарок.

— У Хармонов когда-нибудь из него стреляли?

Келли кивнул.

— Слушайте, у вас жвачки не найдется?

Джастин отрицательно покачал головой, а Реджи выудила из кармана пластинку «Джуси Фрут» без сахара и шлепнула на стол.

Келли сунул ее в рот и энергично заработал челюстями.

— Насчет Хармонов… Да, было дело.

— Продолжайте.

— Понимаете, я его там держал. У меня все инструменты там лежали, и ружье это с ними. Заказ был крупный, такого крупного мне еще никогда не давали. Ну, у меня есть бригада, все как положено, но иногда я и сам работал. Зачем мне пахать на чужой карман, если я что-то сам могу, так я решил. Вот я и торчал на участке как проклятый. Иногда один, иногда с ними двумя…

— С Эбби и Эваном? — уточнил Джастин.

— Ага. Иногда оставался кто-то один. Иногда латиносы.

— Это вы про экономку и дворецкого?

— Ну да. Тот еще дворецкий, он по-английски и двух слов сказать не мог. Ты ему: «Эй, Пепе, плеснешь мне воды со льдом?», а он на тебя смотрит, только глазами лупает.

— Пепе и его жена когда-нибудь видели, как вы стреляете из этого ружья?

— Нет.

— Почему вы так уверены?

— Я его доставал там только один раз, а их при этом не было.

— Точно?

— Сто пудов. Машину они не водят, так что я их подбросил до палатки с тако в Ист-Хэмптоне. Они там кого-то из своих, что ли, собирались подхватить, отгул-то до утра. Полчаса они бы у этой палатки проколупались как минимум. Кстати, там по-английски тоже ни одна собака не говорит.

— Так зачем вам в тот день понадобилось ружье?

— Ну, значит, забросил я мучачос в эту рыгаловку и вернулся доделывать то, что начал. А я тогда пруд рыл — работенка, скажу я вам, не для слабонервных, как следует не вымеряешь, лажа выйдет. Вот, значит, меряю я яму, которую потом водой заливать, а вокруг кролики шныряют. Ружье я припас на енотов, от них вообще не отвяжешься, но решил, зайцы так зайцы, тоже весело.

— Развлеклись, значит? — спросил Джастин.

— Эй, каждому свое. Одного я прикончил.

— Как на них действует электрошок? — задала следующий вопрос Реджина.

— На енотов не особо, просто вырубаются ненадолго, все-таки они покрупнее. А вот кроликам хуже, у них мяса меньше. Того пушистого я просто поджарил, можно сказать. И вот поднимаю голову и вижу, что Эван с Эбби на меня смотрят.

— Что они сделали?

— Эвану просто стало интересно. Он, наверное, никогда такого ружья не видел, его вообще мало кто видел. Попросил меня подстрелить еще кого-нибудь.

— А вы?

— Я что, я подстрелил. Скакал мимо еще один комок меха, я и шлепнул.

— Что сказал Эван?

— Ему вроде понравилось. Впечатлило.

— А миссис Хармон? — спросила Реджи. — Ей тоже понравилось?

— Эбби? Без понятия. У нее никогда по лицу не разберешь, что она думает.

— Может, ей стало противно?

— Она не из брезгливых. Короче, что она там подумала, я не знаю, а сама она ничего не сказала.

— И больше за вами тогда никто не наблюдал?

— Никто.

— Вы уверены?

— Говорю же, не было больше никого! И ружье я доставал там в первый и последний раз.

— Вам известно, что окружной прокурор утверждает, что есть свидетель, заметивший вас с электрошоковым ружьем? Кто-то ведь навел на вас полицию? Поэтому к вам и пришли с обыском.

— Знаю. И зуб даю, кроме Эбби и Эвана, меня тогда никто не видел. Эван, что ли, кому-то стал названивать, мол, вот из этого ружья меня и убили?

— Ну, убили-то его не электрошоком, — поправил Джастин. — Ему проломили голову бейсбольной битой или еще каким-то тупым орудием.

— Спасибо хоть никаких бит у меня не нашли!

— Не нашли. Биту вообще пока нигде не нашли.

Повисло молчание. Потом Келли спросил:

— Что еще вы хотите от меня узнать?

— Кто дал наводку Силвербушу?

— Одно из двух: или кто-то врет, или это Эбби.

— Зачем Эбби понадобилось подставлять вас?

— Понятия не имею. Я, честно говоря, не сильно разбираюсь, зачем она что делает.

— Вы полагаете, она могла? — спросила Реджи.

— Она все может.

— Вам известно, что нашелся некий свидетель, утверждающий, будто слышал из первых рук, что Эбби подговаривает вас на убийство?

— Да, известно.

— И что? Это правда? — спросил Джастин.

— Честно? Мы с ней вообще почти не разговаривали. А если случалось, то в основном я рассказывал об остальных своих богатых клиентах. Ей нравилось. Весело было слушать про их приколы, какие они штуки отмачивали.

— Вы знаете этого свидетеля, который якобы слышал от вас про убийство?

— Знаю? Этот говнюк у меня работал. Я его выгнал.

— За что?

— Балду пинал целыми днями вместо того, чтобы делом заняться.

— Дейв, — спросила Реджи, — у вас есть соображения насчет того, как ваше ружье попало в руки убийцы?

— Я уже всю голову сломал! Не знаю. У меня получается только одно: его выкрали, попользовались, потом подложили обратно. Звучит глупо, я понимаю.

— Глупо, — подтвердил Джастин. — Есть мысли, кто бы мог это сделать?

— Да у меня все друзья в курсе про электрошок. Некоторые даже знают, где я его держу. Только зачем им красть его и идти убивать Эвана? Чушь полная. То же самое, что зарезать курицу, которая несет золотые яйца.

— Тогда все упирается в вас. Кроме вас, мотива больше нет ни у кого.

— И какой у меня мотив?

— Миссис Хармон.

Келли повернулся к Джастину.

— Я вообще-то на голову не больной. По крайней мере, если и да, то не настолько. Даже если бы она мне сказала, давай, мол, Дейв, сбежим куда подальше и будем жить вместе долго и счастливо, — я бы не повелся. Я что, совсем дурной?

— А что, она действительно предлагала вам сбежать? — поинтересовалась Реджи.

— Нет!

Реджи вздохнула.

— Назовите нам имена тех, кому вы успели похвастаться про ружье, мы их проверим на всякий пожарный.

— Не вопрос, — пообещал Келли. — Только я вам точно говорю, тут и думать не на кого, кроме как… — он посмотрел прямо в глаза Джастину, — на эту бабенку. Мы оба знаем, на что она способна.

— И на что она, по-вашему, способна? — полюбопытствовала Реджина Боккенхойзер.

— Да на что угодно! Что хочет, то и творит. Поэтому я и просиживаю здесь задницу уже седьмой день.

Джастин вздохнул.

— Что можете сказать о системе безопасности в доме Хармонов?

— Обошлась им в круглую сумму. Но на сегодняшний день это лучшая.

— Вы устанавливали?

— А кто еще! Я ведь начинал когда-то электриком. Это моя основная специальность.

— Жаль.

— А то!

— Как она действует?

— Просто, как все гениальное. Завязано на центральное компьютеризированное управление. Эван хотел, чтобы она соединялась с компьютером в его кабинете…

— В «Восхождении»? — уточнила Реджи.

— Нет. Дома. На втором этаже была комната, где он работал. Он ведь из-за компьютера почти не вылезал.

Тут открылась дверь, и Джастин с Реджи одновременно обернулись на звук. Джастин презрительно фыркнул и, когда Реджи посмотрела на него вопросительно, пояснил:

— Это многоуважаемый окружной прокурор Ларри Силвербуш. — Потом, обращаясь к Силвербушу, представил даму: — Реджина Боккенхойзер, Федеральное бюро расследований.

— Да, — поздоровался Силвербуш, — про госпожу Боккенхойзер я в курсе. Вы двое, кажется, чудесно работаете в паре. — И повернувшись к Келли, добавил: — С добрым утром, Дейв. Придумал что-нибудь новенькое?

— Мы хотим получить как можно более полную картину, — любезно пояснила Реджи. — И мистер Келли нам очень помогает.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Силвербуш. — Не возражаете, если я с вами посижу?

Джастин посмотрел на Келли.

— Вам решать, Дейв. Наша беседа не имеет никакого отношения к расследованию, которое ведет мистер Силвербуш.

— Я полагаю, мы с вами на одной стороне, разве нет? — спросил окружной прокурор. — Как же истина, справедливость?

— Мне без разницы, — буркнул Келли. — Он все это уже сто раз слышал.

— Вот и отлично, — обрадовался Силвербуш. — Продолжайте, не обращайте на меня внимания.

— Мы говорили про систему безопасности, — напомнила Реджи.

— Ну да. Так вот, она подключалась к домашнему компьютеру. С него можно было управлять настройками.

— А если компьютер отключится?

— Ничего страшного. Системе ничего не сделается. В смысле, отключение компьютера не означает отключения сигнализации. Просто ею нельзя будет управлять с этого компьютера, пока он не заработает. На этот случай были вспомогательные точки. И вообще, на каждом контрольном пульте было дополнительное ручное управление. Защищенное паролем, естественно.

— Пароли на ручное и компьютерное управление были разные?

— Ага. И на каждый компьютер тоже по отдельному паролю.

— Сколько было контрольных пультов?

— Один у ворот в конце подъездной дорожки. У входной двери, у задней двери, у стереосистемы в гостиной — с него управлялись внутренние видеокамеры. Один у бассейна, оттуда можно было управлять внешними камерами.

— И все?

— Еще, само собой, дистанционное подключение. Можно было войти в систему с ноутбука. Каждый ноутбук отдельно получал право на доступ к управлению, и владельцу давался пароль, так что это не значит, что любой обладатель ноутбука мог спокойно проникнуть в систему безопасности хармоновского дома.

— У кого был доступ?

— У Эвана. С ноутбука, который он брал в поездки.

— А у Эбби?

Келли кивнул.

— Только я сильно сомневаюсь, что она сумела бы воспользоваться. Ее эта бодяга не особо интересовала.

— Еще у кого был доступ?

Келли помолчал, потом обреченно поник головой.

— У меня.

— С вашего ноута можно было войти в систему безопасности?

— Да. Так хотел Эван. Я знаю весь дом, я устанавливал систему, поэтому, если что-то полетит, чтобы я мог войти и починить.

— Значит, вы могли когда угодно подключиться к системе?

— Угу.

— Изменить настройки или отключить… в принципе все, что угодно?

— Угу.

— А скажите мне вот что, — попросила Реджина. — Когда подключаешься к системе, она распознает пользователя и отмечает сделанные изменения?

— Ага. Это фиксируется в журнале основного компьютера и в ноутбуке пользователя.

— Тогда я тоже кое-что спрошу, — подхватил Джастин.

Келли мрачно сдвинул брови, слушая вопрос.

— Кто зафиксирован как пользователь, отключавший систему в ночь убийства?

— Я, — выдавил Дейв Келли.

— И в главном компьютере, и в ноутбуке? — спросила Реджи.

— Угу.

— Кто-нибудь еще знал ваш пароль?

— Эван и Эбби, — ответил Келли. Джастин и Реджи промолчали. — Теперь понимаете? Седьмой день света белого не вижу.

Силвербуш расплылся в широчайшей улыбке. Когда через несколько минут он провожал Джастина и Реджи к выходу, она ничуть не померкла.

— Рад, что нам довелось работать вместе. — Он протянул на прощание руку Реджине. — Приятно было познакомиться. — Джастину он руки подавать не стал, бросив вместо этого: — Вы зачем-то пытаетесь все усложнить. Зря, здесь вы в пролете. Этот парень и убил. Какие могут быть сомнения? А если мы докажем, что ваша подружка с ним в сговоре, вышка светит обоим.

— Всегда рад встрече с вами, — откланялся Джастин.

По-прежнему самодовольно улыбаясь, Силвербуш закончил:

— Вы завалили дело, когда работали в полицейском участке, и хотите завалить его снова, работая с ФБР. Приятно иметь дело с человеком, который любит наступать на одни и те же грабли.

— И что думаешь? — спросила Реджи.

Они только выехали из Риверхеда и направлялись в Нью-Йорк.

— А ты что думаешь?

— Я понимаю, почему Силвербуш так решительно настроен. Келли не выкарабкаться. Все улики против него. И очень многое указывает на твою… на Эбби.

— Может быть. Если бы мы рассматривали это убийство отдельно, я бы согласился. Но что будем делать с остальными?

— Проверять и выяснять, действительно ли они связаны между собой.

— Если даже связаны каким-то криминалом, все равно может оказаться, что убийство Хармона не имеет к этому отношения. Может, все просто так по-дурацки совпало. Предположим, Хармон занимается своими темными делами, а убивают его из ревности или из-за денег — мало ли что этому Келли понадобилось. — Реджи с досадой покачала головой. — Да-а, все не так просто, но вот я его послушала, и мне с трудом верится, что они с Эбби Хармон тут ни при чем. Может, Силвербуш и прав. Может, убийства в Провиденсе — отдельная история. — Увидев, что Джастин нахмурился, она добавила: — Уверен, что на твою оценку не влияет личное отношение к подозреваемым?

— Реджи, я пока ничего не утверждаю. Только, каким бы идиотом Келли ни был, кое-что выглядит очень странно.

— А именно?

— Представь, что ты только что совершила тщательно спланированное зверское убийство.

— Представила…

— И что, у тебя хватило присутствия духа, чтобы избавиться от орудия преступления, но ты почему-то решила оставить на долгую память электрошок, который точно выдаст тебя с головой? Зачем выкидывать одно и бережно хранить второе?

— Еще?

— Я согласен с Келли, мотива нет. Зачем перекрывать источник дохода?

— Может, он думал, что дальше будет доить его жену?

— Тут я с ним тоже согласен: даже Дейв Келли не может не понимать, что жить долго и счастливо Эбби Хармон с ним не собирается.

— Предположим, она обещала ему деньги, а не любовь до гроба?

— Предположим. И для него это наверняка было бы важнее. Тогда зачем убивать Эвана? Достаточно развестись.

— Люди в браке и не на такое способны, Джей. Вдруг муж над ней измывался, и у нее кончилось терпение. Или она узнала, что он пристает к маленьким мальчикам. Мало ли от чего люди слетают с катушек. — Джастин ничего не ответил, и она посмотрела на него. — Это еще не все, да?

Джастин кивнул.

— Силвербушу подсказали, где искать электрошок.

— И что?

— Звонок поступил подозрительно рано. На следующий день после убийства. В газетах еще ничего не было. А про электрошок в газетах, между прочим, до сих пор ничего не говорилось.

Она закивала.

— Звонивший ведь не ограничился намеком, что Келли крутит любовь с Эбби Хармон. Он и про электрошок сообщил. Выходит, он знал, как именно убили Эвана?

— Ну, может, информация просочилась. Кто-нибудь из твоих ребят или подчиненные Хармона. Или даже Леона. Шила в мешке не утаишь. Вот слух и дошел до того, кто случайно знал про это ружье у Келли.

— Может быть.

— Хотя на самом деле все равно странно. Как будто…

— Подстроено.

— Вот именно. Подстроено.

— Похоже, — согласился Джастин.

Глава 25

Никогда еще Джастин не бывал в таком офисе, как у «Восхождения».

При том что мир денег не был для него чужим. Он вырос в семье банковского работника, финансиста, а значит, тоже отчасти принадлежал к этому миру. Он не раз имел дело с типичными представителями Уолл-стрит, с владельцами собственных компаний и частных самолетов. Деньги не вызывали у него ни трепета, ни благоговения. Джастин смотрел на них по-другому: либо они есть, либо их нет. Либо ты используешь их с умом, либо пускаешь на ветер. Даже в здании «Рокуорт и Уильямс», где ворочали такими деньгами, о которых в «Восхождении» и мечтать не могли, царил дух, понятный Джастину. Пусть даже его от этого духа воротило. «Рокуорт и Уильямс» пропитан корпоративными стандартами с их недостатками, политическими интригами и подковерными играми. Там выживает сильнейший, и своя рубашка всегда ближе к телу.

Здесь было по-другому.

Как только их с Реджи пригласили пройти внутрь, в скрытые от посторонних глаз помещения фонда, Джастин понял, что попал в совершенно незнакомый мир, где выжить или обезопасить себя — не главное. Главное — господство. Власть. Урвать побольше. Главное — много. Еще больше.

Мир, которым правит риск.

Мир, где добиться успеха означает только одно — завладеть. И завладеть не чем-нибудь, а тем, что выражается в гигантском денежном эквиваленте.

Здесь не бывает радости. Только завоевание. Иначе ты здесь никому не нужен.

В кабинете Карла Д. Матушека Реджи невольно ухватилась за руку Джастина. Не потому, что вдруг прониклась к нему нежными чувствами. Нет, ей нужно было почувствовать рядом кого-то своего. Джастин не противился. Постепенно освоившись, она через какое-то время сама отпустила его запястье, а он сделал вид, будто ничего не заметил.

Матушек сидел за столом, спиной к ним, и разговаривал по телефону. На нем были песочного цвета льняные брюки и голубая рубашка с галстуком в синюю и белую полоску. Без пиджака. Его взор был обращен сквозь отмытое до блеска окно на завораживающую панораму Манхэттена. Пользоваться телефонной трубкой, очевидно, казалось ему ниже собственного достоинства, поэтому он разговаривал по громкой связи.

— Фил, — произнес Карл Матушек, — ну сколько раз мы еще будем к этому возвращаться? Мы приобрели четырнадцать процентов ваших акций, они обошлись нам в нехилую сумму — двадцать четыре миллиона. Что из этого следует? Мы самые крупные ваши акционеры. Что следует из этого? Мы с полным на то правом заявляем, что теперь вы работаете на нас.

— Вы не можете оценивать итоги работы компании по результатам за полгода, — возражал Фил. — Особенно сейчас, когда мы не просто расширяемся, а полностью меняем принцип работы. Не понимаю, как можно быть таким недальновидным?

Джастин не уловил, чем занимается компания Фила, но то, что Матушека их деятельность определенно не устраивает, было ясно с первого взгляда.

— Все мы можем оценить, Фил. Мало того что можем, мы именно этим в данный момент и занимаемся. А не понимаю я, в отличие от вас, совершенно другое: с какой стати вы решили, что можно не выйти на требуемые показатели, а потом даже не почесаться, чтобы как-то исправить дело?

— Потому что нечего тут исправлять, — отвечал Фил. — Это долгосрочный проект. Сколько, по-вашему, нужно времени, чтобы по всей стране, во всех школьных столовых перестали есть то, что едят сейчас? Мы перестраиваем всю структуру, школьники будут получать нормальную здоровую пищу, а не сегодняшний мусор. Для этого мы нанимаем новых работников, и, поверьте, оценочная стоимость в долгосрочной перспективе…

— Фил, зарубите себе на носу. Нам плевать на долгосрочную перспективу. Нас интересует прибыль. Хочется деткам на завтрак шоколадный кекс, пусть лопают, бога ради, главное, чтобы мы с этого что-то имели.

— Карл, вы же понимаете, что это глупо!

— Хотите узнать, что такое глупо, друг мой? — Матушек даже голоса не повысил, но в воздухе повеяло антарктическим холодом. — Потерять деньги и думать, что сможете и дальше управлять компанией.

— Вы что, хотите меня уволить?

— Мои поздравления! Наконец-то здравая мысль, первая за все время нашего сотрудничества. А компанию мы продадим. Сольем с «Кафрайт».

Фил почему-то никак не отреагировал на увольнение. У Джастина возникло чувство, что остаться без работы, когда подчиняешься Карлу Матушеку, — это желанное избавление от мытарств. Однако обещание продать фирму на Фила подействовало совсем по-другому.

— Из-за вас только в нашем городе полтысячи людей станут банкротами! А еще в других городах — там и до тысячи наберется. Вы не можете этого сделать!

— Все уже сделано, Фил. Мы поговорим с Г. Р., потом разберемся с вашими реквизитами.

— С реквизитами? Вы, мерзавец…

— Прощайте, Фил.

Карл Матушек нажал кнопку громкой связи и наконец развернулся вместе с креслом к Джастину и Реджи. На лице его было написано полнейшее равнодушие. Беседа с таинственным Филом, поставщиком для школьных столовых, не задела его ни на йоту.

— Итак, чем я могу вам помочь? — поинтересовался он.

— Интересный у вас тут разговор состоялся.

Матушек безразлично пожал плечами.

— Меня это больше не трогает. У меня подобных разговоров по три-четыре за день.

— Вы ломаете судьбы, и вас это не трогает?

Матушек покачал головой.

— Я ничего не ломаю, тем более судьбы. Это вообще не ко мне.

— А как же увольнение? Не в счет?

— Люди сами определяют свой потолок. Они сами роют себе яму или выбиваются наверх. Я всего лишь указываю им на тот уровень, которого они достигли, со своей судьбой пусть сами разбираются. Моя задача — раскрутить их фирму. Более ничего.

— «Раскрутить» означает сделать более прибыльной? — уточнил Джастин.

— А что, есть другое значение?

— Мне показалось, что вы не просто инвестируете средства в эти компании. Вы их подчиняете.

— Если мы вкладываемся по-крупному, то да, конечно. По-другому и не получится. Деньги должны работать, а ты вправе требовать обещанный результат. Если результата нет…

— Вы делаете так, — подхватил Джастин, — чтобы он появился.

— Именно! — похвалил Карл Матушек. — Приходите к нам работать.

— Мне жаль, — вмешалась Реджи, — но у нас уже есть работа. Если не возражаете, хотелось бы услышать ваше мнение о том, что произошло с Эваном Хармоном.

— Это большое горе.

По голосу Матушека ясно было, что криво сидящий костюм расстроил бы его несколько сильнее.

— Вам довелось работать непосредственно с мистером Хармоном? — спросила Реджи.

— Разумеется. Он был не только моим начальником, но и учителем.

— То есть вы многое у него почерпнули?

— Почти всеми своими знаниями я обязан ему, — подтвердил Матушек.

— И вы работали бок о бок?

— Ну да. В одной упряжке. Кстати, — тут Джастину показалось, что Матушек им подмигнул, — не возражаете, я гляну на ваше удостоверение или что там у вас положено, значок? Доверяй, как говорится, но проверяй…

Реджи продемонстрировала удостоверение агента ФБР. Джастин показал значок, купленный в магазине «Все по десять центов». На нем крупными буквами было выбито «ФБР». Ни тот ни другой у Матушека подозрений не вызвали. Зато Реджина изумленно покосилась на Джастина и его значок.

— Раз вы работали вместе с Хармоном, значит, полагаю, вам известны операции, которые он совершал? — спросила Реджина, оправившись от вида игрушечного значка.

— Большей частью, — подтвердил Матушек.

Реджи подтолкнула к нему листок бумаги.

— Тогда, наверное, вы можете сказать, чем занимаются вот эти компании?

Матушек проглядел список.

— Конечно. Про каждую в отдельности вряд ли, но большинство из них наши клиенты.

— И что вы с ними делаете?

— Управляем их средствами. Вкладываем от их имени. Иногда, наоборот, вкладываем в их бизнес.

— Чем они занимаются?

— Вам про каждую рассказать?

— Если можно.

— Насчет каждой не знаю, но… — Матушек заскользил пальцем по строчкам. — «Пензин» — энергетическая компания, сейчас пробует эти штучки-дрючки с кукурузой…[50] «Подшипник» выпускает шарикоподшипники. Без изысков, зато надежно. «Кафрайт» занимается школьными столовыми…

— Это им вы продали компанию Фила?

— Какого Фила?

— С которым вы разговаривали. Вы его еще уволили.

— А, ну да. Да, мы продали их в «Кафрайт».

— Это разрешено? Продавать компанию одного клиента другому?

— Что значит разрешено? Мы этим и занимаемся. Мы вкладываем средства от их имени. Продаем и покупаем. У кого покупаем и кому продаем, не имеет ровно никакого значения, главное — получить прибыль и не разглашать внутреннюю информацию.

— Ясно, — сказал Джастин. — Давайте далее по списку.

И Матушек двинулся дальше. Одна компания занималась дизайном и строительством ледовых площадок по всей стране, другая — грузоперевозками, третья — производством электрических лампочек. Еще одна делала субстраты. Джастин спросил, что это такое, рискуя нарваться на дурацкий каламбур, и получил ответ, что речь идет о ключевой технологии в производстве фильтров для выхлопной системы автомобилей. Таким образом эти системы приводятся в соответствие с мировыми экологическими требованиями. «Очень прибыльный бизнес, — добавил Матушек. — Очень». Вот, кстати, хороший пример, как работает их компания. Они не просто инвестируют в субстраты. Следующая в списке фирма производит запчасти для автомобилей, в том числе и выхлопные системы, где используются субстраты.

— Рука руку моет, — заметил Джастин.

— Не просто моет, — возразил Матушек. — А берет деньги из одного кармана и, приумножив, кладет в другой. Вот чем мы занимаемся.

Две компании, объединенные производством автомобильных запчастей, оказались единственной парой, которую хоть что-то объединяло. Все остальные фирмы из списка не имели друг к другу никакого отношения, кроме того, что их средствами управляло «Восхождение». Матушек пояснил, что у фонда нет основного производства. Совсем не обязательно, чтобы все их компании что-то связывало. Основное производство фонда — деньги.

В списке обнаружилось несколько компаний, о которых Матушек не мог сказать ничего. И две, о которых мог, но они оказались не в его компетенции.

— Почему вы не ведете дела с этими двумя? — спросила Реджи.

— Это сфера услуг. Не моя область. Если они вам действительно нужны, поговорите с Хадсоном Фенвиком.

— Где нам его найти?

Матушек молча протянул руку к телефону и нажал несколько кнопок.

— Хад? Не заглянешь на минутку?

Через несколько секунд дверь распахнулась, и в кабинет вошел Хадсон Фенвик. Казалось, что это копия Матушека, только потоньше и не такая мускулистая. Та же короткая стрижка, та же застегнутая на все пуговицы рубашка, такие же брюки и полосатый галстук — только в красно-черную полоску, а не бело-синюю. И еще Фенвик явно нервничал и дергался. Когда Матушек объяснил, что с ним хотят поговорить сотрудники ФБР, он занервничал и задергался еще сильнее. Джастин хотел было снова продемонстрировать свой значок, но Реджи успела схватить его за руку.

— Что… чем могу быть полезен? — спросил Фенвик.

— Они хотят узнать про «Менкинг инкорпорейтед» и… какая там вторая? — Он глянул в список. — А, ну да. «Кейтс и Герр».

— Что… что именно… о чем бы вы хотели узнать?

— Прежде всего, чем именно они занимаются?

— «Менкинг»… э-э… ценными металлами. Торгует. Покупает и продает. В основном это платина.

— Платина? — встрепенулась Реджи и тут же сообразила, что ее неожиданный интерес может показаться странным.

— Да, — подтвердил Хадсон. — А что, это плохо?

— Нет, разумеется нет, — успокоила она. — Где у них офис?

— По всему миру. В Лондоне есть, в Бельгии… Головной, кажется, в Канаде.

— А насчет второй компании что скажете?

— Э-э… добыча металлов. Тоже платина.

— Та-ак, — сказал Джастин. — И где добывают платину?

— Это… — Он закашлялся, потом прочистил горло. — В Южной Африке.

И тут, прервав фенвиковское эканье и меканье, в кабинет вошел Форрест Баннистер. Джастин отметил про себя, что в этом кабинете пять человек не создают такого столпотворения, какое получается у него в гостиной, когда там находятся всего двое.

— Мистер Уэствуд, — поздоровался Баннистер, — прошу прощения, что не смог подойти сразу. Мы немного выбиты из привычной колеи — я полагаю, вы понимаете.

Джастин заверил, что все прекрасно понимает, и представил ему Реджи. Его поразила разница в том, как Баннистер держался тогда, в ночь убийства, и сейчас. Теперь он был спокоен и собран, что, в общем, неудивительно. Но в то же время он казался более напористым и влиятельным. Сложно было себе представить, глядя на него, что он мог помчаться за сотню миль по первому требованию Эвана Хармона.

— Надеюсь, Карл и Хад вам чем-то помогли?

— Да, — ответил Джастин, — несомненно.

— Чем я могу быть полезен?

Джастин глянул на Реджи, и она объяснила Баннистеру, что ей нужно. Записи о поездках, которые совершал Хармон в последний год и три месяца, с указанием всех мест назначения и всех проведенных встреч. То же самое касательно всех партнеров, которые в указанный период посещали Канаду, Калифорнию, Россию, ЮАР и Южную Америку. Данные по всем деловым операциям с «Ла Салль груп».

Выслушав, Баннистер с вежливой улыбкой ответил:

— Непременно. Только не могли бы вы сообщить, что конкретно вы пытаетесь выяснить? Тогда нам было бы легче предоставить вам необходимую информацию.

— Боюсь, так не получится, мистер Баннистер. Нам нужны все данные в самом полном объеме. Не исправленные, не дополненные и не отсортированные.

— Разумеется. Я вовсе не это имел в виду. Просто хотел как лучше и быстрее. — Он задумчиво уставился в потолок. — Чтобы все найти, уйдет… сейчас соображу… довольно много времени…

— Это срочно, — предупредила Реджи. — В чем загвоздка?

— Понимаете, все эти сведения хранятся в разных местах, и ведут записи разные люди. Графики поездок, например, каждый помощник руководителя составляет индивидуально.

— У вас нет общего турагента? — спросил Джастин.

— Нет. У секретаря Эвана, конечно, найдутся записи по каким-то из встреч, которые он проводил, но не по всем. Эван большей частью занимался этим сам.

— Да… точно, — эхом откликнулся Фенвик. — Предпочитал рассчитывать только на себя.

— Но с его секретарем я все равно поговорю, посмотрим, что у нее найдется.

— Как ее зовут?

— Лиза.

— А фамилия?

— Вы собираетесь сами с ней разговаривать? — удивился Баннистер.

— Нельзя? — спросил Джастин.

— Можно, конечно. Просто она тяжело переживает убийство начальника. Сейчас она в абсолютно расстроенных чувствах, не знаю, стоит ли подвергать ее допросу.

— Какой же это допрос? — возразила Реджи.

— Ну вы поняли, что я хотел сказать. Я не имел в виду ничего такого. А она действительно сейчас не в лучшей форме. Мы ей даже отпуск дали.

— Принимается, — кивнул Джастин. — Но фамилию вы тем не менее скажите. Я запишу, для себя.

— Шварц, — вмешался на этот раз Карл Матушек. — Лиза Шварц.

— Спасибо, — поблагодарил Джастин. — Хорошо… Что насчет операций с «Ла Салль груп»?

— Здесь все гораздо сложнее, — начал Баннистер и на закономерный вопрос Реджи пояснил: — Конфиденциальная информация. Мы не можем разглашать сведения о финансовых операциях наших клиентов. — И увидев, что Джастин хочет возразить, добавил: — Или наших финансовых операциях от имени клиентов.

— Мы можем вернуться с ордером, — предупредила Реджи.

— Не уверен, — усомнился Баннистер. — Но попробовать вам никто не мешает. Не подумайте, мы ни в коем разе не хотим препятствовать расследованию убийства. Господь свидетель, мы делаем все, что в наших силах. Страшнее трагедии, чем смерть Эвана Хармона, для нашей компании и лично для меня нет и никогда не было. Но при этом компания — это то, что досталось нам от Эвана, моя задача — сохранить ее, а разглашение таких данных может нанести нам непоправимый вред.

— Хорошо вас понимаю, — согласился Джастин. — Вы не виноваты. — Реджи посмотрела на него широко открытыми глазами, а он продолжал: — Мы и так отняли достаточно времени. Будьте так любезны дать нам визитки, чтобы мы могли связаться с вами и обсудить, как добыть сведения о поездках.

Поднявшись, он собрал визитки. После минутного колебания Реджи поднялась вслед за ним. На пути к выходу, куда их отправился провожать Баннистер, не переставая повторять, каким горем для него и компании стала смерть Хармона, Джастин заметил секретаршу, бойко стучавшую по клавиатуре. У ее стола он задержался.

— Извините, я на секундочку. — Повернувшись, успокоил Баннистера: — Не волнуйтесь, это не про Эвана… — А потом обратился к секретарше: — Мы меняем компьютерное оборудование в полицейском участке, а меня попросили составить рекомендуемую конфигурацию для всех подразделений восточной части Лонг-Айленда. Какая у вас система стоит? Хотим установить беспроводное подключение.

Девушка улыбнулась, польщенная тем, что с ней советуются по таким вопросам, и назвала установленную на компьютере систему.

— «Макинтош» или ПК? — уточнил Джастин.

— ПК, — ответила она, пожав плечами, мол, она не виновата, не она выбирала.

Джастин поблагодарил и вернулся к Баннистеру.

— Чуть из головы не вылетело. Насколько активно сейчас участвует в делах компании Хармон-старший?

— Почти не участвует.

— Странно. В «Рокуорт» мне сказали, что он ушел от них как раз потому, что хотел работать вместе с сыном.

— Что ж… кабинет у него здесь есть, если вы это хотели узнать. Но целыми днями он у нас не сидит.

— Даже сейчас? Я полагал, как раз теперь ему нужно проводить здесь больше времени, чтобы все работало как надо.

— Я… я держу его в курсе всех самых важных событий.

— Значит, вы с ним общаетесь?

— Да. Но фирма для него сейчас не главное.

— Разумеется. Как же может быть иначе? — мягко улыбнулся Джастин. — Спасибо. И я рад, что вы держитесь гораздо бодрее, чем в ночь убийства.

— Я ее до сих пор вспоминаю как страшный сон. — Форрест Баннистер содрогнулся. — Кошмарный, жуткий сон.

— Неудивительно, — посочувствовал Джастин. — Хорошо, что любой самый жуткий кошмар рано или поздно заканчивается пробуждением.

— И что это было? — воскликнула Реджи, не успели они выйти из вестибюля на залитый солнцем тротуар. — С чего ты вдруг превратился в добрую няню? «Ах, как я вас понимаю!», «Держитесь, все будет хорошо!» Какого…

— Не беспокойся, со мной все нормально. А вот ты чего вдруг задергалась, когда он сказал про платину? Я испугался, что ты сейчас из кресла вылетишь.

Реджи угрожающе нахмурилась.

— Знаю. Извини. Просто… — Она собрала губы трубочкой. — Самое загадочное происшествие года… В Техасе дорожная полиция обнаружила на шоссе перевернутый грузовик… а в грузовике были спрятаны платиновые слитки. Гора слитков. На несколько миллионов тянет.

— Ты серьезно? И откуда?

— Неизвестно. Я это дело не веду, вообще к нему никаким боком, только читала, ну и кое-кто из наших рассказывал. На слитках никакой маркировки, проследить, откуда взялись, невозможно. Личность водителя тоже никак не установить. Права поддельные, стоматологических данных нет, отпечатков нет. Грузовик в угоне, у кого угнан, неизвестно.

— А платину что, никто не востребовал?

— Нет. И это самое странное. О краже никто не заявлял, так что выходит, кражи не было.

— А куда ехал грузовик?

— По всей видимости, в Мексику. Но это нам мало что дает.

— Почему я об этом ничего не слышал? Когда нашли грузовик?

— Пару недель назад. За несколько дней до того, как убили Хармона. Может, поэтому все прошло мимо тебя. В Техасе только об этом и говорили. А у нас заметка в газете и чуть-чуть в новостях, я видела. В «Таймс», кажется, вообще не упомянули.

— Если слитки краденые, почему никто не заявил? Если не краденые, зачем прятать и тайком переправлять через границу? Непонятно.

— Непонятно, — согласилась она. — Хотя к нашему делу, я думаю, это никакого отношения не имеет. Просто я услышала слово «платина» и насторожилась.

— Замечательно владеешь собой. Покажи мне хоть одну уборщицу в этом офисе, которая не видела, как ты «насторожилась».

— Ладно, согласна, у меня все на лице написано. Теперь ты колись, чего так расстилался перед Баннистером. Зачем?

— Ты за ним наблюдала?

— За Баннистером? Да.

— Видела, какое у него было выражение лица, когда его спросили про поездки и турагента?

— Да.

— Он все врал. Как сивый мерин.

— Кто бы сомневался! А теперь он с твоей легкой руки не даст нам никакой информации вообще.

— Он бы так и так не дал. Силой мы ничего не добьемся. Их адвокаты нас заживо закопают.

— И что, умываем руки?

— Не волнуйся, информацию мы добудем.

— Как?

— Обходным путем.

Реджи устало потерла глаза, потом виски.

— Ты хоть знаешь, как трудно взломать компьютерную систему? — Она чуть не кричала. — Во всем ФБР от силы два, ну может, три человека, которые могут это сделать. К тому же попросить я их не смогу, тем более так срочно. И ордер мы на это никогда не получим. Ты ведь сам сказал, что ордера нам не видать!

— Я знаю.

— Тогда о чем речь?

— Есть у меня один парнишка, — ответил Джастин.

Джастин попросил Реджи прогуляться с ним до Центрального парка. Когда, прошагав двенадцать кварталов, они вышли на аллею, Джастин потянул напарницу к незанятой скамейке в тени. Там он вытащил сотовый и выбрал номер из записной книжки.

— Миссис Дженкинс? — заговорил он. — Да, это Уэствуд. Как у вас дела?… Спасибо… Да, я тоже думаю, что у меня все скоро наладится… Скажите, а ваш сын дома? Вы не могли бы его позвать?.. Да нет, я знаю, что Гэри на работе. Я имел в виду младшего, Бена. Позовите его, пожалуйста… Спасибо.

— Боже ты мой! — возмутилась Реджи. — Четырнадцатилетний пацан, да?

— Не надо так предвзято. И потом, ему уже вроде пятнадцать.

— Джей, у тебя все дома? Хочешь, чтобы ребенок…

Джастин махнул рукой, чтобы она замолчала, и заговорил в трубку.

— Бен?.. Ага. Слушай, у меня для тебя одно задание, причем сделать надо срочно.

И он рассказал Бену Дженкинсу, в чем заключается задание.

Дослушав до середины, Реджи издала стон отчаяния. Когда Джастин закончил, в трубке что-то пробурчало, на что полицейский возмутился:

— Ты что, это же грабеж средь бела дня! — Снова бурчание в трубке, и Джастину пришлось сдаться. — Хорошо, хорошо. Будет тебе… Даю честное слово. Плазменная панель. Да, я понял, тридцать два дюйма. Заметано. Теперь помолчи и послушай.

Джастин сообщил Бену то, что узнал в «Восхождении», — название операционной системы, имена и электронные адреса, а заодно перечислил компании, которые им были нужны. Не забыл продиктовать Бену номер своего сотового и факса. Он уже собирался отключиться, когда вдруг ему пришла в голову мысль.

— Слушай-ка, Бен, а тебе сколько лет?.. Пятнадцать?.. Тогда сейчас будет еще интереснее. У меня тут под боком агент ФБР… ну да, самый натуральный, богом клянусь… так вот, ей кажется, что пацан в пятнадцать лет с таким заданием не справится. Мало того, говорит, даже самым опытным компьютерщикам ФБР это не под силу. Что скажешь? — Выслушав ответ, Джастин повернулся к Реджи. — Сколько дашь?

— Что?

— Бен спрашивает, сколько поставишь на то, что он не справится?

— Я не собираюсь заключать пари с подростком! — Джастин закатил глаза, и она передумала: — Сотню.

Он повторил ее ответ Бену, добавив:

— Присоединяюсь! Ставлю пятьдесят на то, что у тебя получится… Ладно. Свяжись со мной как можно скорее.

И нажав отбой, повернулся к Реджи.

— Хочешь выпить? У меня до свидания еще час.

Он предложил Реджи на выбор, либо взять его машину и ехать на ней в Ист-Энд, либо отправиться на поезде. Она предпочла машину, его это устраивало как нельзя лучше. Домой ночным поездом — сказка! Тихо и никто не мешает. Заодно можно будет вздремнуть пару часов.

Но сначала поиграем в обольстителя.

В ресторане он оказался раньше назначенного времени, поэтому решил заскочить в туалет и привести себя в порядок. Потом у стойки бара попросил плеснуть чуть-чуть бурбона и залить доверху содовой — с этим напитком он и сидел, пока не пришла Белинда Ламберт.

Запах ее духов ударил Джастину в нос за секунду до того, как появилась она сама. Сладковатый, даже приторный. Видимо, она надушилась везде, куда смогла достать. И Джастин был готов поспорить, в самых интимных местах еще больше. Не то чтобы аромат валил с ног, нет, просто слегка пересластила. «У нее во всем так, — решил он, — не впадая в крайности, умудряется хоть чуть-чуть да переступить дозволенную грань».

Платье почти вызывающе открытое, даже для ресторана. Белое с красным, очень кричащего оттенка. Держалось на двух тоненьких бретельках. Глубокий вырез, почти до неприличия — и без бюстгальтера, так что, когда она наклонилась чмокнуть его в щеку, грудь открылась почти до сосков. Юбка, невольно отметил Джастин, тоже коротковата, едва прикрывает зад. Туфли на высоких каблуках с открытым носком и таким неимоверным количеством ремешков, что Джастин на ее месте провозился бы минимум полчаса, чтобы все приладить как надо. Однако, как ни странно, в целом она смотрелась очень сексуально. Крупная девушка, не стесняющаяся своего тела. Скорее наоборот: она знала, как себя подать, и ей нравилось притягивать взгляды. И в то же время она вызывала у Джастина легкую жалость. Слишком уж старается. И взгляд почти умоляющий, видно, как она изголодалась по мужчине.

Он озарил ее своей самой лучезарной улыбкой и поспорил сам с собой, что в качестве аперитива Белинда выберет бокал шампанского. Или, на крайний случай, «Маргариту» с солью. В такую жару и духоту ей наверняка больше хочется «Маргариту», только назовет она все равно шампанское, потому что так шикарнее.

— Столик будет через минуту, — сказал он. — Что будете пить?

— Бокал шампанского. Вы не возражаете?

— Для вас что угодно. Хоть луну с неба!

Ужин прошел ровно так, как Джастин себе и представлял. Еще в «Рокуорт и Уильямс» он заподозрил в Белинде любительницу выпить и поговорить — и не ошибся. Больше всего ей нравилось говорить о себе любимой, и Джастин не преминул этим воспользоваться. Заказал ей второй бокал шампанского, сам мусоля сильно разбавленный бурбон, потом, когда принесли еду, попросил бутылку красного. Они ели, разговаривали, и Джастин не забывал подливать ей вина сам, чем несколько раздражал официанта. Джастину досталось от силы полтора бокала, остальное пришлось на ее долю, но тут подоспела вторая бутылка «Сент-Эстефа». Она поведала ему про колледж, про предметы, которые там изучались. Оказывается, она не думала не гадала, что будет работать в финансах, ведь для нее даже собственная чековая книжка всегда была темным лесом. Рассказала о своих бывших парнях, о том, как, переехала в Нью-Йорк из Питтсбурга. Джастин все больше проникался к ней симпатией, удивляясь ее неожиданному остроумию. Она уже не казалась ему такой самоуверенной пустышкой, как вначале. Так что он внимательно слушал, кивал в нужных местах или сочувственно цокал языком, и в какой-то момент вставил:

— Надеюсь, вы не рассердитесь, если я вам кое-что скажу? Я на службе, но тем не менее… Вы очень красивая!

Она не стала скрывать, что польщена.

— Рада, что вы так считаете.

Он изобразил (уж как умел) простодушную улыбку и постепенно перевел разговор на «Рокуорт и Уильямс» и Эллиса Сент-Джона. Вскоре она уже, наклонившись к нему поближе, держала его за руку и нежно поглаживала плечо. Он спросил, как в офисе восприняли известие о том, что Эллис пропал. Выяснилось, что никто особенно не обеспокоился — по крайней мере, среди брокеров. Как среди начальства, она не знала. Правда, к ней заходил Дэниел Френч, сказал, что насчет Эллиса волноваться не надо, тот связывался с мистером Бердоном и просил передать, что с ним все в порядке. Что-то у него там якобы случилось с кем-то из родных. Белинду, однако, это не успокоило — насколько она могла судить, с семьей Эллис особо не общался. Мистер Френч передал ей слова мистера Бердона, что она держится молодцом, а всех клиентов Эллиса, если она сама с ними не справится, можно направлять к мистеру Френчу. Если же придут из полиции с дальнейшими выяснениями, сказать им, что Эллис отбыл по семейным делам, и больше ей ничего не известно — это недалеко от истины, она и в самом деле больше ничего не знает.

На вопрос Джастина, верит ли она, что у Эллиса и вправду возникли семейные проблемы, она ответила:

— Конечно. Почему бы и нет. Зачем бы они сказали неправду? Хорошо, что с ним все в порядке, а то я и правда волновалась.

Теперь, очевидно, волнения были позади, поскольку Белинда, моментально оживившись, добавила, что начальство в кои-то веки оценило ее по достоинству и обещало увеличить ежегодную премию. Наклонившись к Джастину поближе, так что одна грудь почти вывалилась из выреза, она поведала, что ей вручили чек на пятьдесят тысяч. Джастин восхитился и сказал, что она, несомненно, молодец. Потом поинтересовался судьбой Эллисовых кошек и спросил, по-прежнему ли она заходит их покормить. Ее это очень растрогало. Джастин признался, что обожает кошек, и в доказательство назвал их имена — Бинки и Эстер. Взгляд Белинды заметно потеплел, ее определенно умилило, что он так хорошо помнит мелкие подробности их давнишнего разговора. Кошки, сказала она, живы-здоровы, только она их практически не видит, а одна вообще не появляется, но еду она им исправно кладет — до работы и после. Ей не трудно, она живет на углу Второй и Двадцать третьей, а Эллис — рядом с Грамерси-парком, можно без проблем заглянуть по дороге на работу. Сдержанность, которая еще присутствовала во время их с Джастином разговора в офисе, давно улетучилась, и Белинда трещала без умолку. Эллис, объяснила она, довольно странный человек. Симпатичный, но сам себе таким не кажется. И собственная ориентация его скорее смущает. Ей кажется, что он из тех, кому нужен не просто секс, а настоящие чувства. Тут Белинда ясно дала понять, что ей, в отличие от своего босса, важно и то и другое. Джастин попытался осторожно прощупать, насколько близко она знает начальника, и выяснил, как и надеялся, что ей известно очень и очень многое. Без нее Эллис был бы как без рук. И он ей доверяет. Однако никому и никогда он так не доверял, как Эвану Хармону. Назвав его имя, Белинда чуть не расплакалась, и когда Джастин спросил, в чем дело, ответила, что мистер Хармон очень плохо обращался с Эллисом. Джастин тут же попросил уточнить.

— Ну, — сказала она, — Хармон его ни в грош не ставил. А ведь он знал, что Эллис от него без ума, буквально преклоняется перед ним. Иногда до странного.

— В каком смысле?

— А я вас еще не утомила? — уже заплетающимся языком пролепетала Белинда. — Я ведь все о себе да о своем боссе, а о вас ничего и не спросила?

Джастин скромно покачал головой.

— Мне и рассказать-то нечего. Про вас гораздо интереснее.

— Подлиза. Но мне приятно.

— Вы начали рассказывать про Эвана и Эллиса. Что там у них было странного?

— Эллис его просто ел глазами. Вот не соврать, смотрел как на божество. А мистер Хармон его использовал. Как мальчика на посылках. Но вермя от вермени… э-э… время от времени кидал ему лакомый кусочек.

— Какой?

— Отдыхать пошылал. Посылал. В Париж, например.

— Эван ездил с Эллисом в Париж?

— Не-е. Куда там. Это ни-ни. Билет Эллису в зубы — и лети на все четыре стороны. По-моему, он ему отдавал свои призовые мили.

Извинившись, она удалилась в дамскую комнату. Джастин перелил в ее бокал остатки вина из второй бутылки, а потом заказал двойной бренди для нее и сильно разбавленный для себя. Официант смерил его укоризненным взглядом, но, получив пятьдесят долларов, моментально смягчился. Белинда, прежде чем сесть, повисла на шее Джастина и жарко его поцеловала. Ощутив ее язык у себя во рту, Джастин встретился с ней взглядом и увидел, что она просто на седьмом небе от счастья.

Целовались они недолго, пару секунд. Ненадолго хватило и бокала бренди. Допив, Белинда заявила, что сейчас они с Джастином поедут к ней. Джастин не возражал.

В такси девушка моментально набросилась с поцелуями, чуть не разбив ему затылок о боковую дверь. Консьерж в ее доме, похоже, повидал и не такое — с участием самой Белинды и других жильцов, — поскольку даже бровью не повел. В лифте Джастин испугался, что девушка начнет раздеваться прямо там, но когда они ввалились в квартиру, платье непостижимым образом еще было на ней, а сама она даже устояла на ногах. Обстановка полностью отвечала стилю Белинды — все чересчур миленькое, слишком яркое, великовато или маловато. Книг почти не видно, немногочисленные экземпляры из категории дамских романов или популярной психологии. Зато много дисков. Похоже, она фанат Бейонси. Больше он ничего рассмотреть не успел, потому что Белинда потащила его на мягкий диван. Ему удалось отбить атаку, вытащив косячок. Она облизнула губы и удивилась вслух, что полицейские, оказывается, тоже курят траву. Джастин ответил, что полицейские тоже люди. Он раскурил косяк и отдал ей на несколько затяжек. Потом затянулся сам, как следует выдохнул и снова передал ей. Она с наслаждением глотала дым. Через полминуты она уже блаженно сопела, откинувшись на диване. Еще минута, и она закрыла глаза, утомленная, но счастливая. Джастин подождал чуть-чуть, чтобы убедиться, что она заснула, а потом осторожно встал.

Наконец-то. «Бог мой, — подумал он, — такой дозой алкоголя и травки можно было слона уложить. Ну и молодежь пошла. Железная».

Ключи он нашел почти сразу же. Белинда кинула связку на стол, когда с энной попытки открыла дверь. Понять, какой из многочисленных ключей на кольце подходит к замку в квартире Сент-Джона, не представлялось возможным, но Джастин решил, что кроме как в этой связке ему быть негде. Если Белинда по два раза в день ходит кормить кошек, значит, ключ должен быть под рукой. Он сунул связку в карман, решив пока не заморачиваться с тем, как будет ее возвращать.

Его взгляд упал на вырубившуюся девушку.

«И это тоже моя работа, — подумал он. — Споить одинокую женщину и воспользоваться ее слабостью».

Утро она встретит с жутким похмельем. Джастин знал, каково это, поэтому счел своим долгом скрасить неприятное пробуждение. Только не мог придумать как. Наконец отыскал листок бумаги и написал на нем: «Не беспокойся. Я покормлю кошек, на утро им тоже хватит. Ключи занесу консьержу». Оставил записку на кофейном столике и уже собирался уйти, но вернулся и приписал: «Р. S. Спасибо за чудесный вечер».

Вряд ли она поверит словам в постскриптуме. С другой стороны, эта девушка, если захочет, убедит себя в чем угодно. Пусть и ненадолго.

Уже в лифте он вспомнил, что она не сняла туфель. А жаль: ему так хотелось посмотреть, как она справится со всеми этими ремешками.

Глава 26

Квартира Эллиса Сент-Джона заставила Джастина усомниться в собственной проницательности — она оказалась совсем не такой, как он ожидал.

Джастин представлял себе что-то элегантное и суперсовременное — обилие стекла и черного полированного мрамора. Холод, безликость и прямые углы. Однако сотрудник «Рокуорт и Уильямс» обитал в довоенном двенадцатиэтажном здании с видом на Грамерси-парк. Изящное, неброское здание. И квартира Сент-Джона оказалась такой же изящной и неброской. Наряду с добротной современной мебелью в ней присутствовали элементы старины — антиквариат колониальной эпохи в приглушенных тонах. Все четыре комнаты — гостиная, основная спальня, дополнительная спальня, в которой располагался также кабинет и маленькая обеденная зона, отделенная от гостиной, были обставлены умеренно и со вкусом. Выбивалась из общего стиля только кухня — новая, по последнему слову техники, хромированные приборы, дорогущие ножи и прочая утварь на крючках и магнитных держателях. Насколько можно судить по остальной части квартиры, Сент-Джон не из тех, кто любит пускать пыль в глаза. Он обустраивал жилище так, чтобы ему самому было приятно и уютно. Судя по изрядно поцарапанным разделочным доскам и замасленным чугунным сковородкам на кухонном столе, он предпочитал простые в обращении предметы. Джастин потыкался туда-сюда, и вдруг что-то его царапнуло. Такое ощущение, что он где-то уже видел похожую квартиру или похожий дом. Он остановился и закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающую мысль. И поймал: квартира Эллиса Сент-Джона очень напоминает дом Эбби и Эвана Хармонов. Тот же стиль, только обстановка, разумеется, дешевле. И оглядевшись, понял, что не ошибся. Сходство очевидно. Элементы декора в том же стиле, стулья и диваны такого же типа, похожая цветовая гамма.

Джастин, не торопясь, обошел всю квартиру. Не в поисках чего-то конкретного, просто хотелось оглядеться. Пока ясно было одно: никаких срочных семейных дел, которые бы сорвали Сент-Джона с места, нет. Значит, если Сент-Джон каким-то образом причастен к убийству Хармона, у высшего руководства «Рокуорт и Уильямс» тоже рыльце в пушку. Дэниел Френч со своим начальством, самое меньшее, покрывает Сент-Джона. Или не хочет портить репутацию компании.

Вот она корпоративная логика, подумал он. Главное — самосохранение и личная безопасность.

Окинув беглым взглядом основную часть комнат, Джастин отправился в спальню, чтобы порыться по-настоящему. В шкафах царил идеальный порядок. Рубашки разложены на одинаковом расстоянии друг от друга и даже не соприкасаются рукавами. По цвету — белые, потом серые, потом черные, потом голубые и зеленые. Такая вот цветовая гамма. Для неоднотонной рубашки место в этой гамме определял преобладающий оттенок. У Эллиса Сент-Джона было восемь спортивных пиджаков из плотной ткани — четыре черных, два серых, два синих. Все десять костюмов оказались в тонкую полоску — за исключением одного светло-серого летнего и темно-серого зимнего из фланели. Самый смелый из полосатых (в черную полоску на черном фоне) отливал винно-красным. Все ботинки начищены до блеска и, надетые на деревянные колодки, покоятся на предназначенных для них металлических подставках. Джастин готов был спорить на крупную сумму, что каждую пару отделяет от соседней ровно полдюйма. «Педант, зацикленный на чистоте», — решил он. Кругом ни пылинки. Все расставлено по линеечке, у каждой вещи свое раз и навсегда отведенное место.

Джастин отвернулся от гардероба и внезапно замер. Повернулся обратно, нахмурившись. Что-то тут не так, снова его что-то зацепило. Какая-то мысль билась в глубине сознания, не в силах найти выход, нечеткая, слабая, и Джастин никак не мог ее ухватить. Всколыхнулась и пропала, как не было. Он пожал плечами. Сейчас ее все равно не вытащить. Или вернется, или поминай как звали.

Джастин двинулся дальше. Вот в дальнем правом отсеке шкафа стойка для чемоданов. Дорожный комплект (кто бы сомневался) из светло-зеленой холстины с коричневыми кожаными вставками. Стойка предназначалась под четыре предмета багажа. Слева самый большой — обычной формы и размера чемодан, потом средних размеров овальный чемоданчик на колесиках. Рядом пустое место — не хватает маленькой дорожной сумки. Напоследок портплед с ремнем, чтобы носить через плечо. Джастин задумчиво рассматривал место под дорожную сумку. Эллиса нет уже почти неделю. Почему же он взял такую маленькую сумку? Не собрался уезжать надолго, но что-то его задержало? Убийство? Или убегал в спешке, потому и не взял много багажа, чтобы легче было скрыться?

Шумно выдохнув, Джастин подошел к старинному комоду из тигрового клена. В одном из ящиков обнаружился фотоальбом. Его явно хотели спрятать подальше от посторонних глаз, поэтому засунули под стопку нижнего белья (трусы-боксеры, подобранные по цвету к пиджакам и костюмам). Джастин принялся листать страницы. Сплошь фото Эвана Хармона, больше ничего. Снимки, сделанные скрытой камерой, в офисе и окрестностях. Вырезки из газет и журналов за последние лет десять. Некоторые изображали Эвана в хэмптонском особняке — лишнее доказательство, что Сент-Джон, обставляя свое жилище, и вправду подражал Хармону. Подборка фотографий наводила на мысли. Эллис Сент-Джон сдвинулся не только на почве порядка и аккуратности, его вторая страсть — Эван Хармон. Возникает вопрос: мог ли он сдвинуться настолько, чтобы убить предмет обожания? Теперь Джастин был как никогда уверен, что Сент-Джон так или иначе участвовал в убийстве. Однако в каком качестве и, главное, по какой причине, до сих пор не ясно.

Может быть, ревность? В альбоме не было ни одной фотографии Эбби. Джастин пролистал его снова и заметил, что на некоторых снимках ее специально вырезали. Да, мания налицо. Впечатление такое, что Эллису невыносимо было видеть Эвана с кем-то другим или чувствовать намек на близость. Но ведь сколько Сент-Джон знал Эвана, тот всегда был женат. Пора бы и свыкнуться с этой мыслью. Хотя, может, ревность взыграла в нем неожиданно? Может, Эван завел роман с Сент-Джоном? Если так, неудивительно, что тот взревновал.

Он вспомнил, с каким жаром Эбби отвергала возможность гомосексуальных связей у мужа. Сложно было не поверить. Но может, она просто отрицала очевидное? Может, ей претила сама мысль?

Как, черт подери, связаны между собой все эти люди? Как соединить эти проклятые точки?

Джастину припомнилась знаменитая сцена из «Третьего человека». Сакраментальный разговор Орсона Уэллса с Джозефом Коттеном на колесе обозрения. Гарри Лайм, которого играет Уэллс, объясняет Холли Мартенсу, как у него хватило совести торговать на черном рынке краденым пенициллином. Они смотрят вниз и видят, как на земле копошатся крошечные точки. Это люди, едва различимые с такой высоты. И Уэллс говорит: «Скажи честно, если тебе отвалят пять тысяч долларов за каждую точку, которая исчезнет с этой площадки, по-прежнему будешь переживать?» Гарри Лайм за них не переживал. Их слишком много, они просто щепки в бурном водовороте событий.

Джастин Уэствуд, напротив, переживает, и еще как. Водоворот событий пусть крутится, сколько влезет. Может, кстати, и нет никакого водоворота.

А щепки есть, сколь бы малы они ни были, и они важны.

Как и точки.

Он закрыл альбом и положил туда, где нашел.

Вроде бы что-то начало проясняться, но предполагаемый сценарий его по-прежнему не устраивал. Да, такой поворот вполне возможен и не лишен логики, однако с представлениями Джастина о том, каким человеком был Эван Хармон, не вяжется совершенно. Эван ощущал себя звездой. Общие правила и даже обычные чувства не для него. Эллиса Сент-Джона он бы и взглядом не удостоил, если бы тот ему зачем-то не понадобился.

Эван использовал людей. Это следует из рассказа Винса Эллерби. Всю жизнь использовал.

Неужели вот она, разгадка?

Эван без зазрения совести использовал Эллиса, а тот не смог больше это выносить и расправился с предметом обожания?

Джастин покачал головой.

И ведь не выяснишь.

Вот черт!

Он продолжил осматривать квартиру.

Зашел в ванную, проверил содержимое аптечного шкафчика. Полный набор медикаментов, расставленных и разложенных в ожидаемом идеальном порядке.

Не похоже, чтобы Сент-Джон планировал уехать надолго. Все необходимое тут, никуда не делось.

И все-таки что-то здесь не так, а что, Джастин никак не мог сообразить.

Огорчало отсутствие предметов, которые нужны были позарез: записная книжка (бумажная или электронная), календарь, карманный компьютер или сотовый, какие-нибудь записки или мусор, наводящий на размышления. Хотя этого и следовало ожидать. Такое бывает только в телесериалах или у Хичкока. Герой находит блокнот, из него вырван листок, на котором был записан важный адрес, но по оставшимся на следующем листке царапинам можно этот адрес восстановить. Как разбежались! Только в кино.

Блокнот нашелся на столе во второй спальне. Джастин на всякий случай глянул. Вдруг, вопреки здравому смыслу, на чистом листе остались следы предыдущей надписи? Нет… Блокнот своих секретов не раскроет. Иногда Джастин не возражал, чтобы в жизни было чуть больше от Хичкока. И чуть меньше от Бергмана.

Он окинул спальню взглядом. Сент-Джон использовал ее как домашний кабинет и, по необходимости, гостевую комнату. Тут у него стоял компьютер, серебристый iMac и разная оргтехника. Джастин протянул руку, чтобы включить компьютер, но тут обнаружил, что системного блока нет. Остались только монитор с клавиатурой.

Неужели Эллис забрал системный блок с собой? Кто его знает… Если все было спланировано заранее и он знал, что в компьютере есть информация, которую нужно скрыть, почему бы и нет? С другой стороны, маловероятно. Если он действительно собирался уехать только на выходные, взял бы ноутбук. Если хотел уничтожить какие-то данные, мог бы просто стереть. Зачем таскать с собой тяжеленную и неудобную дуру, от которой к тому же пользы без остальных частей — ноль? Выходит, кто-то побывал в этой квартире еще до Джастина и прихватил системный блок.

Тут Джастин подскочил от неожиданности, почувствовав, как что-то трется о его ногу. Оказалось, кошка. Гладко-серая, упитанная. Интересно, подумал он, это Бинки или Эстер? В принципе, не важно. Кошка продолжила тереться и замяукала, тихо и жалобно. Джастин понял, что пора прервать размышления и покормить животных.

В кухне он увидел три миски. Одна с водой, две для еды. Из тех, что для еды, одна пустая. Другая наполнена почти доверху. Джастин заглянул в шкаф, где, по его расчетам, должен был храниться корм. Так и есть. Пара десятков банок, составленных аккуратными столбиками. Он открыл одну и, разделив содержимое пополам, разложил по мискам. Ту, где еще оставался корм, он вычищать не стал. Пусть лопают от пуза. Пока он наливал воду, серая кошка сунула мордочку в миску и принялась есть. Джастин вернулся в кабинет Эллиса.

Внимательно посмотрел на стол, откуда сняли системный блок. И тут заметил шкаф у дальней стены. Внутри оказалось оптимально организованное пространство — наверху полки, чуть пониже две перекладины, чтобы вешать брюки и рубашки. На полках громоздились канцелярские принадлежности и то, что, видимо, некуда больше было девать, — пустые подарочные упаковки, ленточки, оберточная бумага, диски, фотографии в рамках, лишенные права красоваться на виду. Здесь-то Джастин и увидел вторую кошку. Она была черно-белая и лежала в нижнем углу шкафа. Она не шевелилась и не мяукала. Для нее все было кончено. Ей свернули шею.

Джастин отшатнулся. Теперь можно не гадать, сам Эллис забрал системный блок или это сделал кто-то другой. Ясно, что не он.

Кто-то побывал в квартире. Украл компьютер. И убил кошку.

Джастин вытащил сотовый и набрал номер Реджи. Она хотела сказать какую-то колкость насчет свидания, но он, прервав ее на полуслове, спросил, не может ли она прислать эксперта в район Грамерси-парк снять отпечатки пальцев. Подробности завтра утром. Она ответила, что вроде может.

Эксперт прибыл менее чем через полчаса, Джастин все это время не выходил из квартиры. Показал фэбээровцу компьютерный стол и шкаф в кабинете. Потом добыл под раковиной в кухне пластиковый мешок для мусора и положил в него убитую кошку.

Эксперт дал Джастину понять, что справится и без него, так что нет нужды стоять над душой. Результаты будут отправлены агенту Боккенхойзер и агенту Флетчеру.

Джастин поблагодарил и ушел. Заметив на углу, в сотне метров от дома Эллиса, мусорные баки, он подошел к ним и опустил туда мертвую кошку.

Теперь можно садиться на поезд и ехать домой, только сначала надо заглянуть еще раз к Белинде. Изначально он собирался оставить связку ключей — ее и Эллиса — у консьержа. Она будет и дальше следовать своему распорядку. Просто ей придется кормить на одну кошку меньше, и то, она, наверное, не сразу это поймет. Кошки, по ее словам, не стремились с ней знакомиться. Значит, Белинда будет, как и прежде, заглядывать к Эллису, в блаженном неведении о печальной участи одной из кошек.

Однако кража системного блока навела Джастина на другие мысли.

Поэтому, оказавшись перед входом в дом, где жила Белинда, он помахал ключами перед носом у консьержа и сказал, что поднимется. Консьерж потянулся к кнопке домофона, но Джастин перехватил его руку и, показав удостоверение агента ФБР, объяснил, что домофон в его планы не входит. Консьерж закивал и замахал руками, мол, конечно-конечно, как вам будет угодно.

Поднявшись, Джастин открыл дверь в квартиру Белинды. Девушка лежала на диване в той же позе. Даже не пошевелилась за все это время. Джастин ни капли не удивился, услышав, что она храпит.

Не прошло и пары минут, как он нашел то, что искал, и сунул в карман пиджака. Будь он искренне верующим, он бы непременно возблагодарил Бога за то, что сотворил Белинду такой болтливой.

Уходя, Джастин заметил оставленную на столе записку. Он взял ее и скомкал. Белинде не обязательно знать обо всем, что произошло. Надо написать новую. На этот раз он ограничился одним словом: «Спасибо!»

По дороге к вокзалу Пенн-стейшн он снова вспомнил о погибшей кошке. При мысли о ней он расстроился и одновременно удивился, почему, сумев привыкнуть к человеческой смерти, не может спокойно относиться к смерти животного. Наверное, потому, ответил он сам себе, что животные ни в чем не виноваты. А люди, наоборот, виноваты во всем сами. Он подумал о том, что убийство человека всегда имеет под собой цель. Пусть извращенная, причина всегда найдется — ревность, жажда денег или власти. Убийство — всегда преступный способ добиться низменной цели. А животные? Тут нет ни причины, ни средства, ни цели. Прикончить ни в чем не повинную зверушку может только тупой, злобный, жестокий мерзавец.

Он вспомнил, как сунул кошку в мусорный контейнер.

Не слишком пышные похороны для существа, которое никому ничего не сделало плохого.

С другой стороны, цель и тут оправдывает средства.

Глава 27

Лучше тихого ночного вагона, катящего домой в Бриджхэмптон, могло быть только одно: горячая-прегорячая парилка, а потом холодный душ. Тем не менее Джастин надеялся, что тишина и относительное спокойствие не хуже справятся с липким налетом усталости и вины. Когда, сойдя с поезда, он садился в такси до Ист-Энда, его почти совсем отпустило.

Он лег в постель и понял, что сегодня обойдется без рюмочки на сон грядущий. И тут зазвонил сотовый. Телефон остался внизу, включенный на виброзвонок, но все равно было слышно, как он дребезжит на твердой столешнице. Джастин выскочил из кровати и едва успел схватить трубку. Однако, услышав голос звонившего, он не сразу решил, огорчаться или радоваться своей прыти.

— Джей? — позвала Эбби Хармон.

Он не ответил.

— Джей? — повторила она. — Это Эбби.

— Я понял.

— Извини, что не звонила…

— Угу, — выдавил он.

— Мне нельзя было. Адвокат запретил.

— А теперь разрешил?

— Нет. Просто захотелось поговорить.

— Ясно.

— Ты, кажется, не рад.

Джастин не ответил. Что на это ответишь?

— Я уже запуталась, кто на моей стороне, кто нет.

— Я на твоей, — ответил он.

— Да, я знаю. Знаю. Но…

— Что «но»?

— Все говорят по-разному.

— Что тебе говорят, Эб?

— Я не могу, с тобой это обсуждать не разрешается.

— И ты не проговоришься, если я спрошу, что именно тебе не разрешается обсуждать?

Послышался ее сдавленный смех.

— Нет. Не проговорюсь. Спасибо, что развеселил. Первый раз смеюсь за все это время. А ведь всего неделя… страшно подумать.

— Эб, кто тебе велел со мной не разговаривать?

— Адвокат. Отец Эвана. Все.

— Ты общаешься с Хармоном-старшим?

— Да. Он… он очень меня поддерживает.

— И он больше не думает, что его сына убила ты?

— Он так никогда и не думал, Джей. Он просто… это он с горя. Сломался, узнав про смерть Эвана.

— Я думал, он у нас несгибаемый.

— Я была к нему несправедлива. Он… действительно очень помог.

— А еще кто, Эбби? Кто еще тебе помогает?

— Линкольн.

— Линкольн Бердон?

— Да. Он всегда был рядом с Эваном. Он, по сути, его наставник.

— Эбби, мне очень нужно тебя увидеть.

— Не могу, Джей. Лучше не стоит.

— Почему?

— У нас был роман. Я все еще под следствием. Ты работаешь на ФБР. Ты это следствие ведешь. Адвокат меня предупредил, что нельзя.

— Откуда ты узнала?

— Что?

— Откуда тебе известно, что я работаю на ФБР?

Кажется, он впервые услышал в ее голосе замешательство.

— Я… я не знаю. Наверное, из газет?

— Газеты об этом не писали.

Замешательство прошло. Голос вновь обрел холодную уверенность.

— Тогда не знаю, Джей. Услышала от кого-то.

— От кого?

— Не помню. Может, адвокат сказал.

— Эбби… мне нужно с тобой поговорить. Выяснить кое-что про Эллиса Сент-Джона.

— Зачем тебе вдруг понадобился Эллис?

— Он замешан. Увяз по самое не могу.

— Нет, Джей, ты что-то путаешь.

— Не путаю.

— Путаешь. И с его таинственным исчезновением ты ошибся. Линкольн мне сказал, у него там просто какие-то семейные дела.

— Да ты что? И что же у него приключилось?

— Не знаю. Но ему дали отпуск на работе.

— А почему это Линкольн вдруг решил с тобой поделиться?

— Я удивилась, что Эллис мне не звонит, они ведь с Эваном очень близко были знакомы. Вот и спросила.

— Эбби, я тебе точно говорю, нет у него никаких семейных дел. И он так или иначе замешан в убийстве.

— Джей, я не верю!

— Послушай меня, Эбби. Только послушай…

— Не могу. — И не дав ему перебить, добавила: — Прости меня, Джей!

— За что?

— Я знаю, что ты на моей стороне. Так что… в общем, прости меня.

— Эбби…

— Прощай, Джей.

— Эбби, нам нужно поговорить. Не вешай трубку!

— Прощай.

— Эбби…

Но она уже отключилась. Джастин кинул отчаянный взгляд на зажатый в руке телефон и в сердцах захлопнул крышку.

Что она такого натворила? За что просила прощения?

Нет, без рюмки ему сегодня заснуть не судьба.

Гадать, зачем ночью звонила Эбби и за что хотела извиниться, Джастину пришлось недолго. Все выяснилось, когда он вышел с утра на крыльцо за утренними газетами.

Заголовок, набранный крупным шрифтом, кричал: «ВДОВА ЗАГОВОРИЛА!» Вторая газета оказалась многословнее: «ПОДЛИННОЕ ПРИЗНАНИЕ: ЭТО СДЕЛАЛ ОН!»

Статьи в обеих газетах в общих чертах повторяли друг друга. Эбби прошлой ночью дала интервью, которое сводилось к следующему: «Я поступила нехорошо. Я обманывала мужа. Теперь я раскаиваюсь, потому что мой любовник — Дэвид Келли — убил моего супруга, которого я, несмотря ни на что, любила».

Не веря своим глазам, Джастин опустился на диван и стал дочитывать. К статьям прилагалось несколько фотографий Эбби. Часть из них давние, где она выглядела невообразимо сексуальной светской львицей, и один снимок, сделанный накануне. Эбби в сопровождении адвоката и Г. Р. Хармона. Там вид у нее был отчужденный, замкнутый и очень строгий.

В статьях говорилось, что Эбби решила сделать публичное признание, потому что не могла больше скрывать правду. Уже несколько лет у них с мужем не все было гладко. Их чувства друг к другу не остыли, но бизнес отнимал у Эвана все свободное время, поэтому он все меньше уделял внимания жене. Эбби признала, что повела себя в этой ситуации как избалованная эгоистка (более тяжких грехов за ней, судя по статье, не водилось), поскольку ее очень задело, что муж не может посвятить ей себя целиком и полностью. Начались связи на стороне. Их было немного, но они были. С Дэвидом Келли, одним из ее мужчин, отношения вышли из-под контроля. Он, в отличие от самой Эбби, не рассматривал эту связь как мимолетный роман и начал питать беспочвенные иллюзии. Он постоянно твердил, что, если бы не Эван, они были бы счастливы вместе. Она не принимала его слова всерьез. И не ведала, что его следует понимать буквально. Ей казалось, что это просто болтовня. Даже когда Эвана убили, ей не верилось, что Дейв (здесь она уже называла его Дейвом) мог как-то в этом участвовать. Потом обнаружилось, что Эвана перед смертью пытали с помощью электрошокового ружья. Здесь в одной газете было написано, что вдова разрыдалась и долго не могла успокоиться. Вторая газета без лишних эмоций излагала дальнейшие события: как только Эбби узнала про электрошок, она сразу поняла, что Дейв замешан в убийстве. Несколько дней она молчала, не в силах смириться с ужасным открытием. Потом ее арестовали и заявили, что им известно про электрошок. Тогда пришлось признаться, что такое ружье есть у Дейва и он даже какое-то время держал его у них в особняке. Она никогда не избавится от чувства вины. Она полагала, что, обманывая мужа, не совершила ничего ужасного, ведь это не самый тяжкий грех. Теперь она знает, что самый незначительный обман может привести к самым ужасным последствиям, а значит, она ничем не лучше убийцы.

Когда самобичевание закончилось, Г. Р. Хармон заключил ее в объятия. Потом журналисты забросали Эбби вопросами. Спрашивали в том числе про начальника полиции Ист-Энд-Харбора. У нее ведь с ним тоже был роман? Насколько верно, что он сам до сих пор находится под следствием?

Эбби ответила: «Да, роман с Джастином Уэствудом, начальником полиции Ист-Энд-Харбора, у меня был. Я должна просить у него прощения, поскольку он послужил своего рода психологическим мостиком, по которому я ушла от Келли. Я знаю, что подозрения с него пока не сняты, и мне очень жаль, что его отстранили от должности. Надеюсь и молюсь, чтобы он оказался непричастен к убийству. Но после того, что произошло неделю назад, меня, наверное, уже ничто не удивит».

Джастин в ярости швырнул газету на пол. Официально его реабилитировали по всем статьям, кроме разве что несоблюдения профессиональной этики, а теперь, после тонких намеков Эбби, оставляющих открытым вопрос о его причастности к убийству, он вряд ли отмоется от подозрений. Договориться о встрече с Г. Р. Хармоном или с Линкольном Бердоном тоже теперь вряд ли удастся. Он в сердцах пнул газетные листы. Тут зазвонил телефон, и, сорвав трубку, Джастин вместо «алло» сердито рявкнул: «Чего вам?!» В трубке ошарашенно замолчали, потом послышался робкий голос:

— Э-э… мистер Уэствуд? Это Бен Дженкинс. Я вас не разбудил? Извините, что так рано.

— Бен, ты? — Джастин попытался как мог смягчить голос, но вышло у него плоховато. — Извини. Что случилось?

— Я все сделал, — ответил подросток.

— Что?

— То, что вы просили. Все готово.

— Уже? Так быстро?

— Да. А чего там возиться?

— Ты проник в систему «Восхождения»?

— Ага. Ничего сложного. Лажовая у них защита. Кстати, ваш агент не шутила насчет сотни?

— Нет, все в силе.

— И как мне забрать выигрыш?

Джастин изумленно покачал головой.

— Знаешь что, я их сам у нее заберу и передам тебе, так она точно не отвертится.

— Правда? Вот спасибо!

— Бен, можешь послать мне то, что ты нарыл, поскорее?

— Ага, я за этим и звоню. Только что отправил на ящик. Подумал, лучше на всякий случай скажу, а то не посмотрите. Это ж, по ходу, суперважно?

— Важнее некуда.

— Вы мне плазму обещали, помните? — намекнул мальчик.

— Даже доставку оплачу, — заверил Джастин. И тут его взгляд упал на электронное устройство, похищенное накануне у Белинды Ламберт. — Бен, погоди-ка. У меня, кажется, еще работа найдется.

— Круто! — обрадовался Бен. — Мне позарез нужен пишущий дивидишник. Мультизонный.

— Любой марки, какую пожелаешь.

— Отпад! Спасибо.

— Ладно, отпад, слушай. У меня тут наладонник. Он принадлежит секретарше, но ее начальник сделал так, чтобы вся информация с его компа отображалась и у нее тоже. Можешь забежать и глянуть? Мне нужно выудить оттуда кое-какие сведения.

— Ну, если эта штучка подключена к компу босса, взломаю, без вопросов.

— Сейчас можешь прийти?

— Не-е, сейчас не могу. Надо бежать.

— Куда это ты в такую рань? — Джастин посмотрел на часы. Даже половины восьмого нет. — Ты чего вообще так рано вскочил? Сейчас каникулы, я думал, ты всю ночь гуляешь, а потом дрыхнешь до полудня.

— Летняя школа, — вздохнул Бен.

— Летняя школа?

— Ну да. Оценки надо подтянуть.

— Оценки? У тебя что, плохие оценки? Да ладно, Бен, ты же у нас гений!

— Угу, — согласился Бен Дженкинс. — Только оценки тухлые.

— Как так?

— Мать говорит, телек слишком много смотрю. Ладно, мистер Уэствуд, я побежал.

— Бен… У меня такое чувство, что сегодня ты в школу не пойдешь.

— Ну, не знаю… Мать потом живьем закопает!

— Я с ней поговорю. Она уже встала?

— Ага! Она вообще не спит. Встанет в пять утра и давай шебуршить, честное слово.

— Позови ее, хорошо?

Бен позвал миссис Дженкинс, и Джастин объяснил, зачем ему понадобился ее сын. Сказал, что дело очень важное. Пообещал поговорить с учительницей Бена и отпросить мальчика с занятий. Миссис Дженкинс согласилась, только когда узнала, что Бен будет работать не просто по заданию полиции, а окажет помощь ФБР.

— ФБР? — не поверила она. — Не обманываете?

Джастин поклялся жизнью, и мама Бена, сдавшись, пообещала привезти парня через несколько минут. Джастин еще раз попросил Бена, объяснил, что именно ему надо, чтобы тот мог прихватить на всякий случай нужные инструменты или примочки.

Повесив трубку, Джастин включил компьютер. Сперва зашел на сайт «Америка онлайн» посмотреть новости. В первых же строчках прочел: «ЧЕРНАЯ ВДОВА ПРИЗНАЕТСЯ В ИЗМЕНЕ, НО НЕ В УБИЙСТВЕ». Джастин выругался и вошел в почтовый ящик.

Письмо от Бена, конечно, было уже там. Джастин открыл его, быстро просмотрел, потом распечатал. В двух экземплярах. Пока печатался документ, Джастин принялся звонить Реджине, но не успел он набрать номер, как в дверь постучали. На пороге стояла Реджи. С газетой в руках. Вытянув шею, она заглянула в гостиную и заметила раскиданные по полу газетные листы.

— Я так понимаю, ты уже в курсе последних событий, — догадалась она.

Джастин сказал ей, чтоб не болтала и проходила.

Глава 28

С открытым от удивления ртом Реджина изучала распечатанные документы. Потом подняла глаза на Бена, который сосредоточенно молотил по клавиатуре.

— Ты и впрямь гений! — восхитилась она.

— А ты должна ему сотню, — напомнил Джастин. — И полсотни мне.

— Ничего, если я с получки отдам? — спросила она Бена.

— Это когда?

— В пятницу.

Подросток посмотрел на Джастина, тот кивнул.

— Отдаст. Но если хочешь, я могу заплатить тебе сейчас, а она потом вернет мне. С процентами.

— Не-а, — решил Бен. — Я подожду. Мне не горит.

И он снова занялся наладонником, который подключили к компьютеру Джастина.

— Невероятно! — прошептала Реджи. — Здесь все, что нам нужно.

— Тогда говори, какие выводы следуют из этих данных.

— Давай разделимся. Тогда у нас получатся разные выводы, а потом мы их объединим.

Джастин не имел ничего против, и примерно в течение часа они обрабатывали полученные данные — он расположился с бумагами на диване, а Реджи свернулась в кресле, подвернув одну ногу под себя. Бен все это время, нахохлившись над клавиатурой, мучил компьютер. Закончив, Джастин и Реджи сравнили, что у них получилось. Они отсеяли все, что обоим показалось лишним, — компании, никак не связанные с расследованием, имена, которые не упоминались в личных или деловых контактах тех, кто имел отношение к убийствам. Выкидывали только то, что не вызывало сомнений, — если один из двоих возражал, данные оставляли на дальнейшее рассмотрение. Потом свели все в единый список.

Джастин повернулся к Бену.

— Сколько тебе еще осталось?

— У меня все. Я просто слушал, о чем вы говорите. Значит, вот как это делается? Круто!

— Ты взломал компьютер Сент-Джона?

— Не-а. У него защита попрочнее, чем в «Восхождении». Очень запутанная система.

— Так что, ничего не вышло?

— Не совсем так. До всякой там финансовой фигни вроде той, что я добыл в «Восхождении», добраться не удалось. Если еще покопаться, может, получится, но, по-моему, пользы от этого ноль. Для этого дядьки, который вам нужен, так уж точно. Этого Сент-Джона там все равно что нет. Данные стерли. Я скачал все с наладонника и влез в его «Аутлук». Но там все пусто.

— А письма?

— Тю-тю. Без жесткого диска мне их не найти.

— А календарь событий у него был? Ежедневник или телефонная книга?

— Само собой. Но их тоже потерли.

— Точно?

— Ага. Пару дней назад.

— Значит, ничего добыть не получится?

— Мне и не надо было.

— Как это не надо было? Я же сказал, что дело важное!

— Да нет, — отмахнулся Бен. — Я не в этом смысле. Не понадобилось. Вы же сами говорили, с его компа все автоматически грузится на ее наладонник. Я тут в ее почте порылся, ничего себе ей письма приходят! Она красивая?

Джастин пропустил вопрос мимо ушей.

— То есть информация с компьютера Сент-Джона сохранена у Белинды Ламберт?

— Ага.

— И ты можешь ее достать?

— А то! Уже сделано.

— Бен, ты меня извини, но давай еще раз уточним. Ежедневник и телефонную книгу Сент-Джона с его компьютера удалили, но они остались в наладоннике Белинды, так?

— Ну да, я же сказал! Ничего не пропало. То есть с его компьютера пропало, но тот, кому понадобилось все стереть, не знал про дублирование. Все, что вносилось в «Аутлук», и все, что приходило ему на почту, тут же копировалось на карманный комп секретарши и сохранялось отдельно. Это как отправить скрытую копию по электронке.

— А сам Сент-Джон должен был об этом знать, да?

— Наверное. Ведь он же систему настраивал.

— Да. — Джастин посмотрел на Реджи. — Значит, информацию стер не сам Сент-Джон. Иначе он бы постарался и в наладоннике все удалить. — Он повернулся обратно к Бену. — Так?

— Так. В смысле, я бы тоже так решил. Но я лишь скромный компьютерный гений. Полицейский здесь вы.

Джастин улыбнулся. Самой широкой улыбкой, на какую в последнее время был способен.

— Я все перенес на ваш комп, — сказал Бен. — В папку «Сент-Джон». Прикольное, кстати, имя. Будете смотреть?

Джастин с Реджи одновременно бросились к экрану, в один голос воскликнув «да!».

— Что сначала? — спросил Бен. — Список ближайших дел?

— Давай, — согласился Джастин. — А потом ежедневник.

Бен прокрутил список встреч, намеченных на прошедший месяц. Ни Джастину, ни Реджи ничего в глаза не бросилось. Вполне заурядный список. Большинство имен в календаре или пока им не попадались, или имеют вполне логическое объяснение. Наконец Бен докрутил до того дня, когда убили Эвана Хармона. Пятница. В планах на утро значилось: «Э. Х./И-Э-Х», и далее в скобках: «См. схему проезда/ад. кн.». Сент-Джон и тут педантично следовал правилам.

Джастин посмотрел на Реджи.

— Неужели нашли?!

Она кивнула.

— Э. X. У него была назначена встреча с Эваном Хармоном. В И-Э-Х. Значит, здесь, в Ист-Энд-Харборе.

— Бен, — позвал Джастин. — Давай-ка проверим. Войди в записи на Эвана Хармона в списке контактов.

Бен напечатал «Хармон» и нажал «поиск». Да, похоже, сокращения в ежедневнике они расшифровали правильно. В графе «Примечания» рядом с именем Эвана шла подробная схема проезда к особняку Хармонов. Все проясняется. Эвана Хармона убили вечером в четверг, шесть дней назад, у Джастина как раз был день рождения. В этот же день к Хармону заезжал Эллис Сент-Джон — или собирался заехать согласно записи в ежедневнике. Джастин посмотрел следующий день. На пятницу все планы обозначались единственным «Э. X.».

То же самое на субботу и воскресенье. Джастин покачал головой.

— Секретарь сказала, что он планировал уехать на выходные. Куда, неизвестно. Предупредил, что связаться с ним не получится.

— Так что, этот Сент-Джон собирался на выходные к Эвану Хармону? — не поверила Реджи.

Джастин снова покачал головой.

— Выходит, что так. Но это абсолютная чушь.

— Ух ты! — раздался голос Бена. — Так это насчет убийства Хармона? Круче некуда!

— Бен, — поинтересовался Джастин. — Ты с наладонника все, что надо, перенес на мой компьютер?

— Ага, но там не так уж много. В основном письма и всякое-разное из ежедневника.

— Тогда, сдается мне, ты еще успеешь на занятия.

— В смысле, всем спасибо, все свободны?

— Именно.

— Но ты молодец! — похвалила Реджина.

— Ну да, — кивнул Бен. — Деньги в пятницу, не забыли?

— Передам лично в руки.

Мальчик повернулся к Джастину.

— А дивидишник?

— Давай, Бен, дуй отсюда!

— Если еще что понадобится, скажите. С вами прикольно.

— Первым делом, — заверил Джастин.

Когда компьютерный гений наконец закрыл за собой дверь, Джастин с Реджиной прилипли к экрану.

— И что получается? — спросила Реджи. — Эллиса продинамили, и он пошел вразнос? А потом убил Эвана Хармона?

— А дальше? — возразил Джастин. — Прикончил вслед за ним Рона Ла Салля и Ванду Чинкель, а потом нанял сицилийского киллера убрать Бруно, а заодно подогнал китаянку убить Стэна Соломона, ну, того сотрудника из компании Ла Салля? Подумай сама. Эллис Сент-Джон — это скорее голубой Вилли Ломен.[51] А не серийный убийца.

— Раз уж ты все равно взялся нести чушь, может, заодно объяснишь, как приткнуть сюда электрошоковое ружье? Ты видишь какую-нибудь связь между Келли и Сент-Джоном?

— Такую же, как между Келли и Микки-Маусом, — огрызнулся Джастин. — Сплошные нестыковки.

Он протопал из гостиной в кухню, потом обратно. С досады ткнул кулаком в стену, так, что краска пошла трещинами.

— Толку мало, — заметила Реджи. — Но впечатляет.

— Ладно, — проворчал Джастин, потирая костяшки пальцев. — Давай глянем, что можно извлечь из сведений, которые нам оставил Бен. Посмотрим непредвзятым взглядом.

Несколько минут он потратил на то, чтобы внести все отсортированное в документы из папки «Гадес». Потом распечатал полученные списки и ссылки вместе с информацией из наладонника. Бену удалось проникнуть в отчетные данные «Восхождения» по командировкам. Все-таки Форрест Баннистер наврал. Все поездки проходили через общего турагента, причем не какого-нибудь, а штатного турагента «Рокуорт и Уильямс». Одна из многочисленных услуг, предоставляемых первичным брокером. У секретаря самого Баннистера хранились также записи о поездках каждого конкретного сотрудника. Еще Бен раскопал список всех клиентов, физических и юридических, которые инвестировали средства через «Восхождение». И даже, что было просто изумительно, с суммами инвестиций. Дальше шли нескончаемые страницы (несколько сотен) записей о проведенных «Восхождением» операциях с ценными бумагами. Изучить их сейчас достаточно тщательно не представлялось возможным, но Джастин не мог не восхититься талантами Бена.

Группировать выводы Реджи и Джастин начали с имен. Первый список не требовал даже заголовка. В него вошли трое убитых (Стэна Соломона они сюда включать не стали, решив, что он оказался скорее случайной жертвой, вставшей на пути взломщицы). Итак, Эван Хармон, Рональд Ла Салль и Ванда Чинкель. Под каждым именем вписали людей и компании, напрямую связанные с жертвами или попадающие под подозрение.

В следующий список попали имена, которые им встретились в ходе расследования, но пока неясно было, куда именно их отнести. Так проще было выявить образовавшиеся нестыковки и белые пятна.

Дальше, благодаря папке Эллен Лоуч и данным из наладонника, можно было наконец сопоставить список компаний, с которыми вело дела «Восхождение», и те, с которыми работала «Ла Салль груп». Точек соприкосновения оказалось пятнадцать:

«Кейтс и Герр» (добывающая компания в ЮАР)

«Чарлз Чан и партнеры»

«Каталитические нейтрализаторы Эгглстона»

«Флейм бразерс, Лтд»

«Голдман инкорпорейтед»

«Менкинг инкорпорейтед» (международная компания, торгующая ценными металлами, в частности платиной)

«Марун груп»

«Майлз Джонсон интернешнл»

«Пенсионный фонд Национальной ассоциации свекловодов»

«Американская корпорация любителей лапши»

«Пинкни и партнеры»

«Россович и сыновья»

«Скарлет найт инкорпорейтед»

«Тинтаджел груп»

«Ювелирная ассоциация Силверадо»

Дальше Джастин и Реджи перечислили всех остальных, кто прямо или косвенно был связан с расследуемыми убийствами, группируя их в зависимости от установленных связей.

Первая группа:

Линкольн Бердон

Г. Р. Хармон

Эллис Сент-Джон

Форрест Баннистер

Карл Матушек

Хадсон Фенвик

Дэниел Френч

Вторая группа вышла поменьше:

Бруно Пекоцци

Пьетро Ламбраско

Леонардо Рубинелли

Третья — еще меньше:

Абигайль Хармон

Дэвид Келли

И наконец, даже не имя, а описание, на включении которого в общий список настоял Джастин.

Неизвестная азиатка (предположительно совершила проникновение со взломом в офис «Ла Салль груп»)

Дальше пошло самое интересное: они проследили все передвижения сотрудников «Восхождения» и сопоставили с поездками Рональда Ла Салля. Совпадение обнаружилось почти сразу: Ла Салль и Эван Хармон летали в Йоханнесбург (ЮАР) и в Палм-Бич (Флорида). Проверив по датам вылета и пребывания, Реджи вытянула счастливый билет: оба летали в одно и то же время. Связь установлена: в третьи выходные марта прошлого года Ла Салль и Хармон посетили Палм-Бич. Спустя две недели оба одновременно летали в Йоханнесбург.

На этом совпадения не кончились. Правда, к Эвану и Рональду они уже отношения не имели (Хармон два раза летал в Детройт, но там с ним никто не пересекался). Зато передвижения Хадсона Фенвика почти идеально накладывались на поездки Ла Салля. Они побывали в одних и тех же городах и странах, хотя и в разное время. За последний год и три месяца они оба успели наведаться в Москву, Ванкувер, Колумбию, Новый Южный Уэльс, Новую Зеландию, Австралию, Анкоридж и Сан-Франциско.

Единственная разница была в том, что поездки Фенвика прекратились на пять месяцев раньше. Ла Салль же продолжал колесить и побывал во многих из этих мест не по одному разу. Последняя командировка состоялась примерно за неделю до убийства.

Покончив с этим, Реджи и Джастин составили еще один список, в который попали люди и предметы, пропавшие без вести или не найденные. Список получился кратким, но тревожным:

Орудие убийства, примененное против Эвана Хармона (тупое орудие, похожее на дубинку)

Компьютер Эллиса Сент-Джона

Эллис Сент-Джон

Реджи хотела добавить в этот список еще и Бруно, но Джастин возразил, что к пропавшим его причислять не стоит, поскольку они еще могут совместными усилиями попытаться найти его или хотя бы с ним связаться. Реджи уступила, и они решили до поры до времени сюда его не вносить.

Напоследок перечислили все открытые вопросы, все неизвестное, непонятное, не связанное ни с чем другим, что встретилось им в ходе расследования.

Использование электрошокового ружья в убийстве Эвана Хармона.

Смысл предсмертного послания Ванды — Гадес и Али.

Кто такая таинственная азиатка? В чем ее роль?

Почему Ванда скрывала от остальных агентов ФБР, что следит за Эваном Хармоном и Роном Ла Саллем?

Почему Пьетро Ламбраско пытался застрелить Бруно?

Леонардо Рубинелли, имеет ли он какое-то отношение ко всем этим убийствам?

Кто был информатором Ванды в расследовании, касающемся Рубинелли?

Последний вопрос внесли по настоянию Джастина. Он знает Ванду. Знает, как она работала. Она бы никогда не затеяла расследование такого масштаба (шутка ли, обвинить уолл-стритовскую финансовую компанию в связях с организованной преступностью), не заручившись поддержкой осведомителя. Джастин готов был ручаться всем своим имуществом. Реджи отказалась.

— Не надо. А вот на ужин бы я поспорила. — И, увидев недоуменный взгляд Джастина, пояснила: — Если ты ошибаешься, придется тебе со мной поужинать. Я угощаю. Найду местечко пошикарнее, только чтоб не надо было являться в костюме.

Джастин с грустной улыбкой (может, и не грустной, а доброй, подумала Реджи) покачал головой.

— Никаких пари. Прости. Но… хотя, знаешь что? Давай без объяснений. Просто не будем. Я понимаю, чего ты добиваешься, но не надо. Никаких ужинов, никаких дружеских посиделок. Хорошо?

Она пристыженно кивнула, но тут же сделала попытку стряхнуть смущение. Откашлялась.

— Надо, чтобы кто-то взглянул на операции «Восхождения», выяснил, как шло перемещение средств.

Джастин кивнул, соглашаясь. Реджи поняла, что ему тоже неловко.

— Еще надо проверить электронную почту Эллиса. Там непаханое поле, но вдруг что-нибудь найдем.

— Давай тогда ты этим и займешься, — предложил он. — А у меня, кажется, есть кое-кто, кто мог бы разобраться с финансовыми операциями.

— Из компании твоего отца?

— Роджер.

— Он быстро сделает?

— Я постараюсь его к вечеру привезти. Если ему некогда, тогда будем подключать твоих. Но Роджер в этих делах разбирается как никто другой. А где не разберется, будет копать, пока все не раскопает.

— А ты?

— Мне надо посидеть и подумать.

Она склонила голову набок, в глазах мелькнуло любопытство.

— Что-то нащупал, да? — не удержалась она.

— Нет. Что-то вертится, а никак не ухватишь.

— Что?

— Не знаю. Пока не скажу. Может, и нет ничего.

Реджи помолчала. Она видела, как по его лицу прошла легкая тень неудовольствия — боится, что она опять затеет какой-нибудь совместный ужин.

— Послушай, мне нужно кое-что сделать, но я хотела сперва посоветоваться, — поспешно выпалила она. Джастин посмотрел на нее вопросительно. — Я должна отчитаться перед Заком Флетчером.

— Так отчитывайся.

— Есть одно «но». Когда ведется такое дело, необходимо сотрудничество с местными властями. Это значит, что Силвербушу станет известна большая часть наших выводов.

— И в чем вопрос?

— В том, что я хотела поставить тебя в известность и узнать, не возражаешь ли ты. Вдруг ты против и не хочешь, чтобы Силвербушу доложили все как есть. Тогда скажи сейчас, какую часть информации от него надо скрыть.

Джастин задумался.

— Докладывай как есть.

— Все целиком? — Он кивнул.

— Уверен?

— Вполне. Одно из двух: либо он поймет, что дело уплывает у него прямо из-под носа, либо он попрет напролом и сам выроет себе яму.

— В смысле, сделает поглубже ту, что уже вырыл?

— Именно.

— Только если ему все доложат, никакой гарантии, что связь между убийствами Хармона, Ла Салля и Ванды не станет достоянием общественности.

Джастин снова кивнул.

— Это ничего. Наверное, теперь уже время. Мы пытались ее скрыть, и это пока ни к чему не привело. Как знать, вдруг нам откроется то, что до сих пор держалось в тени.

Она тоже дернула головой в знак согласия. Потом подхватила стопку распечатанных электронных писем.

— Пойду почитаю в мотеле.

Джастин знал, что она ждет приглашения остаться и поработать у него. Он промолчал. Тогда Реджина ушла, пообещав звонить. Он глянул на часы. Одиннадцать утра. Снял трубку телефона.

— Папа, здравствуй, — сказал он, когда его соединили с отцом. — Нельзя у тебя похитить ненадолго Роджера Мэллоуна?

— Собираешься к нам? — спросил Джонатан Уэствуд.

— Вообще-то я хотел, чтобы он сюда.

— Когда?

— Попытаюсь нанять ему самолет, чтобы побыстрее.

— Сегодня?

— Сейчас.

— За работу ты ему платишь? — уточнил Уэствуд-старший.

— А ты разве нет? — моментально среагировал Джастин. Ему почти удалось вызвать смех. Почти.

— Когда он должен быть у тебя? — спросил напоследок Джонатан.

Глава 29

Роджер Мэллоун был моложе Джастина лет на пять. По юношескому румянцу, по взгляду человека, не знакомого с горем или тяжкими раздумьями, ему можно было дать еще меньше. А вот телом он успел не по-юношески обрюзгнуть. Растолстел, руки одрябли. Не то чтобы совсем форму потерял, но видно было, что к тому идет. Последний раз Джастин видел его около года назад — такое впечатление, что с тех пор Роджер успел сменить теннис на гольф. Тридцать пять, а выглядит на все сорок. Такими темпами в сорок он будет выглядеть на все пятьдесят. А когда стукнет пятьдесят, ему будут давать шестьдесят пять. Неужели это и есть цена успеха? Джастин втянул живот и пообещал себе не тянуть с возвращением к тренировкам в спортзале. А там, как знать, может, и до йоги дойдет…

Роджер служил в фирме Джонатана Уэствуда финансовым директором. Он быстро взлетел по карьерной лестнице и теперь был правой рукой Уэствуда-старшего в его банковской системе. Мэллоун обладал профессиональной въедливостью, при этом трудолюбия и честности ему было не занимать. Работал он круглые сутки и, видимо, никогда не спал, поскольку мог дать исчерпывающую справку о любой компании, любым ценным бумагам по состоянию дел на последнюю секунду.

В то же время, если Роджер и не мог чем-то похвастаться, это храбростью. Джастин прибегал к его услугам, когда вел два предыдущих дела, и хотя финансист оказался поистине неоценимым помощником, рисковать жизнью ему не понравилось. В первый раз Роджер был вынужден принять участие против воли — под дулом пистолета, если точнее. Пистолет держал не кто иной, как Джастин. Во второй раз Роджер по большому счету предложил свои услуги сам, но умудрился перейти дорогу Бруно и, встретившись с ним лицом к лицу, разве что в штаны не наделал. Джастин готов был поспорить, что мочевой пузырь у Роджера до сих пор слабоват.

В этот раз, третий по счету, он готов был сделать все от него зависящее. Возможно, потому что Джастину удалось развеять его страхи и убедить, что ему ничего не грозит. А возможно, дело было совсем в другом: с Роджером, к большому удивлению Джастина, приехал сам Джонатан Уэствуд.

Он стоял на пороге, когда Джастин открыл дверь, чтобы впустить Роджера. Сын с отцом обменялись рукопожатием, даже приобнялись, а потом Джастин пригласил обоих в гостиную.

— Не ожидал тебя увидеть! — сказал он отцу.

— Я решил, все равно за твой счет, почему бы и не слетать?

— Всегда пожалуйста!

— Я так полагаю, в деле Рональда появились подвижки? — высказал догадку Уэствуд-старший.

Джастин кивнул.

— Не только.

И он вкратце пересказал гостям последние события. Без подробностей, но так, чтобы финансисты получили представление о том, с чем придется разбираться. К тому, что отец тоже собирается принимать участие, Джастин отнесся не без радости. Джонатан Уэствуд обладал даром распутывать самые сложные узлы. Он уже не раз помогал Джастину найти ключ к разгадке. Отсеивая все ненужное, он четко видел, на чем сосредоточить внимание.

Рассказывая, Джастин постепенно добрался до беседы с высшим звеном «Восхождения», потом объяснил, что удалось выудить из взломанных Беном файлов. Отец слушал спокойно, а вот у Роджера, углядевшего возможность порыться в отчетности другой финансовой компании, тут же загорелись глаза.

Когда Джастин закончил, Роджер сказал только:

— Давай все, что есть, я посмотрю.

— Там много, — предупредил Джастин.

— Догадываюсь. Вот и дай мне покопаться.

— Мы тебе вообще не нужны?

— А чем вы мне поможете? — Увидев, что Джастин пожимает плечами, он добавил: — Куча данных, через которые надо будет продираться, термины и цифры — скучища. Для тебя то есть, не для меня. Так что пойдите-ка подышите воздухом. Часик-другой.

Джонатан посмотрел на сына, вскинув брови, мол, раз он просит, значит так надо. Оба Уэствуда пожелали Роджеру Мэллоуну удачи, пообещали вернуться через пару часов и направились к выходу.

— Постой! — крикнул Роджер, когда дверь уже закрывалась. — Можно за твой компьютер?

— Конечно.

— Он беспроводной?

— Все, что нужно для души.

Роджер, изображая баскетбольного комментатора Марва Альберта, сжал кулак и прошептал восторженное «йес-с-с!»

— Ни в чем себе не отказывай! — напутствовал Джастин.

И на сей раз они с отцом действительно удалились.

Джастин предложил отцу прогуляться. Хорошо, что Роджер пожелал остаться один. Уэствуду-младшему позарез нужно было потеребить старшего на профессиональные темы. Джонатан совсем не возражал пройтись, а сыну он разрешил теребить сколько угодно.

— Странное у меня возникло чувство в этом «Восхождении», — начал Джастин, когда они двинулись в глубь старинной деревни китобоев.

— И в чем странность? — уточнил отец.

— Я не наивен, — попытался объяснить Джастин. — Далеко не наивен. И, разумеется, вижу в людях… ну… не только хорошее. Но в «Восхождении» они вообще не такие.

— Какие «не такие»?

— Не такие, как ты. Не такие, как все остальные финансисты, которых мне доводилось встречать.

— Хеджевики? Ну да, они и вправду другие. У них свой мир. Не похожий, например, на мой.

— Тогда расскажи.

— Что именно тебе рассказать?

— Все, — ответил Джастин. — Что угодно. Так я обычно работаю. Выясняю все, что можно, пытаюсь прочувствовать. Так легче увидеть, если что-то не вписывается. Смотрю, что укладывается в общую картину… или наоборот, что не укладывается. Иногда последнее важнее. — Тут он заметил, как смотрит на него отец. — Что такое?

— Я тоже так работаю! Если компания обращается за кредитом, с этого я обычно начинаю. Узнаю, чем они занимаются, кто ими управляет, слушаю разговоры и наблюдаю.

— Да, все то же самое, — подтвердил Джастин. — Главное, не ошибиться.

Джонатан издал задумчивое «хм» и, чуть ускорив шаг, начал рассказывать.

— Впервые я столкнулся с менеджером из хеджевого фонда лет… десять или двенадцать назад. Самомнение выше крыши! Пришел на встречу и фактически свел разговор к тому, что, если он не получит желаемое, просто купит меня с потрохами и все. Раз плюнуть купить крупную фирму, выжать из нее какие-то нужные ему крохи, потом разобрать на запчасти, а запчасти продать. Так и заявил мне в лицо, что ему без разницы, как все делалось раньше, он, видите ли, из нового поколения, которое мыслит по-новому. Человек без прошлого. Он даже сравнил себя с фениксом, который возродился из пепла. Человек, который сам себя создал.

— А ты что?

— Я сказал, что он, наверное, глубоко верующий, поскольку явно боготворит своего создателя.

— Ему, наверное, не понравилось?

— Ему было все равно. Он был слишком поглощен собой, деньгами и стремлением все захапать, чтобы обращать внимание на то, что там кто-то сказал или подумал.

— Что с ним стало?

— Сколотил около полумиллиарда за два года. Еще через год потерял миллиард. Наверное, работает у своего отца, где-нибудь на Среднем Западе.

Уэствуд-старший сделал глубокий вдох, и Джастин неожиданно услышал легкую хрипотцу. Одышка. Неужели к отцу подкрадывается старость?

— Сейчас у нас в стране примерно тысяч семь хеджевых фондов. Десять лет назад было, ну, может, три-четыре сотни. Они держат в руках огромные деньги. Огромные! Более девятисот миллиардов на данный момент. Причем действуют они тихо и незаметно.

— У «Восхождения» в обороте около двух миллиардов.

— Довольно мелкий фонд, — классифицировал Уэствуд-старший. — В этом диапазоне, от двух до пяти миллиардов, таких довольно много. В их мире это гроши. А знаешь, что можно купить на пять миллиардов? — Не дожидаясь ответа, Джонатан продолжил: — Что угодно! Те, кто этими фондами управляет, получают по шестьдесят, семьдесят, даже сто миллионов в год.

Джастин изумленно присвистнул.

— Ничего себе! Я, конечно, догадывался, но как-то не осознавал…

— Очень немногие осознают. Знаешь, как работают хеджевые фонды?

— В общих чертах, но ты расскажи.

И Джонатан рассказал. Они прогуливались, и Джастин слушал. Изначально хеджевые фонды основывали для того, чтобы состоятельные люди могли поручить кому-то управление частью своего капитала. Фонды были открыты только для крупных инвесторов, даже сейчас планка минимального долевого вклада составляет около двадцати пяти тысяч долларов, а в большинство фондов без миллиона и соваться нечего. Богатство клиентов снимало с хеджевых фондов правительственные ограничения и избавляло от надзора, который обязательно присутствовал во взаимных фондах, рисковавших деньгами менее состоятельных инвесторов. Хеджевики могли использовать широкий круг стратегий и инструментов. Акции, курсы валют, закладные. Могли давать кредиты, покупать компании, контролировать компании и даже управлять ими, если думали, что знают как.

— Хорошо, из чего складываются доходы Эвана Хармона и других хеджевиков? — спросил Джастин.

— Административная плата — два-три процента величины чистых активов. Потом еще двадцать процентов с чистой прибыли. У «Восхождения» в активе два миллиарда? Значит, на первое января следующего года у них есть гарантированный доход в сорок миллионов. И это в том случае, если они просто потеряют деньги. Если же они получат десятипроцентную прибыль с двух миллиардов, у них будет еще восемьдесят миллионов. Таким образом, сто миллионов дохода на блюдечке с каемочкой. Причем практически без накладных расходов. В принципе, если очень понадобится, таким фондом можно было бы управлять в одиночку из гаража. При условии, что там установят компьютер и несколько телефонов.

Джонатан объяснил, что прибыли, получаемые менеджерами хеджевых фондов, по сути, изменили мир. Инвесторам не было уже никакого дела до продукции, в которую вкладывались средства, что уж говорить о компаниях-производителях и людях, которые там работали. Единственное, что их интересовало, — прибыли. Ну и конечно, все новые и новые игрушки, которые можно было себе позволить, — картины Уорхола и Пикассо, «Гольфстримы» и «Фальконы», лошади и конные заводы, особняки площадью в десятки тысяч квадратных футов с необъятными частными пляжами.

Джастин спросил, из-за чего может произойти крах фонда, что приводит к банкротству. Отец удивился, зачем ему это, и Джастин пояснил, что полицейский всегда вынужден рассматривать худший из вариантов.

— На крайние меры идут люди, припертые к стенке. Если у человека все в порядке, он никого трогать не будет и мне работы не прибавит.

— С банкротством все просто. Хеджевый фонд терпит крах, если слишком долго теряет деньги, — просветил сына Джонатан. — Или теряет слишком много денег за короткий срок. Так часто бывает и с другими компаниями. Успех кружит голову — хочется больше, хочется расти, привлекать новых и новых инвесторов. И потом, конкуренция среди хеджевых фондов растет, они начинают заботиться о внешней атрибутике, растут накладные расходы… И вот когда происходит падение отдачи на капитал, они тоже падают, причем больно. Сначала покупаешь роскошный просторный офис где-нибудь в центре Манхэттена. Одному с фондом уже не управиться, и даже вдвоем рук не хватает. Приходится нанимать аналитиков, брокеров, бухгалтеров. А еще компьютеры, терминалы «Блумберг»,[52] исследовательская служба. Двух процентов административной платы уже не хватает. А у тебя уже «Гольфстрим», членство в нескольких престижных гольф-клубах на миллион долларов, дом в Палм-Бич, жена привыкла к благотворительным балам… Два-три квартала подряд останешься без прибыли — клиенты начнут выводить свой капитал. И тогда тебе конец.

— Прощай личный самолет?

— Это в лучшем случае. В худшем его заберут кредиторы.

— Какие они сами, эти хеджевики? Опиши.

— Ты же знаешь, не надо торопиться с обобщениями.

— Расскажи, какое у тебя сложилось впечатление. А я обещаю не чесать их всех под одну гребенку и не называть мудаками.

Джонатан неодобрительно покачал головой, услышав резкое словечко, но тем не менее ответил.

— У них все совсем не так, как в инвестиционных банках. Другие игры. Азартные. Важно не просто выиграть, а сорвать крупный куш. Самый крупный, какой может быть. Это очень жестокие игры, и самому тоже нужно быть жестоким. Они не размениваются на мелочи, играют по-крупному. Что такое пять-десять миллионов против миллиарда, какой смысл их вкладывать? Гроши. Курам на смех. А вот если у тебя миллиардный фонд, то вкладываешься ты, когда углядишь подходящую возможность, уже миллионов на пятьдесят, а то и сто. Вот это уже дело. Ты обладаешь весом. У тебя власть. Так они мыслят. Осторожность не для них. Если положат глаз на лакомый кусок, запросто могут вложить десять процентов активов. Или даже больше. Понимаешь, какие тут риски? У них мышление заядлого игрока в кости. Чем больше выигрыш, тем больше ставки. Поймал удачу за хвост — сорвешь банк. Проигрался — тебе конец. Не удивляйся потом, что у тебя постоянно повышенное давление и угроза инфаркта, или ты постоянно прикладываешься к бутылке, или не можешь прикорнуть на диване, не выпив бутылку снотворного.

Уэствуд-старший перевел дух, и снова Джастин услышал едва уловимый хрип.

— Ну что, все узнал, что хотел?

— Для начала хватит, — ответил Джастин. — Ты как, еще не разлюбил сэндвичи с фрикадельками?

— Мама никаких сэндвичей с фрикадельками не признает.

— А что, она будет с нами обедать?

Джонатан, признавая логику сына, одобрительно кивнул.

— У вас тут водятся хорошие фрикадельки?

— Лучшие в мире! — заверил Джастин. И добавил, увидев задумчивую улыбку отца: — Я угощаю.

Впервые Того получал указания по телефону. Старик сказал, что встречаться некогда, слишком все закрутилось, так что им бы тоже поворачиваться побыстрее. Быстрее, чем сейчас.

Того спросил по-китайски, что же такого срочного им предстоит сделать.

Старик тоже по-китайски ответил:

— Полицейский. За которым вы следили. Он слишком близко подобрался. Слишком много знает.

— Надо дождаться Лин, — сказал Того.

— Некогда ждать Лин. — Того промолчал, и собеседник, перейдя на английский, язвительно заметил: — Что, без девчонки боишься? Защитить некому?

Того не ответил. В трубке слышалось только напряженное дыхание двух мужчин.

Тогда старший снова переключился на китайский.

— Медлить нельзя. Он скоро пойдет выспрашивать. Он уже много до кого добрался. Понятно?

— Понятно, — ответил Того.

— Тогда скажи, что тебе понятно.

— Он больше ни с кем не будет разговаривать. Вы так хотите.

— Да, — подтвердил старик. — Я так хочу.

— Я должен сказать еще кое-что, — добавил Того.

— Давай, говори.

— Слушайте внимательно.

— Я и так слушаю.

И Того заговорил по-английски. Ему нужно было, чтобы у старика на том конце провода не осталось никаких сомнений.

— Я не боюсь, — медленно проговорил он.

— Это все? — спросил старик.

— Да, — по-прежнему на английском ответил Того. — Я ничего не боюсь.

— Рад за тебя, — также по-английски заверил старик.

И повесил трубку.

Сотовый подал голос в тот момент, когда они с отцом, пообедав, возвращались к бело-голубому домику Джастина. Сэндвичи с фрикадельками были просто восхитительны.

— Да? — сказал он в трубку.

— Кое-что наклевывается с Эллисом Сент-Джоном, — сообщила Реджи Боккенхойзер.

— Выкладывай.

— С его банковской карточки сняли деньги. Пятьсот долларов.

— Где?

— В Массачусетсе. Городок на границе между Массачусетсом и Нью-Йорком. Туда уже послали человека. Флетчер подключил кого-то из Бостона.

— А машину, которую он брал напрокат, не засекли?

— Нет. Но я разошлю ориентировки по всем штатам Новой Англии.

— Хорошо. Как дела с электронной почтой?

— В жизни не видела корреспондента скучнее, чем Эллис. Зато теперь точно знаю, кто в «Рокуорт» кого на чем нагрел.

— Значит, ничего ценного?

— Не настолько все плохо. Я отбираю все, что хоть как-то может пригодиться. Очень многое касается конкретных операций, так что я вообще не уверена, там ли ищу. Помечаю на всякий случай то, что имеет отношение к нашему списку компаний. Да… Джей, вот еще что… я опять же на всякий случай отправила тебе статью про грузовик на шоссе. Тот, который с платиной.

— Есть подозрения?

— Нет. Просто не дает мне покоя. Это как у тебя с шестым чувством. Если что-то появляется в одном деле, потом тут же что-то похожее всплывает в другом, вряд ли тут простое совпадение. Что там твой Роджер?

— Попросил пару часов его не беспокоить. Сейчас пойдем смотреть.

— Тогда расскажешь, ладно?

— Я позвоню.

— Услышимся.

Роджер Мэллоун сидел в той же позе, в какой Джастин с отцом оставили его два с половиной часа назад. Застыл на кушетке, обложившись бумагами — вороха документов громоздились на журнальном столике, на подлокотниках, на полу. При этом вид у него был такой, будто он поглощен захватывающе интересным детективом.

— Мы тебе сэндвич принесли, — прервал медитацию Джастин.

Роджер оторвался от бумаг, скользнул по Джастину недоуменным взглядом, словно услышав фразу на иностранном языке.

— А… э-э… спасибо. Я не хочу есть.

Джастин обвел рукой кипы документов.

— Получается?

— Лучше некуда! — заверил Роджер.

— Тогда пойду сделаю кофе, и ты мне все разложишь по полочкам.

Он удалился в кухню, повернул до упора выключатель конфорки и, вскипятив воду, заварил восемь чашек крепкого кофе, наполнив пресс до краев. Под объяснения Роджера заснуть можно, поэтому взбодриться не повредит. Когда все было готово, он снял чайник с плиты и перелил кофе в термос. Прокричал в комнату, не хотят ли гости кофе, но услышал дружное «нет, спасибо». «Ну и ладно, мне больше достанется», — решил Джастин и, налив себе кружку, вернулся в гостиную.

— Я готов, — доложил он.

— Замечательно! — ответил Роджер, и по голосу Джастин понял, что он постарается растянуть удовольствие. — С абсолютной уверенностью утверждать не берусь, для этого надо бы еще поглядеть и покопаться в архивах… но у них творится кое-что весьма странное.

— Можешь изложить как-нибудь попроще?

— Я попроще и собирался. Только будь все так просто, у них бы ничего не выгорело.

— Что же у них там выгорело? — подал голос Уэствуд-старший.

Роджер обратился к Джастину.

— Принцип работы хеджевого фонда ясен уже из самого названия. Это один большой фонд, поэтому если ты становишься его участником, ты отдаешь деньги всему фонду целиком. Он делит средства, чтобы инвестировать в ценные бумаги, компании, услуги — все, что угодно. Но это тем не менее один и тот же фонд. В этом суть.

— Понятно, — кивнул Джастин. — Я в курсе, что такое фонд. Что такое «хеджевый», тоже будешь объяснять?

— Придется. Ты, конечно, с экономическим образованием, но, готов спорить, все давно позабыл. Я прав?

— Прав, — ответил Джастин. — Спорить не будем.

— Так вот, «хеджевый» означает именно то, что означает — применительно к фонду. Финансовые риски хеджируются, то есть страхуются. Если рассчитываешь на падение рынка, играешь на понижение. — Роджер просто светился. Ему нравилось говорить о любимом деле, а уж рассказывать непосвященным — просто хлебом не корми. Джастин подумал, что для Роджера сегодня, наверно, самый лучший день в жизни. Сначала дали уникальную возможность покопаться в чужой отчетности, а на закуску попросили почитать лекции Джастину. — Так вот, когда играешь на понижение, ты рассчитываешь на падение цены. Например, ты хочешь сыграть на понижение на акциях компании X, которые сейчас идут по десять долларов. Ты уверен, что на какое-то время их цена упадет и они будут продаваться по пять. И ты заключаешь сделку, так называемую короткую продажу, согласно которой ты покупаешь их по пять, а потом, когда цена снова вырастет до десяти, продаешь по возросшей цене. Вся радость — но и риск — в том, что ты ничего не вкладываешь. Твой брокер берет эту тысячу акций из чьего-то чужого портфеля. Хозяин портфеля обычно даже не в курсе, что у него их взяли. Брокер перемещает акции в твой портфель, а потом автоматически продает по десять, а ты получаешь прибыль.

— А если цена не упадет, а наоборот, поднимется…

— Тогда и выйдет наоборот. Ты заключаешь сделку, ожидая падения, а цена вырастает до двенадцати. Приходится выкупать всю тысячу по цене в двенадцать долларов за акцию — ты в проигрыше. Есть люди, которые ухнули десятки миллионов в акции, которые ну просто не могли не упасть в цене. А они вот взяли и не упали.

— И как это относится к «Восхождению»?

— Ну, если я все правильно понял — а мне кажется, я все правильно понял, — они ломают все принципы управления хеджевым фондом.

Джастин подался вперед.

— Как это?

— Опять же, не берусь утверждать со стопроцентной уверенностью, раз у меня нет доступа к их бухгалтерии, но у меня создалось впечатление, что они совершают операции от имени компаний, не являющихся инвесторами фонда.

— Торгуют акциями из основного фонда? — уточнил Уэствуд-старший.

— Именно.

— Это противозаконно? — спросил Джастин.

Роджер пожал плечами.

— С хеджевыми фондами вообще не поймешь, что законно, а что нет. Точно могу сказать, что это нечестно. А уж законно-незаконно, пусть разбирается Комиссия по ценным бумагам и биржам.

— Однако инвесторам «Восхождения» это очень бы не понравилось, — добавил отец Джастина. — Получается, в фонде решают за них, кто получит прибыль, а кто нет.

— Есть еще одна закавыка. — Роджер постучал пальцем по стопке бумаг. — Какие-то операции они совершали сами — просто перебрасывали активы туда-сюда между разными инвесторами, из одного фонда в другой. А какие-то сделки совершались через внешнего брокера.

— «Рокуорт и Уильямс»! — догадался Джастин.

Роджер кивнул.

— Точно.

— Есть еще что-нибудь?

— Еще много чего. Вот, например, то, где они играют на понижение, никак не вяжется со всеми остальными их сделками.

— И где они играют на понижение?

— Платина, — ответил Роджер.

— Да ты что?! Не врешь?

— Тебе диплом показать?

— Нет, конечно нет, извини. Просто… ладно, продолжай.

— В общем, — продолжил Роджер, — твое удивление оправданно. Зная их связи, можно было бы ожидать чего-то другого. И время они выбрали странное, учитывая, что творится на рынке платины. Тут им крупно не повезло.

— А почему время странное?

— Знаешь ли, я сильно сомневаюсь, что кому-то сейчас придет в голову совершать «короткие продажи» платины. Учитывая, что делают в Китае.

— А что делают в Китае?.. — начал было Джастин, и вдруг его осенило. — Машины. В Китае делают машины…

— Молодец! — похвалил Роджер. — Просто молодец.

— Китайский автопром выходит на международный рынок, — медленно проговорил Джастин.

В голове у него зазвучал голос Дэниела Френча: «За ними будущее. Китайские машины… все китайское».

— А без платины им никуда не деться, — заключил Роджер. — Если они действительно хотят захватить рынок.

— Вот оно, — тихо проговорил Джастин. — Платина для этих… как их… субстратов. Субстраты для выхлопной системы. Контроль выпуска — выхлопных газов и ценных бумаг.

— Умница, ты все правильно понял, — снова похвалил Роджер. — Я сражен.

— Что, ты еще говорил, тебя смущает? Связи? Нет, можешь не объяснять, — перебил сам себя Джастин. — Тут тоже все ясно. У них есть выход на Китай через Г. Р. Хармона.

— «Рокуорт», насколько я знаю, связан с Китаем теснее некуда. У всех остальных на Уолл-стрит просто слюнки текут. Тут тебе и консультации, и операции с бумагами, и коммерческие возможности, о которых никто больше не знает, а если знает, то не подступится…

— И китайские денежки рекой текут через них в «Восхождение». Папочка должен помочь сыночку.

— Согласен. В твоем списке есть пара компаний, наверняка имеющих отношение к Китаю. Но тут опять нестыковки.

— Какие?

— В который раз не берусь утверждать, но у меня такое чувство, что там несколько подставных. Я о них вообще ничего не слышал, и найти мне их не удалось, соответственно, делаю вывод, что это все одна большая афера. Зачем только «Восхождению» или «Рокуорт» понадобилось водить за нос китайское правительство, если для них там просто золотая жила? Хотя, с другой стороны…

Он умолк.

— Что с другой стороны? — нетерпеливо спросил Джастин.

— Если на самом деле их никто за нос не водит, зачем бы китайскому правительству участвовать в этой афере?

Ответа ни у кого не нашлось. Наконец Джастин сказал:

— Ладно, с неподходящим временем и странными связями разобрались. Остается крупное невезение.

— Дело в том, что рынок платины недавно здорово скакнул вверх. Из-за дефицита.

— Дефицит платины? С чего бы?

— Из-за того сухогруза.

— Роджер, давай поподробнее. Про китайский автопром я еще каким-то чудом слышал, а вот про сухогрузы с платиной ни сном ни духом.

— Один затонул. Пару месяцев назад.

— Где?

— Шел из Южной Африки. Затонул где-то около Сицилии, если мне память не изменяет.

— И большой теперь дефицит?

Роджер шумно выдохнул. Видимо, это должно было означать «очень большой».

— Точную цифру не назову. Достаточный, чтобы изменить ситуацию на рынке. Порядка пятидесяти-шестидесяти миллионов долларов. Может, больше.

— А нельзя поднять сухогруз?

— Рано или поздно поднимут. Но это долго. А пока дефицит.

— И что это значит?

— Да ладно тебе, Джей. Это ведь школьный курс! Спрос-предложение. Когда предложение уменьшается, цена растет. В данном случае она буквально взлетела.

— И не снижается?

— Пока нет.

— Невероятно! — поразился Джастин.

— Нет тут ничего невероятного, — возразил Роджер. — Нестыковки есть, а так все вполне оправданно. Особенно если глянуть на отчеты по командировкам.

— Ла Салля и Хармона?

— И еще этого из «Восхождения», как его… Фенвик.

— Хочешь сказать, в этих отчетах есть что-то, что может пролить свет?

— Ну да! Посмотри на пункты назначения. — Голос у Роджера был такой, будто он разговаривает со слабоумным. Он терпеливо, как ребенку, перечислил все города и страны, куда заносило в последнее время Эвана Хармона, Рональда Ла Салля и Хадсона Фенвика.

— И что? — все еще не понимал Джастин.

— Там платиновые рудники. Добывают платину. В каждом из этих мест.

Джастин недоверчиво покачал головой.

— Что, и в Сан-Франциско? Какие в Сан-Франциско платиновые рудники?

— Никаких. Зато в двух часах езды на север Тринити-Ривер… и платина. Самолетом до Сан-Франциско, а оттуда на машине. Карту показать?

— А Палм-Бич? — начал распаляться Джастин. — Хармон и Ла Салль летали туда одновременно. Что, в Палм-Бич теперь тоже платину добывают?

— Нет, — ответил Роджер. — Это единственное, что никуда не лезло. Да, еще Мексика. С Мексикой я, правда, до сих пор не разобрался. Зато с Палм-Бич все оказалось просто.

Джастин не поверил своим ушам.

— И что же там?

— Главное, когда именно они туда летали. Палм-Бич, первые выходные марта.

Уэствуду-старшему это, видимо, о чем-то говорило, потому что он медленно закивал головой.

— Может, поделитесь? — попросил Джастин.

— Тебе такие вещи простительно не знать, — утешил отец. — Первые выходные марта — самые важные для хеджевиков дни в году.

— Конференция хеджевых фондов, проводимая «Рокуорт и Уильямс», — снизошел Роджер. — Ежегодная. Первые выходные марта в отеле «Брейкерс».

— И что в ней такого?

— Там водятся большие деньги, — объяснил Джонатан. — «Рокуорт» приглашает своих самых крупных клиентов (и тех, кем хочет пополнить их ряды). Хеджевики слетаются как мухи на мед. Проводят встречи, общаются, выпивают — и после всей этой выпивки и разговоров можно подставлять карманы.

— Пап, а есть где-нибудь списки гостей конференции?

— Наверняка. В «Рокуорт». Они ведь приглашения рассылают.

— У тебя не найдется там кого-нибудь, кто может добыть мне эти списки? Срочно?

— Могу позвонить Линкольну Бердону…

— Нет! — поспешно возразил Джастин. — Так высоко не надо. Кто-нибудь из низшего звена, кто не сильно удивится такой просьбе и кого на этом не поймают? Да, еще чтобы мог держать язык за зубами?

— Спрашиваешь! — похвастался Роджер. — У меня там толпы аналитиков, которым эти списки добыть раз плюнуть. Могу попросить в любой момент.

— Тогда попроси.

— Сейчас?

— Прямо сейчас, — подтвердил Джастин. — Пожалуйста.

Роджер позвонил. После короткого обмена любезностями с невидимым собеседником продиктовал номер факса. Через две минуты факс выплюнул список.

— Около пяти сотен фамилий, — предупредил Роджер. — Ты кого-то конкретного ищешь?

— Не знаю пока. Но как найду, сразу пойму, что это он. — Джастин забрал у Роджера листок и начал просматривать. — Вот и нашелся.

Он снял трубку и набрал номер Реджи Боккенхойзер.

— Я выяснил, при чем здесь Ленни Рубин, — сказал он, услышав «алло».

Заодно поведал, что предчувствия насчет платины ее не обманули и все сходится как нельзя лучше. Объяснил про затонувший сухогруз и дефицит драгметалла на рынке с высокой конкуренцией. Не забыл про разгадку тайны многочисленных поездок — опять все, как ни крути, упирается в платину. Реджи начала забрасывать его вопросами, но Джастин пообещал, что расскажет подробнее, когда договорит с Роджером. Потом спохватился: «Подожди!» Она заверила, что никуда не исчезает, и Джастин сказал:

— Я понимаю, что наш номер шестнадцатый, но ты не могла бы задействовать иммиграционную службу, чтобы они проверили кое-кого по срокам прибытия и выезда? И кое-какие пункты назначения чтобы заодно посмотрели?

— Почему бы и нет, там нас, наверное, не завернут. У иммиграции и таможни мы все еще в почете. Кого проверяем?

Он сказал, и Реджи удивленно присвистнула.

— Чудеса в решете!

Не успел он съязвить, как в трубке раздалось поспешное: «Созвонимся…» — и гудки.

Джастин вернулся к отцу и Роджеру.

— Леонардо Рубинелли, глава мафиозного клана, на конференции представителей хеджевых фондов. Многое в жизни повидал, но чтоб такое!

Глава 30

Еще час Роджер и Уэствуд-старший объясняли Джастину странности, которые заметил финансист, когда просматривал архивы «Восхождения».

Вроде бы ничего сложного, но темных мест хватало. Роджер выписал компании, которые хотели сыграть на понижение на платине и потеряли деньги. Потом выписал те, которые одолжили свои акции играющим на понижение и, когда цены на платину взлетели, принялись грести лопатой свои миллионы. Сперва убытки понесли некие «Чарльз Чан и партнеры» и «Американская корпорация любителей лапши». Роджер чуть не плевался, произнося названия.

— Головы этим хеджевикам оторвать! Думают, очень смешно.

— Похоже на китайские компании.

— Пустышки. Руку даю на отсечение. Наплодят подставных компаний и названия подбирают позабористее. Мол, им сам черт не брат, тычут всем в нос своим обманом. Вспомни все эти компании, которые «Энрон» создавал перед самым крахом — та же бравада, чем глупее звучит, тем лучше.

— Значит, китайские пустышки теряют деньги. А кто в выигрыше?

Роджер перечислил.

— «Флейм бразерс, Лтд», «Пенсионный фонд Национальной ассоциации свекловодов», «Пинкни и партнеры», «Россович и сыновья», «Скарлет найт инкорпорейтед».

— Ничем не лучше, — заключил Джастин. Поймав недоуменные взгляды отца и Роджера, пояснил: — Ленни Рубинелли. Его еще называют Ленни Рубин. И Ленни Красный. А все эти компании… там везде есть что-то красное в названии.[53]

— На этом странности не кончаются, — продолжил Джонатан. — За последние несколько месяцев соотношение сил опять поменялось. Теперь в плюсе «Каталитические преобразователи Эгглстона», «Голдман инкорпорейтед», «Тинтаджел груп» и «Ювелирная ассоциация Силверадо». Мало того, китайские подставные фирмы тоже начинают получать прибыль.

— Потому что у них есть доля в этих компаниях, — объяснил Роджер. — А эти компании загребают деньги. Кучу денег.

— Зато теперь в убытке компании Ленни Рубина, — заметил Джастин. И, осознав, что это значит, предложил: — По-моему, надо поужинать. Или хотя бы выпить.

— Поддерживаю, — согласился отец. — У тебя ведь, небось, приличного вина нет? И чистых бокалов?

— Здравствуйте! — послышался неожиданно вежливый голос Роджера.

Отец и сын Уэствуды удивленно подняли глаза, не понимая, с чего он решил поздороваться. Джастин уже хотел сказать, что, похоже, перерыв и правда не помешает, но тут понял, что здоровался Роджер вовсе не с ними. В дверях кухни стоял человек. Китаец. Он не двигался с места, но Джастин с первого взгляда определил, что его появление ничего хорошего не сулит.

— Давай бумаги, пожалуйста, — запинаясь проговорил незнакомец.

— Какие бумаги? — не понял Роджер. Он махнул рукой в сторону документов «Восхождения». — Эти?

— Давай бумаги, — повторил китаец.

Джастин проговорил:

— Роджер, отойди от него. За меня, прячься.

— Что? — снова не понял Роджер.

— Не давай ему никаких бумаг и держись подальше. Отходи, быстро!

Роджер двинулся к Джастину. Джастин бросил взгляд на письменный стол. Пистолет в ящике.

— Не пробуй взять пистолет, — спокойно и властно произнес китаец. — Не смочь.

В комнате стало тихо.

— Папа, — велел Джастин, — к выходу.

— Не ходить к дверь, — запретил незнакомец. — Не пробуй. Не может.

Джастин кивнул и постарался изобразить непринужденную улыбку, а сам стрелой метнулся к ящику с пистолетом.

Не успел. Маленький китаец взмыл вверх с такой легкостью и почти балетной грацией, что Джастин невольно залюбовался. Но любоваться пришлось недолго, потому что китаец крутнулся на месте, его правая нога описала в воздухе дугу, и грудную клетку Джастина разорвала резкая боль — сломанное ребро, как пить дать. Согнувшись пополам, он успел заметить, что непрошеный гость слегка ослабил бдительность. Тогда, схватив ночник с ближайшей тумбочки, Джастин со всей силы обрушил его на голову китайца. От боли потемнело в глазах, и он чуть не застонал, когда китаец с прежней легкостью отклонился и удар пришелся в никуда. Джастин даже не успел понять, как это случилось, — китаец просто исчез и тут же возник в другом месте. Снова молниеносное движение ноги, и снова по тому же ребру. Внутри как будто пожар занялся, и Джастин чуть не рухнул без сознания.

Китаец тем временем подбирался к Роджеру Мэллоуну. Тот застыл, парализованный страхом, и даже не сделал попытки удрать. Китаец с мягкой улыбкой взял Роджера за шею. Взгляд финансиста умолял о пощаде. Увидев, как он беззвучно оседает, Джастин сделал первое, что пришло ему в голову, — схватил тяжелый торшер и двинул им китайцу под колени. Убийца потерял равновесие и выпустил Роджера. Тот по-прежнему не двигался, но явно был жив. Выпрямившись, китаец шагнул к Джастину и ткнул кулаком ему под дых. Джастин успел отпрянуть, приняв на себя только часть удара, и все равно ощущение было такое, словно кто-то сдавил сердце железной хваткой. Теперь китаец направился к Уэствуду-старшему, который смотрел на него со смесью ужаса и ошеломления. Уходить отцу было некуда, поэтому Джастину пришлось снова, превозмогая боль, броситься на защиту. Он обхватил китайца сзади и, приподняв от земли, отшвырнул, крича во все горло:

— Бегите! Скорее!

Маленький убийца приземлился на ноги около кухонной двери, и Джастин, не теряя ни секунды, понесся на него головой вперед. Оба влетели в кухню, врезались в холодильник и сшибли по дороге шкафчик с посудой. Джастин потряс головой, чтобы прийти в себя, но, оказалось, напрасно. Воспользовавшись секундным замешательством, китаец выбросил вперед руку и наотмашь дал Джастину по скуле так, что тот попятился и ткнулся спиной в кухонную стенку. Он рванул попавшийся под руку ящик и даже успел выхватить большой нож для рубки мяса, но через секунду китаец снова крутнулся, рассекая воздух ногой, и запястье Джастина как будто треснуло пополам. Нож покатился по полу.

— Я убить тебя, — спокойно и четко произнес китаец. — Убить их. Ты все. Не бороться. Меньше боли.

— Пошел ты! — выпалил Джастин. — Меньше боли! — с трудом выдохнул он. — Любишь мучить? Меньше боли, да пошел ты!

Из раны на лице лилась кровь. Он бросился на китайца и на какой-то миг чуть не опрокинул его, навалившись всем весом. Но тут шею как будто пронзили насквозь, и он, оцепенев, почувствовал, что сейчас снова врежется спиной. Пытаясь остановить падение, он уперся рукой в подвернувшуюся поверхность, и ладонь немедленно обожгло. На этот раз китаец был ни при чем, и Джастин, не сразу поняв, в чем дело, вспомнил, что в который раз забыл выключить проклятую конфорку. В голове пронеслось: «Дерьмо собачье! Чтоб вам всем!», и он уже готов был снова кинуться на неуловимого врага и биться до последнего. Но вдруг его осенило. Он поднялся и набрал в грудь воздуха. «Чем черт не шутит?»

— Хорошо, — мягко похвалил китаец, увидев, что Джастин решил прекратить сопротивление. — Борьба не помощь. Я убить их. Вернуться за тобой. Не трогать нож. Будет плохо.

Убийца развернулся к двери в гостиную, и у Джастина мелькнуло: «Может, он говорит правду — он не любит боль, не любит пытки? Если истязатель не он, тогда кто?» Надеясь, что догадка верна, он бросил:

— Где твоя подружка? Без нее тебе меня не убить, вонючий кусок дерьма!

Китаец медленно обернулся.

— Откуда ты знать она? — Он с недоумением посмотрел на Джастина, потом покачал головой: — Ты она не знать.

— Откуда я ее знаю? — тяжело дыша, переспросил Джастин. — Я ее трахнул.

Это была не улыбка. Наверное, китаец вообще не умел улыбаться. Он просто не знал, что такое гамма чувств. Однако на его лице отразилось какое-то подобие любопытства. Как будто блеф Джастина его сильно позабавил.

— Ты врать. Глупо.

— Я трахнул ее вот в этом доме! Прямо здесь. На этом столе.

Ни улыбки, ни злости, ни любопытства — ничего. Китаец снова превратился в бездушную машину. Мимо.

— Ты не знать она. Ты ее не видеть.

— Нет? Думаешь, я не видел? — выдавил Джастин.

Говорить из-за боли в груди было все труднее. А дышать еще труднее. Обожженная ладонь дергала и ныла, отдавая куда-то в плечо. Джастин, сцепив зубы, начал описывать женщину, которую видел тогда, после разговора с Вандой, припоминая мельчайшие подробности. Глаза, волосы, одежда. Кожа и даже туфли. Все, что он изложил в письме Билли Ди Пецио, стараясь дать как можно более полное описание.

— Хочешь послушать, какая у нее киска? — бросил напоследок Джастин. — Как я ее трахал?

И тут он увидел. В глазах китайца мелькнул огонек. Наконец-то хоть какая-то реакция. Злость. Ревность. Ярость.

Джастин закричал изо всех сил, рискуя сломать еще одно ребро:

— Папа! Беги! Беги отсюда!

Китаец отвлекся — всего на миг, он всегда оставался начеку, однако Джастину хватило и этого. Схватив термос, он метнул его в китайца, и тот пригнулся, снова всего лишь на миг, но Джастин успел броситься на него. Тот поднял руки, готовясь отразить любой удар, но Джастин и не пытался повалить его или стукнуть.

Вместо этого он сгреб его в охапку и потащил. Тут же последовал болезненный толчок коленом в бедро, и кулак ткнулся в покалеченную грудную клетку, но Джастин не чувствовал боли, ничего не чувствовал, только твердил себе: «Ты справишься! Терпи!» — и волочил китайца к плите, ни на секунду не ослабляя хватки. Враг с размаху врезал головой ему в лоб, но Джастин устоял, сжав объятия еще крепче, а китаец, не знавший, что его ждет, не спешил бороться. Развернув его кругом, Джастин пригвоздил врага к плите. Он оперся было на руку, чтобы развернуться обратно, но машинально отдернул, прикоснувшись к горячему, а Джастин уже навалился ему на спину, всем весом прижимая его щекой к раскаленной конфорке. Враг забарахтался, силясь выскользнуть, скинуть Джастина с себя, но тот не отпускал. Послышался сдавленный стон, даже не крик — кричать расплавленными губами он уже не мог. Джастин навалился сильнее, пригибая голову и шею врага ближе к огню, вдавливая его в конфорку. Потянуло удушливым запахом паленого мяса, зашипела горелая кожа, но Джастин держал, не двигаясь с места, а китаец извивался, дергаясь, как живой омар на гриле, и Джастин больше не мог выносить эти судорожные движения. Но ему уже и не надо было. Враг замер, не шевелился, все было кончено. Джастин отшвырнул тело к стене, и тут увидел это жуткое лицо, точнее, то, что от него осталось, а осталось немного. Горелый, покрытый запекшейся коркой, оплавившийся блин. Тело выгнулось, как бьется рыба на крючке, — последняя агония, и китаец замер уже навсегда. Замерло и все вокруг, кроме самого Джастина, который стоял у плиты и коротко, отчаянно дышал.

Он поднял глаза. В дверях стоял отец. С пистолетом в руке. Побелев как полотно, Уэствуд-старший смотрел на обезличенного китайца. Потом, шагнув через порог, он взял бумажное полотенце, приложил к щеке сына, чтобы остановить кровь. Джастин забрал у него пистолет, отвернулся, и его вывернуло наизнанку. Грудная клетка разрывалась от боли. Потом он выпрямился, вымученно улыбнулся отцу и прошел в гостиную, слегка коснувшись по дороге его плеча. Роджер Мэллоун стоял в дальнем углу, привалившись к стене. Он слабо кивнул Джастину, давая понять, что все позади. Джастин подошел к телефону. Набрал номер.

Когда на том конце послышался голос Реджи, он сказал:

— Тебе лучше приехать. И позвони начальнику.

Она не стала спрашивать, что произошло, хотя голос выдавал Джастина с головой.

— Что-нибудь еще надо?

И он ответил:

— Да. «Скорая» тоже пригодится.

Глава 31

Реджи с самого начала повела себя безукоризненно. Окинув взглядом гостиную, прошла мимо трех мужчин на кухню, увидела тело и, ничего не сказав, вернулась. Безошибочно определив, что произошло, она осторожно положила Джастину руку на плечо — всего на мгновение, показать, что она все поняла и знает, что он сделал. Усадила Роджера в кресло и укутала одеялом. Не забыла налить крепкого виски. Второй стакан виски она вручила Джастину, однако увидев, что он вполне держится и без стимуляторов, спросила, может ли он говорить. Джастин мог. Он четко и последовательно изложил, что здесь было. Реджи дотронулась до его руки, зная, что иногда прикосновение лечит лучше всяких слов, и велела ему тоже сесть и не двигаться.

Потом она позвонила в полицейский участок Гэри Дженкинсу. Назвав себя, попросила как можно скорее прибыть к Джастину домой. Гэри удивился, услышав ее голос, начал задавать вопросы, но Реджи перебила его, сказав, что раз его начальник временно отстранен, решение принимать самому Гэри, больше некому, а решать нужно поскорее. Гэри примчался через пять минут.

Последствия устранили в два счета.

«Скорая» увезла тело в морг при Саутгемптонской больнице, а Реджи договорилась, чтобы на месте у китайца взяли отпечатки пальцев. Она хотела, чтобы Джастина отвезли в больницу на той же машине. Он не согласился — когда она начала уговаривать, только мотнул головой из стороны в сторону. Она отступила. Санитар, окинув его взглядом, нахмурился.

— Вы бы ее послушали, сэр, в больницу вам точно надо.

Но Реджи отправила его, пообещав, что отвезет Джастина сама.

Дженкинс позвонил в участок, потом, с разрешения Реджи, полицейские прибрались на кухне — расставили все по местам и даже вымыли пол. Хавершем принялся отскребать злополучную конфорку — и его почти тут же вырвало. Гэри Дженкинс набрал в грудь воздуха и встал на место товарища. Однако, закончив, он тоже опрометью помчался к раковине.

Наведя порядок на кухне, они принялись за гостиную. Джастин молча сидел на кушетке. Дыхание восстановилось, но все равно было частым и неглубоким — вдохнуть нормально мешала боль в груди. Уэствуд-старший тоже сидел тихо, сохраняя внешнее спокойствие, но ясно было, что он переживает за сына. Он вместе с Реджи уговаривал Джастина поехать в Саутгемптон на прибывшей «скорой», но, услышав ее обещание, отстал.

Минут пятнадцать-двадцать она вполголоса разговаривала с Роджером. О том, каким сильным может быть потрясение, и о том, что его страх — это естественно. Слушая ее спокойный мягкий голос, он постепенно оттаял. Уже осмысленным взглядом он посмотрел на нее и сказал:

— Спасибо, вы мне очень помогли. Я просто даже не думал… никогда не видел… я и не знал…

— Все хорошо, — ответила Реджи. — Такое нельзя знать. И видеть такое никому не пожелаешь.

Когда с наведением порядка закончили, она подошла к Джастину и, взяв его за руку, сказала:

— Я отвезу тебя в больницу. Знаю, что ты держишься, но пусть тебя лучше посмотрят врачи. Позвоню заранее и договорюсь, чтобы нас пропустили без очереди, только ты не отказывайся. Поехали. Хорошо?

Он кивнул. Реджи помогла ему подняться. Спросила, могут ли Джонатан и Роджер вместе с двумя полицейскими подождать их возвращения. Часов двух им хватит.

До больницы доехали минут за пятнадцать, и Реджина сказала, что доложила о случившемся Заку Флетчеру. Агент Флетчер надеется, что Джастин серьезно не пострадал, а все разговоры откладываются до его выздоровления. Джастин кивнул. Тогда она спросила, знает ли он, почему на них напали. Он не ответил. Ни да, ни нет, ни кивка, ни качания головой.

Как потом оказалось, два часа Реджина назвала с большим запасом — они обернулись за полтора. Джастину наложили шестнадцать швов на щеке и еще четыре над левым глазом. Ребро действительно оказалось сломано, и ему сделали тугую повязку, из-за которой он теперь чувствовал себя мумией. Ладонь смазали средством от ожогов и перебинтовали. Напоследок накормили лошадиной дозой болеутоляющих и дали с собой, велев принимать по необходимости. Во время процедур Джастин почти не разговаривал. На вопросы врачей отвечал односложно, и Реджи вскоре дала им понять, что лучше обойтись без вопросов вообще.

Вернувшись, оба с удивлением осознали, что на часах всего-навсего девять вечера.

— Вам, наверное, лучше лететь обратно сегодня, — посоветовала Реджи Джонатану Уэствуду. — Я позвонила пилоту, когда мы были в больнице. Он ждет в аэропорту. Майк с Гэри вас подвезут.

Тут, ко всеобщей неожиданности, раздался голос Джастина.

— Мы летим с ними.

Она обернулась к нему.

— Джей, по-моему, не лучшая мысль.

— Мне все равно, лучшая или нет. Если не хочешь, оставайся. А я лечу.

Она ничего не сказала, только склонила голову набок в немом вопросе, и Джастин пояснил:

— Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Если я прав, то нам надо повидать Ленни Рубина. Лично. На мои звонки он вряд ли ответит.

Отец пытался возразить, предлагал всем вылететь завтра утром, но Джастин и слышать не хотел.

— Можем поговорить с ним и сегодня же вернуться. Но увидеть его нужно обязательно сегодня, — объяснил он Реджине.

Она посмотрела на Джастина и пожала плечами. Спустя десять минут они ехали в ист-эндский аэропорт.

Полет прошел быстро и почти в тишине. Роджер оправился настолько, что смог продолжить ликбез для Джастина относительно перемещения ценных бумаг. Похоже, разговоры на профессиональные темы придавали ему сил. Реджи, пропустившая первую часть беседы, разобралась довольно быстро и, задав несколько уточняющих вопросов, в основном помалкивала и внимательно слушала.

Когда они приземлились в Провиденсе, Джастин дал пилоту тысячу и спросил, сколько он согласен их ждать, чтобы потом отвезти обратно в Ист-Энд-Харбор.

— Сколько скажете, мистер Уэствуд, — пообещал пилот.

Выйдя из самолета, Джастин тронул отца за плечо.

— Прости, что тебе пришлось все это пережить. Что втянул тебя. Если бы я знал… Я не хотел подвергать тебя опасности.

Джонатан ответил только:

— Спасибо, что спас нас от смерти. — Потом добавил: — Я люблю тебя.

Они улыбнулись друг другу.

Роджер, пожимая Джастину руку на прощание, тоже сказал:

— Спасибо. — И даже пошутил: — Стребую у твоего папы солидные премиальные.

Джонатан вызвал две машины. Одну для себя и Роджера. Другую для Реджины и Джастина. Где-то через полчаса вторая пара оказалась в отдаленном районе Провиденса под названием Колледж-хилл. Чистый, ухоженный пригород с особняками в колониальном стиле.

— Такое впечатление, что здесь обитают состоятельные бизнесмены, — поделилась Реджи, когда машина подъехала к воротам.

— Так и есть, — мрачно откликнулся Джастин. — Сейчас познакомишься с самым состоятельным.

— Откуда ты знаешь, где он живет?

— Нет в Род-Айленде такого копа, который бы не знал, где живет Ленни Рубин. И которого бы он не приглашал на ужин.

Водитель нажал кнопку домофона у ворот.

Когда мужской голос из динамика спросил: «Кто там?», Джастин назвал себя. Наступило довольно продолжительное молчание, потом раздался женский голос:

— У нас званый ужин, мистер Уэствуд. Боюсь, сейчас не самое подходящее время. Мы как раз приступаем к десерту.

— Это миссис Рубинелли? — уточнил он.

— Да.

— Узнайте у мужа, что предпочтительнее — чтобы мы с ним поговорили с глазу на глаз или чтобы я выволок его с вашего званого ужина за шиворот и арестовал в присутствии гостей.

Снова наступило молчание. Потом ворота медленно начали открываться. Машина поползла по длинной подъездной дорожке к главному входу. Джастин попросил водителя не уезжать без них. Они скоро вернутся.

Их пригласили войти (Джастин прикинул, что просторный холл тут, наверное, не сильно уступает по площади его собственному дому) и проводили в кабинет направо по коридору. Проходя мимо распахнутой двери в столовую, они увидели накрытый стол, за которым сидело человек двенадцать гостей. В комнате звенел смех и раздавались радостные голоса. Джастин решил, что ровно через пять минут, если хозяин дома не соизволит появиться, он войдет в столовую и прикроет веселье. Но Леонардо Рубинелли успел за тридцать секунд до назначенного срока.

— Как был грубияном, так и остался! — проворчал он, потом, приглядевшись к Джастину повнимательнее, воскликнул: — Бог ты мой! Да что ж с тобой приключилось?

Джастин не удостоил его ответом. Ленни посмотрел ему в глаза с выражением «ладно, не хочешь, как хочешь», потом заметил Реджину.

— Извините. Леонард Рубинелли.

Он протянул руку, которую она пожала, в свою очередь представившись:

— Агент Реджина Боккенхойзер. ФБР.

— Что вам нужно? — спросил Ленни Рубин.

На этот раз ответил Джастин.

— Мне нужен Бруно.

Ленни помолчал, как будто обдумывая просьбу.

— Знаешь, мне никогда не нравились ваши с Бруно теплые отношения. Как-то неуютно делалось. И не мне одному.

— Не обольщайся, Лен, не такие уж они теплые. И я к нему не в гости напрашиваюсь. Передай ему, чтобы он со мной связался.

— Как увижу, передам. Все? Ты за этим меня вытащил? Тогда я вернусь к гостям.

— Нет не все, — возразил Джастин. — И тебе лучше присесть, разговор будет долгий.

Рубинелли повиновался не сразу, показывая, кто в доме хозяин, но потом все-таки сел в кресло, обтянутое пестрой стеганой тканью. Джастин начал рассказывать. Сперва поведал мафиозному боссу почти все финансовые подробности, которые узнал от Роджера, вплоть до прибылей, полученных принадлежащими Рубинелли фирмами с названиями всех оттенков красного. Про потери тоже не забыл. Объяснил, насколько счел нужным, про хармоновские игры на понижение и его хитроумные финансовые комбинации.

Рубинелли выслушал все до конца. Потом полез в ящик за пачкой сигарет.

— Ничего, если я закурю? — спросил он у Реджи. Она кивнула, разрешая, и он пояснил: — Жена не позволяет курить в доме. Но сейчас случай особый.

Он предложил сигареты Реджи и Джастину, они отказались.

— Ты всегда был хорошим полицейским, — отметил он, закуривая. — Поэтому тебя мало кто любит.

— Значит, против того, что я тебе рассказал, возражений нет?

— А это как тебе будет угодно. — Рубинелли с наслаждением затянулся. — Мне семьдесят, и курю я всю жизнь. С десяти лет. Может, еще до ста доживу. Задумаешься, а?

— Не очень, — ответил Джастин.

— Так что тебе от меня понадобилось?

— Нужно, чтобы ты кое-что прояснил.

— Вот так за здорово живешь?

— Не за здорово живешь, а потому что в противном случае тебе предъявят обвинение в убийстве Эвана Хармона, Рональда Ла Салля и Ванды Чинкель. Доказательства не в твою пользу, так что шансы выиграть дело в суде примерно пятьдесят на пятьдесят. Готовься оставшиеся тридцать лет докуривать за решеткой.

— И что тебя останавливает?

— Мне кажется, есть еще что-то, о чем мы пока не знаем.

Рубинелли ухмыльнулся.

— Значит, я чист?

— Скорее, нечист. На руку. Но не убийца. По крайней мере, к этим троим не причастен. Однако если мы обнародуем все, что нам известно, и приплетем тебя где только можно, все решат, что без тебя и убийства не обошлись.

— Спрашивай! — велел Рубинелли.

— Ты встречался с Эваном Хармоном и Рональдом Ла Саллем в Палм-Бич. На конференции представителей хеджевых фондов, которую проводили «Рокуорт и Уильямс».

— Да. У меня там домик. Прямо на пляже. Смываюсь туда на зиму. Кругом, конечно, одни снобы, но лучше так, чем трястись тут от холода.

— Как вы на них вышли? — спросила Реджи.

— Вы не поверите!

— Посмотрим.

— Бруно. Ла Салль был его брокером.

— Легальным? — удивился Джастин.

Ленни Красный рассмеялся.

— Легальнее некуда! Бруно решил поиграть на бирже. Ла Салль помог ему сделать немного бабок. Хотя нет, что я говорю! Много бабок, очень много. Тогда он пришел ко мне, мол, как насчет тоже попробовать?

— Лен, — уточнил Джастин, — ты хочешь сказать, что Рон Ла Салль был вашим с Бруно личным абсолютно легальным брокером и вы играли на бирже?

— Мы сейчас просто так беседуем или для протокола? — поинтересовался Рубинелли.

— Если я прав — и ты никого не убивал, то не для протокола. Деньгами можешь ворочать сколько угодно, я ничего против не имею.

— Ну раз не для протокола… Начиналось все легально. Просто на пробу. Потом мы пришли к нему и говорим: хотим инвестировать… э-э… корпоративные средства. Чтобы он посредничал между нашими фондами.

— Посредничал? Фондами? — не поверил своим ушам Джастин. — Ты что, в финансовую академию поступил?

— Ну ты! — осадил Рубинелли. — Мы теперь много чего делаем по-честному. И дальше будем. Кстати, вкладывали мы не только мои бабки и Бруно, там еще несколько… сторонних инвесторов.

— Другие «семьи»?

— Я тебе про свой бизнес рассказываю. Про чужой уговора не было. Так вот, у моих инвесторов есть что инвестировать, а с другой стороны — нам есть кого опасаться, так что мы нанимаем честного человека, чтобы он позаботился о наших финансах. Что тут странного?

— И Ла Салль начал вкладывать ваши деньги в хеджевые фонды?

— Вроде того. Только потом… он понял, что мы на месте топтаться не любим. В смысле, деньги-то мы делали, но нам показалось, что маловато.

— И он вышел из игры?

— Он же не дурак. Сперва спросил разрешения. Мне он нравился. Работу свою знал. И я говорю: «Хорошо. Только сначала подыщи нам кого-нибудь вместо тебя».

— Эван Хармон…

— Жадный жучила!

— И вы вложили свои… ладно, назовем так… корпоративные средства в «Восхождение»?

— Мы заключили сделку.

— Какую?

— Ему позарез нужны были наши деньги. Мы сказали: «По рукам. Но нам нужна гарантия».

Рубинелли выдержал паузу. Джастин прекрасно знал, что это для пущего драматизма, и не стал портить Ленни удовольствие.

— Двадцать процентов.

— Гарантированных двадцать процентов с ваших вкладов?

— Точно.

— И он согласился? — подала голос Реджи.

— Не раздумывая. Твой дружок Ла Салль наверняка ему потом говорил, что он спятил. Но жадного жучилу ничем не проймешь.

— А ты знаешь, как он собирался обеспечить гарантированный процент?

— Так тесно мы с ним не общались. Но кое-что я слышал, и у меня закрадывались подозрения. А теперь, благодаря тебе, я знаю точно. — Рубинелли ткнул сигаретой в пепельницу. Потом, выйдя в маленькую ванную при кабинете, стряхнул пепел в туалет и смыл. — Жена. Вот кроме шуток. Яйца оторвет, если узнает, что я тут курил. — Он посмотрел тоскливым взглядом на пачку сигарет, но мужественно убрал ее в ящик. — Знаешь, в старости тянет философствовать.

— О чем?

— О том, как все меняется. Я ведь в этих делах давно. С малолетства. Многое меняется. Как мы работаем, как мыслим. Все думают, мы живем как в кино. Собираемся за большим столом и творим свои темные дела. Мы давно уже бизнес. У нас много «белых» фирм. Дети живут честной жизнью. Все изменилось. Поневоле задумаешься.

— Жан-Поль Рубинелли, — скаламбурила Реджи.

— Да кто бы ни был. Что там говорить, даже политические взгляды меняются. Когда я начинал, все главы кланов были демократами. До ниггеров им дела не было, в общем-то, но грела мысль, что можно пробиться из низов. Это по-нашему. У нас был политический вес. Это было время Хоффы.[54] Эпоха, когда мэром в Чикаго был Дэли. Мне рассказывали о выборах Кеннеди и Никсона. Западному побережью нужен был Никсон, у них на него были виды. Но мы велели им держать карман шире. Его время тогда еще не пришло. Пришлось посылать наших во Флориду к этому… как его… Никсонову банкиру. Дурацкое такое имя… А, Ребозо. Бебе Ребозо. Послали, значит, наших к нему домой, они потолковали с ним и с Никсоном, объяснили, что это не их год, ну, вы понимаете…

— Тебе бы книгу написать, Лен. Скажи, ты это к чему начал?

— К тому, что все меняется. Люди богатеют. Жиреют. Обзаводятся домами — вроде моего. Когда-то мы работали с профсоюзами. С маленькими фирмами. Теперь — с Уолл-стрит, инвесторами, лоббистами. Чинно-благородно. Скукотища.

— Значит, мафия превратилась в кучку благообразных республиканцев, ты это хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что все меняется. У нас другие связи, новые друзья. Образ мыслей другой. Но есть люди, которые остаются прежними. Я вот прежний. Ну, не полностью, конечно. Я тоже иду в ногу со временем. Но не разгоняясь. Мне нравятся старые времена.

— Бруно тоже прежний?

— Бруно? Не, он вообще не меняется. Делает, что делал. Что раньше, что теперь. Кому-то это нравится, кому-то нет. У тебя ко мне все?

— Давай уточним напоследок: ты ничего не знал про дефицит платины на рынке?

— Ты меня что, до утра мурыжить собрался? Вроде хотел с Бруно поговорить?

— И сейчас хочу.

— Вот у него и спросишь. Я все, что мог, рассказал. Мы ведь, умник ты эдакий, финансовых академий не кончали.

— Как мне найти Бруно?

— Он тебя сам найдет.

— Когда?

— Скоро, — пообещал Рубинелли. — Очень скоро. Можно мне теперь обратно к столу? Пока мы тут болтаем, от торта одни крошки останутся. Родня жены, чтоб их!

Глава 32

На обратном пути от аэропорта до дома Реджина включила карманный компьютер. Джастин сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову на спинку. Однако когда Реджи сказала, что на ее запросы пришел ответ (не только по тем пунктам, которые он просил ее проверить, кое-что она выясняла по собственной инициативе), Джастин открыл глаза и посмотрел на нее, не поворачивая головы. Она зачитала присланную информацию. Джастин моргнул, давая знать, что он понял и что для него это, как и для нее, полная неожиданность.

Такси остановилось, и Реджи вылезла, чтобы довести Джастина до дома. Он отказывался, но вяло. Разговаривал теми же отрывистыми фразами, что и до этого. Объяснил, что устал и отправится спать, на что Реджи ответила:

— Хорошо. Но я никуда не пойду.

— Реджи…

Он понял, что возразить ему нечего.

— Буду спать на диване. Не надо тебе сейчас оставаться одному.

— Я в норме.

— Тебе сегодня пришлось убить человека, Джей. Это жутко, и ты еще до конца не отошел, сам знаешь, так что до нормы еще далеко.

— Ладно. Может быть…

Он, кряхтя, откинулся на спинку дивана, и Реджи поняла, как ему сейчас больно. Она встала и налила по стакану односолодового виски себе и ему. Джастин сделал маленький глоток, поморщился, как будто обжег губы, но потом довольно прикрыл глаза, а открыв, сделал еще глоток.

— Странный ты, — сказала Реджи. Он не ответил, только посмотрел на нее. — Куришь травку, спишь с замужними женщинами, не против экстремального секса — это я по собственному опыту.

Он отхлебнул виски, на этот раз побольше.

— Все как у всех. Может, чуть веселее.

— Тебе ведь приходилось убивать.

— Тебе тоже, — медленно проговорил он.

— Но я после этого не могу спать спокойно. А ты?

— Сплю. Бывает, что вскакиваю посреди ночи. Но не поэтому.

— Ты полицейский. Стоишь на страже порядка и морали. Поэтому, что бы ни случилось, ты остаешься человеком порядочным.

— Я не стою на страже морали. Я охраняю закон. Это разные вещи.

— Значит, ты не думаешь о порядочности?

— Думаю. Постоянно.

— Как по-твоему, у меня совесть чиста?

— Об этом я не думаю.

— Не верю. Для тебя такие вещи принципиальны.

— Может быть.

— А ты? У тебя чиста? Третьего не дано, да или нет?

— Ладно, да. Относительно. Да.

— Тогда объясни.

— Что значит порядочность? Но это мое личное мнение, учти.

— Ну?

— Дисциплина.

— В смысле?

— Для меня — дисциплина. Делаю, что считаю нужным и правильным, пока это необходимо. Пока не пойму, что переступаю черту. Тогда дисциплина заставляет меня прекратить.

— А если так и не поймешь, что перешел черту?

— Тогда не прекращаю.

Она осторожно поцеловала его в губы. Он не ответил. Но и не отстранился. И не закрыл глаза.

Она поцеловала снова, на этот раз настойчивее. Тогда он ответил. И, обвив ее голову рукой, притянул поближе. Он чувствовал ее горячее дыхание на губах, запах ее тела с капелькой духов.

— Я не такая дисциплинированная, — прошептала она.

— И хорошо, — ответил Джастин. — Мне не хочется прекращать.

Ему пришлось опереться на нее, когда они поднимались в спальню.

Она устроила его поудобнее, аккуратно уложив на спину, и начала нежно целовать, стараясь не задеть ребра, повязку на руке и швы на лице. Она целовала его в грудь, в шею, в здоровую щеку и губы. Поцелуи становились все более страстными, она проникла языком ему в рот. Осторожно снимая с него одежду, Реджи увидела огромные синяки, оставшиеся после недавнего побоища. Потом так же медленно и не спеша разделась сама. Ей не хотелось резких движений, пусть Джастин успеет насладиться. Она дала ему рассмотреть свое обнаженное тело в полный рост, потом вернулась в постель, и он провел здоровой рукой по ее лицу, шее, по спине. Они снова слились в поцелуе, она оседлала его, и когда оба начали двигаться, услышала стон. Но по глазам она поняла, что это не от боли, и они продолжили. Все завершилось довольно скоро. Обессиленная, Реджина поняла, как сильно хотела его, как ей это нужно было, именно с ним. Она посмотрела на него, собираясь сказать это вслух, но увидела, что все-таки сделала ему больно, заставила слишком напрячь силы.

— Прости! Прости меня, пожалуйста! — воскликнула она.

Но Джастин притянул ее к себе забинтованной рукой и успокоил:

— Все хорошо, не волнуйся.

— Тебе же больно! Я не хотела.

Она потянулась за таблетками, которые им дали в больнице. Попыталась открыть, но Джастин забрал их. И зашвырнул в дальний угол. Пузырек покатился по полу и стукнулся о стену. Джастин прижался губами к краю Реджининого уха и прошептал:

— Еще!

Она удивленно посмотрела на него, начала качать головой, чтобы сказать: «Не надо, тебе это вредно», но он прошептал:

— Хочу тебя опять.

И начал двигаться, медленно. Она видела, что ему по-прежнему больно, но видела и другое: ему хочется, он очень хочет ее, и она тоже начала двигаться. Реджи старалась быть как можно внимательнее, не давая выхода страсти, боясь повредить Джастину. Он приподнялся и, притянув ее к себе, приблизил губы к самому ее уху.

— Боль — это хорошо, — прошептал он. — Это значит, я еще жив.

Они проснулись в объятиях друг друга. Обнаженные тела переплелись, ее голова у него на груди, его рука у нее на плече.

На будильнике пять утра. Ни он, ни она не поняли, почему больше не спят, решили, может, все-таки спят, а им обоим это снится. Тут Реджина села в кровати, и Джастин вслед за ней.

Они поняли, что их разбудило. Внизу кто-то ходит.

До них донесся шелест страниц, потом тихое покашливание, потом движение. Джастин попытался выпрыгнуть из кровати, но не смог, невольно застонав от боли. Реджина выскользнула из-под одеяла, метнулась к двери в ванную и сняла с крючка махровый халат Джастина. Накинула и, присев на корточки, зашарила по полу, пытаясь найти пистолет, оказавшийся тут вчера. Остался у порога вместе с одеждой. Но едва сжав пистолет в руке, она услышала шепот Джастина:

— Брось оружие!

Она подняла голову и уперлась взглядом в наставленный на нее ствол.

— Руки прочь! И шаг назад! — продолжал командовать полицейский.

Только тут она поняла, как Джастин воспринял происходящее, и у нее чуть не разорвалось сердце. В тот самый первый раз, когда они переспали, год назад, она устроила на него засаду. Она сыграла роль живца, дала себя уговорить. Среди ночи в дом ворвались вооруженные люди и взяли Джастина. Это был удар в спину — во всех смыслах. И теперь она поняла по глазам, что он переживает все заново. Она замотала головой, но Джастин не убрал пистолет. Реджи попыталась скрыть отчаяние и душевные муки, сама зная, что у нее все на лице написано.

Приглушенным голосом Джастин велел:

— Иди в ванную. Хоть один звук, и я стреляю!

Реджи подумала, что сейчас заплачет, но не заплакала. Просто шагнула на ватных ногах через порог и закрыла за собой дверь.

Джастин поднялся с кровати. С трудом управляясь одной рукой, стал натягивать джинсы. Удалось. Подобрав оружие Реджины, он бесшумно спустился по лестнице, выставив перед собой пистолет. Вот и гостиная, где спрятались незваные гости. Джастин заорал во всю глотку:

— Ни с места! Полиция!

Крик больно ударил изнутри по ребрам.

Незваный гость не прятался, он сидел на диване и листал школьные альбомы, которые Джастин позаимствовал у Винса Эллерби. Оторвавшись от альбомов, он увидел в дверях Джастина — с голым торсом, в джинсах, целящегося прямо в него. Похлопал рукой по альбому и сказал:

— Занимательное чтиво.

Джастин вздохнул и опустил пистолет. Поднялся наверх и открыл дверь ванной. Реджи стояла посреди крохотного помещения с безнадежно потерянным видом.

— Можешь спуститься, — произнес Джастин мягко. Она ничего не сказала, уставившись на него во все глаза, и он добавил: — Прости.

Она покачала головой.

— Как ты мог подумать?

— А что мне еще было думать? Что еще оставалось? — и, помолчав, пообещал: — Больше я так никогда не подумаю.

— Хорошо. Но недостаточно.

Она обошла его и начала спускаться. Джастин последовал за ней. Увидев их обоих внизу, человек на диване медленно повел головой из стороны в сторону.

— Невероятно… — проговорил Бруно Пекоцци. — Чем больше все меняется, тем меньше перемен.

— Слышал я, что тебе понадобилось поговорить, — начал Бруно.

Джастин хотел пропустить его слова мимо ушей, обнять Реджину, поцеловать, чтобы она поняла, что ему пришлось пережить, почему это больше не повторится. И не мог. Не было времени. Первым делом работа, расследование, поэтому он посмотрел в глаза человека на диване. И поразился, что разницы между Бруно под дулом заряженного пистолета и Бруно с кружкой пива нет абсолютно никакой. Джастин и Реджи успели переодеться — она надела вчерашнее, Джастин каким-то чудом натянул рубашку с длинными рукавами. Бруно, успевший пересчитать синяки и ссадины на голом торсе Джастина, поинтересовался, где это его так уделали. Джастин рассказал. Бруно выслушал, не меняясь в лице. Что для него жестокость? Неотъемлемая часть обычной жизни; он привык к ней, как жители предместий привыкают к ежедневной необходимости трястись в душном вагоне, чтобы добраться до работы.

— Ты ведь давно уже обещал заглянуть, — напомнил Джастин. — Помнишь, мы с тобой беседовали?

— Пришлось лечь на дно. Помнишь, как мы расстались?

— Еще как, — ответил Джастин. — Пьетро Ламбраско.

— Его так звали? — Бруно ничуть не удивился, что Джастин в курсе.

— Да.

— Вообще-то, — заметил Бруно, — мне было без разницы, как его звали.

— Да, тебя больше занимало, почему он появился. — Бруно кивнул. — Ну как, выяснил?

— Я тебе еще тогда сказал, что есть несколько версий. Подтвердилась вторая — я кое-что сделал, а его это не устроило.

— Дома, в Италии? Когда ты ездил отдыхать?

— Возможно.

— А где у тебя дом, Бруно? Не напомнишь? Ну та чудесная вилла твоей тети, высоко на утесе? Это в какой части Италии? Ты мне тогда не сказал.

— На юге.

— В районе Сицилии?

— Да, примерно.

— А эта вилла, она случайно не на острове?

— Ты сейчас при исполнении? — поинтересовался Бруно. — С тобой я буду говорить. — Он ткнул большим пальцем в сторону Реджи. — А с ней мне страшновато. ФБР, знаешь ли…

— Правильно тебе страшновато, Бруно, — заметил Джастин. — Ты убил Эвана Хармона. А еще, правда, не знаю как, потопил судно на Сицилии. Об этом знала Ванда Чинкель.

— Знала?

— Да, знала. И нашла способ передать мне.

— Что она тебе передала?

— Название судна. От коллег Реджи только что пришло подтверждение. Иногда от «ФБР, знаешь ли» тоже польза есть.

— Уверен?

— Уверен. — Джастин повернулся к Реджи. — Сама ему расскажешь?

— «Гадес». Вы потопили сухогруз под названием «Гадес» у берегов Сицилии, а точнее, у острова Фавиньяна. Судно назвали в честь Гадеса не потому, что он был владыкой подземного царства, и даже не потому, что символизировал изобилие. Гадес ведает ценными металлами. А ценного металла на сухогрузе было очень много. Он, собственно, их обычно и перевозил.

— Платина, — пояснил Джастин. — В этом рейсе на борту находилась платина стоимостью около пятидесяти миллионов.

— Вы прилетели в Палермо за пять дней до аварии, — продолжила напарница. Голос у нее звучал все более уверенно, хотя на Джастина она по-прежнему не смотрела. — Потом в Трапани сели на паром до Фавиньяны. И через три дня после того, как затонул сухогруз, покинули остров.

— Твой гость, Пьетро Ламбраско. Он приезжал с личной целью, не по делу, — снова перехватил инициативу Джастин. — Мы получили список команды сухогруза. Все на месте, никто не пропал. Погибших нет — среди команды. Однако на судне обнаружился безбилетный пассажир. Как он пробрался на борт, неизвестно, но он там был. Подросток, совсем мальчишка. Он утонул. Его звали Анджело Торнабене. Хочешь знать фамилию жены Пьетро Ламбраско? Девичью фамилию, разумеется?

— Нет. Я и так знаю. Джованна Торнабене.

— Старшая сестра Анджело.

Бруно отхлебнул пива.

— Я так и не получил ответа на свой вопрос. Ты при исполнении?

— Да, — ответил Джастин. — Мы оба при исполнении, и я, и она. Так что разговор официальный.

— А если я не убивал Эвана Хармона, тоже официальный? — уточнил гангстер. — Я ведь не убивал. Мог бы. Запросто. Но меня опередили.

Глава 33

За время разговора Бруно успел выпить еще банку пива, а потом еще.

В основном он подтвердил все рассказанное Ленни Рубином, добавив подробностей, известных ему одному.

Бруно действительно вышел на Рональда Ла Салля, прознав о его безупречной репутации финансового консультанта и менеджера. Гангстеру с его родом занятий не приходилось рассчитывать на медицинское обслуживание по страховке и пенсионный фонд, поэтому он решил подыскать своим накоплениям — а их у него было достаточно — законное место хранения, надеясь со временем приумножить средства. Не успеешь оглянуться, как придет старость, да и не всю ведь жизнь кулаками махать. Он отдал пару сотен кусков Ла Саллю, и тот выполнил свою работу с блеском. Бруно получил деньги — наверное, первый честный заработок с тех пор, когда еще мальчишкой мыл машины. Впрочем, даже тогда он успевал, пока моет, прихватить все, что плохо лежит (один раз даже стащил запаску из багажника, хотя водитель как приклеенный сидел за баранкой). Так что, можно считать, первый честный заработок в жизни.

Потом он поделился идеей с Ленни Рубином. Сперва босс вкладывал свои собственные деньги. Тоже абсолютно законно. И тоже получил большую прибыль. Ла Салль тогда только открыл компанию и как никогда нуждался в инвесторах, а Ленни собрался объединить средства и отдать на управление Ла Саллю. Нескольким семьям из разных концов страны нужно было где-то держать деньги; Ленни пользовался доверием «коллег» и обладал определенным весом, так что вполне мог позаботиться об их накоплениях. Кругом сплошная выгода. Все заинтересованные стороны в выигрыше, налоги платятся, все чинно и благородно, а Лен снимает пенки за посредничество с брокером. Но потом Ла Салль начал понимать, во что ввязался. Сначала он и вправду верил, что компании Ленни чисты перед законом. Потом его попросили кое-что сделать.

— Что именно? — потребовала объяснений Реджи.

— Такое, к чему Ла Салль не привык. Махинации с прибылью, перераспределение средств. Прежде всего ему нужно было гарантировать нам высокую планку. Однажды мы получили выписку по счету за месяц и увидели, что прибыли снизились. Ленни это не устраивало. Ла Салль сказал, что он ничего поделать не может. А Ленни на это: «Разумеется, можешь!» Ленни решил, раз Ла Салль может урезать нам выплаты, то может гарантировать и стабильность прибылей. Ла Салль сказал: «Мы так не работаем», а Рубин ему: «Теперь будете».

Реджи спросила, почему Ла Салль все-таки согласился, и Бруно ответил:

— Мы его взяли за жабры. Всего-то и нужно было, что напомнить — он работает с представителями известной криминальной структуры. Сознательно или нет, никого не волнует, а репутация может пострадать. Но, надо отдать ему должное, парень оказался крепким. Все равно по-нашему не сделал.

— Как же он выкрутился? — заинтересовалась Реджи.

И Бруно рассказал, что Ла Салль пришел к ним с предложением. Обещал найти себе замену, кого-нибудь, кто согласится на их условия. Кто подойдет им больше. Им останется только перевести средства из компании Ла Салля в компанию этого человека. Ла Салль хотел расстаться. У него семья, жена, они подумывают о детях, и он не может поступиться своими принципами. Зато как человек честный и порядочный обещает найти подходящую замену.

— Я думал, Рубин никогда на такое не пойдет. Но парень ему запал в душу. И, между нами говоря, ему нравится строить из себя эдакого миролюбивого крестного отца. Играет в солидного бизнесмена — тусовка в Палм-Бич, загородные клубы, всяко-разно. Он сказал, хорошо. При одном условии. Первый год Ла Салль будет держать руку на пульсе и приглядывать за своим сменщиком, чтобы тот чего не натворил. Ленни обещал устроить так, чтобы этот новый брокер стал клиентом Ла Салля, тогда ему не придется сотрудничать с кланом напрямую, но интересы Ленни он по-прежнему будет блюсти. Заодно обеспечит средства для развивающейся фирмы. Ла Салль согласился. Не сказать, чтобы у него был выбор. Зато он знал, что внакладе не останется.

— И вы переключились на Эвана Хармона?

— Он вцепился в нас мертвой хваткой. Лен встретил его в Палм-Бич и сказал нам потом, что у этого парня в глазах одни доллары. Мы ударили по рукам.

— Он согласился сделать то, на что не пошел Ла Салль?

Бруно кивнул.

— Тогда что у вас не срослось? Почему вы не поладили?

— Свяжешься с гремучей змеей, не удивляйся, если она тебя цапнет. А потом тем более не удивляйся, если укус окажется ядовитым.

— И кто из вас змея? — с невинным видом полюбопытствовал Джастин.

— Остряк… Я про Хармона. Змея в данном случае — он.

— Подробности будут?

— Сначала все шло как по маслу. Он вел большие дела с китаезами. Ну там, семейные связи, деловые, все схвачено. Он инвестировал от их имени уйму денег. И он знал, во что нужно инвестировать. Говорил, китайский автопром скоро даст жару. Цифры просто ошеломительные. Гигантские, космические. От нас мокрого места не останется. Я видел показатели. За последние пять лет число машин на их рынке увеличилось больше чем в три раза — с шести миллионов до двадцати. А дальше будет еще круче! В Пекине ежедневно продается тысяча новых машин. В день! Тысяча! Я вообще не знал, что есть такой город. А с нами что будет, знаешь? Мы в полной жопе, и Европа там же, и япошки, что самое смешное. И это все приличные легковушки под десять кусков и внедорожники по двадцать.

— Ладно, — перебил Джастин. — Ты принят. Будешь писать рекламные ролики.

— Просто автомобильный рынок всегда был нашим, а тут такое! Ну вот, и Хармон сказал, что может кое-что скомбинировать, вложить наши деньги в платину, — а платина будет расти в цене, поскольку китайцам без нее зарез, им нужно очень много. Для все тех же треклятых машин! Как подумаю, аж зло берет!

— Не кипятись, Бруно, держи себя в руках.

Бруно попытался.

— Ну да, да, хорошо. Так вот, Хармон пообещал, если мы вступим в его фонд, сделать так, чтобы наши прибыли никогда не падали. У других они могут колебаться, а наши будут держаться как приклеенные. На платине и китаезных машинах.

— Почему он за вас так ухватился? — спросила Реджи. — У него в фонде денег достаточно.

— Дело не только в деньгах, — возразил Бруно.

— Тогда в чем?

— В нашем… как бы это сказать… опыте.

— А именно? — пожелал знать Джастин.

— Только это не для протокола. Ничего сложного тут нет. У Хармона большие связи с Китаем. Китаю нужно не просто импортировать машины и запчасти, они хотят делать свои, так? Такая у них задача. Перехватить инициативу. Делать самим и зарабатывать на этом. Они же хотят завоевать мир! А Хармон им помогает. Поставляет запчасти контрабандой. Поскольку ни «Форд», ни «Крайслер», ни благословенное правительство Штатов не позволят им вот так, за здорово живешь, захватить рынок. Значит, экспорт идет обходными путями. Нет, китаез, конечно, все равно не остановишь, прут, как танк, но и Штаты своего не отдадут. Если они начнут сами делать все наши запчасти, зачем мы им сдались?

— Значит, Хармон принимает вас в фонд, обещает стабильно высокие прибыли, а вы за это делитесь секретами контрабанды. Полагаю, за отдельную плату?

— Конечно. Чем наш бизнес хуже других?

— И куда вы отправляли запчасти?

— В Мексику. Там завод, где их производят. Китайцы прилетают на самолетах, а Хармон с завода отгружает им все, что душе угодно.

— И как ваши прибыли? Правда держались как приклеенные?

Бруно кивнул.

— До недавнего времени.

— А потом?

— Хармон сказал, что другие инвесторы заволновались. Несколько человек заподозрили его в том, что он слишком свободно обращается с их средствами. Я, конечно, не знаю точно, как у них там что происходит, но, грубо говоря, он ведь брал чью-то прибыль и отдавал нам.

— А он не уточнил, у кого именно закрались подозрения?

— Пытался не называть имен, но мы ведь, ты знаешь, очень любопытны. А при виде меня люди обычно легко раскрываются.

— Да, ты у нас само очарование, — подтвердил Джастин.

Бруно пожал плечами.

— Хармон признался, что это его отец. И еще одна большая шишка с Уолл-стрит. Тот, кто не жалеет для него денег и тоже тесно связан с Китаем.

— Линкольн Бердон?

Бруно кивнул.

— Да, генеральный в «Рокуорт и Уильямс». Через него в «Восхождение» вступило очень много китайских бизнесменов и люди из правительства. Да и «Рокуорт» держит там немерено бабок. А отдача его как-то не впечатляла в последнее время. И его китайских товарищей тоже.

— Поскольку немалая доля прибылей перетекала к вам?

— Да ладно, китайцы получали, что хотели, — платину и запчасти. Он просто брал маленькую плату за удовольствие и клал в карман.

— Что предложил Эван? — спросил Джастин. — Как он собирался разруливать ситуацию и умасливать отца с Бердоном?

Бруно приподнял бровь.

— Решил слегка приостановить наш договор. Чтобы остальные тоже получили свое. Обещал, что через несколько месяцев все вернет. И даже с процентами. Сказал, что у него есть комбинация, которая даст нам весь китайский рынок целиком, и мы наварим столько, сколько нам и не снилось.

— А вы?

— Нам столько, говорим, снилось, что тебе и не сосчитать. Ничего лично против тебя не имеем, можем еще поболтать про машины, но уговор есть уговор. Что будет завтра, нам не важно, а сегодня подавай наши деньги, как обещал. Те, на кого я работаю, не любят, когда кто-то нарушает слово, объяснил я ему.

— И что?

— Ну, я в финансах не силен. Но в людях разбираюсь. Хармон думал, он может на переговорах уболтать кого угодно. А наткнулся на людей, которые привыкли вести переговоры по-другому.

— Ты себя имеешь в виду?

— Себя. Мой способ еще ни разу не подвел. Но я догадывался, что Хармон все равно подложит нам свинью. А когда… как бы это… кредит доверия исчерпан, мы его повторно не выдаем. Понимаешь, о чем я?

— Да, — заверил Джастин. — Вполне. И что произошло?

— Мы знали, что он по-крупному вложился в платину. Поэтому, прежде чем… скажем так… наладить отношения…

— Ты решил прикончить его. Если не физически, то морально. И взвинтить цены на платину.

Бруно кивнул.

— Примерно так.

Реджи уставилась на него широко распахнутыми глазами.

— Вы потопили судно! Сколько на нем было человек? Пятьдесят? Сто? Больше? И все только чтобы получить свои деньги?

Бруно не смутился.

— Делаю то, за что мне платят. Сказать по правде, если бы все прошло как задумано, никто бы вообще не погиб. Откуда мне было догадаться, что там спрятался этот пацан?

— Хотите сказать, не стали бы топить, если бы догадались?

— Подловили, — согласился Бруно. — Я не из тех, кто церемонится.

Реджи, не в силах усидеть на месте, вскочила и начала ходить туда-сюда по комнате, стараясь не смотреть на великана с банкой пива в руке.

— Подведем итоги, — сказал Джастин. — Ты потопил сухогруз «Гадес», поднял цены на платину, вы получили сколько там надо было прибыли и вывели свой капитал из «Восхождения».

— Вот тут неувязочка вышла, — поправил Бруно. — Мы не выводили деньги.

— Почему? — удивилась Реджи из противоположного угла комнаты.

Не дав Бруно ответить, Джастин пояснил:

— Потому что Эван продал кому-то всю вашу платину. Он нагрел вас, так же как нагревал других инвесторов. Она вам больше не принадлежала, потому что он продал ее, играя на понижение, чтобы прибыль досталась кому-то другому.

Бруно захлопал в ладоши.

— Браво, Шерлок!

— И кому он ее продал?

— Самому себе. Ублюдок! Так нас натянуть! Мы покупали платину и наваривали на этом. А он купил ту самую компанию, где в производстве использовалась платина. Компанию, с которой мы торговали.

— Ублюдок, точно. Хотя действовал с умом. — Джастин вспомнил, что ему рассказывали в «Восхождении». — Хармон купил компанию, которая производит эту штуку для автомобильных фильтров. А потом извернулся и сделал еще кучу денег на том, что продавал ее на мексиканский завод, где делают сами фильтры.

— Тоже его собственный, — кивнула Реджи.

— Подстраховался, где только мог.

— Вы, я погляжу, свое дело знаете, — похвалил Бруно.

— Я только вот чего не понимаю, — нахмурилась Реджи. — Он вас нагрел, обокрал… С какой стати вы продолжали возить для него контрабанду? Зачем вы согласились доставить платину в Мексику?

— Мы не продолжали. И не соглашались.

— Но тот грузовик… это же платина Эвана.

— Да.

— Но… — Реджи прищурилась. На губах заиграла ехидная улыбка. — Он решил действовать сам!

Бруно кивнул.

— Он мог бы возить легально. Только начни он делать это регулярно, мы бы узнали. Пришлось тайком. Как же, он ведь не мог допустить, чтобы мы обо всем догадались — что он спер наше добро и делает на нем деньги.

— Значит, когда поползли слухи про грузовик… — начал Джастин.

— Он испугался, что Бруно и Ленни Рубин все осознают, — закончила Реджи. — А ведь мог сделать, как они просили, и по-прежнему отдавать оговоренную соглашением прибыль. Они бы в жизни не догадались, что происходит. Два в одном — урезать им прибыль и забрать большой куш себе и пособникам.

— Когда в грузовике обнаружили платину, — пояснил Джастин для Бруно, — Эван понял, что вы с Ленни сразу просечете. Что он обвел вас вокруг пальца и слупил большие бабки. — Он усмехнулся. — А ведь неизвестно, сколько бы он еще так мог, если бы водитель грузовика не напился и не перевернул машину.

— Вот я и говорю, — кивнул Бруно. — Убил бы засранца! Но меня опередили.

— Вернулись к тому, с чего начали, — подытожила Реджи. — Кто убил Эвана Хармона? И почему?

— Реджи! — отрывисто произнес Джастин. — Нам надо срочно увидеть Хармона-старшего. И Линкольна Бердона.

— Джей, это невозможно! Нам не прорваться через кордоны юристов. Бердон то здесь, то за границей, а Хармон, по словам адвокатов, вне себя от горя. Нас к ним и на пушечный выстрел не подпустили. Мы пытались. Они, если что, до окружного прокурора дойдут — связи у них большие, и держать нас на расстоянии им большого труда не составит.

Он склонил голову набок.

— Повтори-ка!

— Что?

— Что ты только что сказала?

— У них большие связи, и они будут держать нас на расстоянии.

— И что они дойдут до окружного прокурора.

— А может, и выше.

Джастин горько усмехнулся.

— Или ниже. — Заметив удивленные взгляды Бруно и Реджи, он пояснил: — Надо во что бы то ни стало увидеть Хармона и Бердона. И как можно скорее.

— Ничем не могу помочь, — сокрушенно заметила Реджина. — Официальным путем не получится.

— Тогда неофициальным. — Джастин повернулся к Бруно. — Ты как насчет провести небольшое исследование?

Втроем они просмотрели все, что Джастин распечатал на Хармона-старшего и Линкольна Бердона. Реджи покачала головой.

— Не вижу способов заставить их заговорить. Или ты хочешь ворваться к ним в офис и выбить признание под дулом пистолета?

Тут подал голос Бруно.

— Постойте. Ну-ка, отлистай туда, где написано про гольф. Где он играет, в Уэстчестере?

Джастин зашелестел страницами.

— Ага. Клуб в Уэстчестере. Каждый день с четырех.

— Как называется?

— «Тильден», — ответил Джастин, сверившись с распечаткой.

— «Тильден», — эхом откликнулся Бруно. — Кажется, мы нашли способ.

— Может, пояснишь?

— Старший кэдди в «Тильдене». Хороший парень, просто душка. Зовут Эдди Браниф. Маньяк по части футбольного тотализатора. Да и баскетбольным не брезгует.

— Рад, что у тебя такие полезные знакомства.

— Эй, я с ним не на пикники выезжаю. И не на званые ужины. За ним должок. Крупный!

— Сколько?

— Тридцать пять кусков.

Джастин улыбнулся.

— Кажется, ты прав. Мы нашли способ.

Глава 34

Г. Р. Хармон никогда не понимал, почему в гольф принято играть по утрам. Что может быть приятнее, чем выйти на поле летом во второй половине дня? Жара спала, у дальней кромки фервея[55] тут и там мелькают олени, в конце раунда тебя ждет ледяное пиво или, что еще лучше, большой бокал джин-тоника. А все остальные понимали бы, что поступают именно так, как не надо. Выходят в самую жару, когда на поле протолкнуться негде. Стадо баранов. Ни один не осмелится поступить по-своему, пойти против правил. Запуганные слабаки, не умеющие принимать правильные решения. Даже в таком простом и приятном деле, как гольф.

Г. Р. улыбнулся при этой мысли. Почему-то его кэдди принял эту улыбку на свой счет. Еще чего. Кэдди сегодня попался — полный бездарь. На второй лунке едва мяч нашел, посоветовал седьмой айрон вместо шестого, на четвертой лунке неправильно определил расстояние.

— Ты здесь недавно, — вслух высказал свою догадку Г. Р.

— Да, сэр, — подтвердил кэдди.

— Из другого клуба?

— Не то чтобы. Решил сменить профессию.

Г. Р. смерил его недоуменным взглядом.

— Староват ты для кэдди…

— Что ж, сэр, не все сразу находят свое место в жизни.

«Тоже мне место, — подумал Г. Р. — Ухлопать добрую часть жизни на поиски — и в итоге вот это? Таскать по полю чужие сумки с клюшками?»

Стадо запуганных баранов.

Г. Р. ударил по мячу на пятой лунке. Мяч улетел примерно на двести двадцать ярдов к правой стороне фервея. На зрение Хармон пока не жаловался, поэтому разглядел, как мяч скатывается в короткий правый раф. Если лег нормально, дело в шляпе. Выбить на край грина, потом на грине коротким невысоким чипом, а там одним или двумя паттами закатить в лунку. Будет пар или даже берди. Легко. Только кэдди почему-то забрал не туда. Этот недоумок ведет электромобиль куда-то влево, к лесу.

— Ты бы себе очки заказал, сынок, — возмутился Г. Р. — Мы же не туда едем!

Кэдди не ответил, зато нажал на газ. Г. Р. повысил голос.

— Мяч на другой стороне фервея. Ты едешь не туда!

Кэдди посмотрел на пассажира.

— А вот и нет.

Они свернули с широкого открытого пространства поля в густую рощу у самой кромки поля. Джастин знал, что долго там оставаться не следует, не ровен час кто-нибудь заметит. Придется действовать быстро.

Он остановил электромобиль, и заметил, как у Хармона глаза лезут на лоб при виде великана, дожидавшегося их в глубине рощи.

— Тридцать пять кусков! — пожаловался Бруно. — Пришлось списать этому хорьку весь долг. Поверить не могу!

— На доброе дело не жалко, — напомнил Джастин. — Ты же сидеть не хочешь?

— Давай уже приступим, что ли, пока у меня терпение не лопнуло.

— Не знаю, что вы затеяли, — предупредил Г. Р. Хармон, — только это в любом случае зря. Денег из меня вытянуть не удастся. К тому же очень скоро здесь кто-нибудь появится и захочет узнать, что происходит.

— Времени у нас достаточно, сенатор, — заверил Джастин. — Более чем достаточно. А деньги нам не нужны.

Хармон дернулся, услышав слово «сенатор». Теперь он в курсе, что им известна его личность. А это иногда обескураживает.

— Вот сотовый. — Джастин подал аппарат Хармону. — Звоните Линкольну Бердону и скажите, что вам срочно нужно с ним увидеться.

— Это зачем еще? — буркнул Г. Р. — Не буду. С какой стати?

— Повторяю второй раз. Позвоните Линкольну Бердону и договоритесь встретиться сегодня вечером. Скажите, что это важно.

— Да пошел ты!

Хармон уже хотел позвать на помощь, но не успел прокричать ни звука. Джастин с размаха саданул локтем прямо в челюсть пожилого политика. Выбитый зуб описал дугу в воздухе. А Хармон шлепнулся на землю.

Сидя на траве, он сплюнул кровь и посмотрел на Джастина ошалелыми глазами.

— Вы еще пожалеете!

— Боюсь, это вы пожалеете, — поправил Джастин. — Мой товарищ далеко не так уступчив, как я.

Бруно шагнул к раскорячившемуся на земле Хармону и велел:

— Снимай ботинок!

Хармон не понял.

— Что?

— Сними ботинок. Лучше ты сам, чем я, потому что я сейчас злой, могу ненароком ступню оторвать. Шевелись!

Хармон нагнулся и стащил с левой ноги белоснежную туфлю для гольфа.

— Теперь носок! — приказал Бруно.

Хармон повиновался.

— Вставай.

Хармон, кряхтя, встал на ноги. В руках у Бруно появился пистолет с глушителем. Вот теперь Хармон задрожал по-настоящему.

— Тебя дважды просили по-хорошему, так что я просить не буду. Я отстрелю тебе палец. Потом тебя попросят еще раз. На каждый отказ выполнить просьбу я буду отстреливать по одному пальцу. Это не смертельно. Но очень, очень больно. Ты ведь не боишься крови?

— Подождите! — взмолился Хармон.

— Поздно.

Бруно наклонился и, прежде чем Хармон успел что-то сделать, приставил дуло к мизинцу и нажал спусковой крючок. Раздался негромкий хлопок, фонтанчиком брызнула кровь, и мизинец исчез. Пожилой политик упал на спину от невыносимой боли и ужаса. Из того места, где был мизинец, ручьем струилась кровь.

— Теперь можешь повторить просьбу, Джей.

Джастин, нависнув над несостоявшимся сенатором, повторил:

— Позвоните Линкольну Бердону и назначьте встречу. На самое ближайшее время. Пожалуйста.

Он протянул свой сотовый Хармону. За прошедшие пять секунд тот, казалось, постарел лет на двадцать. Теперь он был белый как полотно и весь обмяк.

— Нога… — простонал он. — Нога…

— Поднимайся! — велел Бруно.

— Я возьму телефон, возьму! — поспешно забормотал сенатор.

Выхватив у Джастина аппарат, он принялся лихорадочно тыкать по кнопкам. Пальцы не слушались, и от волнения номер удалось набрать только с третьего раза.

До Линкольна Бердона он дозвонился без труда, сказал, что есть срочное дело, необходимо встретиться. Разговор не телефонный. Голос чуть дрожал, но по телефону могло показаться, что это от нетерпения. Получилось. Он нажал отбой и кивнул. Не зная, что делать дальше, Хармон посмотрел на Джастина и Бруно. Его трясло от боли и внезапного осознания, что впервые ситуацией управляет не он.

Бруно подкинул в воздух носовой платок, и тот спланировал в грязь, куда дрожащей рукой опирался Хармон.

— Вот, — кивнул великан, — перевяжи, пока кровью не истек. — Он перехватил взгляд Джастина. — Что? Свою работу я сделал. Прикажешь мне заодно в болячках ковыряться? Забудь! Его палец, пусть сам и лечит.

Мартин, шофер Г. Р. Хармона, никак не ожидал, что хозяин вернется в сопровождении двух незнакомцев. Еще меньше он ожидал, что у хозяина куда-то денется левая туфля и вся нога будет в крови. И уж меньше всего он ожидал, что один из двоих незнакомцев, который пониже, ткнет ему пистолетом в бок и прикажет немедленно сесть за руль и ехать.

Мартин совсем не хотел, чтобы его застрелили, поэтому он сказал «да» и, не задавая лишних вопросов, покатил в город, как и было велено. Второй незнакомец, от одного вида которого бросало в дрожь, в машину садиться не стал. И спасибо ему за это большое, решил Мартин. Видимо, мистер Хармон подумал то же самое, поскольку уход великана его чуточку оживил. Уже по дороге, мельком глянув в зеркало заднего вида, Мартин заметил, что хозяин откинулся на сиденье и закрыл глаза. Он спросил, все ли с ним в порядке, но мистер Хармон ничего не ответил, поэтому Мартин решил больше его пока не беспокоить.

Тянущиеся на Манхэттен вереницы машин задержали их минут на двадцать, так что ехали они в общей сложности около часа. Джастин успел за это время заново перевязать кровоточащую ногу Хармона. В бардачке лимузина обнаружилась упаковка болеутоляющего, и Джастин заставил страдальца проглотить четыре таблетки. Почти весь путь они проделали в молчании. Единственная беседа случилась у Джастина по сотовому. Звонила Реджи, и тон у нее был такой холодный и деловой, будто они едва знакомы. Джастин закрыл глаза, представляя ее обнаженной в постели, вспоминая, как они занимались любовью. Тут он понял, что почти не слушает, и, перебив ее, сказал вполголоса:

— Так нельзя, нам надо поговорить.

— Сначала закончим работу, — ровным тоном возразила она. — Доведем все до конца, а потом посмотрим, будет ли нам о чем говорить.

Он согласился, хотя сердце бухало в груди, как молот. Реджи начала рассказывать, что ей удалось выяснить за то время, пока их с Бруно не было в Ист-Энд-Харборе. Получены отпечатки китайца, которого убил Джастин. Теперь известно, кто он. Выслушав, Джастин поглядел на раненого, откинувшегося на сиденье рядом с ним. Хармону он ничего не сказал, а в трубку кратко ответил:

— Да, понятно. — И добавил: — Они просто больные.

Дальше Реджина сообщила, что получены распечатки всех телефонных переговоров Ларри Силвербуша. Тут Джастин не ошибся, со звонками все именно так, как он предсказывал. Мысленно похвалив себя, он попросил Реджи подождать секундочку и повернулся к Мартину.

— Какой номер у телефона в вашей машине?

Мартин скороговоркой продиктовал. Джастин повторил его для Реджины с просьбой его тоже проверить. Потом, попросив еще секунду подождать, снова обратился к Мартину:

— У вас есть сотовый?

Мартин кивнул, и Джастин велел:

— Давайте.

Водитель без промедления отдал, и Джастин, посмотрев номер, продиктовал Реджине заодно и этот. Он попросил ее проверить все входящие и исходящие звонки на оба номера. По глазам Хармона он прочитал, что теперь уже совсем «горячо». Джастин приложил трубку к уху. Ни он, ни Реджина больше не произнесли ни слова, но и не отключались. Он слышал ее дыхание и понимал, что она тоже не хочет окончательно рвать отношения. Даже если сейчас им нечего сказать друг другу, она никуда не делась, она не хочет уходить, и это вселяет надежду. Пусть ненадолго. Он слушал ее дыхание, пока она не нажала отбой.

По мосту Трайборо они въехали на Манхэттен, но двинулись вовсе не к зданию «Рокуорт и Уильямс», как предполагал Джастин. Хармон, чье загорелое лицо приобрело серо-зеленый оттенок, назвал адрес на Шестьдесят девятой в Ист-Сайде. Лимузин остановился у роскошного городского особняка.

— Что это? — спросил Джастин.

Голос Хармона был еле слышен. Совсем не похоже на прежний властный тон. Джастин мог представить, как он сейчас мучается. Сам виноват.

— Здесь живет Линкольн.

— Нет, — возразил Джастин. — Он живет на Парк-авеню.

Хармон покачал головой.

— Там у него семья. А здесь отдельная квартира. Для личных нужд.

Джастин повернулся к водителю и велел:

— Откройте багажник.

Тот повиновался.

— А теперь выходите и лезьте туда.

— Что? — не понял Мартин.

— Залезайте в багажник! — повторил Джастин. — Даю пять секунд.

Мартину хватило четырех. Джастин закрыл крышку и сказал Хармону:

— Напомните, чтобы я его выпустил, когда будем выходить.

Хармон кивнул, хотя видно было, что ему сейчас не до этого.

У Джастина закралось сомнение, правильно ли он поступил, не взяв с собой Бруно. Они решили, что лучше Бруно на машине Джастина поедет обратно в Ист-Энд-Харбор. Разговор с Бердоном вряд ли затянется надолго, а присутствие Бруно вряд ли облегчит задачу. И потом, мало ли, вдруг в доме будет засада из агентов ФБР, зачем Бруно ненужные знакомства? И все равно, Джастину сейчас не помешал бы кто-нибудь рядом. Внушительный и устрашающий.

— Все, пойдемте, — позвал он Хармона.

— Я должен обуться.

— Хотите, чтоб стало еще больнее?

— Не могу же я войти в дом Линкольна босиком. Я обуюсь.

Джастин, пожав плечами, смотрел, как, издавая стоны и корчась от боли, Хармон все же натянул ботинок. И даже зашнуровал. Правда, не туго. Надо отдать ему должное, от машины до входной двери он продержался, почти не хромая. Джастин решил: чего-чего, а чувства собственного достоинства, в отличие от честности и порядочности, Хармону не занимать.

Дверь открыл сам Линкольн Бердон.

На нем был черный костюм-тройка в тонкую полоску. Похоронное выражение лица как нельзя лучше подходило к цвету костюма. Он проводил гостей в просторную комнату. Весь дом был оформлен в белых, черных и серебристых тонах. Столы из нержавеющей стали. Полы черно-белые. Диваны и кресла либо белые с черными подушками, либо черные с белыми подушками. «Интересно, — подумал Джастин, — вино у него тоже черно-белое?» Вопрос остался без ответа, поскольку выпить ему Бердон не предложил.

— Зачем вы здесь? — спросил он вместо этого.

— Может, я сначала представлюсь? — вопросом ответил Джастин.

— Нет. Я знаю, кто вы. И хочу знать, что вам здесь нужно.

Джастин рассказал. Он не стал ходить вокруг да около. Развернул перед Бердоном всю цепочку событий начиная с того момента, как обнаружили тело Эвана Хармона. Не упустил ничего. Поведал, что ему известно про убийство Рональда Ла Салля — и про тенденции в его финансовой деятельности. Рассказал все, что знал о махинациях Эвана, в том числе и про перевернувшийся в Техасе грузовик.

— Я знаю, что Эван устроил так, чтобы покупать платину по самой низкой цене и перепродавать китайскому правительству, зарабатывая на этом огромные деньги. Вряд ли вас оставило равнодушным, что он надувает вашего самого важного клиента.

Джастин закинул удочку, но Бердон не клюнул. Закалка у него что надо. Обе легенды Уолл-стрит пока не подали виду, что в рассказе Джастина у них что-то вызвало изумление или испуг. Тон при этом задавал Бердон, и это полицейского удивило. Он думал, они с Хармоном на равных, а оказалось, нет. Главный здесь именно Бердон. Это его спектакль. Его бенефис. Хармон на вторых ролях.

Тогда Джастин перешел к Ванде — о чем она говорила с ним в машине, что ему известно о ее смерти. Когда он рассказывал про ее предсмертное послание, Линкольн Бердон и бровью не повел. Зато Хармон явно испугался. Он скосил глаза на Бердона, но тот не ответил. Он, не мигая, внимательно слушал Джастина.

— У вас все? — поинтересовался Бердон.

Джастин готов был поаплодировать за мастерски сыгранный безучастный тон, но решил с поздравлениями повременить.

— Нет, не все.

И Джастин рассказал про взлом и убийство в «Ла Салль груп», про то, что, согласно описанию, убийца — китаянка. Хармон, услышав, вздрогнул. Потом Джастин изложил им про китайца, который забрался к нему в дом. Рассказал все как было. В подробностях.

— Его личность установлена, — добавил он напоследок. — Отпечатки пальцев проверены по базе ФБР, так что мы знаем о его принадлежности к посольству Китая. И где он работает, нам тоже известно. Хотя правильнее будет в прошедшем времени. Где он работал. Какая уж тут работа, когда вместо лица — горелое месиво.

Слушатели молчали. Джастин спросил:

— Хотите знать, где он числился?

— Где? — подал голос Хармон.

— В «Рокуорт и Уильямс». Его звали Того Лу. Принадлежал к отделу безопасности. — Джастин повернулся к Хармону. — Вы ведь говорите по-китайски, сенатор?

— Нет, — покачал головой бывший посол. — Так и не осилил. Четыре-пять слов знаю, и все. — С каждой секундой Хармон бледнел все больше. Он посмотрел на своего давнего делового партнера. Потом снова на Джастина. — А вот мистер Бердон великолепно владеет китайским. — И глядя ему прямо в глаза, пробормотал севшим голосом: — Сколько диалектов ты знаешь, Линкольн?

Бердон, словно Хармона рядом нет, обратился непосредственно к Джастину.

— Очень занимательно вы тут рассказывали. Только я все равно не понял, зачем вы явились. Что вы ищете?

— Правду, ничего кроме.

Бердон фыркнул.

— Какую именно?

— Есть у нее такая особенность: она, как правило, одна, — объяснил Джастин.

— Тут вы ошибаетесь, — возразил Бердон. — Жизнь на Уолл-стрит научила меня, что правды нет, существуют только наши предположения. Мир держится на том, что людям кажется правдой.

— Тогда, может быть, вам интересно, что предполагаю я?

— Я бы послушал, — раздался голос Хармона.

Джастин, глядя на него, сказал:

— Вы, как мне кажется, воспитали сына очень хитроумным. Таким хитроумным, что он запутался и перестал различать, кто ему враг, а кто друг. Поэтому обвел вокруг пальца и тех и других. А потом и те и другие решили восстановить справедливость. Друзья успели первыми. — Тут он посмотрел на Линкольна Бердона. — Они его и убили. А потом прикончили Рона Ла Салля. И Ванду Чинкель.

— А зачем им это? — спросил Г. Р.

— Потому что они хотели вернуть то, что забрал у них Эван. То, что он приобрел для себя самого. Они хотели получить его платину. И компании, которые превращали платину в пользующиеся спросом товары.

Линкольн Бердон улыбнулся.

— Вы интересный человек, мистер Уэствуд. Не ожидал. Но доказательств у вас нет, и ждать их неоткуда. А все потому, что это неправда. Здесь ваши предположения не совпадают с реальностью.

— У вас есть компьютер? — спросил Джастин.

— Конечно.

— Я воспользуюсь ненадолго? Хочу вам кое-что показать.

Бердон колебался. Но отказать не смог. Любопытство взяло верх. Он проводил обоих гостей в другую комнату. Там на большом антикварном столе из красного дерева стоял компьютер. Джастин вошел в Интернет и открыл некий сайт.

— Это сайт Ларри Силвербуша, — пояснил он. — Личность вам обоим известная. Окружной прокурор Лонг-Айленда, баллотируется в губернаторы.

Оба собеседника молчали, и Джастин продолжил:

— А вот кое-что интересное. Данные на одного из спонсоров избирательной кампании Силвербуша. Квартира на Парк-авеню, 740. Вам этот адрес ничего не говорит, мистер Бердон?

— Я там проживаю.

— Не может быть, какое совпадение! Спонсор проживает в вашей квартире!

— Разве запрещено законом собирать средства на предвыборную кампанию будущего губернатора?

— Нет. Но я уверен, если копнуть поглубже, непременно раскопаю и то, что запрещено. Сказать почему? Потому что здесь я не просто предполагаю, у меня есть факты. Силвербуш одним из первых узнал о том, что Эван убит. Ему доложила Леона Криль, когда я разбудил ее среди ночи. Мы только что получили распечатки телефонных переговоров, Линкольн. Из них следует, что Силвербуш позвонил вам сразу же, как узнал. Я думаю, ему надо было с кем-то поделиться, и неудивительно, что выбор пал на вас. Вы его спонсор. Вы его пропуск в губернаторскую резиденцию. Так что он подбивал к вам клинья, зная, как тесно вы связаны с Г. Р. и Эваном. Он знал, что вы не останетесь равнодушным. Вот только не предвидел, как вы распорядитесь полученными сведениями. Я, по крайней мере, надеюсь, что не предвидел.

— И как же я, по-вашему, распорядился?

— Вам интересно, что я предполагаю на этот счет? Узнав, что Эван погиб, вы подрядили своих китайцев убить Рона Ла Салля. Затем настала очередь Ванды Чинкель. А потом вы прислали одного ко мне.

— И зачем бы мне все это? — удивился Бердон.

— Я уже изложил свои версии. Дело за несколькими фактами. Когда отыщу, вы узнаете об этом первым. Зато уже сейчас могу со всей уверенностью заявить, что вы сукин сын!

Линкольн Бердон рассмеялся.

— Согласен. Я подлый сукин сын. И мистер Хармон тоже. Я прав, Герберт?

— Да, — ответил Г. Р. Хармон без тени улыбки. — И я тоже. Но до тебя мне далеко. Самый подлый — ты.

— Вот и поговорили, — подытожил Бердон. — Если вы за этим приходили, мистер Уэствуд, то все. Вы узнали, что хотели. Можете идти.

— Еще не все, — возразил Джастин и поинтересовался, как связаться с Эллисом Сент-Джоном.

— Боюсь, сейчас он вне доступа, — ответил Бердон. — То есть мы не в курсе, как с ним связаться. У него возникли какие-то семейные проблемы. Мы дали ему бессрочный отпуск.

— С чего бы такая щедрость?

— Эллис — один из наших самых ценных сотрудников. Мы все в «Рокуорт» как одна семья. И все заботимся друг о друге.

— Кто занимается его клиентами?

— Каждый понемногу. Трудновато, но мы справляемся.

— У вас на все найдется ответ…

— Пытаюсь помочь.

Джастин потер глаза и тряхнул головой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

— Что же я проглядел? Что вы, два старых ублюдка, знаете, чего не знаю я?

— Правду, — ответил Линкольн Бердон.

И снова захохотал.

Глава 35

Джастин выпустил Мартина из багажника. Потом решил не мелочиться и доехать до дома на машине с водителем. Мартин сначала хотел спросить позволения у мистера Хармона, однако Джастин заверил, что мистер Хармон возражать не будет.

Устроившись на заднем сиденье, он открыл хрустальный графин и потянул носом. Виски. Очень мило. Налил себе рюмку и, вольготно раскинувшись на мягком кожаном диване, позвонил Реджи.

— Мы почти у цели. Осталось сделать каких-нибудь пару шагов. А у меня не получается. В чем дело, не понимаю.

Реджи заставила его еще раз проговорить вслух все, что они успели узнать. Шаг за шагом. Убийства. То, как они связаны между собой. Перемещение средств. Махинации. Ленни Рубин и его роль. Роль Бруно. «Гадес». Единственное пока не расшифрованное слово «Али» на теле Ванды. Лимузин уже пересекал городскую черту, когда Джастин сказал:

— Я сейчас за тобой заеду. Выходи. Нам надо действовать быстро. — И добавил, поняв, что она раздумывает: — Реджи, это по делу. Ты же сама сказала, что надо сперва закончить расследование. Так давай закончим.

Она согласилась, и через несколько минут лимузин подкатил к мотелю. Дома Джастин первым делом проверил, на месте ли его машина, и, убедившись, что на месте, отпустил Мартина с наказом выставить мистеру Хармону счет за сверхурочные. Входную дверь он открывал, мысленно готовясь увидеть в комнате Бруно. Однако великана в доме не оказалось. Тогда они с Реджи не стали терять время. Начали заново. С самого начала.

Джастин, усевшись на диван, взял в руки школьный альбом Винса Эллерби и принялся рассеянно перелистывать.

— Не вижу связи. Не понимаю, откуда берется эффект домино. Почему убийство Эвана Хармона тянет за собой Рональда Ла Салля? А потом Ванду. И почему их нельзя было просто прикончить без затей? Зачем понадобилось пытать? Что они знали? Что хотел вытащить из них Линкольн Бердон?

— Ты уверен, что это Бердон?

— Больше некому. Только от него тянется ниточка к Того и этой китаянке…

— Кстати, она в розыске. Сигнал всем подразделениям.

— …и он единственный, кто связывает остальных фигурантов — Ла Салля, Сент-Джона, Хармона-старшего, даже Силвербуша, как выясняется. Только почему? Зачем ему смерть Эвана? В чем смысл? Он ничего не выигрывает. Он выигрывает только в том случае, если Хармон жив и можно купить то, что он продает. Ему нужно то, чем владеет Хармон, какой смысл его убивать? С чего бы…

Джастин осекся. Не договорив, он уставился на раскрытую страницу школьного альбома.

— Что такое? — удивилась Реджи.

— Боже мой! — воскликнул Джастин. — Боже… ты… мой.

Реджина благоразумно молчала. Не задавала вопросов, просто ждала.

Джастин тоже молчал. Он не мог ничего сказать, мысли вертелись бешеным калейдоскопом. Обрывки разговоров, отдельные кадры. На него дождем посыпались кусочки головоломки.

И постепенно из них начала складываться картина.

Вот Винс Эллерби говорит об Эване Хармоне: «У таких друзей нет, одни прихлебатели. Найдет парочку хлюпиков, чтобы прыгали перед ним на задних лапках, и с ними ходит… Ему больше нравилось отсиживаться. Прирожденный обманщик… В два счета мог уговорить кого-нибудь из взрослых сделать для него поблажку или посмотреть на что-то сквозь пальцы… Хотелось ему стянуть что-нибудь — тянул, хотелось приврать — врал, не краснея».

Вот они с Реджи выходят после беседы с Дейвом Келли.

«…Звонивший ведь не ограничился намеком, что Келли крутил любовь с Эбби Хармон. Он и про электрошок сообщил».

«Получается, он знал, как именно убили Эвана».

«Хотя на самом деле все равно странно. Как будто…»

«Подстроено».

«Вот именно. Подстроено».

Ежедневник Эллиса Сент-Джона.

«Э. Х./И-Э-Х (См. схему проезда/ад. кн.)»

Реджи спрашивает: «Сент-Джон собирался на выходные к Эвану Хармону?»

На что он отвечает: «Выходит, что так. Но это абсолютная чушь».

Телефонный разговор с Эбби Хармон.

«Откуда тебе известно, что я работаю на ФБР?»

«Не знаю, Джей. Услышала от кого-то… Прости меня, Джей!»

Он пытается понять: «Что она такого натворила? За что просила прощения?»

Ленни Рубин в своем домашнем кабинете.

«Когда-то мы работали с профсоюзами. С маленькими фирмами. Теперь — с Уолл-стрит, инвесторами, лоббистами».

Вот Дейв Келли рассказывает про охранную систему.

«У кого был доступ?»

«У Эвана. С ноутбука, который он брал в поездки».

«А у Эбби?»

Келли кивает.

«Только я сильно сомневаюсь, что она сумела бы воспользоваться. Ее эта бодяга не особо интересовала».

Ванда. Жуткие слова, написанные кровью на теле. Последнее, что она сделала в жизни. Две крайние буквы едва различимы, сил уже не хватало.

Али.

Школьный альбом. Последний год учебы Эвана Хармона в Мелмане. Фотографии одноклассников. Фото одного из них. Который умолчал, что был одноклассником Эвана.

Квентин Кинтель. Нынешний директор Мелмана.

Дом Линкольна Бердона.

Джастин спрашивает: «Что же я проглядел? Что вы, два старых ублюдка, знаете, чего не знаю я?»

«Правду», — отвечает Линкольн Бердон.

И снова место преступления. Спальня Хармона. Джастин наклоняется над телом.

Избитый до неузнаваемости изувеченный мужчина. Повсюду кровь. Лужицы и брызги крови.

Обручальное кольцо… его любимый свитер… туфли.

Вот Джастин стоит перед раскрытым гардеробом в доме Эллиса Сент-Джона. Никак не может поймать ускользающую мысль. Теперь он ее поймал.

Новые, до блеска начищенные туфли. На ногах искалеченной жертвы убийства красовались туфли без единой капли крови.

А вот Бруно подтверждает, сидя на этом самом диване:

«Я и говорю. Убил бы засранца. Но меня опередили».

И снова мертвое тело Ванды. Надпись, сделанная холодеющей рукой. Слово, которое — теперь Джастин точно знал — она не успела закончить.

Ali.

Джастин посмотрел на Реджи Боккенхойзер. По-прежнему не произнося ни слова, набрал номер Саутгемптонской больницы, попросил санитара морга. Назвал себя, сообщил, что ему срочно нужна информация из регистрационного журнала. Санитар попросил подождать, потом трубку взял кто-то еще и спросил, какая именно запись нужна Джастину.

— Эван Хармон. Посмотрите его размер обуви.

— И все? — удивились на том конце. — Из-за этого аврал?

Джастин не удостоил его ответом.

— Девять с половиной, — ответили в трубке.

Джастин по-прежнему не сказал Реджине ни слова. Набрал еще один номер, на этот раз полиции Риверхеда. Переговоры отняли больше времени, но в конце концов его соединили с нужным отделом, и он изложил дежурному свою не терпящую отлагательств просьбу. На несколько минут дежурный удалился. Джастин ждал у телефона. Вернувшись, дежурный сказал:

— Слышал я, что вы ненормальный, теперь сам вижу. Десятый с половиной у вашего трупа.

Джастин сказал спасибо и отключился. Потом посмотрел на Реджину Боккенхойзер.

— Вот теперь все сходится. Все, что раньше не вписывалось, теперь ложится идеально.

Он схватил бумагу и ручку. И написал последнее слово в сообщении Ванды.

Ali.

— Все равно не понимаю, — покрутила головой Реджи.

Джастин тихо пояснил:

— Она не закончила. Не дописала.

Теперь он мог закончить за нее. Вот первые три буквы. A… L… I.

И недостающие две. V… Е.

Alive. Живой.

Реджина смотрела на лист бумаги широко распахнутыми глазами.

— Эван уже делал так однажды, в школе, — вздохнул Джастин. — Разыграл собственное похищение. Только теперь он забрал круче. Разыграл убийство.

Глава 36

Джастин не смог бы сказать, как он догадался — его просто внезапно осенило. Может, помогло фото, которое он в самом начале расследования видел в Сети, где Эван Хармон играет в софтбол в команде знаменитостей. Как бы то ни было, он вдруг понял, что послужило орудием убийства и где оно сейчас. По его указанию Реджи послала ныряльщика пошарить в пруду на участке перед особняком Хармонов. Где-то на дне обязательно отыщется бейсбольная бита. На ней будут следы крови. Кровь Эллиса Сент-Джона. И отпечатки. Принадлежащие Эвану Хармону. В соленой воде улик бы уже не осталось, но пруд был наполнен пресной. В пресной они должны сохраниться. Джастин даже не стал ждать окончания поисков. Он не предполагал, он знал точно.

Реджи он попросил не уезжать пока из Ист-Энд-Харбора. Ей надо лично проконтролировать получение ордеров на арест Г. Р. Хармона и Линкольна Бердона. Заодно выяснить, хватит ли доказательств, чтобы арестовать также Ларри Силвербуша. Даже если окружной прокурор шел на поводу у Бердона, посадить за решетку невинного он, с большой долей вероятности, собирался сознательно. Остальное Джастин пообещал Реджи взять на себя. От нее требуется только запустить механизм. Никому другому он не доверяет. Внешне Реджина никак на слово «доверие» не отреагировала, но Джастин знал, что она поймет его скрытый смысл.

По дороге в Коннектикут он снова прокрутил в уме все факты и последовательность событий. Теперь сомнений не осталось. Что из этого удастся доказать, неизвестно, да и не важно. Это не предположения. Это правда. Единственная и неоспоримая.

Эван Хармон надул одновременно мафию, Линкольна Бердона и собственного отца. Он мог бы продержаться достаточно долго, если бы не авария с грузовиком. Когда в Техасе перевернулась машина с контрабандным грузом платины, Эван света белого не взвидел. Как только о происшествии сообщат в новостях, Ленни Рубин и Бруно тут же догадаются о фокусах Эвана. Иллюзий на их счет он не питал. Они долго думать не станут. Придут за ним и… Тогда он нашел кого-то, не только похожего внешне (тот же цвет волос, та же фигура, сложение), но и без памяти влюбленного. Человека, который готов на все ради него. Эван пригласил Эллиса Сент-Джона к себе домой. Эллис, должно быть, прыгал от радости, предвкушая незабываемые выходные с мужчиной своей мечты. Счастье, однако, длилось недолго, поскольку Эван его убил. От головы осталось одно кровавое месиво, так что по лицу жертву преступления опознать нельзя. Зато в наличии одежда Эвана (вплоть до туфель, надетых уже на мертвое тело), бумажник, кредитные карты и обручальное кольцо.

Теперь Эван был готов к побегу.

Он знал, что Эбби не будет вечером дома. Не исключено, что знал и то, чей день рождения она собралась отмечать. Лучше не придумаешь: домработница с мужем отпущены, жена пристроена — в доме никого. Если же в убийстве заподозрят загулявшую Эбби или ее любовника, тем лучше. Если подозрения падут на Сент-Джона, тоже неплохо. Особенно когда тело Эллиса опознают как погибшего Эвана и о нем можно будет забыть.

Однако сам Эван собирался подставить кое-кого еще. Он был в курсе, что у жены шашни со строителем-подрядчиком. И видел электрошоковое ружье в руках Дэвида Келли — лучше способа бросить на него подозрения не придумаешь. Джастин не знал, как Эван стащил у Келли ружье и как вернул обратно, но вряд ли здесь возникли трудности. Скорее всего, подбросил тайком сразу после убийства. Главное было сделать так, чтобы все указывало на Келли. Кто дал наводку Ларри Силвербушу, Джастин не знал точно, но готов был поспорить, что Хармон-старший. Именно на его телефон поступили звонки с сотового Эллиса Сент-Джона (к тому времени Сент-Джон был уже убит), а потом, согласно полученным распечаткам, с телефона Мартина, водителя, кто-то звонил на сотовый еще одного человека. И этот человек, теперь Джастин знает точно, имеет самое прямое отношение к Эвану Хармону. Квентин Кинтель. Подкупить свидетеля, якобы слышавшего, как Келли грозился убить Эвана, дело нехитрое. Для Хармона или Бердона вообще не составит большого труда подкупить кого угодно с любой целью.

И все же сбежать от неприятностей Эвану не удалось. Силвербуш позвонил Линкольну Бердону и рассказал про убийство. Бердон определенно насторожился, поскольку подослал двух китайцев-киллеров допросить с пристрастием Рональда Ла Салля. По долгу службы Бердон имел доступ в архивы «Восхождения» и прекрасно знал, что Ла Салль связан с Эваном тесными деловыми отношениями. Он уже давно заподозрил, что с финансами у Эвана дело нечисто, и начал искать пути решения.

Джастин мог только догадываться, что именно Бердон хотел выпытать у Ла Салля, и догадка у него была.

Бердон хотел узнать одно из двух: первое — не остался ли Эван в живых, второе — как заполучить присвоенную им платину. Ведь если поставки платины в Китай прекратятся, Бердон потеряет самого ценного клиента. Миллиардные прибыли, маячившие на горизонте в случае успеха, грозили сорваться. Джастин знал, что миллиарды вполне могут толкнуть на убийство.

Углубляясь в область догадок, Джастин решил, что Ла Салль наверняка был посвящен в тайну Эвана. Он знал, что убийство инсценировано. Ведь, как говорил Винс Эллерби, Эван о своих фокусах должен был кому-нибудь рассказать, иначе пропадает весь интерес. Ла Салль был одним из немногих, с кем Хармон мог бы поделиться. К тому же Ла Салль мог вести дела Эвана, пока тот заляжет на дно.

Тогда легко решается и другая загадка, не дававшая Джастину покоя: зачем Ла Салль тайком выскользнул из дома на рассвете и куда направлялся. Сам ведь говорил Реджи, что Ванда не любит работать без информаторов. Наверняка на этот раз в качестве источника потрудился Ла Салль. Честный парень, пытавшийся поступить по совести. Когда его прижали Ленни Рубин и Бруно, совесть велела ему обратиться в ФБР. О лучшем информаторе Ванда и мечтать не могла. И честный Ла Салль немедленно был завербован. Вот почему Ванда села на хвост Бруно. Вот почему так много знала о финансовых делах Ленни. Вот почему она смогла, сопоставив ряд фактов, догадаться, что гибель сухогруза «Гадес» — дело рук Бруно. Вот почему была осведомлена о махинациях Эвана Хармона. Чего она не знала — поскольку не знал и Рон Ла Салль, — это насколько сильно в делах Эвана замешаны Хармон-старший и Бердон. В любом случае, против этих двоих ей бы потребовались железные доказательства. К тому же ей хватало ума не сразу раскрывать карты. Бердон и Хармон — птицы высокого полета, у них есть нужные связи, которыми они не преминут воспользоваться. Поэтому в самом начале Ванде пришлось хранить все в строжайшей тайне, иначе расследование могли прикрыть по-быстрому. Она предпочла разыграть свой козырь — положиться на информатора. Рональда Ла Салля убили, когда он тайком пробирался на встречу с Вандой. Тут у Джастина не было и тени сомнения. Его убили, когда он выполнял свой долг.

С большой долей вероятности можно предположить, что Рон Ла Салль заговорил перед смертью и выдал своим истязателям, что Эван Хармон жив. А значит, Бердон знал почти с самого начала. И тогда у него появлялись две возможности прибрать к рукам платиновые контракты Эвана и компании, выпускающие запчасти на основе драгметалла. Можно было отыскать Эвана и заключить с ним сделку. А можно найти Эвана, убить его — и заключить сделку с вдовой убитого, наследующей все имущество.

Деньги и власть.

Так Эбби переметнулась на темную сторону.

Дальше начался бег с препятствиями: Бердон выслеживает Эвана, Бруно ищет того, кто присвоил «законное» имущество мафии, Джастин мечется туда-сюда и ломает голову над тем, что происходит.

Интересно было бы узнать, какова степень причастности Хармона-старшего. Отец знает, что сын жив. Из распечаток ясно, что они несколько раз говорили по телефону. Пытался ли Хармон прикрыть сына? Или наоборот, вместе с Бердоном хотел присвоить его активы? Или и то и другое? Джастин подозревал, что ответа он так никогда и не получит. Однако мог бы сказать, к чему склоняется сам. Вряд ли Хармон-старший питал к сыну теплые отцовские чувства. Отпрыск успел достать его еще в средней школе. На этот раз Г. Р. должен был предпочесть деньги. Может, его потом мучила бы совесть, может, пришлось бы даже пару раз пропустить гольф-клуб… но деньги есть деньги. Толстый слой грязи не скроешь под тонким налетом достатка и благополучия.

Джастин почти приехал.

Он припарковал машину на расстоянии квартала от загородного дома. Длинная подъездная дорожка, довольно крутой подъем — а на вершине, как на ладони, маленький домик, почти избушка. Перед домом два автомобиля. Один взят в прокате, тот самый, на котором Эллис Сент-Джон катил на встречу со смертью.

Вскарабкавшись наверх, Джастин еще долго не мог отдышаться.

«Вернусь, первым делом в спортзал», — пообещал он себе.

В дом он вошел без стука. Дверь оказалась не заперта, поэтому он просто толкнул ее и шагнул внутрь. И сразу же достал пистолет.

В открытой кухне у плиты кашеварил Квентин Кинтель. Входную дверь он видеть не мог, поскольку стоял спиной, но, видимо, что-то почувствовал, потому что осторожно опустил на стол миску и медленно повернулся. В глазах промелькнул испуг, который довольно скоро сменился покорностью судьбе и едва уловимым облегчением. Джастин повел пистолетом, давая Кинтелю знать, что вооружен, и приложил палец к губам. Директор школы чуть заметно скосил глаза, указывая на лестницу. Джастин кивнул и начал подниматься.

Эван Хармон обнаружился в одной из двух спален.

Он лежал на узкой кровати. Не спал, просто смотрел в потолок, сцепив руки под головой. Джастин с пистолетом в руке шагнул в комнату. Ни испуга, ни покорности, ни облегчения Эван не выказал. Просто улыбнулся и пожал плечами, как будто наконец подошла к концу долгая шахматная партия.

— Я все пытался угадать, кто меня вычислит, — заявил он. — Вас, если честно, я вообще в расчет не принимал.

— Полагаю, вы кое-где ошиблись, — откликнулся Джастин.

Эван встал с кровати и без сопротивления позволил надеть наручники. Джастин свел его вниз по лестнице на улицу. Они шли по дорожке, Эван чуть впереди, и полицейский удивился его легкой, почти мальчишеской походке.

«Он радуется, — подумал Джастин. — Теперь все узнают о его подвигах. Все услышат, какую аферу ему почти удалось провернуть. Он радуется, что его схватили».

И тут он услышал звук. Из-за деревьев по правую сторону дорожки. Сучок хрустнул. Шаги.

Джастин повернулся. Успел краем глаза увидеть тень внушительных размеров, но больше ничего. Быстрый и точный удар сшиб его с ног. Второй пришелся куда-то за левым ухом, в глазах потемнело. Он отключился, ненадолго и не насовсем. Каких-нибудь пара минут. Однако на эти несколько минут окружающий мир исчез из виду. Что-то хлопнуло совсем рядом, не громче хрустнувшей ветки, зато ближе. Джастин не мог разглядеть сквозь застилавший глаза туман, что это. А когда в голове чуть посветлело и он смог встать на четвереньки, превозмогая невыносимую ломоту в затылке, было поздно.

Джастин вздохнул и выругался вслух, увидев распростертого на дорожке Эвана Хармона с дырой в затылке, из которой еще сочилась кровь.

С трудом он повернул голову, но вокруг уже никого не было. Однако на сырой земле рядом с дорожкой остались следы. Отпечатки мужских ботинок. Глубоко вдавившиеся в сырую землю с обломками прутиков.

Хозяин этой обуви — человек явно не маленького роста. Кто-то очень массивный и высокий.

Джастин закрыл глаза, но, почувствовав головокружение, тут же открыл снова. Потом, борясь с накатывающей тошнотой и болью, взвалил на себя тело Эвана Хармона и потащил к машине. Там он положил его на заднее сиденье и повез в Ист-Энд-Харбор.

Глава 37

Утром в день похорон Эвана Хармона окружной прокурор Ларри Силвербуш подал в отставку. Он публично принес извинения Дэвиду Келли, а оба таблоида разместили на первой странице фотографию, где Келли и Силвербуш пожимают руки у ворот риверхедской тюрьмы.

Линкольн Бердон на похоронах не присутствовал. Накануне специальный агент Зак Флетчер явился вызвать его для официального допроса. Флетчеру сказали, что Бердон покинул Штаты. Из регистрационного журнала в аэропорту Титерборо, Нью-Джерси, агенты выяснили, что личный «Челленджер» Бердона вылетел в Лондон. Однако в Хитроу самолет так и не приземлился, поэтому к моменту похорон его местонахождение оставалось неизвестным.

Г. Р. Хармон появился на церемонии прощания. Местная полиция и ФБР в сотрудничестве с окружным прокурором Нью-Йорка пыталась определить, достаточно ли у них доказательств против Хармона. Предварительные обсуждения показали, что недостаточно.

Проводить Эвана в последний путь пришли немногие. В толпе было больше папарацци, чем скорбящих родственников и друзей. Из «Восхождения» не явился никто. Равно как из «Рокуорт и Уильямс».

Г. Р. сидел рядом с Абигайль Хармон. На ней было короткое черное летнее платье — по случаю жары без чулок. Джастин, сидевший через проход от Г. Р. с Эбби, отметил про себя, что вдове Хармон темное всегда было к лицу.

Когда служба закончилась, Джастин шагнул в проход вслед за Эбби. Хармон-старший прошел мимо, не повернув головы, не удостоив его даже взглядом. Джастин тронул Эбби за локоть, она едва заметно улыбнулась и замедлила шаг. Поравнявшись с ней, Джастин спросил вполголоса:

— Когда ты узнала?

Она не произнесла ни слова, пока не оказалась на улице, и только тогда ответила:

— Накануне того дня, когда я тебе звонила.

— Значит, не с самого начала?

Эбби отрицательно мотнула головой.

— Нет. Я ничего не знала. Мне сообщили Линкольн и Г. Р. Пришли ко мне и сказали, что Эван жив. Когда я увидела его… когда я увидела тело в нашей спальне, я подумала… в общем, я ни о чем не знала, пока мне не сообщили.

— И как ты поступила?

— Как всегда поступают люди вроде меня? Я ведь говорила.

— Заключила сделку?

— Пошла путем наименьшего сопротивления, — ответила Эбби Хармон.

Наклонившись, она поцеловала Джастина в щеку, сказала: «Прощай, Джей!» — и скрылась в лимузине свекра.

Днем Джастин полетел в Провиденс. Встретился с родителями, рассказал им все, что подходило, по его мнению, для их ушей. Показалось, что они смотрят на него другими глазами, не так, как последние лет десять. То ли чуть более уважительно, то ли просто мягче, но то, как они разговаривали и слушали, Джастина очень тронуло. Целуя их на прощание (наверное, впервые за все тридцать пять лет ему довелось поцеловать отца), он пообещал, что обязательно приедет повидаться. Джастин знал, что сдержит слово. И от этого делалось тепло на душе.

После родителей Джастин навестил Викторию Ла Салль. Кроме нее в доме были и другие люди, незнакомые. Представить им Джастина никто не потрудился. Виктория, извинившись перед гостями, отвела Джастина в кабинет и закрыла за собой дверь. Скрестив руки на груди, она ждала, что Джастин сам начнет разговор. Он начал.

— Твой муж был очень хорошим человеком.

Джастин рассказал все, что удалось узнать, опуская тошнотворные подробности, стараясь говорить только о ее муже и его роли во всей этой истории. Объяснил, что Рональд погиб не по своей вине. Он пытался исполнить свой долг. Поступить по совести.

Вики молча слушала.

— Ненавижу его! Дурак несчастный, будь он проклят на веки вечные! — воскликнула она, когда Джастин закончил, и расплакалась.

Джастин не двинулся с места. Подождал, пока слезы утихнут сами. Вики вытерла их рукавом.

— Кто убил Эвана Хармона? — спросила она, успокоившись.

Джастин сказал, что не знает.

Виктория кивнула и ушла обратно в гостиную. Благодарности Джастин не удостоился. Хозяйка дома молча удалилась.

Он покинул дом в одиночестве.

Джастин сказал Виктории, что не знает, кто убил Эвана Хармона. Это не значит, что он сказал правду.

Эвана убил тот, для кого убийство было работой. Кому поручили это убийство. Эван перешел дорогу опасным людям, а потом, испугавшись возмездия, кинулся спасать свою шкуру. Но человек, от которого он пытался спастись, умел искать. Он следил за Джастином, и тот привел его к Хармону, сам того не зная. Он мог бы одновременно с Эваном убить и Джастина. Наверное, это входило в поручение. Однако не убил. Поэтому Джастин знал, кто нажал спусковой крючок там, на подъездной дорожке.

Джастин когда-то сказал Реджи, что не стал бы причислять Бруно к друзьям. А куда причислить, пока не знает.

Через два дня после того, как Джастин покинул дом Вики и Провиденс, ему был с посыльным доставлен конверт. Внутри обнаружился ключ и нарисованная от руки карта. И записка: «Тебе надо отдохнуть. Тетина вилла ждет. За мной должок».

Без подписи.

Да в ней и не было необходимости.

Еще через три дня Джастин Уэствуд и Реджина Боккенхойзер отдыхали на острове Фавиньяна.

Вилла оказалась сравнительно небольшой, однако очень милой и уютной. Толстые стены из древнего травертина, каменные полы. Даже в почти сорокаградусную жару внутри веяло освежающей прохладой. Дом состоял из двух спален, гостиной и маленькой кухни. Под ними располагался темный и еще более прохладный подвал, попасть в который можно было исключительно снаружи. Верхний этаж, оформленный в бежевых и коричневых тонах, отличался простотой и непритязательностью. Нижний, наоборот, пестрел яркими узорами и поражал обилием драпировок. Было в доме и еще кое-что, поначалу показавшееся Джастину и Реджине странным, но потом они поняли, что всему виной специфический род занятий племянника владелицы. В маленькой спальне вся стена была увешана старинным оружием: пистолями, кинжалами и шпагами. Джастин, не сдержав профессионального любопытства, проверил несколько пистолей. Они оказались заряженными, хотя вопрос, будут стрелять или нет, оставался открытым. Реджина сказала, что пистолеты ее не занимают. Ей куда интереснее, как на этот счет у самого Джастина, и когда он заверил ее, что пороха в пороховницах достаточно, они завалились в постель.

Любовью Джастин и Реджина занимались каждый день, уже в течение недели; днем — внизу, ночью — наверху, в спальне. Занимались любовью, а в перерывах разговаривали обо всем на свете. Пили ледяное пиво и сицилийское красное вино, ели свежего тунца и пасту с тунцовой икрой. На третью ночь, после бутылки охлажденного розового, они занялись любовью в огороженном со всех сторон патио. Они были полностью скрыты от посторонних глаз. Дом отстоял от дороги на добрых семьдесят пять футов, примостившись на вершине утеса. От обрыва патио отделяла стена высотой примерно по пояс. Далеко внизу, футах в трехстах, плескались лазурные волны.

Был вечер, и Джастин с Реджиной, уже успевшие как следует загореть, отдыхали в патио. Реджи читала роман Дина Кунца о человеке, у которого похитили жену. Джастин пристроился рядом, нежась на закатном солнце, думал о рыбе, предполагавшейся на ужин, и легонько поглаживал обнаженную ногу Реджи. Внезапно та отложила книгу.

— Я тут подумала…

Джастин лукаво усмехнулся:

— Это зря… — но потом все-таки спросил: — Так о чем ты подумала?

— Скажи, ты не собираешься возвращаться в полицию Ист-Энда?

Он задумался.

— Не знаю пока. Не решил.

— Я вот о чем: у тебя там с прошлого года оставалась вакансия. Она ведь пока не закрыта…

— Никак не найду подходящую кандидатуру, — развел Джастин руками.

— А может, я и есть та самая кандидатура?

Он посмотрел на нее, прикрывая глаза ладонью от солнца, и улыбнулся.

— Хочешь пива?

Она кивнула в ответ, и Джастин отправился в дом. Он стоял перед открытым холодильником, когда снаружи донесся ее голос.

— Джей? Можешь выйти?

Ему показалось, что голос какой-то странный, как будто слегка дрожит.

— Сейчас! Тебе в стакан или прямо в бутылке? — крикнул он в ответ.

— Все равно! Иди сюда, я тебе кое-что покажу!

— Секундочку! — ответил он. — Максимум пару секунд.

В патио Джастин появился, однако, не раньше чем через минуту или две. В левой руке он держал две бутылки пива. Через правую были перекинуты две большие льняные салфетки, обнаруженные на кухне. Он посмотрел на шезлонг, в котором читала Реджи. Никого. Тогда он перевел взгляд на дальнюю стену. Реджина стояла там. За ее спиной плескалось глубокое синее море. Рядом с ней стояла прекрасная китаянка. Та самая, которую он видел тогда рядом с машиной Ванды. Та, которую ФБР объявило в розыск. Теперь она стояла рядом с Реджиной, намотав на руку ее волосы. В другой руке она держала у горла Реджи длинный острый нож.

— Меня зовут Ли Лин, — представилась китаянка и отпустила волосы пленницы.

Нож, однако, остался на прежнем месте.

— Да, — откликнулся Джастин.

— Я хотела с тобой встретиться, — заявила Ли Лин. — Хотела посмотреть на человека, который убил Того.

— Ты с ним встретилась.

— Хорошо играешь, — похвалила Ли Лин.

— Играю?

— Да. Того играл великолепно. Но ты еще лучше.

— Я не играю, — возразил Джастин. — Разве это игра?

— Да. Это игра. Я хочу с тобой сыграть. — Она кивком указала на Реджи. — Я убью ее, как ты убил Того. Потом посмотрим, кто сыграет лучше.

Джастин терпеливо улыбнулся.

— Я, видимо, не буду играть.

— Ты сыграешь, — настаивала Лин. — Я трахну тебя. Я тебя убью. Будет хорошая игра.

— Если ты так считаешь, — сдался Джастин, — будь по-твоему. Согласен.

И с этими словами он разжал руку, уронив бутылки. Стекло брызнуло в стороны, заставив Лин невольно обратить внимание. Когда она поняла, что происходит, было уже поздно. Правая рука Джастина, прикрытая салфетками, взметнулась вверх. Салфетки полетели на пол, открыв взору старинный, сорокалетний, а может и пятидесятилетний, пистоль. Джастин не мешкая ни секунды нажал на спусковой крючок.

Тишину разорвал гром, похожий на пушечный выстрел, и на безупречном алебастровом лбу Лин появилась большая дыра.

Реджи, рванувшись вбок, свалилась на каменные плиты патио. Она успела вовремя. Через какую-то долю секунды нож в дернувшейся руке Лин полоснул бы ее по горлу.

Еще мгновение Ли Лин простояла прямо, в изумлении глядя на Джастина, потом ноги ее подкосились, нож выпал из ослабевших пальцев, и она начала заваливаться на спину. Стена задержала падение — однако всего на несколько секунд. Перекувырнувшись через парапет, Лин полетела вниз. Без крика. Ему неоткуда было бы взяться. Когда тело Лин ударилось о камни у подножия утеса, она уже какое-то время была мертва.

Реджи медленно поднялась на ноги. Локоть, ушибленный в падении, саднило, глянула на колени — разбиты. Она подошла к Джастину, который только сейчас осторожно опустил руку. Взяла у него оружие и положила на ажурный столик.

— Ты меня тогда спрашивала, — произнес он. — Так вот, я тебе неправду сказал.

— Какую? — мягко спросила она.

— Что я не думаю о тех, кого мне пришлось убить. Что я спокойно сплю по ночам.

— Все хорошо, — тихо сказала Реджи.

— Я все время о них думаю. Вообще обо всех, не только о моих. Обо всех убийствах, обо всех смертях. Днем и ночью. Когда сплю и когда бодрствую. Я никогда не перестану он них думать, — закончил Джастин.

Реджи обняла его рукой за плечи и прижалась покрепче.

— Я знаю.

А потом она сказала:

— Пора домой.

Рассел Эндрюс

Примечания

1

Известный американский журналист, ведущий телешоу, посвященного различным скандальным и шокирующим семейным историям.

2

Роман американской писательницы Нелл Харпер Ли. В 1962 году был экранизирован, в главной роли снялся Грегори Пек.

3

«В ночь перед Рождеством», или «Визит Святого Николая» — детская рождественская поэма американского поэта и теолога Клемента Кларка Мура (1779–1863)

4

Филипп Зимбардо — американский психолог.

5

Адвокат, главный герой детективов Эрла Стенли Гарднера, а также популярного в США телесериала.

6

Маргаритка — в блатном жаргоне пассивный гомосексуалист.

7

Святой Христофор — христианский мученик и святой. В католицизме — покровитель путешественников и автоводителей.

8

Игра слов, основанная на созвучии: англ. «dumpty» (вторая часть имени персонажа Шалтай-Болтай — Humpty-Dumpty) и «empty» (пустота).

9

Dig — копать, копай (англ.).

10

Братец Жак, братец Жак,

Ты спишь, ты блестишь?

(фр.).

11

Матф. 19:24.

12

«Севен-илевен», то есть «Семь-одиннадцать» — интернациональная сеть однотипных дежурных продовольственных магазинов, которые чаще всего работают не с семи до одиннадцати, как было задумано при их создании в 1927 году в городе Далласе, а круглосуточно.

13

«Au-Pair» — программа международного молодежного обмена с целью изучения иностранного языка.

14

«Лига плюща» — 8 старейших и наиболее привилегированных частных колледжей и университетов, расположенных в штатах Атлантического побережья на северо-востоке страны (первоначально — ассоциация футбольных команд этих университетов).

15

Нэн Голдин — одна из самых интересных фигур в современной американской фотографии. Отличается необычным выбором сюжетов для фотографий: транссексуалы, трансвеститы, маргиналы, жизнь гомосексуальных коммун и пр.

16

Дамон и Финтий — два пифагорейца из Сиракуз, образец истинной дружбы. Финтий за покушение на жизнь Дионисия II был приговорен к смерти, но для устройства семейных дел попросил отпустить его на короткий срок, оставив своего друга Дамона заложником вместо себя. Непредвиденные обстоятельства задержали Финтия, и Дамон уже был отведен на место казни, но тут, запыхавшись, появился Финтий. За столь преданную дружбу тиран отпустил обоих с миром.

17

Джесси Джексон и Эл Шарптон — проповедники и лидеры негритянских религиозных организаций. Оба выставляли свои кандидатуры на президентских выборах в США, Джексон баллотировался в 1988 году, а Шарптон — в 2004-м.

18

Космодром Куру (Гвианский космический центр), находится под юрисдикцией Франции. Расположен во Французской Гвиане, в 50 км от города Кайенны, между городками Куру и Саннмари, на побережье Атлантического океана, на полосе длиной 60 км и шириной 20 км. Космодром предназначен для запусков стационарных космических спутников. В свое время французское правительство приняло решение о том, что космодром может быть предоставлен любому государству, желающему проводить запуски своих ракет. В настоящее время основные пусковые площадки космодрома являются собственностью Европейского космического агентства.

19

Юнион-стейшн, вокзал в Вашингтоне, вблизи Капитолия. Единственный железнодорожный вокзал в столице США; славится огромными размерами.

20

Серф-музыка (Surf Music) — американская музыка, развившаяся в 1961–1963 гг. из рок-н-ролла, ритм-энд-блюза и вокальных групп попсового направления и характеризующаяся звучанием (типа эха или эффекта реверберации на гитарах), формой (инструментальная или вокальная с групповым многоголосьем, обычно танцевальная) или духом (на темы серфинга, океана и машин).

21

Дик Дэйл — один из ярчайших представителей этого стиля музыки, автор хита «Miserlou», саундтрека к фильму «Криминальное чтиво».

22

Макговерн Джордж — политический деятель, сенатор от штата Южная Дакота. Проиграл президентские выборы в 1972 году Ричарду Никсону, одержав победу только в штате Массачусетс и в Вашингтоне.

23

Грант Хилл — известный баскетболист, долгое время игравший за команду «Детройт пистонз». Набрал больше всех голосов на выборах участников матча всех звезд 1995 и 1996 годов, причем в 1995-м стал первым новичком в истории НБА, удостоившимся подобного.

24

Бетесда — пригород Вашингтона, где находятся Военно-морской госпиталь и онкологический институт.

25

Монтгомери Клифт — популярный голливудский актер-гей, снявшийся в таких известных фильмах, как «Красная река» (1948), «Место под солнцем» (1951), «Однажды прошлым летом» (1959).

26

«Не спрашивать и не говорить» — политика армии США по отношению к представителям сексуальным меньшинств, заключается в том, что открытым геям, лесбиянкам и бисексуалам запрещено служить в армии, но военнослужащим не задаются вопросы, касающиеся их сексуальной ориентации, так же как и не проводятся расследования по поводу военных, просто подозревающихся в гомосексуальности.

27

Теодор Роберт Банди — американский серийный убийца и насильник. В 1978 году приговорен к смертной казни, которую ему пришлось ждать почти 10 лет. Во время ожидания Тед Банди сотрудничал с ФБР, помогая понять психологию серийного убийцы, как свою, так и тех, кто находился в розыске. За это время Банди признался в 36 совершенных убийствах, однако точное число его жертв так и осталось неизвестным. Послужил одним из прототипов Ганнибала Лектора из фильма «Молчание ягнят».

28

Орентел Джеймс (О. Джей) Симпсон — американский футболист и актер, получивший всемирную известность после того, как его обвинили в 1995 году в убийстве бывшей жены и ее любовника, но благодаря усилиям известного адвоката Джонни Кокрена признали невиновным.

29

«Чернопятые» — шутливое прозвище жителей штата Северная Каролина, а также официальное название футбольной и баскетбольной команд университета этого штата.

30

Стивен Пол Джобс — исполнительный директор американской корпорации «Эппл компьютер».

31

Скотти Мур и Билл Блэк — музыканты, гитарист и контрабасист, которые участвовали в самых первых записях Элвиса Пресли на студии «Сан рекордз», а также выступавшие вместе с ним на ранних концертах в составе трио «Blue Moon Boys».

32

Розуэлл, штат Нью-Мексико — городок на юге Соединенных Штатов, где 2 июня 1947 года, по уверениям очевидцев, упал и разбился НЛО. На месте катастрофы якобы были обнаружены обломки летательного аппарата и тела гуманоидов-пришельцев.

33

Сандра Ди, урожденная Александра Зак — американская актриса, которая в 1950-е годы была идеалом для молодежи Америки. Дитя-актриса и модель, Ди работала на ТВ и в кино, еще учась в старших классах.

34

«Библейский пояс» — регион США (особенно на Юге и частично на Среднем Западе), где сильны традиции протестантского фундаментализма.

35

«Комплексный закон об ответственности за загрязнение окружающей среды и компенсации за нанесенный ущерб» — закон о суперфонде, утвержденный в 1980 г. конгрессом США для решения проблемы заброшенных свалок и установивший специальный фонд в размере 1,6 млрд. долл., из которых 88 % составили налоги с компаний химической промышленности.

36

Псалтирь, 21, 15.

37

Псалтирь, 21, 17.

38

Псалтирь, 114, 3–4.

39

Псалтирь, 56, 7–9.

40

Псалтирь, 70, 4.

41

Псалтирь, 108, 4–5.

42

Бенедикт Арнольд (1741–1801) — во время Войны за независимость был генералом в армии Вашингтона, но перешел на сторону англичан. Став командующим американским фортом в Вест-Пойнте, решил отдать его в руки британской армии. Предательство раскрыли, Арнольд бежал в Англию и продолжил военную карьеру, но англичане относились к нему с большим презрением. Имя генерала стало символом предательства.

43

Аарон Бэрр (1756–1836) — политический деятель, вице-президент США при первом президентстве Томаса Джефферсона (1801–1805). В 1804 году убил на дуэли Александра Гамильтона, министра финансов, после чего его карьера закончилась. Позднее был замешан в нелепом заговоре с целью отрезать западные штаты и территории от США. Бэрр предстал перед судом по обвинению в предательстве, но был оправдан.

44

Ричард Никсон (1913–1994) — тридцать седьмой президент США (1969–1974), от Республиканской партии. Подал в отставку в связи с угрозой импичмента по «Уотергейтскому делу».

45

Руперт Мердок (р. 1931) — основатель и владелец «Ньюс корпорейшн», глобальной империи средств массовой информации, объединяющей американскую сеть телепрограмм «Фокс» и около 150 газет и журналов.

46

Майкл Эйснер (р. 1942) — бывший исполнительный директор «Уолт Дисней корпорейшн», возглавлявший корпорацию с 1984 по 2005 год.

47

Стиль китайского у-шу.

48

Уильям Холден — американский актер, популярный в 1950-х гг.

49

Билл Парселс — главный тренер нескольких команд Национальной футбольной лиги.

50

Этанол, получаемый из кукурузы, используется в качестве альтернативного топлива для автомобилей.

51

Вилли Ломен — герой пьесы А. Миллера «Смерть коммивояжера», живущий в двух мирах — реальном, где для него все кончено, и вымышленном, где он на вершине успеха.

52

«Блумберг» — компьютерная информационная система, в реальном времени передающая информацию по котировкам валют, акций, товаров, фьючерсов и опционов.

53

Flame — пламя (англ.), pink — розовый (англ.), rosso — красный (ит.), scarlet — алый (англ.).

54

Джимми Хоффа — влиятельный американский профсоюзный лидер, вступивший в сговор с мафией. В 1975 г. исчез при таинственных обстоятельствах.

55

В гольфе фервей (от англ. fairway — прямой путь) — участок с травой средней длины.

Content

Кит ХОЛЛИЭН, Скотт СМИТ, Мэттью ХАНСЕН, Рассел ЭНДРЮС
ЧЕТЫРЕ СТЕПЕНИ ЖЕСТОКОСТИ
(антология)

ЧЕТЫРЕ СТЕПЕНИ ЖЕСТОКОСТИ (роман)

Пролог

Первая степень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Вторая степень

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Третья степень

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Четвертая степень

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 46

Глава 48

СУМКА С МИЛЛИОНАМИ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

УБИЙЦУ СКРЫВАЕТ ТЕНЬ (роман)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

ГЕДЕОН (роман)

Пролог

8 июля

13 июля

Книга I. 18 июня — 9 июля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Книга II. 10 июля — 13 июля

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Книга III. 13 июля — 16 июля

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

ГАДЕС (роман)

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть II

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Примечания