Константин Образцов

Единая теория всего

Том 4

* * *

Вчерашний салат «Оливье» и заветренная селедка «под шубой» улетели в мгновение ока. Внезапный голод был ошеломляюще яростным – внутри словно кто-то рычал, выл и неистово лязгал хищными челюстями, крутясь и норовя ухватить собственный хвост. Я еще вполне сносно чувствовал себя, когда Кардинал заехал за мной в котельную; спокойно доехал с ним на его неброской серой «копейке» до Кронверкской набережной – удивился только, когда мы вышли из машины и направились через безлюдный деревянный мостик к замкнутым воротам Петропавловской крепости, и удивился еще раз тому, что дверь в них оказалась открыта, и мы прошли через нее в неподвижную утреннюю тишину пустынного крепостного двора, совершеннейшее безмолвие которой нарушалось лишь еле слышным шорохом крыльев ранних птиц, стремительно проносившихся над пыльной брусчаткой. Потом мы повернули налево, вошли в ресторан, что располагался в недрах Иоанновского равелина – мне доводилось бывать тут раз или два с Костей Золотухиным, – и я отошел в туалет, чтобы привести себя хоть в какой-то порядок – там-то меня и скрутило, как раз в тот момент, когда я, скинув рубашку, мылся над узкой раковиной – разом набросились и голод, и такая иссушающая, смертельная жажда, что я приник к крану и с неописуемым наслаждением, фыркая и захлебываясь, пил восхитительно прохладную воду, пахнувшую ржавчиной и речной тиной.

– Вы на бульончик налегайте, Виктор Геннадьевич, – сочувственно порекомендовал Кардинал. – Вам сейчас жидкое и горячее в самый раз.

Уговаривать меня не приходилось. Еще до того, как полусонная кряжистая повариха вынесла из пустой кухни миски с салатами, я слопал весь подсохший хлеб из плетеной корзиночки на столе и уже перешел на соль – сыпал ее себе на ладонь и слизывал, будто лось. Раскаленный куриный бульон в большой кружке обжег мне язык и гортань, но я все равно выпил его в несколько жадных глотков, а потом одним махом отправил в рот горсть хрустящих белых сухариков.

– Не думал, что это заведение работает ранним утром.

– А оно и не работает, – отозвался Кардинал. – Но я близко знаком с заведующим, он, в некотором роде, мой должник – вот и попросил, чтобы нам открыли, в порядке исключения: подумал, что вам не повредит перекусить и отдохнуть немного, а беседа предстоит долгая, да и непростая. Не на лавочке же сидеть, в самом деле. Ну, как? Получше?

Я кивнул. Бульон разливался в желудке масляным жаром; оголодавший зверь внутри меня канючил добавку, но хотя бы успокоился настолько, чтобы я снова мог соображать и разговаривать. Подошла повариха, убрала пустые миски и кружку, быстро зыркнула внимательным острым взглядом; на дрогнувших веках мелькнули поблекшие синие буквы. Я покосился было в ответ, но Кардинал чуть взмахнул рукой и сказал:

– Насчет Евдокии Ильиничны не беспокойтесь. Она человек старой магаданской закалки; даже красуйся ваш портрет на всех газетных стендах города, она оставалась бы нема, как камни этого равелина – а им есть, что порассказать. Впрочем, до всенародной популярности дело еще не дошло, хотя, без сомнения, сегодня вы уверенно возглавляете список самых разыскиваемых людей Ленинграда – а может, что и всего Союза.

– Полагал, что могу рассчитывать только на третье место, – заметил я. – После Ильинского и… и его подруги.

– Яны, – спокойно уточнил Кардинал. – Но ведь обстоятельства-то изменились, не правда ли, драгоценный Виктор Геннадьевич? И есть как минимум две причины, по которым ни Ильинский, ни Яна, кем бы она ни была, уже не могут конкурировать с вами в сомнительной гонке за право называться самой разыскиваемой персоной страны.

– И какие же?

– А вы не знаете?

Я отрицательно покачал головой. Кардинал печально вздохнул.

– Никак не могу понять, что за сложную игру вы ведете, Виктор Геннадьевич.

– Если честно, то я даже правил не знаю. Поэтому хожу в основном буквой «Г».

Он усмехнулся.

– Ну что ж, извольте. Первая причина в том, что их задержали. Результат блестящей оперативной работы нашего общего друга подполковника Жвалова.

– А вторая? – спросил я.

– Они мертвы.

Кардинал внимательно смотрел на меня. Видимо, увиденное его удовлетворило, потому что он кивнул и сказал:

– Похоже, что вы обескуражены.

– Немного, – с трудом просипел я. Наверное, сильно обжег горло бульоном.

– А уж как обескуражен и расстроен товарищ Жвалов, который вместо раскрытия вражеской агентурной сети получил пару трупов на руки, и описать нельзя. Он же лично в операции участвовал, в автобусе этом сидел, сам наручники защелкнуть хотел, говорят – и вот тебе раз, такая незадача. Два бездыханных тела в креслах.

– В автобусе?..

– Виктор Геннадьевич, вы меня порой удивляете. Опытный сыщик, бывалый человек – неужели вы всерьез полагали, что эта легкомысленная игра в казаки-разбойники, в которую вы втянули своих бывших соседей, могла закончиться как-то иначе? Ну конечно, в автобусе! Вместе с двумя десятками оперативных сотрудников. Я ведь говорил вам при первой нашей встрече, что Жвалов дело свое знает туго, как бы ни относиться к солдафонским его замашкам, а вы, похоже, пропустили это мимо ушей. После ваших подвигов на канале Круштейна, когда выяснилось, что вы видели Ильинского с его спутницей, а мне ничего не сказали, а потом и вовсе пропали неизвестно куда, я стал поневоле еще внимательнее следить за работой своих коллег из смежного управления, и поверьте, планирование и исполнение операции по задержанию всей вашей дружной компании было в высшей степени безупречным. Автомобиль – если можно так выразиться – на котором ехали вы и Яков Алексеевич, аккуратно выпустили из города, а потом фиксировали на контрольных точках, скрытно наблюдая за трассой; после того, как вы заплутали немного, отправили переодетых в милицейскую форму сотрудников удостовериться, что вы добрались до первой точки сбора. На случай, если бы вы, не ровен час, опоздали, специальные бригады контролировали переключение железнодорожных семафоров и состав задержали бы тоже. Мобильные группы ГАИ убрали с шоссе, чтобы не случилось никакой неожиданности до того момента, когда все соберутся на «зеленой стоянке» у Лосево – согласитесь, в этом есть своя композиционная эстетика и изящество замысла.

– Соглашусь. Но в описании истории создания этого шедевра явно не хватает главного элемента.

– Какого же?

– Источника информации.

– Неужели не догадываетесь?..

У меня были, конечно, предположения, от самых фантастических до вполне реальных: например, что Комитет оплел средствами прослушки и слежения вообще все приемные и передающие устройства в городе, включая кухонную радиоточку в доме на Лесном; или что с товарищем Жваловым во сне связалась Иф Штеллай, проведавшая о плане нашего побега; или что мой старый знакомец Славка узнал-таки издали Яну, да и сообщил куда следует. Но правда, как водится, оказалась куда паскудней и проще.

Всех сдал подлец дядя Валя Хоппер. Ранним утром в четверг, едва очухавшись после нашего ночного совета, он сразу же позвонил по номеру, указанному на всех расклеенных по городу листовках о розыске, – и был внимательно выслушан, а после и доставлен на Литейный, 4, где в присутствии товарища Жвалова и еще нескольких высоких комитетских чинов в мельчайших подробностях изложил содержание разговора с бывшими соседями по квартире, не забыв при этом отметить руководящую роль капитана уголовного розыска Адамова в планируемом заговоре.

– Он же с нами водку пил. Приглашал всех вместе в дом отдыха поехать. «Бессмертный Ленинград» пел. Сука.

Пузатая фарфоровая солонка подпрыгнула, звякнув, и опрокинулась набок. Несколько белых сухариков выскочили из розетки и рассыпались по клетчатой скатерти. Глаза защипало слезами – видимо, слишком сильно саданул кулаком по столу.

– Вы все-таки романтик, Виктор Геннадьевич, – вздохнул Кардинал. – Ну какая разница, кто и что пел или пил? Если уж на то пошло, я совершенно уверен, что этот ваш дядя Валя вполне искренне веселился, выпивал, поддерживал вокалом и даже в дом отдыха приглашал – просто наслаждался общением и моментом. Только он, простите за грубость, барыга. Ему это ваше товарищество, взаимовыручка и прочая гуманистическая дребедень не близка, у него другие ценности. Вот он приехал домой, обдумал все, и, как разумный человек, решил, что ему, с его-то бизнесом на контрабанде из Финляндии, куда полезнее сдать вас и через это приобрести у Комитета бессрочную индульгенцию на все свои мелкие по сути прегрешения. Так что вам не его винить нужно, а себя, что вы, Виктор Геннадьевич, с вашим-то опытом общения с подобного рода публикой, решили довериться жулику и спекулянту на том только основании, что он ваш бывший сосед.

– Еще и четыреста рублей взял, скотина.

– Деловой человек. – Кардинал кивнул, как мне показалось, едва ли не одобрительно. – Копеечку нажил. Нигде своего не упустит. А вы, дорогой мой товарищ Адамов, если не хотите постоянно чувствовать себя дураком, прекращайте быть идеалистом. Не мальчик уже, право слово.

– Почему нас сразу там же в квартире не задержали?

– Потому что разговоры – разговорами, а дела – делами. Если бы вас всех скрутили на Лесном, то сложно было бы доказать предметную причастность каждого в содействии бегству за границу находящихся в розыске лиц – а товарищ Жвалов любит точность и аккуратность в том, чтобы каждый получил по заслугам сполна. Всем сестрам, так сказать, по серьгам. Оставшихся в квартире женщин – Евгению Ильиничну, Зинаиду и эту… как ее… Людмилу, кажется, арестовали сразу же после того, как вы с Яковом Алексеевичем отбыли на его машине в сторону Верхне-Черкасово. Отца и сына Чечевициных сняли с поезда по прибытии в Выборг; Георгия и Давида Деметрашвили задержали в нескольких километрах от «зеленой стоянки»; так же собирались поступить и с вами – но тут вмешалось то, что люди подполковника Жвалова считают случаем, но в чем я склонен видеть нечто большее. По словами преследовавших вас оперативных сотрудников, внезапно появившийся – и так же внезапно, кстати, исчезнувший – самосвал отправил «Запорожец» в кювет, едва не столкнул с дороги их самих, а когда они подбежали к лежащему в канаве автомобилю, то оказалось, что там находится только водитель, неуловимый же капитан Адамов снова исчез – предположительно, скрылся под покровом ночной темноты в окрестных лесах. Их, кстати, прочесывали с собаками двое суток, водолазы даже дно водоемов обшарили – безуспешно, как вы понимаете.

– И где теперь… все?

– В тюрьме, конечно, где же еще! – удивленно развел руками Кардинал. – С одной 64-й статьей[1] на всех, если еще что-то дополнительно не инкриминируют. Наказание вплоть до высшей меры, как вам известно. Ну, до этого, скорее всего, не дойдет, но лет по десять можно гарантировать с уверенностью.

Я действительно чувствовал себя полным дураком; я и был дураком, и вопросы мои звучали один глупее другого, но я все же снова спросил:

– Ничего нельзя сделать?

– Нет, – отрезал Кардинал. – У меня особое положение в Комитете и широкие полномочия, но отобрать у контрразведки арестованных в такой ситуации труднее, чем вырвать кость у голодного добермана. И дело не сделаешь, и без руки останешься. Как вы себе это представляете? Что я попрошу Жвалова отпустить взятых с поличным подозреваемых в государственной измене только потому, что они славные люди и за них ходатайствует главный подозреваемый, капитан Адамов, который, кстати, в бегах и сдаваться, насколько я понимаю, не собирается? Это уж ни в какие ворота. В другой ситуации я, может быть, и придумал что-то, но не сейчас. Эти восемь человек – единственное, что есть в настоящее время у Жвалова, и он чрезвычайно этим обстоятельством раздосадован. Он ведь собирался поймать крупную рыбу: сбежавшего или похищенного ученого, ключевую фигуру важнейшего оборонного проекта, и предположительную вражескую шпионку, а наловил только полное ведро пескарей – военного пенсионера, машинистов локомотива, пару врачей, фабричную нормировщицу и двух домохозяек. И как ни крути, но на организованную шпионскую сеть эта компания никак не тянет. Теперь ученый мертв, его спутница тоже, и даже причина смерти неизвестна – экспертиза ничего не дала, так что остается только гадать и сторожить трупы в холодильнике, в ожидании неизвестно чего, может, новых озарений у патологоанатомов и криминалистов.

Я немного подумал.

– Опознание было?

– А как же! Мама Ильинского приезжала. Говорят, сцена была душераздирающая, насилу привели в чувство. Даже суровые судебные медики разрыдались, как дети. Личность девушки достоверно установить не удалось, но и ее нашлось кому опознать – коллега Ильинского, некто Гуревич, помните? Так что сомнений никаких нет, увы. Жвалову самому впору навзрыд реветь. Непруха какая-то, иначе не скажешь. И ведь все вроде делает правильно человек, но нет: вскрыл летом предателя в Министерстве – а тот удавился, не выдав вражеского связного. Взял под охрану секретных ученых, к Гуревичу в семью своего человека внедрил…

– Дядя Володя?

– Ага, дядя. Володя. Опытнейший сотрудник, между прочим. Но и тут беда: один из охраняемых исчезает при обстоятельствах, которые кроме как дикими не назовешь. Вроде опять справился, выследил, спланировал все по уму – и бац! Один мертвый, другой ополоумел, на оборонном стратегическом проекте можно крест ставить, резидентура супостата не выявлена, невесть как связанный с этим капитан милиции в бегах, а тут еще эти убийства в НИИ, где работал Ильинский…Что, про это вы тоже ничего не знаете?..

У человеческой способности удивляться есть пределы, да и само понятие удивительного для каждого свое. За последние несколько дней я увидел, узнал и пережил столько, сколько вряд ли видел и переживал кто-то из рода человеческого до меня, исключая разве что библейских царей и древних пророков, ну, и того бразильского фермера, которого похитили инопланетяне, цинично надругавшиеся над ним на борту своей «летающей тарелки»[2], – а поразило меня всего больше не какое-то из надмирных чудес, а предательство гнусного Хоппера. Невозможно несколько дней кряду только и делать, что ходить с раскрытым от изумления ртом, как деревенский мальчишка по ярмарочному балагану – и потому новость про убийства я выслушал скорее с мрачным профессиональным интересом, нежели с удивлением.

…Сутки назад, ранним утром вторника 28 августа, капитан второго ранга в отставке совершал ежедневную пробежку трусцой, убегая от инфаркта по привычному для себя маршруту вдоль западной границы лесопарка Сосновка. Воздух был еще свеж, проспект Мориса Тореза – тих, птицы прочищали осипшее от дневного дыма горло, распеваясь многоголосием, и стоящий возле поребрика бордовый «Москвич» с приоткрытой водительской дверцей и включенными фарами тревожно диссонировал с благостной утренней симфонией. Внимательный капитан присмотрелся к смятой высокой траве, прошел по следам и через несколько метров наткнулся на распростертое среди молодых березок грузное тело. Обширный белесый живот, вздымавшийся над задравшейся рубашкой, был недвижим. Капитан развернулся, аккуратно возвратился на тропинку и совершил стремительный спурт до ближайшего отделения милиции, благо то находилось менее чем в километре от места обнаружения трупа.

Через несколько минут оперативно-следственная группа уже осматривала тело мужчины с огнестрельными ранениями и обнаруженный в нескольких метрах от него труп молодой женщины с выраженными признаками удушения.

– Личности установили быстро: у него удостоверение было в кармане, а у нее – пропуск в сумочке. Начальник особого отдела НИИ Связи Военно-морского флота майор госбезопасности Игорь Петрович Исаев и некая Галина Скобейда, до недавнего времени бывшая подчиненной Ильинского и его ближайшей помощницей, к тому же, по свидетельству сослуживцев, неровно к нему дышавшей. Мало того: рядом с телами был обнаружен раскрытый пустой портфель майора, а во время совместных с вашими коллегами следственных действий на рабочем месте у Скобейды выявилась пропажа большого количества черновых расчетов, которые она в последние недели готовила для Ильинского. На вахте НИИ обязателен досмотр всех личных вещей выходящих сотрудников, но вот только особиста никогда не досматривают, а по словам дежурного офицера, накануне вечером товарищ Исаев покинул институт поздно вечером, в компании Скобейды и с безобразно распухшим портфелем. Чувствуете, какая захватывающая дух вырисовывается картина?

Я чувствовал.

– Завербованный разведкой противника сотрудник КГБ, склонивший к измене Родине работницу секретного НИИ и убитый вместе с ней все тем же неуловимым вражеским шпионом при передаче документов стратегической важности. Да, не позавидуешь подполковнику. Кто ведет дело?

– Кто-то из ваших коллег, не знаю, кто точно. Убийство – это же по милицейской части, хотя мы присматриваем, разумеется. Все-таки погиб наш человек.

– Значит, нужно установить, кто убил – и найдете своего резидента.

– Так вы и убили-с.

Я вздрогнул. Кардинал скорбно смотрел на меня, чуть покачивая головой.

– Посмотрите, как все складно получается, – продолжал он. – Капитан Адамов, используя вымышленный предлог, вовлекает своих бывших соседей по коммунальной квартире в организацию побега за границу Ильинского и сопровождающего его агента влияния. Будучи искушенным и опытным разведчиком, Адамов замечает признаки слежки и каким-то образом – например, при помощи неизвестного советской науке яда – убивает несчастного ученого и его спутницу, а сам скрывается в ночном лесу, предусмотрительно успев инсценировать автомобильную аварию. Но не был бы мнимый капитан Адамов мастером шпионажа, если бы не имел запасного варианта реализации своих коварных планов. Он привлекает к их исполнению ранее завербованного им начальника особого отдела майора Исаева, которого поймал на крючок неудовлетворенных амбиций и личных обид, заставляет того вынести из НИИ секретные документы и цинично убивает во время ночной встречи в парке Сосновка, пряча концы среди молодого березняка и некошеной летней травы.

Кардинал ловко подхватил со стола сухарик, бросил в рот, подмигнул и аппетитно захрустел, откинувшись на спинку стула.

– Вы тоже придерживаетесь этой гипотезы? – поинтересовался я.

– Жвалов так точно придерживается, – ответил Кардинал. – Ему придерживаться больше сейчас не за что. А я… ну, скажем так, не сбрасываю такой версии со счетов, хотя она и не объясняет многое из того, что в этой истории интересует меня лично. Контрразведка может до поры и до времени игнорировать необъяснимые смерти Трусана, Капитонова и Рубинчика или не менее фантастическую свистопляску, которая произошла с вашей подачи на канале Круштейна – а я нет. Потому что фантастическое – это и есть моя работа.

– 22-е управление?

– Именно. Государственную безопасность обеспечивают не только бомбы, подводные лодки и противостояние идеологическим диверсиям. Мир удивителен и многообразен, и мы должны учитывать это многообразие, даже если в некоторых своих проявлениях оно не объясняется современной наукой, а то и вовсе ей противоречит, больше подпадая под определение мистики или магии. Да и что такое сама наука, как не социально приемлемая форма магии? И если твой враг вполне серьезно поддерживает сообщества волхвов и шаманов или финансирует целый научно-исследовательский институт алхимиков, рассчитывая пополнить бюджет за счет полученного из свинца золота, а заодно еще и боевое подразделение гомункулусов вырастить – разумно ли игнорировать вероятность успеха только потому, что ее признание противоречит материалистическому мировоззрению? Во времена Третьего Рейха «Аненербе» искали мифическую Шамбалу на Тибете, наши заокеанские оппоненты уже почти сорок лет предметно изучают то, что считают артефактами инопланетных технологий, – и мы не имеем права от них отставать. Обыватели могут сколько угодно иронизировать над «летающими тарелками» и смеяться карикатурам на «зеленых человечков», но игнорировать мнение десятков ученых с мировым именем о существовании иных цивилизаций или теоретических возможностях перемещения в пространстве и времени вне известных нам законов физики – преступно и с точки зрения научного знания, и с позиций обеспечения обороноспособности страны. Представляете, какие перспективы открывает возможность деятельного контакта с разумом, превосходящим человеческий кратно? Если вынести за скобки гуманистический и философский аспекты такого контакта – а ни философия, ни гуманизм к политике не имеют никакого отношения вовсе – то возможности эти сродни получению рязанским князем Юрием, например, установок залпового огня перед самым нашествием хана Батыя.

– Или получение таковых самим ханом Батыем. Превосходящие технологии не обязательно попадут в хорошие руки.

– Опять вы за свое, Виктор Геннадьевич. Не существует плохих и хороших, есть только свои и чужие, и наш взгляд на предмет зависит исключительно от того, кого мы считаем своим, а кого – нет. Это не говоря уже о том, что большинство хороших людей хороши только лишь потому, что им не подвернулось возможности стать плохими. В общем, как только в этом деле прозвучало упоминание инопланетных пришельцев…

– Не припомню, чтобы такое кто-то озвучивал.

– Не только озвучивал, дорогой Виктор Геннадьевич! Еще и целое заявление написал по этому поводу, и подписался размашисто: «Евгений Гуревич». Вот так вот.

О том, как Гуревич провел остаток ночи после знаменательной встречи с Яной в рабочей лаборатории НИИ Связи Военно-морского флота, было известно из подробного рапорта двух оперативных сотрудников сопровождения, что незаметно следовали за ним с той минуты, когда он в радостном возбуждении выскочил из парадной и на «частнике» помчался в институт. Привыкшие к тому, что ученые порой засиживаются на работе ночь напролет, сотрудники устроились было поудобнее в креслах служебной «Волги» – но не тут-то было. Гуревич вышел минут через двадцать, бледный, словно жертва вампира, остановился на ступенях у входа, схватился за голову и стоял так с минуту, покачиваясь и беззвучно раскрывая рот. Потом встрепенулся, одернул пиджак и решительно зашагал в сторону кладбища. Оперативники нагнали его на сумрачных тихих аллеях и стали свидетелями тому, как молодой перспективный ученый и без пяти минут секретарь местной партийной организации достиг запертых на ночь дверей кладбищенской церкви и принялся молотить кулаками в тяжелые темные створки. Храм отвечал гулким пустым безмолвием. Гуревич, словно опоздавший на брачный пир гость, долго бился у закрытого входа, затем развернулся, тряхнул головой и направился прочь. Озадаченные особисты, держась поодаль, поспешили за ним и в последующие часа полтора стали свидетелями хаотичных метаний Гуревича по ночным ленинградским улицам. Он то шел быстрым шагом, широко размахивая руками, то останавливался и принимался жестикулировать и мотать головой, как будто вступая в яростный спор с каким-то невидимым оппонентом, то шатался, как пьяный, то едва не бежал – и таким манером по Малому проспекту добрался до набережной Макарова, свернул на Первую линию, потом по Среднему проспекту дошагал до улицы Репина, повернул еще раз и перешел вдруг на стремительный бег, чуть не оторвавшись от не ожидавших такого маневра оперативников, поспешно ринувшихся следом. Изломанные тени бегущих скользили по желтоватым и серым стенам спящих домов, вытертых реками времени, как береговой известняк; в кронах старых деревьев клубился застрявший с вечера дым и тянулся вслед людям туманными щупальцами, подсвеченными золотистым и синим огнем фонарей. Из темного грота домовой арки кто-то протяжно заголосил вслед – то ли человек, то ли заплутавшая нежить, и эхо, метнувшись, понеслось вслед погоне.

Сумасшедший забег закончился так же внезапно, как начался; Гуревич резко остановился у чугунной ограды Румянцевского сада, вцепившись руками в прутья решетки и тяжело отдуваясь, а оперативники, окончательно убедившись, что ситуация вышла за все пределы разумного, связались по рации с руководством и получили распоряжение не вмешиваться, продолжать наблюдение, а также сообщение о том, что им в помощь выдвигаются две мобильные группы на автомобилях. Гуревич меж тем миновал здание Академии художеств, перешел через мост Лейтенанта Шмидта, свернул на набережную Красного Флота и так же решительно, как раньше направлялся в церковь, теперь устремился в ресторан баркентины «Кронверк».

В течение следующих двух часов последовавшие за ним сотрудники наблюдали картину отчаянного загула: молодой кандидат наук махнул дюжину коньяку, познакомился с двумя девицами, заказал им самого дорогого шампанского, самозабвенно отплясывал на танцполе под песни Аль Бано и Ромины Пауэр, повязав голову галстуком, и едва не подрался с компанией фарцовщиков за соседним столом. Все закончилось в третьем часу ночи, когда ресторан закрылся и дюжий гардеробщик твердой рукой выставил Гуревича вон, едва не спустив кубарем вниз по сходням.

– Последняя ночь человечества! – кричал тот. – Всем шампанского за мой счет!

Но видавший всякие виды страж ресторанных дверей остался глух как к пророчествам, так и к посулам.

У стоящего неподалеку таксиста Гуревич купил бутылку водки, зубами сорвал козырек, устроился на гранитных ступенях, уходящих к темной воде, и долго сидел, прихлебывая из горлышка и глядя в ночное безмолвие. Две серые «Волги» и пара теней застыли поодаль, соперничая в торжественной неподвижности с бесстрастными изваяньями львов.

Около трех часов Гуревич выбросил бутылку в Неву и побрел прочь. Сотрудники сопровождения двинулись следом и почти через час не без удивления увидели, как ученый остановился у главного входа дома номер 4 на Литейном проспекте и принялся жать на звонок, время от времени поддавая для верности ногой по дверным створкам.

Глухой ночью не удастся войти в Божий храм; из питейного заведения вас выпроводят без всякой жалости после закрытия; но двери Госбезопасности всегда открыты для страждущих. Открылись они и перед Гуревичем.

– Я хочу подать заявление об угрозе государственной безопасности, – выговорил он, обдавая дежурного густым духом сложносочиненного перегара.

Заявись он в таком виде в отдел милиции, дело бы кончилось вытрезвителем, штрафом и письмом на работу, но не то – Комитет. Его попросили представиться; он назвался. Аккуратно проводили до нужного кабинета, и за несколько минут, что Гуревич сидел в ожидании на жестком откидном сиденье скамьи в коридоре, тщетно пытаясь приладить обратно развязанный галстук, на него уже подготовили справку, которая легла на стол предупрежденного о ночном госте оперативника.

В кабинете безукоризненно вежливый капитан предложил выпить чаю. Гуревич, стараясь держаться прямо, от чая с достоинством отказался.

– Я хочу подать заявление об угрозе государственной безопасности, – повторил он и добавил: – Со стороны враждебной инопланетной цивилизации.

Офицер понимающе покивал и предложил изложить подробности письменно – и вот на пять страниц сероватой казенной бумаги убористым почерком лег рассказ, в котором место нашлось и изобретенному Саввой оружию против космических супостатов, и волновой природе захватчиков из иных миров, и подробному описанию их зловещего эмиссара в образе рыжеволосой девицы, и фокусам с подавлением света и созданием правдоподобных фантомов, и, что самое главное, отказу Ильинского от дальнейшей работы по проекту универсальной бинарной волны.

– И такое заявление приняли? – спросил я.

– Безусловно, – подтвердил Кардинал. – А как же иначе? Вы ведь на границе служили, Виктор Геннадьевич?

– Служил.

– Ну вот представьте, что приходит к вам местный житель, дремучий, колоритный этакий старик, который на хуторе своем живет со времен царизма, и говорит, что видел неподалеку, например, лешего. Большого такого, поросшего зеленой травой. Или целый выводок болотных чертей. Что вы подумаете?

– Вражеская диверсионно-разведывательная группа.

– Вот именно. И из той саги, что вышла из-под пера Евгения Марковича, контрразведке было очевидно одно: неустановленное лицо проникло в самое сердце секретного научно-исследовательского института, вступило в контакт с ключевой фигурой стратегически важного оборонного проекта и успешно склоняет оную фигуру к саботажу. А потому, едва дежурный капитан дочитал эту повесть, несколько экипажей оперативных сотрудников, презрев опасность столкновения с превосходящими силами инопланетных агрессоров, выдвинулись в НИИ Связи ВМФ – и обнаружили там только пустой кабинет, сбитое одеяло на раскладушке да промасленные обрывки от упаковки какой-то снеди. Контрразведка поднялась по тревоге, отрабатывая версию похищения или бегства, и дальнейшее развитие событий вы себе более или менее представляете.

Но из песни слов не выкинешь, а из заявления в Комитет государственной безопасности – тем более. Они там и остались, написанные синим по белому: и про внеземной разум, и про субквантовые волны, и про фантомов. Так что после того, как коллеги из управления «К» отработали сигнал, документ этот отправился, что называется, по предназначению – и попал ко мне, в особый отдел 22-го управления, а впоследствии послужил причиной и нашего с вами знакомства, и сегодняшнего разговора.

Кардинал отвернул белоснежный манжет, взглянул на часы в позолоченном корпусе и озабоченно покачал головой.

– Засиделись мы, Виктор Геннадьевич. Это я виноват, конечно: все говорю да говорю, слова вам не даю вставить. Так что теперь ваш черед. И прежде чем вы начнете, хочу вот что еще сказать: я сегодня здесь перед вами только наизнанку не вывернулся, так что уж будьте добры, сделайте одолжение, примите мою самую настойчивую рекомендацию – и расскажите все, как есть. Без вранья и недомолвок. Потому что если вдруг, из каких-то неведомых мне резонов, вы приметесь юлить или лгать, то я сочту, что зря потратил время и что вы для меня бесполезны. И в этом случае, дорогой мой Виктор Геннадьевич, заверяю, что вы менее чем через четверть часа окажетесь в объятиях нашего общего знакомого подполковника Жвалова, ибо если толку с вас нет, так я хоть смежникам подсоблю. Надеюсь, всё ясно?

– Как Божий день, – заверил я.

И рассказал все: от момента, как выехал на место гибели Бори Рубинчика, до того, как спустился с трапа растаявшего в предутренних сумерках плавучего ресторана «Невская волна». А что за смысл был утаивать и запираться? В конце концов, я ведь сам попросил о встрече, да и объятия Жвалова совсем не манили. Кардинал внимательно слушал, соединив перед носом кончики пальцев и полуприкрыв глаза; только чуть поднял бровь да улыбнулся едва заметно сцене в декорациях кабинета НКВД. Я добрался до монолога Иф Штеллай на борту «Невской волны», в последний момент умолчав только лишь о способах связи, которые мне предложила использовать шеда – не хотел скидывать последний из имеющихся козырей; Кардинал кивал одобрительно, а когда я закончил, сказал:

– Ну что ж, большое спасибо. Это было в высшей степени увлекательное и поучительное повествование.

И замолчал.

Под сводчатыми арками равелина замерла каменная тишина. За прикрытой дверью кухни что-то звякнуло было, но тут же стихло, словно испугавшись громкого звука. Рассыпавшаяся по столу соль сложилась спиральным узором, напоминающим галактику в безвестной космической дали. Я ждал – сам не знаю чего.

Кардинал еще раз взглянул на часы, цокнул языком, покачал головой, похлопал себя по карманам и стал подниматься из-за стола.

– И… мы закончили? – спросил я.

Кардинал сделал удивленное лицо.

– А что, у нас еще осталось что обсудить?

– Я думал… ну, может быть, вы что-то посоветуете… или предложите, – произнес я ровным голосом, стараясь не казаться самому себе жалким.

Кардинал снова сел.

– Что ж, если вы сами спросили… Посоветовать мне вам нечего, драгоценнейший Виктор Геннадьевич, кроме как сдаться на милость контрразведки. Положение ваше – швах, что очевидно. Широкую общественность не привлекли к вашему розыску и не предали дело огласке только лишь потому, что на самом верху еще не решили, что делать с такой скандальной историей, как работа капитана уголовного розыска на вражескую разведку: то ли замять и решить все по-тихому, то ли использовать как еще один убойный аргумент против МВД. Но вас ищут очень старательно и непременно поймают – не сегодня, так завтра. А предложить, пожалуй, кое-что могу. Устройте мне встречу с этой Иф Штеллай. В этом случае я смогу похлопотать о том, чтобы с вас были сняты обвинения в измене Родине и шпионаже. Гарантировать ничего не буду, но обещаю, что сделаю все, от меня зависящее. Вот так.

Я чуть было не чертыхнулся непроизвольно.

– И зачем вам это?

– Да уж точно не для того, чтобы повышать обороноспособность страны, – усмехнулся Кардинал. – Эх, Виктор Геннадьевич, вот смотрю я на вас и думаю, что лет двадцать назад дело с воспитанием нашей молодежи и идеологической работой было поставлено куда как лучше, чем сегодня – или это просто вы такой вот удались на славу: верите в дружбу и данное слово, в порядочность человеческую, и даже годы в уголовном розыске аас не испортили. Бессребреник, каких поискать. Неужели не видите возможности, которые открывают для человека мыслящего такие знакомства, какие вы завели в последние дни? Мне еще голову поломать придется, что предложить для партнерства, а вам и думать не надо – торгуйтесь, ставьте условия, сотрудничайте! Так нет же – застыли в позе памятника пионеру-герою. Удивительно, ей-богу. Ну да ладно. Предложение мое вам понятно?

– Вполне.

– Вот и славно. И время тянуть не советую: как только я выйду отсюда, его у вас будет совсем немного, счет пойдет на часы, если повезет – то на дни. А когда контрразведка до вас доберется, то потом, вызовите вы мне хоть шестикрылого серафима, помочь я ничем не смогу.

– Одна последняя просьба.

– Весь внимание.

– Можно отсюда позвонить?

* * *

Кардинал ушел, серой тенью растаяв в светящемся солнечной дымкой полукруглом проеме двери. Я расположился за барной стойкой и поставил перед собой телефон.

Загадка двух мертвых тел в автобусе трудности для меня не представляла: я готов был побиться об любой заклад, что у трупов в комитетском морге нежные, как у новорожденных младенцев, ступни и идеальное состояние внутренних органов – как будто и не жили никогда, по меткому определению Генриха Осиповича Левина. Оставалось неизвестным, где скрываются настоящие Савва и Яна, но это меня сейчас мало заботило. Задача с убийством Исаева и несчастной Гали Скобейды была посложнее, однако первичные гипотезы у меня имелись, и я знал, кто мне поможет с дополнительной информацией.

На часах было без пяти семь утра. Под стойкой я нашел вчерашний номер «Ленинградской правды», развернул его на последней странице, пробежал глазами, потом снял телефонную трубку и набрал номер.

– Доброе утро! Елену Сидорову можно еще раз позвать?

– Алё! – прозвучал через пару минут раздраженный знакомый голос.

– Лена, это снова я.

– Ты меня из душевой вытащил, – сообщила Леночка. – Что, забеспокоился, не настучала ли я, что ты мне по телефону звонил?

– Вообще-то, я хотел тебя сегодня в кино пригласить.

Лена тихонько присвистнула.

– Ушам не верю. Адамов, это точно ты?

– Точно, – заверил я. – Ну, насколько я сам могу об этом судить.

– Чем докажешь?

– Ты неприлично глазела на обнаженный труп в морге и сказала еще при этом, что…

– Ладно, все, убедил! – Леночка хихикнула. – Где и во сколько встречаемся?

– В «Баррикаде» на Невском, через три часа, – быстро ответил я. – Там сегодня в десять «Блондинку за углом» показывают.

– Да, Адамов, умеешь ты удивить девушку. Ладно, скажусь больной ради такого чуда. Говоришь, в десять?

– Ага.

– Как раз успею ноги побрить. Смотри, не обмани меня!

Я заверил, что все без обмана, и положил трубку.

Неяркий свет восходящего над городом солнца нерешительно заглянул в приоткрытую дверь ресторана, лег на пыльном полу, как треугольный светящийся коврик. Я пошарил под стойкой, нашел вскрытый блок «Космоса», вытянул пачку, прихватил коробок спичек и, чуть поколебавшись, бросил на пожелтевшее блюдце несколько монет.

– Бегаешь?

Повариха Евдокия Ильинична стояла поодаль, сложив на животе руки, и пристально смотрела на меня.

Я засунул пачку сигарет в карман брюк и вышел из-за стойки.

– Ага. И мне как раз пора на очередной круг.

– Погодь.

Она сходила на кухню и вернулась с двумя крупными яблоками в сияюще-яркой зеленой кожуре, на которой дрожали капли прозрачной воды.

– Вот, на.

У нее были толстые, крепкие, совсем не женские пальцы. Она снова мигнула, и на этот раз я успел прочитать: поблекшие синеватые буквы складывались в два слова «НЕ СПИ».

За крепостными стенами меня ждало утро нового дня: нежное, светлое утро августа, которым так приятно бывает проснуться пораньше, улыбнуться надеждам, почувствовав, что теперь-то все точно пойдет хорошо и как надо.

Я стоял у деревянного моста и грыз яблоко. Оно было твердым, сочным и восхитительно кислым. За каналом, всего в каких-то двух десятках метров от ворот крепости, уже должен был пробудиться к рабочему дню большой город, но вот странность – я не слышал ни звука, не различал ни движения в мареве утренней дымки; все замерло, словно бы в ожидании, и я знал: там, за мостом, ждут меня, моего возвращения.

В молчаливой тиши плеснула чуть слышно волна, будто окликнув негромко. Я стоял и не мог сдвинуться с места. В закулисье для меня прошла одна ночь, тут минуло четверо суток, но сейчас почему-то казалось, что это здесь время замерло, что так и не наступил новый день, а я отсутствовал целый год, почти утратив связь с людьми и событиями, этим воздухом, светом, водой, дымом, который уже начал заволакивать небосклон, да так и замер легким туманом; что, для того чтобы ожил город, и продолжилась жизнь, я должен перейти по мосту и ступить на другой берег канала, но я не мог, а только стоял и смотрел перед собой, слушая тишину.

Яблоко я сгрыз до деревянного черенка. Открыл пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил, не отрывая взгляда от противоположного берега – вот черно-белая будка на другом конце моста, вот опущенный на ночь шлагбаум, – затянулся так, что затрещали, сгорая, табачные крошки. Не спеша докурил до самого фильтра. Вспомнил, что там, в безмолвии не наступившего дня, меня ждет Леночка Смерть – она думает сейчас, что собирается со мной на встречу в кино, а на самом деле застыла на лестнице общежития где-то между вахтой и своей комнатой; ждут умершие для всех, но не для меня Савва и Яна; ждут мои добрые соседи, имевшие несчастье довериться мне; ждут люди, и элохимы, и шеды, и лесные пожары, ждет продолжение этой странной истории – но я не двигался с места: кусал второе яблоко, переминался с ноги на ногу, снова курил, хотел и не мог сделать шаг – пока не обманул себя наконец, не извернулся и не ступил на деревянный помост.

Я осторожно шагнул, и еще, и еще – словно больной, что давно не ходил, наконец решился встать на ноги. С каждым шагом как будто бы легче, прозрачнее становился воздух, и вот уже ожили звуки, и донеслось громыханье трамваев и приглушенное ворчанье машин, и заметно стало движение на набережных и на Кировском мосту, стрелой уходящем вдаль за Неву.

Под ногами что-то тускло блеснуло, будто капля слюды. Я нагнулся и поднял двугривенный с рублеными, похожими на почтовый индекс цифрами 1984. Есть такая примета: если хочешь куда-то вернуться, нужно бросить в воду монетку. Я с силой взмахнул рукой – и двадцать копеек исчезли в неподвижных водах канала с тихим всплеском. И вот ведь как получилось: по Иоанновскому мосту я потом проходил за свою жизнь еще бесчисленное множество раз, а в 29 августа 1984 года не вернулся уже никогда.

* * *

При определенной доле везения и сноровки можно прятаться очень долго, едва ли не всю жизнь – если самому не осточертеет, конечно. Мне самому доводилось задерживать персонажей, которые числились во всесоюзном розыске по тяжким статьям и пять, и десять, и даже пятнадцать лет, и попадали в руки закона не вследствие хитроумных комбинаций проницательных сыщиков, а по случаю или по глупости: то встретится слишком внимательный кадровик на новом месте работы, то явится в отделение, утирая слезы обиды, мстительная покинутая любовница, которой раньше ветреный кавалер сболтнул много лишнего; а то и просто после пьяной поножовщины или нелепой какой-нибудь, совершенно необъяснимой кражи, к примеру, велосипеда. В сыске время всегда работает на беглеца; несколько дней, редко когда – недель удается сохранять интенсивность поисков и остроту внимания у преследователей; потом старые дела напоминают о себе, новые требуют безотлагательных действий, а следы, если и были, то все простыли. Ильинский, наверное, мог бы придумать точное уравнение, отражающее шансы скрыться от правосудия, где уровень мотивации и количество брошенных на поиски сотрудников правопорядка имели бы в знаменателе время, сообразительность и удачу искомого. Собственно, только на свой здравый смысл и везение мне и приходилось сегодня рассчитывать, ибо времени прошло пока слишком мало, ресурсов милиции и Комитета на поиски задействовано предостаточно, а мотивация у сотрудников подполковника Жвалова должна была сейчас бить все стахановские рекорды энтузиазма. В такой ситуации кинотеатр, пожалуй, был одним из самых безопасных мест в городе. Дневные облавы на прогульщиков и тунеядцев остались в прошлом, и никакой логики не было в том, чтобы искать беглого капитана Адамова по киношкам, вместо того чтобы караулить, как водится, вокзалы, метро, аэропорт и квартиры родных и друзей.

До начала сеанса оставалось больше двух с половиной часов. Я бродил по улицам, избегая слишком людных проспектов и станций метрополитена. У меня было странное ощущение, словно я вернулся сюда ненадолго – в это место и время, что скоро все изменится навсегда, только внешне будет казаться прежним, но на самом деле станет другим – город, люди, трамваи и улицы. Я гулял не спеша, со щемящим чувством предстоящей скорой разлуки, запоминая уютную обыденность переулков ленинградского центра, душный воздух, стиснутый пыльными стенами, арки дворов, куда я заглядывал, видя одно и то же и радуясь узнаванию: решетки ворот, баки с мусором, покосившиеся раскрытые двери черных лестниц; наваливающееся белесым слепящим жаром небо; черный дым из выхлопных труб автобусов, к дверям которых изнутри плотно притиснулись потные спины спешащих к девяти на работу сотрудников НИИ и КБ; упрямые зеленые ростки подорожника, пробивающиеся из-под стен через трещины в мостовой; я запоминал встречных прохожих, усталых, равнодушных, веселых; купающихся в пыли воробьев, ворону, терзающую обрывки целлофанового пакета, и сумрачного бородатого субъекта в порыжевшем пальто, наброшенном на голое тело, и подсмыкнутых бельевой веревкой штанах, что вынырнул мне навстречу из проходного двора где-то между Сапёрным и Басковым с пятилитровой банкой пива в руках.

Не знаю, откуда взялась тогда эта странная ностальгия по настоящему, стремление удержать его в памяти перед неизбежной и скорой разлукой. Может быть, от долгого пребывания в закулисье. А может, это было предчувствием.

К «Баррикаде» я подошел в половине десятого. Купил в кассе два билета, выпил газировки с сиропом и уселся на диванчике в прохладе гулкого холла с мраморными колоннами. Людей было больше, чем я ожидал увидеть с утра в будний день, вестибюль полнился эхом разговоров, шарканьем ног, кто-то кого-то приветствовал громко и радостно, и я даже не сразу заметил Лену, которая стояла у высоких входных дверей и искала меня взглядом. На ней было светло-голубое летнее платье с широкой юбкой и рукавами-«фонариками» и белые глянцевые туфли на низком каблуке; большие глазищи густо подведены черным, на губах пурпуром сверкала помада, так что Леночка походила на карандашный набросок, в котором художник тщательно прорисовал глаза и лицо, ограничившись для прочего лишь парой-тройкой едва заметных бледных штрихов.

– Господи, Адамов! Никогда не думала, что буду так рада тебя видеть!

Она чуть приподнялась на носочках и поцеловала меня в щеку. У нее были горячие губы, а от кожи пахло теплом и каким-то дивным резким парфюмом. Леночка взяла меня под руку, и мы поднялись в зрительный зал.

Места были заняты примерно наполовину. Картина имела успех, в зале смеялись, и громче всех, конечно же, Леночка, которая от души хохотала и стискивала мою руку холодными пальцами. Я пытался следить за событиями фильма – там разочаровавшийся в поиске инопланетных цивилизаций неуклюжий астрофизик при помощи деятельной харизматичной блондинки познавал мир полулегальной торговли, дефицита, нужных связей и модных увлечений карате, аэробикой и экстрасенсами – и думал, как и когда начать разговор. Дела на экране между тем подошли к свадьбе, по большей части гостей на которой тосковали уголовные статьи за хищение в особо крупных. Леночка снова взяла меня за руку, наклонилась и прошептала:

– Давай, говори уже, о чем собирался.

– Лена, ты же досмотреть хочешь, наверное, – смутился я.

– Да я уже этот фильм видела дважды, а концовка мне все равно не очень нравится, она глупая, я в такое не верю. На самом деле они бы расстались и никогда не встретились больше.

– Надо было сказать, что смотрела, я бы на другой фильм пригласил.

– Ничего, я Миронова обожаю. Да и ты меня не кино смотреть позвал, правда?

– Ну, в общем-то…

– Адамов, я дура?

– Нет.

– Ну вот и не делай ее из меня. Спрашивай, что хотел.

– Про убийство Исаева и Скобейды знаешь что-нибудь?

Лена чуть присвистнула.

– Ничего себе. Знаю, конечно. Особист и сотрудница секретного «ящика»! Дело на специальном контроле в Комитете и Главке, привлечены все лучшие специалисты. А кто у нас лучший в криминалистической экспертизе, Адамов?

– Ты, конечно, кто же еще.

– Льстец! Лучший, на мой взгляд, Образцов[3]. Но вот после него – мы с Левиным, это точно.

– Так что скажешь?

Она вздохнула.

– Что тут сказать? Девушку задушили удавкой. На шее одна доминирующая странгуляционная борозда, без продольных ссадин, из чего я делаю вывод, что петля захлестнулась один раз и намертво, а значит, наброшена она была опытной рукой. По рисунку повреждений кожи Генрих Осипович заключил, что удавка, скорее всего, металлическая. Это отчасти подтверждает небольшое такое стальное колечко, которое я нашла рядом с телом – скорее всего, наконечник, в который палец продевают, соскочил от сильного натяжения.

Труп Исаева примерно метрах в пяти от тела Скобейды. Две огнестрельные раны на груди: одна пуля пробила аорту и прошла дальше навылет, другая застряла в сердечной мышце. Результат по кучности стрельбы на загляденье, пусть и всего метров с пяти. Но стреляли три раза: еще одну пулю, выпущенную из того же оружия, я нашла в стволе березы. Судя по высоте попадания и предполагаемой траектории, это был первый выстрел, что тоже указывает нам на человека опытного, может только, чуть подрастерявшего навык: первый выстрел был в голову, пусть пуля и прошла мимо, а потом два – в грудь. И все три очень быстро, подряд, понимаешь? Так работают те, кого учат стрелять исключительно на поражение, чтобы насмерть. Бах, бах, бах! Сам Исаев, кстати, был вооружен, но его пистолет так и остался в плечевой кобуре. Я ее осмотрела: там петля в клапане чуть надорвана, разрыв свежий – это он дернулся за оружием, рванул в панике, а вытащить не успел. Из чего мы опять-таки делаем вывод, что навыки убийцы значительно превосходят возможности среднего особиста из секретного института, который если и сдает ежегодную огневую подготовку, то при помощи бутылки коньяка.

– А что по оружию?

– Я сначала предположила, что наш ПМ поработал, но ребята из баллистики говорят, что это «Вальтер ПП». Небольшой такой пистолет, удобен для компактного ношения, в связи с чем любим представителями многих иностранных разведок.

Глаза Леночки многозначительно блеснули.

– Как же беднягу Исаева угораздило нарваться на профессионального убийцу, вооруженного удавкой и «Вальтером»? – задумчиво произнес я.

– Он не ожидал встретить никого подобного, вот в чем дело, – ответила Леночка. – Тут два варианта: либо на встречу в Сосновке пришел не тот, кого предполагал там увидеть Исаев, либо он недооценил своего оппонента. В любом случае, там, в ночном лесу, ему пришлось столкнуться с кем-то, против кого у него не было ни единого шанса. Предполагаю, что началось все с бедняжки Скобейды: например, кто-то вышел на нее с вопросами про творческое наследие пропавшего Ильинского, и вопросы эти показались ей подозрительными. Своими подозрениями Скобейда делится с Исаевым, и тот, себе и ей на беду, решает сработать в одиночку, вместо того чтобы подключить своих коллег из контрразведки. Тут очень важный момент: если бы Исаев имел основания предполагать, к чему приведет его инициатива, он поступил бы иначе – но, Адамов! Он таких оснований не имел, из чего я могу заключить, что человек или люди, которые обратились к Гале Скобейде, были ему знакомы и опасности, по его мнению, не представляли. И еще, тоже важно: насколько мне известно, в портфеле, который Исаев взял на ночную вылазку, были черновики вычислений, касающиеся именно работы Ильинского, а не просто «кукла» из любых каракуль с формулами. Понимаешь?

– Да. Тот, кому предназначались эти расчеты, мог отличить их от любых других.

– Именно! Так что, думаю, речь идет о ком-то либо из сотрудников НИИ, либо из тех, кто имел доступ к материалам исследований Ильинского. И этот кто-то менее всего был похож на мастера удавки и пистолета.

Я мрачно кивнул. Мне был известен только один такой человек, но представить, как кандидат наук, ловелас и бонвиван Гуревич душит Галю, а потом хладнокровно расстреливает Исаева…

– Итак, наш майор, уверенный в успехе своего предприятия, уговаривает Скобейду сыграть роль приманки, назначает через нее встречу, набивает портфель черновиками расчетов и вместе с девушкой в ночь на вторник едет к условленному месту в лесопарке Сосновка. Судя по предполагаемому времени смерти, встреча была назначена примерно на 4 часа утра. Исаев, не предполагая беды, преспокойно высаживает Скобейду из машины. Она берет портфель, сначала идет по тропинке, потом сходит с нее – думаю, что убийца окликнул ее или посветил фонариком. Майор выжидает пару минут, а потом решительно устремляется вслед за девушкой, чтобы взять злодея с поличным, с треском ломясь прямо через подлесок и березняк. Но поздно: несчастная Галя уже задушена, убийца вытащил из портфеля бумаги, чтобы переложить в свой кейс или сумку, Исаев теряет секунды, пытаясь осмыслить происходящее, хватается за кобуру, успевает услышать свист у виска, а потом получает две пули в грудь и падает на траву. Убийца скрывается в предутренней тьме. Занавес.

– Лена.

– Что?

– Ты рассказываешь так, что это интереснее любого кино.

– Это страшнее любого кино, Адамов, если подумать. И печальнее. Ты знаешь, я всякого насмотрелась, у меня нервы луженые, а тут… Как-то глупо все у них получилось. Исаев этот вроде и взрослый дядька, майор, с пузом и пистолетом, а погиб, как мальчишка, от бестолковой самонадеянности и геройства. И девочку очень жалко. Смелая девочка, хорошая, жить бы и жить – а ее удавили, как кошку, и бросили. Надо же было им так нарваться…

– Кстати, про того, на кого они нарвались. Что про него можешь сказать?

Лена пожала плечами.

– К сожалению, не слишком много. Кроме косвенных свидетельств о навыках у меня были только следы на траве, да и тем несколько часов. Я бы сказала, что он весит не меньше 80 килограммов, скорее, от 80 до 90, при этом рост, судя по средней длине шага, вряд ли больше 175. То есть коренастый такой мужик, крепкий. Предметов одежды, личных вещей, волос не нашли, чужой кожи и крови под ногтями у Скобейды тоже не обнаружили, только ее собственные – она разорвала себе шею, когда пыталась ослабить удавку. Если прислушаться к интуиции, скажу, что он, скорее всего, немолод, точно за сорок, но почему – не знаю, не спрашивай, просто чуйка. Вот, пожалуй, и все.

На экране свадьба закончилась драмой, и астрофизик, вдохновленный известием о сигнале от братьев по разуму, решительно ушел в рассвет, скинув для убедительности намерений пиджак и брюки, а рыдающая героиня Догилевой преследовала его на такси, чтобы в эпилоге построить семейное счастье в избушке среди снегов и метелей. Поплыли титры, медленно разгорался свет плафонов под потолком. Зрители потянулись из зала.

– Слушай, Витя, извини, что я тебя в это втянула, – сказала вдруг Леночка, когда мы спускались вместе со всеми по крутой лестнице, ведущей ко второму выходу во двор.

– Ты о чем? – удивился я.

– Ну, это же я после смерти Рубинчика позвала тебя к нам с Левиным на разговор, разве не так? Про Трусана и Капитонова рассказали тебе, интригу создали: ты же настоящий сыщик, вот, смотри, загадки какие у нас. И до чего всё дошло теперь.

Мы вышли на улицу. Лена стояла передо мной и чуть щурилась от белесого яркого солнца, окруженного туманной дымкой. Глаза у нее были сейчас темно-синие, а волосы отливали черной медью.

– Это ведь из-за того, что ты начал эти странные смерти расследовать, все так получилось, да?

– Не совсем, – ответил я и попытался улыбнуться. – Не переживай, Лена, все образуется. Прорвемся. Где наша не…

– Просто я себе не прощу, если с тобой что-то случится, – перебила она и вдруг быстро прижалась губами к моим губам. Это было так неожиданно, что я неподвижно замер, будто неловкий школьник, не знающий, куда девать руки во время медленного танца, а Леночка так же резко оторвалась от меня и пошла прочь.

– Лена! – окликнул я.

Она остановилась и обернулась. Между прищуренных век что-то ярко блеснуло бриллиантом чистейшей воды.

– Когда все закончится, я тебя обязательно приглашу еще раз, обещаю!

– Не обещай. – Она махнула рукой, улыбнулась и скрылась под аркой, ведущей на Невский проспект.

Рядом с серо-желтой стеной с единственным слепым окном рос старинный раскидистый тополь, под которым в прохладной тени расположилась скамейка. Беспощадная дневная жара еще не дотянулась до этого маленького оазиса, и я присел, с удовольствием вытянув ноги, закурил и стал смотреть на сизых голубей, осторожно бродящих поодаль в надежде на угощение. У них были оранжевые глаза и оперенье на шее, переливающееся радужными цветами, как бензиновая пленка на луже.

Про убийство Исаева и Гали Скобейды я теперь знал столько же, сколько знали мои коллеги или сотрудники Комитета. Знание это могло быть полезным постольку, поскольку причины трагедии так или иначе были связаны с работой Ильинского, а убийцей был, вероятнее всего, тот самый таинственный резидент, которого безуспешно пытался вычислить Жвалов. Я вспомнил про пирожки, вареники с вишней, драники с грибами и луком, которыми поддерживали свои творческие силы блестящие молодые ученые, сутки напролет работавшие над изобретением, соразмерным самой человеческой цивилизации… Кажется, как давно минули те яркие, счастливые дни. Эх, Галя, Галя. Права Лена: как глупо получилось все, и как грустно. Впрочем, куда больше, чем сожаления о трагической гибели несчастной Скобейды, мне не давало покоя другое.

Яна не могла не знать о предательстве со стороны гнусного Хоппера и засаде в автобусе хотя бы потому, что все это отразилось в сфере вероятностей за пару суток до мнимого бегства в Финляндию. Моего понимания ее информационных возможностей и машинерии закулисья хватало, чтобы увидеть сценарий циничного фарса, спланированного так пекущейся о благе всего человечества элохим и разыгранного ею, как по нотам: заранее договорилась со своим снабженцем Кавуа об изготовлении тел-дубликатов; вовлекла в дело меня и моих несчастных соседей, предложив каждому свой вариант убедительной лжи; потом вместе с Саввой скрылась куда-то, подставив двух репликантов, которые и совершили весь путь от дома на Лесном до автобуса, а потом благополучно отключились, когда Жвалов с командой уже готов был торжествовать победу. Технические детали были не так важны, как суть хладнокровного замысла: выставить себя и Ильинского мертвыми, чтобы избавиться от преследования КГБ, заплатив за это судьбами десятка людей, помогавших им искренне, безвозмездно и самоотверженно.

Я уже попривык и смирился с тем, что для элохимов и шедов люди являются разменными фишками, которые без сожаления бросают на стол, ведя большую игру; но не мог представить себе, что это холодное рассудочное равнодушие разделяет и Савва. Как он мог согласиться на такой план? Настолько гениален, что чувствует себя выше других? Так рационален, что считает приемлемым пожертвовать подарившими ему гостеприимство, помощь и дружбу людьми ради некоей высшей цели? Так уверен в Яне, что не подвергает сомнению ни слова ее, ни поступки? Практической пользы от ответа на эти вопросы, на первый взгляд, никакой не было. Но что поделать: меня, черт побери, волновало, почему Савва так верит этой рыжекудрой проныре и почему соглашается на все, что она ни предложит.

Я чувствовал, что здесь есть какая-то тайна, разгадка которой, возможно, связана с алогичной и странной для рационально мыслящей элохим привязанности к внешнему облику тоненькой рыжей девицы: она могла поменять его и до, и после встречи со мной, но вот, поди-ка – держалась за него с необъяснимым упрямством, невзирая на то что весь город был густо оклеен объявлениями «Внимание, розыск!» с ее изображением.

Эта загадка не давала мне покоя с тех самых пор, как Яна с Саввой заявились ко мне домой, и теперь настало время ее разрешить.

* * *

Неспешный трамвай, покачиваясь и дребезжа, провез меня через город. Давно минуло время утренней толчеи, близился рабочий полдень, и в вагоне было совсем немного людей. В открытые форточки вползал влажный жар, запах города и едкий дым, но и закрывать окна было немыслимо, если только не иметь целью запечься, как рыба в духовке. На пляже у Петропавловской крепости в мутноватой невской воде покачивались, как поплавки, десятки голов, а у стен выстроились загорающие – кто-то еще по-ленинградски бледно-рыхлый, кто-то по-южному коричневый до черноты, – стояли, жарились на солнце и коптились в дыму.

– У дочери на работе одна женщина рассказывала, что ей муж говорил, у которого брат в Комитете служит, что это наша ракета с космонавтами рухнула, оттого и леса загорелись. Был, говорит, неудачный запуск, вроде как герметизация произошла, и корабль упал, все погибли, а топливо разлилось, потому и пожар такой сильный.

Немолодая женщина в белой тряпочной кепке с широким зеленоватым пластмассовым козырьком заговорщицки нагнулась к своей спутнице.

– А что же не сообщили тогда? – с сомнением отозвалась та.

– Да кто ж сообщит о таком, – вздохнула первая.

– Не ракета, а американский бомбардировщик, – вдруг решительно пробасил крупный мужчина в сетчатой майке и с удочками в руках. – И не упал, а наши его сбили. А не сообщают, чтобы паники не было, потому что у него ядерные бомбы были на борту, их сейчас ищут, а если не найдут, то доберется до них огонь – и все, поминай как звали!

Завязалось было подобие вялого спора, но тут трамвай выехал на мост, и все разом смолкли. Дым над водой вился густыми клубами и кольцами, словно исполинские хищные змеи наплывали на набережные, скрывая из глаз дома и деревья, а на северо-востоке раскаленное бело-голубое небо темнело, превращалось в темно-сизое, наливаясь жуткой предгрозовой чернотой, но то были не грозовые тучи, а дым пожарищ, подступивших совсем близко к городу.

Я вышел из трамвая на улице Савушкина, перешел дорогу и, старательно обогнув по широкой дуге новую станцию метро, дворами отправился к Приморскому проспекту.

Наблюдение с квартиры, где Савва жил с мамой, контрразведка уже должна была снять, но я на всякий случай осторожно обошел вокруг почтенного четырехэтажного дома, присматриваясь к машинам и людям. Ничего: ни припаркованных автомобилей с пассажирами и УКВ-антенной на заднем крыле, ни праздношатающихся армейского вида мужчин, ни сомнительных типов на лавочках, прикрывающихся газетой. Только во дворе две девочки лет десяти сосредоточенно прыгали на одной ноге по расчерченному асфальту, загоняя носочком туфли баночку из-под ваксы в меловые квадраты.

В парадной было свежо, прохладно и тихо. Я поднялся на третий этаж, одернул рубашку, пригладил волосы и нажал кнопку звонка. За тонкой крашеной дверью задребезжала длинная трель, потом послышались легкие шаги, лязгнул замок и дверь отворилась.

– Здравствуйте, Леокадия Адольфовна!

Она оказалась совсем невысокой, едва мне по плечо, но принадлежала к тем редким людям, на которых, как ни старайся, не получится смотреть сверху вниз, словно их внутренняя сила и особое чувство достоинства искривляют пространство и перспективу. У нее были светлые волосы, уложенные в безупречную прическу, сообразную возрасту и актерской профессии, простое домашнее черное платье и серебряная брошь в виде трубящего ангела на груди.

– Здравствуйте, – отозвалась она, окинув меня оценивающим взглядом от макушки и до ботинок. – Чем обязана?

У нее было потрясающее грудное контральто; такой голос в крещендо может заставить стихнуть морскую бурю, но сейчас его сила была приглушена, словно гудящее пламя пожара укротили и посадили на фитиль стеариновой свечки.

– Меня зовут Виктор Адамов, – представился я. – Я друг Саввы.

– А вы его друг из милиции или из КГБ? К нему в последнее время другие друзья не заходят.

Я замялся, а Леокадия Адольфовна продолжала:

– Впрочем, неважно. Кем бы вы ни были, вам должно быть известно, что Савва погиб. Потрудитесь уважать чувства матери, потерявшей единственного сына. Нам не о чем говорить.

Она величественно повела рукой и стала закрывать дверь.

– Я знаю, что ваш сын жив, и знаю, что вы это тоже знаете, Леокадия Адольфовна, – сказал я и быстро добавил: – Как он с вами сейчас связывается, снова через телевизор?

Дверь прекратила свое движение. Леокадия Адольфовна еще раз внимательно посмотрела на меня, поджала губы и чуть посторонилась.

– Входите.

Я шагнул в полумрак маленькой прихожей. За спиной мягко щелкнул замок.

– Снимайте башмаки, если хотите – вот тапочки, надевайте и проходите.

Интеллигентную тишину квартиры нарушало деликатное бормотание радиоточки на кухне. Было немного душно и пахло старым паркетом, книгами и цветами. Мы прошли по неширокому коридору мимо закрытой двери и оказались в гостиной: невысокая горка с посудой, диван, круглый обеденный стол, застеленный белой скатертью, ваза с огненными астрами посередине стола, венские стулья; в углу рядом с высоким комодом два кресла, низкий столик, торшер и узкий шкаф с книгами, уходящий под потолок. Ни театральных афиш, ни фотографий в сценических образах, ни артистических дипломов или наград на стенах; только на комоде рядом с часами в резном деревянном чехле теснились несколько фотокарточек в простых металлических рамках. За дверью балкона – прямоугольная терраса и едва различимый сквозь дым парк на другом берегу реки.

– Располагайтесь, – Леокадия Адольфовна указала на кресла. – Хотите чаю? Но имейте в виду, я пью очень крепкий.

Я заверил, что крепкий – это как раз то, что нужно.

Леокадия Адольфовна вышла – готовить чай и собраться с мыслями. Я подошел к комоду с фотографиями: маленький мальчик в матросском костюмчике позирует в ателье рядом с игрушечной лошадкой на колесиках; вот он же в школьной форме с октябрятской звездочкой на груди и огромным букетом гладиолусов – наверное, второй или третий класс; вот он уже старше, лет десяти, вместе с мамой на море: оба счастливо щурятся, стоя на песчаном пляже, на Савве белая панамка, трусы и сандалии, густые длинные волосы его молодой мамы отброшены в сторону морским ветром. Еще был Савва с пробивающимися над верхней губой редкими усиками, застенчиво демонстрирующий в объектив аттестат зрелости, Савва на лыжах в зимнем лесу, и снова с мамой – солнце, горы, фигурная виньетка вокруг снимка и изогнутая подпись «Геленджик, 1963». А в самом центре стояла небольшая порыжевшая от времени фотокарточка: маленькая девчушка в зимней военной шинели и шапке, со снайперской винтовкой в руках, улыбается в объектив, стоя рядом с тремя рослыми автоматчиками в железных нагрудниках.

Леокадия Адольфовна вернулась, неся в руках большой чайник с кипятком и заварник. Посмотрела на меня, кажется, неодобрительно и сказала:

– Это с однополчанами, в декабре сорок третьего. И если вы уже все посмотрели, сделайте одолжение, помогите мне с чашками.

Я помог, и мы сели пить чай. Он был очень горячий и черный, как нефть.

– На всякий случай, если все это какая-то непристойная провокация, – заговорила Леокадия Адольфовна, – сообщаю, что я нахожусь в состоянии тяжелейшего шока после утраты сына, а потому могу всему верить и говорить полнейшую бессмыслицу, ничего общего не имеющую с истиной. Это ясно?

– Вполне, – ответил я.

– Вот и славно. Почему вы решили, будто я знаю, что Савва жив?

– Он очень вас любит, Леокадия Адольфовна. И никогда не подверг бы вас такому страшному испытанию: пережить его смерть в то время, когда он живой.

Что-то едва уловимо смягчилось в ее взгляде. Она была женщиной стальной воли, героем-снайпером и настоящей актрисой, но, несомненно, мамой – в первую очередь.

– Савва действительно связался со мной вечером в пятницу – нет, не через телевизор, по радиоточке на кухне, и предупредил о том, что вынужден будет инсценировать свою гибель. Но даже если бы он этого не сделал, я бы не поверила в его смерть.

– Почему?

– Я мать, – веско сказала она. – Неужели вы думаете, что я бы не отличила моего мальчика от этого… этой копии, как бы хорошо она ни была сделана?!

– Мне рассказывали, что во время опознания даже патологоанатомы рыдали, как дети.

Леокадия Адольфовна чуть улыбнулась.

– Молодой человек, когда я исполняла Медею, то рыдал весь зрительный зал – и не отпускал меня с поклона по пятнадцать минут. Чего бы я стоила, если бы не смогла убедительно сыграть перед прозекторами?

Она отпила глоток чая и поставила чашку на блюдце.

– Так что же вас привело ко мне?

– Я капитан уголовного розыска, теперь уже, вероятно, бывший. Я помогал Савве скрыться от сотрудников госбезопасности и перейти государственную границу – ну, или думал, что помогаю. В результате я сейчас нахожусь в розыске по обвинению в государственной измене и шпионаже, мои друзья, которых я втравил в это дело, в тюрьме, а где Савва – понятия не имею.

Леокадия Адольфовна сочувственно качнула головой.

– Что ж, если все так – мне искренне жаль. Похоже, что вы порядочный человек и пострадали как раз из-за своей порядочности, что случается, увы, куда чаще, чем того бы хотелось. Но вам не стоило помогать Савве в этой безумной затее: бросать работу, прятаться от контрразведки, бежать за границу… Ни в какие ворота, конечно. Я верю, что вы хотели спасти его от беды, да вот только беда Саввы – уж никак не чекисты, которые просто хотят вернуть его в институт.

– А что же?..

– Она. – Голос Леокадии Адольфовны стал твердым, как звонкая сталь. – Если вы так хорошо осведомлены о делах моего сына, то и про нее вам, несомненно, известно. Вот кто настоящая беда – эта Яна, пропади она пропадом. Когда три недели назад под утро Савва вдруг позвонил мне и так путано начал рассказывать, что ему нужно все бросить, бежать, скрыться, я, конечно же, была потрясена, ничего не понимала, терялась в догадках. А потом ко мне пришли сотрудники Комитета, показали её фоторобот – и все встало на свои места.

– Так вы с ней знакомы?

– Даже слишком хорошо! – Глаза Леокадии Адольфовны метнули молнию. – И ей прекрасно известно, что я понимаю, какое влияние она оказывает на Савву; она и на глаза мне не показалась ни разу, когда он разговаривал со мной через экран телевизора!

Она перевела дыхание. Я слушал.

– Бог знает, как сын это делал: связывался посредством экрана, по радио. Хотя такое я еще как-то могу если не понять, то объяснить для себя, наука сейчас развивается огромными шагами, а мой сын всегда был на переднем крае этого развития. Но есть то, что я не могу объяснить: например, как в жизни Саввы снова появилась эта девица – сейчас, спустя столько лет, нисколько не изменившись…

Леокадия Адольфовна встала, вышла из комнаты и через минуту вернулась с небольшим пожелтевшим конвертом.

– Так, это не то… – В конверте шуршало, мелькали светлые поля фотографий. – Это тоже не то… так… где же… А! Вот! Пожалуйста, полюбуйтесь.

Она протянула руку и положила на стол фотографию. Я взглянул и чуть не подавился чаем.

На черно-белой фотокарточке среди пышных кустов рядом с каким-то забором застыл Савва – только начавший вытягиваться тощий подросток с напряженным и настороженным взглядом. А с ним рядом, плечом к плечу, стояла и насмешливо щурилась в камеру Яна.

– Сыну тут тринадцать, – сказала Леокадия Адольфовна. – Май 1963 года, после седьмого класса. И ей, должно быть, столько же.

Я присмотрелся, преодолевая невольную жуть. Девочке на фото и правда вряд ли было больше четырнадцати – но это была Яна, несомненно, она, повзрослевшая за двадцать с лишним лет всего года на два или три.

– Яна появилась в школе у Саввы в седьмом классе, во втором полугодии учебного года. Попала она туда как «блатная»: вроде бы внебрачная дочь какого-то высокопоставленного партийного работника – так говорили. Из прошлой школы ее то ли выгнали по причине трудного характера и неподобающего поведения, то ли они с матерью переехали из другого города – не знаю, справок я не наводила. Мать ее не работала, вела рассеянный образ жизни и ни разу за все то время, пока длилась эта странная дружба между Яной и Саввой, не удосужилась прийти познакомиться. Я тоже знакомства с ней не искала: может быть, вы сочтете меня старомодной или какой-то слишком принципиальной, но от женщин определенного сорта я всегда держалась подальше.

Яблочко, как говорится, от яблони: Яна была девочкой дерзкой, с учителями могла повести себя неуважительно – отказаться, например, мыть полы в классе или прийти на субботник, – но не бесталанной. Наверное, потому они и сдружились с моим сыном: такая, знаете, яркая, непокорная девчонка-подросток, да еще и прекрасно разбирается в математике, много читает, увлекается астрофизикой – вот так все и началось.

Они с матерью жили на Удельной, в одном из «немецких» двухэтажных домов, с палисадником, калиткой и отдельным входом в квартиру. Это мне Савва рассказывал, он часто ходил туда в гости. Яна к нам тоже зашла один раз – но я, знаете ли, человек прямой, отношения своего к людям скрывать не привыкла, так что больше дома у нас она не появлялась. Кто знает, может быть, мне и стоило тогда сделать усилие над собой…

Мы в то время жили еще в Озерках, в старом доме, от Удельной это минут двадцать пешком или десять минут на трамвае. Савва уже целый год ездил в школу самостоятельно и взял привычку выходить на Удельной, ждать Яну – а она имела обыкновение опаздывать! – и потом они вместе ехали в школу. После уроков, если они не шли гулять, или в планетарий, или в библиотеку, Савва провожал Яну до дома и почти всегда засиживался в гостях до позднего вечера. Конечно, Яна на него влияла, и уж точно не в лучшую сторону: например, это она увлекла его астрономией, так что сын и долгое время спустя хотел поступать учиться на астрофизика, и мне стоило больших усилий его переубедить. Девочкой она была, как я говорила уже, довольно начитанной, но литературу предпочитала поверхностную: Купер, Буссенар, Стивенсон – и Савва стал фантазировать о приключениях, говорил, что хотел бы стать героем какого-нибудь авантюрного романа; дело дошло до того, что у него в бумагах я начала находить наброски рассказов про каких-то пиратов и даже рисунки к ним – и это у мальчика, который переписывался с самим академиком Пряныгиным! В общем, дела шли все хуже, и закончилось все тем, чем и должно было: тремя «четверками» в последней четверти, причем по самым важным предметам: алгебре, геометрии и физике! Для меня это был настоящий удар. Я пошла в школу и там выяснила, что падением успеваемости дело не ограничивается: оказывается, весь май у моего сына копились прогулы, которые он скрывал, искусно меняя в дневнике страницы с замечаниями на чистые, которые вытаскивал из другого дневника, специально для этого купленного. В общем, как вы понимаете, тогда у нас состоялся довольно крупный разговор… Вы не возражаете, если я закурю?

– Ни в коем случае. И я с вами, можно?

– Сколько угодно.

Леокадия Адольфовна поставила на столик пепельницу, достала тяжелый серебряный портсигар, вынула папиросу, умело размяла ее и чиркнула спичкой. Курила она, не складывая бумажную гильзу «гармошкой», напрямую, в суровый военный затяг. Из открытой двери на террасу вплывал пряный дым горящих торфяников и смешивался с горьким дымом табака и воспоминаний.

– Да, довольно крупный… Положа руку на сердце, ни до, ни после у нас с Саввой не было разговоров на таких громких тонах, и ни до, ни после я не видела его таким непокорным, упрямым, даже жестким. Я напоминала ему, зачем мы переехали в Ленинград – он отвечал, что нисколько меня об этом не просил. Я говорила, что оценки нужны ему для поступления в институт – а сын заявил в ответ, что вообще до института еще далеко, изучать нужно то, что самому интересно, а если уж на то пошло, так у Яны вообще пять «троек» в году, а она все равно собирается поступать на астрономический, потому что для университета важны вступительные экзамены, а не аттестат.

Леокадия Адольфовна затянулась, выпустила дым через колечко накрашенных губ, сбила сероватый столбик пепла.

– Услышав про Яну, я, конечно, вспылила. Сказала, что запрещаю ему с ней общаться – глупо, да, признаю. Сын ответил, что будет общаться, с кем пожелает. Я хлопнула по столу, он – дверью. Потом учебный год кончился, начались каникулы, Савва стал пропадать у Яны целыми днями, а несколько раз явился домой и вовсе под утро. И только Богу известно, где они были и чем занимались.

…Отчего же, не только Богу. И ты бы тоже, дорогая, любимая мама, могла бы узнать это, если бы просто спросила у сына, а не сердилась, не осуждала и не боялась. Он рассказал бы, как таинственно-светлой июньской ночью, туманно-прозрачной, словно сосуд из матового стекла, наполненный сладкими ароматами сирени, акаций и лип, они с Яной плавали на плоту по самому большому из трех окрестных озер; как выгребли на середину и смотрели на редкие звезды в темнеющей синеве полночных небес, и было так тихо, как бывает только наедине с самым важным, что есть в жизни – небом, водой, звездами и друг с другом. Он рассказал бы, как Яна предложила:

– Давай купаться!

И не успел он ответить, как она уже стянула через голову сарафан, скинула кеды и в одних белых трусиках нырнула с плота рыбкой, руками вперед, и светлый вытянутый силуэт заскользил в глубине темных вод. Рассказал бы, как ему было неловко, что он почти не умеет плавать, но все же стянул штаны и рубашку и бултыхнулся в озеро «бомбочкой», а когда вынырнул, отфыркиваясь и вытирая глаза, то увидел прямо перед собой лицо Яны, совсем близко: она улыбалась, рыжие волосы колыхались в воде вокруг плеч, в глазах сверкали отражения звезд и озерной воды. Как она поняла, что он плохо плавает, и взялась учить, заставляя то грести, то нырять, то переворачиваться на спину, и сама скользила вокруг, как русалка, а он пыхтел, барахтался, отдувался и так устал, что, когда они вскарабкались обратно на плот, то лег на спину и не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой; как Яна легла рядом, как он почувствовал прикосновение ее пальцев, и они лежали, взявшись за руки, а плот покачивался на безмолвных волнах, а вверху распахнулось бездонное ночное небо и разгорались все ярче мерцающие дальние звезды.

– Хочешь, расскажу тебе тайну?

– Да.

– Но клянись, что никому не проболтаешься!

– Клянусь, никому!

Она приподнимается на локте; ее лицо серьезно, глаза потемнели, как небо; прядь намокших волос коснулась его груди.

– Я с другой планеты.

Ее глаза на расстоянии взмаха ресниц, губы на расстоянии поцелуя.

– Как?!..

– Да, из другой звездной системы, даже галактики, даже из другого суперкластера – понял, как далеко!

– Из какого же?..

– Из сверхскопления галактик в созвездии Часов, вот откуда! Там система из четырнадцати связанных друг с другом планет, и на них наша цивилизация, она очень древняя, ей шестьдесят миллиардов лет!

– Но ведь Большой Взрыв был меньше четырнадцати миллиардов лет назад…

– Да, потому что мы существовали еще до Большого Взрыва, понимаешь? У меня там есть три сестры, и мы космические разведчики, путешествуем по разным галактикам и планетам, и может быть, что мне скоро придется улететь обратно, и это так грустно…

– А ты вернешься?

– Обязательно вернусь, обещаю! А ты меня будешь ждать?

– Да, да, обещаю!

Многое могла бы ты узнать, мама, если бы просто поговорила. И не пришлось бы врать тебе про тот случай, когда пришел домой в рваной рубахе и в кровь разбитым лицом, говорить, что бежал за автобусом и споткнулся неловко; можно было бы рассказать честно, как поздним вечером в Озерках, в самом глухом месте, за старой лодочной станцией, наткнулись с Яной на хулиганов. И все могло бы обойтись: те не собирались драться, шли по своим делам, ну, посвистели немного, пообзывались, и Яна сказала, что не нужно обращать внимания на дураков, и он бы не обратил, но тут один из них сказал про Яну такое слово, что выхода другого не было, кроме как обратить внимание и самое пристальное. Рассказал бы, как дрался, как было больно, но не страшно, а весело, как его захлестнул восторг боя; как разбили губу, расквасили нос, повалили на землю, а Яна налетела на обидчиков с тяжелой палкой в руках, да так налетела, что те бежали со всех ног, крича «караул»; как потом они оба смеялись, а Яна вытирала ему кровь с лица и говорила, что он молодец. Потому, мама, он тогда и решил записаться на бокс…

– А когда он явился однажды весь ободранный и заявил, что собирается записаться на бокс, я поняла, что окончательно теряю сына.

– Не слишком ли?

– Нет, не слишком. – В уголках рта Леокадии Адольфовны легли жесткие складки. – Вы поймите, дело же не в боксе как таковом, не в драке. Я знаю цену насилию и повидала его с избытком в траншеях. Дело в том, что это совершенно не для моего Саввы, его голова предназначена для науки, а не для того, чтобы в нее колотили кулаками, как в грушу. И тут повезло: мне в театре дали профсоюзную путевку в Геленджик… Что вы так улыбаетесь? Ну хорошо: да, я сама достала путевку, переплатила еще совершенно безбожно, занимать пришлось в кассе взаимопомощи. И мы уехали почти на все лето: жили сначала по путевке в профсоюзном Доме отдыха, а потом мне удалось снять домик в частном секторе, и мы остались еще на месяц. Савва писал Яне письма, каждую неделю относил их на почту и сам забирал оттуда ответы; да, надо сказать, что она отвечала – не часто, но все же. Потом письма от нее вдруг приходить перестали. А когда мы вернулись домой, оказалось, что Яна со своей матерью съехали из дома на Удельной, куда – никому не известно.

– Савва сильно переживал?

– Он заболел. Сначала ангина, потом осложнения – скарлатина. В конце августа, представляете? Пришлось пропустить начало учебного года, и к занятиям сын приступил только в октябре. Вот такая история. Ну, а потом Савва поправился и все снова вошло в свою колею: и школа, и математика, и университет…

– И он не пытался ее найти?

– Вы удивитесь, но нет. Как будто бы знал что-то – да, переживал очень, страдал, но не был удивлен, что она исчезла, и не считал нужным искать. Он просто ждал ее возвращения.

– А Яна? Неужели просто пропала, и все?

– Да, пропала и все.

Леокадия Адольфовна с силой раздавила окурок в пепельнице и отвернулась. Я ждал. Отчетливо и неспешно тикали часы на комоде.

Она снова открыла портсигар, поднесла к губам папиросу. Я было потянулся со спичкой, но она махнула рукой, взяла у меня коробок, прикурила и нервно выдохнула серый дым, едва не закашлявшись.

– Виктор, у вас есть дети?

– Нет.

– Тогда вам не понять.

– Чего же?

– Почему я два с половиной года сжигала письма, которые Яна присылала моему сыну. И только попробуйте еще так на меня посмотреть или вздохнуть – быстро отправитесь за двери, вам ясно?

Я сидел тихо. Она продолжала.

– Я этим совсем не горжусь. Но иначе поступить не могла. У моего сына невероятные способности к науке, да что там – он гениален. Вы это знаете, все это знают, и я это знала и видела с самого раннего детства. Думаете, легко было переехать ради него из провинции в Ленинград, устроиться на полную ставку в театр? Пробиться в лучшую математическую школу в городе? Поднимать в одиночку сына, когда у самой то репетиции, то спектакль, и нельзя ни отпроситься, ни отказаться, потому что быстро потеряешь и ввод на роль, и оклад? А еще надо вести хозяйство – в деревянном доме с дровяными печами и колонкой на улице, вот это все легко было? Я не жалуюсь, это мой выбор, и наша судьба, моя и сына. И разрушить или обессмыслить её я не дам никому.

Да, от Яны приходили письма, по два-три в месяц. Первое пришло, когда Савва был в школе, а у меня выпал выходной на неделе. Помню, что как-то сразу, почти рефлекторно, разорвала его и сунула в кухонную плиту – я как раз стряпала что-то. Потом сходила на почту и договорилась, что если еще будут приходить письма на имя сына, их не доставляли, а откладывали для меня. В конце концов, я мать, а Савве тогда не сравнялось еще и четырнадцати. Я думала, что придет еще два, может быть, три письма, но они приходили почти еженедельно, и мне ничего не оставалось, как продолжать жечь их одно за другим…

– Не открывали?

– За кого вы меня принимаете?! – возмутилась Леокадия Адольфовна. – Разумеется, нет. Только посмотрела обратный адрес. Они, оказывается, уехали в Ростов-на-Дону – наверное, вслед за так называемым отцом Яны. Мы, кстати, тоже перебрались в 1965 году из дома в Озерках вот в эту квартиру, но представляете – письма от Яны все шли и шли на наш старый адрес. Последнее я забрала на почте в январе 1966 – и почти двадцать лет пребывала в уверенности, что все кончилось раз и навсегда. Так что можете представить мои чувства, когда я увидела Яну на фотороботе у сотрудников Комитета.

– Я могу представить себе чувства Саввы.

Мы помолчали. Чай остыл. В пепельнице чуть тлел неловко затушенный окурок.

– Не знаю, как такое возможно, – наконец произнесла Леокадия Адольфовна. – Но ведь не все в жизни можно объяснить, правда? Верила бы в черта, сказала бы, что Яна – черт. Но я не верю в чертей, да и в Бога не очень-то. Это ведь она вас втянула в это дело, да? Ответьте-ка: кто сказал вам, что им с Саввой нужно скрываться от КГБ и бежать за границу? Кто наверняка сочинил к этому десять разных историй, чтобы убедительнее прозвучало? Кто просил вас о помощи? Яна или мой сын?

Я промолчал.

– Вот то-то и оно. Впрочем, я отвлеклась на собственные рассказы и совершенно упустила из виду вас: ведь вы пришли с какой-то просьбой? Или с вопросом?

Я пожал плечами. Ответ на свой главный вопрос я уже получил, но сказал все-таки:

– Да, собственно, только с одним. Вы знаете, где Савва сейчас? Он не связывался с вами в последние дни?

Леокадия Адольфовна покачала головой:

– Увы, нет. Кроме того сообщения четыре дня назад вестей не было. Но знаете что? Если вы оставите мне свой номер, я смогу сообщить, когда Савва объявится. Ну, или, может быть, адрес, если нет телефона.

Я подумал, посчитал последствия, оценил варианты и покачал головой:

– К сожалению, Леокадия Адольфовна, у меня нет сейчас ни телефона, ни адреса. Если честно, то я даже не представляю, где окажусь сегодняшним вечером.

* * *

Девочек во дворе уже не было, остались только пустые белые клетки на сером асфальте. Сизое небо серело, наполняясь густеющим дымом, несло торфяной гарью, и от этого першило в горле и щипало глаза. В тишине отбивал медленный ритм метроном, отдавался эхом между домами: похоже, включили системы тревожного оповещения граждан.

Где-то хлопнула дверь парадной. Я хотел было закурить, но не стал; сел на скамейку под старым одышливым кленом и некоторое время сидел, глядя перед собой. Потом встал и пошел к телефону-автомату в дальнем углу двора: нужно было проверить кое-что и убедиться в том, в чем убеждаться совсем не хотелось.

Трубку сняли после второго гудка.

– Виктор Геннадьевич, – раздался знакомый голос. – Не думал, что позвоните снова так скоро.

– Откуда вы… Впрочем, неважно. Хочу попросить об одолжении.

– Не стесняйтесь, одалживайтесь.

Я объяснил.

– Что ж, это возможно, – сказал Кардинал. – Перезвоните часа через два.

Я вышел прочь со двора, перешел проспект и отправился по набережной в сторону моста. Над водой беспорядочно реяли, хрипло вскрикивая, серые от копоти чайки. Долговязый рыболов в белой рубашке неподвижно стоял под деревьями у самой воды и гипнотизировал поплавок. Дым завитками стелился у его ног, словно щупальца немого чудовища, всплывшего со дна Большой Невки. Вышагивать по центральным городским магистралям было, наверное, не лучшей идеей, но в тот момент меня не заботила опасность ареста: я думал про Яну, которая так упорно не меняла свой облик, про Савву, про то, как он двадцать лет ждал возвращения из созвездия Часов своей первой и единственной в жизни любви – и дождался, и был готов пойти вместе с ней куда угодно, и сказать, и подумать, и сделать, что она велит, и от всего этого мне было так гадко на душе, как никогда в жизни.

Смог нависал над городом, словно дыхание Везувия над Помпеями, и клубы горячего дыма над горизонтом походили на тучи, готовые разразиться потоками пепла и праха. Все автомобили казались серыми, они проносились по улицам и проспектам сквозь призрачные слои дыма, оставляя за собой туманные вихри. Редкие прохожие держались обочин, проходили быстро, не глядя по сторонам. На многих окнах домов вывесили мокрые простыни, будто белые флаги капитуляции. Пустой стук метронома разносился из всех громкоговорителей, безмолвием немого ритма наводя жути больше, чем завыванья сирен.

Через два часа я оказался на Инженерной улице неподалеку от цирка. Афиша рядом с телефонной будкой звала посмотреть на бенгальских тигров и джигитов Узбекистана. Я набрал номер и выслушал то, что уже и так знал.

– Это точно? – спросил я, надеясь на что-то.

– Абсолютно, – ответил Кардинал и добавил: – Какая любопытная картина выходит, Виктор Геннадьевич, не находите?

Идти больше было некуда и незачем, но я все равно побрел без всякой цели и толку просто потому, что если бы сел, то так и остался бы сидеть – пока город не исчез бы в сполохах дымного пламени, или пока бы с разных берегов океана не взлетели баллистические ракеты, или пока шеда Иф Штеллай, раскрыв за спиной черные вдовьи крылья, не пришла бы за мной, чтобы за руку отвести в небытие за последнюю грань Полигона.

– Эй, друг, – окликнули из подворотни. – Третьим будешь? Банку хотим раздавить.

Я с готовностью согласился. В кошельке нашелся помятый рубль, и один из двоих, помоложе, в синем спортивном костюме и дырявых домашних шлепанцах на босу ногу, скомкав в кулаке купюры и мелочь, скрылся в полуподвале под вывеской «МАГАЗИН». Второй, пожилой и пузатый, в клеенчатой серой шляпе, которую надевают во время дождя грибники, стоял рядом со мной, пыхтел и смотрел в неизвестность. Гонец вернулся с поллитрой «Московской Особой», плавленым сырком и четвертинкой хлеба, и мы не стали медлить, прошли через низкую арку, зашли в дверь черного хода и поднялись на третий этаж. Лестница была узкой, площадка между этажами тесной, застоявшийся десятилетиями затхлый сумрак пропитался запахом мочи – не резким, а каким-то привычным, едва не уютным запахом подслеповатой старости и смирения.

Тот, что постарше, пил из складного стаканчика. На тыльной стороне его тяжелого кулака красовался бегущий на фоне заката олень, исполненный оттенком тюремного синего. Для его молодого приятеля и для меня нашлась разделенная надвое пластмассовая мыльница, в половинки которой мы аккуратно разлили водку. Она была теплой, и сивушный дух пьянил едва не сильнее, чем спирт. Мы молча выпили, глядя сквозь серое от пыли и грязных разводов треснувшее стекло на одинокое дерево, торчащее посередине квадратного двора: странно скособоченное, с извилистым гнутым стволом, как бывает, если дерево растет на открытом всем ветрам горном склоне – но это высовывалось из дыры в асфальте, окруженной уходящими в мутное небо шершавыми стенами домов, по которым крупным наждаком прошлось время. Я захотел посмотреть на дерево ближе, стал спускаться по лестнице, увидел тесный боковой коридор – две ступеньки в начале, две в конце, одна фанерная дверь с намалеванной красной краской цифрой 11 – свернул, протиснулся меж липких зеленых стен, вышел на другую лестницу, еще темнее и у#же первой, и спустился во двор – но дерева в нем не было, а был похожий на вагон маркитантки обширный пивной ларек, рядом с которым посередине не просыхающего пятна от пролитой пены стояли несколько тяжелых железных столов – и вокруг них толпились люди, а другие сидели на поребриках, а прочие стояли в длинной извилистой очереди, и я тоже встал за каким-то невысоким бородатым мужичком в линялой тельняшке. Над двором плыл разноголосый гомон. За мутным стеклом узкого окна черной лестницы маячили недвижные лица моих давешних собутыльников.

Очередь двигалась, извиваясь и шевелясь, как толстая мохнатая гусеница. Я уже видел черный провал огромного, словно пещера, окна, за которым царила облаченная в изжелта-белый халат продавщица божественно-исполинских пропорций; я слышал, как завсегдатаи зовут ее Мамочка, и очередь влекла меня к ней, как течение времени к общему для каждого из живущих финалу. Когда до окна оставалось всего два человека, бородатый мужик в тельняшке вдруг отошел в сторону, и через мгновение я предстал перед Мамочкой, величественно наполнившей для меня пару кружек. Я отошел, огляделся и увидел, как помятый мужичок в тельняшке, минуту помыкавшись, снова встал в конец очереди.

Я растопырил локти и бесцеремонно втиснулся за ближайший стол, вокруг которого стояли трое; они словно и не заметили моего вторжения, только потеснились спокойно и продолжили разговор, прихлебывая из кружек и по очереди отламывая кусочки от лежащего в центре стола круглого черного хлеба. Они были похожи друг на друга, как дробящееся отражение в зеркальном трюмо, так что, когда один говорил, складывалось такое чувство, что заговорили все трое.

– Любовь не имеет ничего общего с обладанием. Ее высшее проявление – предоставлять свободу.

– Но настоящая свобода начинается только по ту сторону отчаяния.

Я поднес кружку ко рту, вдохнул горький хмельной запах, сделал большой глоток – и божественный напиток от Мамочки с такой силой ударил в голову, что будь на мне кепка, она непременно слетела бы; потом пиво смешалось с водкой, и мне показалось, будто какой-то злой дух надел мне на нос очки, одно стекло которых увеличивало все до чудовищных размеров, а другое до такой же степени уменьшало. Дрожащими пальцами я потянулся к хлебному караваю, но тот исчез, и вместо него я наткнулся только на сухие и голые рыбьи кости.

– О какой свободе можем мы говорить, если человеку только кажется, что он совершает свою волю в то время, как постоянно творит чужую, не осознавая этого?

– Но если он примет страх, как головокружение истинной свободы, то сможет освободиться и от чужой воли.

– Потому любовь и предоставляет свободу, что побеждает страх.

– И что с того? Доселе человек был рабом чужой воли, а после становится таким же рабом любви.

– А каково ваше мнение?

Я уже разделался с одной кружкой и принялся за вторую, пытаясь разгадать смысл маневров бородатого мужика в тельняшке, снова и снова возвращавшегося в конец очереди, а потому не нашел, что ответить, и просто рявкнул, удивив и себя, и троицу, и вообще всех вокруг:

– Милиция! Ваши документы!

Видимо, для убедительности я сильно врезал по столу, потому что и кружки с пивом, и рыбьи кости вдруг полетели мне в физиономию. Я отмахнулся, потерял равновесие, больно стукнулся задницей об асфальт и увидел, что сижу под прихотливо изогнутым деревом, торчащим посередине двора. Ни ларька, ни трех собутыльников, ни мужика в тельняшке, ни Мамочки – только старуха в зеленой широкополой шляпе с желтой вуалью, горбясь и опираясь на палку, смотрела на меня, стоя у двери на черную лестницу.

Мир то кружился, свиваясь в прихотливые многомерные фракталы, то снова обретал твердую ясность; опьянение накатывало волнами, то отпуская немного, то заставляя хвататься за грязные стены в поисках хоть какой-то опоры, а иногда и быстро выставлять перед собой руки, защищаясь от стремительно летящего навстречу асфальта. В душе копились растворенные злыми слезами горечь и гнев, хотелось опрокинуть, сломать, расколотить вдребезги, но где-то внутри меня кто-то серьезный и трезвый еще держал из последних сил рычаги управления телом и разумом, и я ничего не сломал, не разбил, а зашел вместо этого в попавшуюся на пути телефонную будку, рыча от ярости и предвкушения.

– Подполковник Жвалов, – буркнуло в трубке.

Я набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

– Здорово, Жвалов! Узнаешь меня, сука?!

– Адамов, – констатировал Жвалов. Голос его был тверд, но спокоен, и этим разочаровал меня неимоверно.

– Сдавайся, Адамов, – продолжал подполковник. – Тебе крышка. Лучше приходи сам. Может, удастся избежать высшей меры.

– А вот тебе хер! – ликующе прокричал я и расхохотался. – Людей моих отпусти сначала, а там посмотрим!

– Значит, ты признаешь, что это все-таки твои люди? А они как один утверждают, что ты просто случайно к ним в гости зашел. Не дури, Адамов. Покайся, скидка выйдет.

Я хотел как-нибудь замысловато выругаться, не смог и просто треснул трубкой по рычагам, оборвав и провод, и разговор.

У меня больше не было сил. Я хотел, чтобы все поскорее закончилось.

– Я не знаю, что делать и как мне быть, – вслух сказал я.

Постоял, прислонившись к стене, сдерживая головокружение и тошноту, и повторил еще раз, четко и слово в слово.

– Я не знаю, что делать и как мне быть.

Потом выпрямился и зашагал дальше.

На Литейном, неподалеку от книжного магазина, несколько стертых ступеней вели в сырой полумрак обширного подземелья, где расположился пивбар «Лабиринт» или «Второе дно», как называли его люди сведущие. В сумрачной, пропитанной пивным и табачным духом хтонической глубине, среди путаницы проходов и галерей старинных подвалов, прямо на земляном полу высились тяжелые полукружья столов и колыхались смутные силуэты – то ли люди, то ли их тени, ждущие, когда местный Харон покончит с запоем и переправит их наконец через подземные реки к полям асфоделей. Неподалеку от входа, у стены из красноватого кирпича, под тусклым плафоном настенного фонаря расположился за столиком величавый сивобородый старик в изрядно поношенном пиджаке с потрепанными обшлагами; он курил прямую короткую трубку и играл сам с собой в шахматы фигурами красного и синего цвета. Я хотел было пойти искать буфетную стойку, но зацепился взглядом за доску и остановился. Старик выпустил из трубки густой клуб дыма, внимательно посмотрел на меня из-под кустистых бровей и спросил:

– Играете?

У него был рокочущий бас и глаза цвета спокойного моря.

– Немного, – признался я.

На доске был в разгаре яростный миттельшпиль: синие добились явного преимущества на королевском фланге, заблокировав самого короля вместе с парой тяжелых фигур и явно рассчитывая завершить дело в десяток ходов; однако по ферзевому флангу у красных рвались на проход две пешки при поддержке коня и ладьи, оттягивая на себя ресурс синих и имея отличные шансы на успех.

– Довольно странное место для шахмат, – заметил я.

– Полагаете, мне следовало бы играть в кости? – усмехнулся старик.

Я пожал плечами.

– И что же, интересно играть с самим собой?

– Почему нет?

– Вам известно, кто выиграет.

– Я не знаю, выиграют синие или красные, но кто бы ни победил, выиграю все равно я. Сценарий игры меняется с каждым сделанным ходом, но каждый сценарий – мой, ибо противостояние на доске мнимое, и оба противника – это я сам.

– Но вы же можете подыграть синим или красным?

– И какой тогда смысл в игре?

Он пыхнул пару раз трубкой, обвел рукой доску и поинтересовался:

– Что скажете о позиции?

Я задумался.

– Ну, на первый взгляд, у синих есть преимущество, которое можно успешно развить. Но у красных хорошие шансы провести пешку, и тогда ситуация кардинально изменится.

– Не желаете ли попробовать?..

– За красных или за синих?

– На ваш вкус.

Я взялся за красных, и игра началась. Проходная пешка рванулась вперед; ей навстречу синие выдвинули пару своих и бросили на перехват слона. Вражеский пешечный строй проломила моя ладья, подтянувшийся конь отогнал слона в сторону, и пешке удалось продвинуться на пару клеток. Синие перебросили с другого фланга ладью, и мне ничего не оставалось другого, кроме как пожертвовать качество – отдать свою ладью за возможность продвинуться еще на одну клетку. Синие защищались искусно, но я при поддержке коня был уже на шестой горизонтали: еще пара ходов – и второй ферзь решит исход дела. Через ход стало ясно, что не избежать жертвы коня – он снес блокирующую последнюю горизонталь ладью, пал под ударом слона, но следующим ходом я торжествующе припечатал свою пешку на В8.

– Найдется второй ферзь?

– Не торопитесь, – ответил старик, и я увидел, как синий ферзь, коварно притаившийся за спинами своих пешек, взрезал длинным диагональным ударом все поле и снял красную пешку с доски.

Я с досады хлопнул ладонью по столу.

– Прозевал!

Мне было обидно, но, вот странно, не за себя, а за отважную маленькую пешку, так отчаянно рвавшуюся к последнему рубежу, и за ее друзей, пожертвовавших собой, чтобы она все же смогла до него добраться.

– И снова не торопитесь. Позволите?

Старик протянул руку – второй красный конь одним изящным движением скользнул вбок и вдруг атаковал синего короля, оказавшегося взаперти и без прикрытия своих ладьи и ферзя.

– Мат.

Он погладил бороду, а потом протянул руку и медленно провел ладонью над пространством доски. Фигуры дрогнули, а в следующий миг снова оказались на прежних местах.

– Ну вот, – продолжал он как ни в чем не бывало, – красные выиграли, и жертвы храброй пешки и ее товарищей не остались напрасны. Теперь про нее сложат рассказы и песни, чтобы на этом примере воспитывать и вдохновлять новые поколения юных пешек; именем павших коня и ладьи назовут те клетки, в которых они стояли в самом начале игры; ну, а того коня, который в итоге сделал решающий ход, никто не запомнит, хотя жить он будет дольше и лучше всех. Все молодцы, потому что сделали именно то, чего от них ждали. Кстати, поэтому вы и не заметили, что вся комбинация с проходной пешкой не более чем отвлекающий маневр.

– Почему не заметил? – не понял я.

– Потому что играли не в свою игру, а в мою. Когда я предложил вам попробовать и сыграть, вВы могли расставить фигуры заново, верно? Но вы предпочли продолжить разыгрывать мой сценарий – и неудивительно, что оказались его исполнителем, не посвященным в смысл ходов. Знаете, что такое игра с полной информацией? Это когда все ходы, стратегии, возможности, роли жестко определены раз и навсегда, и смысл игры сводится к умелому использованию их вариантов. Да, таких вариантов может быть бесконечное множество, но все они будут подчинены четким правилам.

Клубы дыма из трубки собрались под низкими сводами над головой старика, словно тучи над горой Синай.

– Я открою вам тайну. – Голос старика рокотал, как приглушенные громовые раскаты. – В моей игре любая фигура имеет свободу не подчиняться приказам ходить так или эдак. Ваша маленькая красная пешка могла отказаться идти вперед на верную гибель, увлекая за собой своих добрых друзей только лишь потому, что таков был замысел игрока. Она могла остаться на месте, даже вовсе перекраситься в синюю – и вот тогда вся игра пошла бы не по моему сценарию. Тогда эта пешка стала бы таким же игроком, как и я сам, и мне уже невозможно было бы угадать, как сменится ситуация на игровом поле. И признаюсь вам – это то, чего бы я больше всего хотел: чтобы пешки и другие фигуры не боялись воспользоваться свободой, которую я им даю, и сами взяли игру на себя, превратив ее в непредсказуемую игру с неполной информацией, такую, где определены только цели, но не методы их достижения. Но увы: все только говорят о свободе, на деле же предпочитают, чтобы решали за них, в том числе даже то, какой цвет выбрать, красный или же синий, сражаясь за одного из двух мнимых противников. Я ответил на ваш вопрос?

– На какой? – не понял я.

– Мне кажется, вы изрядно запутались, – заметил старик. – Но я помог вам, чем мог, не больше, не меньше. Может быть, купите себе пива и вернетесь к игре?

Путь до стойки пролегал сквозь сумрак, полный теней, острых углов, закоулков и россыпи красноватых огоньков папирос. Я взял пару пива и принялся протискиваться обратно, но когда дошел до выхода, то увидел, что старика уже нет, исчезли и шахматы. Только дым из трубки еще висел под потолком, и в его сероватых клубах вспыхивали и гасли синеватые искры.

Я не помню, как вышел из «Лабиринта» и куда направился дальше. Возможно, причиной тому послужили те две кружки пива, которые я, видимо, все же осушил перед выходом, но под вечер, когда на город спустились усталые сумерки, я обнаружил себя почти трезвым, хотя и немного усталым, на скамейке под тополем во дворе дома на Лесном.

Четыре окна на втором этаже чернели так безнадежно, что сразу становилось понятно – за ними не только темно, но и пусто. Дверь парадной была закрыта. Я огляделся: люди Жвалова то ли отлично скрывали свое присутствие, то ли не считали нужным следить за разоренной штаб-квартирой беглого капитана Адамова, полагая, что сюда он уж точно не явится.

Но я явился, совершенно не понимая, зачем. Наверное, в отчаянном положении любой человек прибегает к корням и истокам, не столько в поисках реальной поддержки, сколько повинуясь бессознательному желанию начать все сначала, заново расставить фигуры на шахматной доске.

Так приходят в храм, так приходят на кладбище, так являются вечером бесконечного дня к порогу дома, где минуло детство.

Становилось свежо. Я сидел, укрытый густой тенью тополиной листвы, курил, не думая ни о чем, как вдруг услышал знакомый голос:

– Эй, инспектор Варнике[4]! Чего такой грустный?

Глава 13

Нужные книги

В синеватых вечерних сумерках он был похож на ожившее пугало из американского фильма ужасов: высокая угловатая фигура, подсвеченная со спины ярким фонарем над парадной, на костлявых плечах болтается пиджак с пустым рукавом, полосы на тельняшке белеют, будто ребра скелета, и туманная дымка колышется, окружая призрачным ореолом. Угольно-красный огонек папиросы недобро мерцал среди тьмы как единственный глаз у циклопа.

Я не ответил. Славка подошел и присел рядом.

– Соседей твоих замели всех, знаешь?

– Знаю, – кивнул я и зачем-то добавил: – Это не наши. Не милиция то есть.

– Ясное дело, не милиция, – откликнулся Славка. – Что я, чекистов от ментов не отличу, что ли. Они, кстати, весь дом обошли, тобой интересовались. У меня тоже спрашивали.

– И что сказал?

– Так правду. Что я тебя не видел пятнадцать лет почти, а не разговаривал еще дольше, с тех пор как чуть не зарезали друг дружку. Они и отстали.

Мы еще некоторое время курили молча. Потом он бросил окурок, встал, потянулся до хруста и сказал:

– Ладно, пойдем. Хватит тут отсвечивать. Комитетские вроде свалили, но мало ли, увидит кто.

– Куда пойдем? – не понял я.

– Ко мне, куда же еще, – ответил Славка. – Или у тебя еще есть варианты?

Вариантов у меня действительно не было.

Мы прошли через пустой тихий двор, мимо старой прачечной и котельной, под ржавеющей рамкой футбольных ворот, мимо покосившегося и темного, впитавшего в себя полтора десятилетия снега, ветров и дождей деревянного мухомора на дальней площадке – словно по складу немых декораций давно минувшего детства.

Славка жил там же, в дальней парадной, на первом этаже, дверь налево, и из-за нее привычно пахнуло кислой капустой, куревом и кипяченым бельем, только теперь еще примешалась к этим запахам отчетливая и горькая нота лекарств. В прихожей на вешалке громоздились слои зимней и летней одежды, под ногами путалась обувь. Что-то гремело на кухне, кто-то надсадно закашлял, в полумрак коридора из комнат вплывали разноголосые звуки и голубые отсветы телевизоров.

– Можешь не разуваться, – сказал Славка, – все равно толком уже не убирает никто.

Из темноты материализовался крупный дымчатый кот с большой головой и круглыми желтыми глазами. Я потянулся было погладить, но тот зашипел, высоко подпрыгнул на четырех лапах и, задрав хвост, умчался на кухню.

– Это соседский, – сказал Славка. – Он дикий вообще.

– Я заметил.

– Давай к маме зайдем поздороваться.

Я помнил, что комната моего друга была второй по правую руку от входа, а комната мамы – и отца в его редкие визиты на волю – сразу за ней. Дверь была неплотно прикрыта и, открываясь, закряхтела, цепляясь о пол.

Под потолком горела лампа с оранжевым абажуром, и свет в комнате был приглушенный, красноватый, уютный и мягкий. В углу негромко бормотал телевизор. На старом круглом столе с простой белой скатертью тесно стояли пузырьки и коробки с лекарствами. Очертания прочей мебели едва угадывались в полумраке. На раскрытом диване у самой стены, опираясь спиной на подушки, полулежала мама Славки, маленькая, худая и седенькая. Я помнил ее еще крепкой сорокалетней женщиной, с сильными, всегда почему-то красными руками и громким голосом, а сейчас она тихонько вытянулась среди пропахших лекарствами слежавшихся простыней, и сама как будто слежалась, застряв в однажды раскрытой, да так больше и не убранной постели.

– Мама, к нам Витя Адамов пришел, помнишь его? – громко сказал Славка.

– Здравствуйте, тетя Рая!

Она повернулась ко мне, не узнала, но сделала вид, будто вспомнила, улыбнулась слабо и словно заискивающе, как улыбаются больные и старики, и зашевелилась, перебирая руками по одеялу.

– Ох, Славочка, что ж ты не сказал, что у нас гости, ну, я сейчас, ребята, я приготовлю что-нибудь…

– Мама, мама, лежи, пожалуйста! – Славка осторожно взял ее за плечи, усадил обратно, поправил подушки. – Мы сами справимся, отдыхай. Тебе принести что-нибудь?

– Нет, мне не нужно…

И затихла, глядя в экран телевизора.

Мы вышли.

– За мамой кто смотрит? – спросил я.

– Так я и смотрю, я же пенсионер теперь, – усмехнулся Славка. – Еще соседка помогает, баба Валя, ну и медичка иногда приходит из поликлиники…

Он открыл дверь в свою комнату и щелкнул выключателем.

– Располагайся, а я пока соображу нам чего-нибудь.

Я кое-как расположился на краю изрядно засаленного, местами вытертого до неопрятных лохмотьев дивана, на котором беспорядочно скомканы были матрас и простыня с одеялом. Вообще, тут все было каким-то неопрятным, скомканным и беспорядочным: облезлый стол весь в пятнах клея и сигаретных ожогах, заваленный спутанными проводами, электронными внутренностями, паяльниками и изолентой, большой шкаф без дверец, в котором тесно висела и из которого лезла свалявшаяся одежда разных цветов и фасонов, полки со всяким хламом, продавленный стул, толстые пачки газет и журналов «Юный техник», грубо сколоченная табуретка и голая лампочка под потолком, кое-как оправленная в абажур из газеты. Единственным элементом декора был большой плакат поверх ободранных желтых обоев, с которого сурово глядел бородатый Высоцкий в расстёгнутой настежь рубахе, а предметом роскоши – сияющий новизной серебристый двухкассетник «Sharp», смотревшийся диковато и чужеродно на полке среди лома и барахла.

Дверь задрожала и распахнулась от пинка ногой. Славка стоял на пороге, прижимая подмышкой целлофановый пакет с хлебом и держа в руке тарелку с несколькими сосисками и подсохшей горбушкой копченой колбасы.

– Так, держи вот, поставь куда-нибудь… Водку будешь?

Я вздохнул и кивнул обреченно. Выпить с хозяином – традиционная русская плата за гостеприимство, и отказать в ней немыслимо так же, как в ужине и ночлеге попавшему в переделку старому другу.

– Тогда щас.

Он снова вышел и вернулся с большой миской квашеной капусты и бутылкой «Пшеничной» в боковом кармане пиджака. Мы накрыли табуретку газетой, поставили на нее тарелки и водку, я устроился на диване, Славка подтащил стул, уселся на него верхом и, пошарив, нашел на полке две маленькие рюмки, захватанные и пыльные – посмотрел на них критически, крепко дунул в каждую и поставил на табурет. Я открыл бутылку и в сосредоточенной тишине аккуратно разлил по первой.

– Ну, за встречу!

Славка выпил, крякнул, шумно вдохнул носом и с энтузиазмом захрустел капустой.

– Витюня, для начала у меня к тебе один очень важный вопрос. – Он значительно поднял палец вверх и посмотрел на меня. – Как ты дошел до такой жизни, что тебя ищет ЧеКа?

Я вздохнул, перебирая в уме возможные варианты ответов, будто оглавление к внушительному сборнику рассказов всех жанров, от фантастики до детектива, и остановился в итоге на любовно-авантюрной истории за авторством товарища Ильинского – той, которую он так вдохновенно исполнил всего неделю назад моим друзьям и соседям.

– Девицу рыжую помнишь?

– Ну?

– Так вот…

Я заметил, что вру уже почти без стеснения – пообвыкся за последние дни, да и история эта, если рассматривать ее метафорически, была ближе всего к истине. Я добавил жизни и красок, рассказал заодно и про «вежливых людей», и про Рубинчика, и про подполковника Жвалова, а потом перешел к драматическому появлению у меня дома Саввы и Яны, опустив только метафизическую составляющую событий. Славка слушал, с аппетитом ел сосиски, то энергично кивал, то сокрушенно качал головой, периодически вставлял «Ну и ну!» и «Охренеть!», но я заметил быстрые острые взгляды, которые он пару раз бросил исподлобья, и понимал, что друг моих детских лет вовсе не доверчив, не прост, и не только слушает, а еще и соотносит услышанное с чем-то, уже ему известным. Романтической повести Саввы не хватало финала, и мне пришлось сымпровизировать, рассказав о коварной засаде сотрудников КГБ, предателе Хоппере и о том, что из всех действующих лиц этой новеллы на свободе остался только я один.

– Да, Витюня, всегда ты был немного блаженным, – подытожил Славка.

С этой очевидностью трудно было поспорить.

– Вот и влип из-за этого, – продолжил он. – Как тогда, в пятом классе, из-за пионерского барабана, помнишь?..

«А помнишь?..» – едва прозвучат эти слова во время встречи друзей детства после долгой разлуки, как всякий, кто не имел счастья разделять с ними чудесные или не очень школьные годы, может рассчитывать лишь на роль слушателя и свидетеля того, как воспоминания множатся, и цепляются друг за друга, и несутся бурным потоком, и нет им конца, а двое приятелей, перебивая друг друга, то выкрикивают одним им понятную несуразицу, то хохочут и лупят себя от восторга по ляжкам, стремительно скидывая за несколько минут полтора десятка лет. И мы вспоминали, и пили, совсем не хмелея, и Славка включил магнитофон, потому что чего просто так вот сидеть, и Высоцкий запел сначала про коней, потом про парус, потом еще про что-то, а мы почти дошли в своих мемуарах до того момента, когда одним летним днем вдруг оказались с ножами в руках напротив друг друга – и обошли его стороной, молчаливо согласившись на том, что есть то, что стоит помнить, а есть и то, что лучше не ворошить…

Детям вечно досаден

Их возраст и быт —

И дрались мы до ссадин,

До смертных обид,

Но одежды латали

Нам матери в срок,

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк…

– Меня под конец восьмилетки занесло не туда – ну, ты помнишь. Отец сел в третий раз, компания нашлась стрёмная – короче, я в пятнадцать лет попал в интернат при СпецПТУ, это такой филиал колонии, кузница кадров, как Суворовское училище для армии: типа, отучился в «путействе» на слесаря, украл по-быстрому и уехал на зону, карьеру делать. Я так и хотел: ну там, понятия, воровской ход, все дела. Дурак был, короче. Мне повезло, что у нас НВП[5] преподавал такой Колесник Иван Федорович, дядя Ваня – вот был мужик! Сам воевал, служил в десанте в Великую Отечественную, на пенсии преподавать пошел, ну и как-то смог достучаться в том смысле, что сесть в тюрьму никогда не поздно, но это путь для тех, кто ничего другого в жизни не может или не хочет, а если ты по жизни сильный и считаешь, что чего-то стоишь, так докажи это себе и другим – ну, в общем, на слабо, конечно, брал, как я теперь понимаю, но и меня, и многих других пацанов он от уголовки спас. Ну а куда, если не в тюрьму? Понятное дело, в армию. Еще в милицию можно или в попы пойти, но это уж очень крутой поворот. Я после училища год на заводе кое-как перекантовался учеником, а в 73-м ушел служить, потом остался на сверхсрочную, в школе прапорщиков отучился, попал в разведку. Предлагали идти учиться на офицера, но я не хотел, мне и так все нравилось: и служба, и то, что все понятно, четко, нравилось, что есть смысл какой-то во всем, что важное дело делаю, Родине служу, а не штаны просиживаю где-то. Думал, спокойно до пенсии отслужу, а там, может быть, тоже НВП преподавать пойду. А в 79-м, когда все началось, сам попросился «за речку»[6]. А как иначе? Я же военный, это мое дело – воевать за свою страну, даже если для этого приходится лететь куда-то в Тмутаракань. И я тебе могу сказать, что не только я, почти все офицеры и солдаты так думали: мы здесь исполняем свой интернациональный долг, защищаем интересы державы, помогаем братскому афганскому народу… ну, ладно, про братский народ, предположим, после первых нескольких месяцев все всем становилось ясно: такие братья, что днем встречают как дорогого гостя, прямо не знают, куда посадить и чем угостить, а ночью горло перережут. Но то, что мы там за Родину сражались – это точно.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:

Краткий век у забав – столько боли вокруг!

Попытайся ладони у мёртвых разжать

И оружье принять из натруженных рук…

Я в отдельном разведбатальоне служил, мы стояли в одной из северных провинций неподалеку от небольшого города. Ну как города: как в сказке про Али-Бабу, Средневековье такое же, только в отличие от сказки нищета страшная, грязь, жара, мухи, скорпионы, и разбойников не сорок, а в сто раз больше, и все сидят по своим пещерам в горах. Крупных операций у нас как таковых не было, в основном местного значения, но костью в горле у местных моджахедов стояли: перехватывали караваны с оружием и наркотой из Пакистана, выходили на поиск баз, банды ликвидировали, если вдруг через нашу зону группы «духов» шли. Помню, как в конце марта взяли на засаде, почти без боя, обоз из пыльных усталых верблюдов, которые тащили мешки с сотней «калашей» и гранатометами. В апреле 82-го прибыло пополнение: молодые бойцы приехали после полугода в учебке, и так совпало, что сменили нам еще и комбата, и это было жаль, потому что прошлый наш командир по фамилии Лось был именно что слуга царю, отец солдатам, и еще до Афгана успел повоевать в таких местах, про которые по телевизору не скажут. А новый, майор Лащёнов Павел Евгеньевич, прибыл прямиком из Прибалтийского военного округа и реальную войну только в кино видел. Не знаю, может, поэтому он себя неловко чувствовал в строю и хотел сразу показать, что тоже кое-что смыслит в стратегии и тактике, как-то авторитет поставить, или и правда пришел такой приказ из штаба дивизии – оттуда иногда удивительное приказывали, – но 29 апреля вывел он наш батальон на боевые в Кармаханское ущелье. Цель: реализация разведданных о базе «духов» в районе заброшенного кишлака Салех – якобы там проходит караванная тропа, которую охраняет боевая группа моджахедов. Необходимо было информацию эту опровергнуть или подтвердить, в случае подтверждения посты уничтожить, пленных доставить для допроса, тропу блокировать. Звучит все ладно и зашибись. Только мы в этой местности стояли уже третий год, и хоть не могу сказать, что знали ее так же, как местные, но по горам походили неплохо и могли бы объяснить, что через Кармахан никогда никто караваном не ходил, потому что, насколько было известно, сквозных ущелий там не было, зато имелся целый лабиринт из узких извилистых проходов, плато, брошенных кишлаков и таких нагромождений камней, что через некоторые завалы приходилось перебираться по полдня. И мы бы точно это сказали, если бы нас спросили. Но такого не случилось, а с инициативой выступать не хотелось, потому что наш ротный, капитан Ляхов, рассказал, что во время знакомства с офицерским составом товарищ майор Лащёнов высказался примерно в том смысле, что он автомобиль «Волга», а мы тут все «Запорожцы», каковым сравнением намекнул, так сказать, на неравенство компетенций. В общем, мы решили от советов товарищу майору воздержаться, потому как были уверены, что ничем, кроме потраченного времени и сил, нам этот выход не грозит. У меня только накануне предчувствие было какое-то гнусное, до тошноты даже. Я им поделился с Серегой Лесным – это наш взводный был, хороший парень, два года вместе служили, у него выслуга шла боевая, год за три, ждал со дня на день замены в Союз на должность командира роты, – но Серега сказал, что это все ерунда и что у меня всегда предчувствие перед выходом на боевые. Может, и так, но рожков я себе напихал в «лифчик» под завязку и взял на пару гранат больше.

В общем, в 6 утра 29 апреля мы слезли с брони у входа в Кармахан и стали втягиваться в ущелье. Наша первая рота пошла по извилистой узкой тропе внизу, вторая и третья прикрывали со склонов на флангах, все грамотно и по военной науке. Майор с нами не пошел, остался на оборудованном КП батальона рядом с устьем, что тоже нормально и вполне разумно. Пробирались медленно, дороги нет, только камни и клочья кустов, жестких, как палки, солнце понемногу начинало припекать, а батальон на три четверти состоял из ребят, которые вчера еще были в учебке где-нибудь под цветущим Ташкентом, и для них все это внове – так что к Салеху мы вышли примерно к 9 утра. Ничего неожиданного: брошенные дувалы, пустой колодец со скелетом собаки на дне, многоножки толщиной с руку – всё, как обычно. Никаких следов того, что тут кто-то постоянно бывает, и тем более признаков оборудованного поста. Капитан Ляхов докладывает по рации, мол, так и так, кишлак осмотрен, мятежники и следы их пребывания не обнаружены, разрешите считать задачу выполненной и возвращаться в расположение батальона. Я уже на радостях фляжку ополовинил, думаю, все равно часа через три-четыре будем на базе, но не тут-то было. Прилетает приказ: продолжить поиск, продвигаясь по ущелью в юго-западном направлении, докладывать оперативную обстановку каждый час, в случае обнаружения блокпоста противника действовать согласно ранее полученным инструкциям. Конец связи. Мы с ротным и с Серегой смотрим друг на друга и понимаем: идти дальше придется без прикрытия, потому что на юго-запад отходит узкое ущелье с почти вертикальными стенами и таким узким гребнем, что вторая и третья роты там не пройдут при всем желании. А еще, что этот ущельный проход нам известен, и хотя мы никогда по нему не ходили, но на картах и на фотографиях аэросъемки хорошо видно, что ведет он в тупик, а значит, поиски какого-то блокпоста и караванной тропы там будут примерно так же успешны, как поиски Святого Грааля в степях Казахстана. Подошли еще взводные: Лёха Никифоров и Илья Золотов, приписанный нам старшина второй роты подтянулся, прапорщик Зуля, опытный мужик, пожилой, за сорок лет уже, усы седые; еще несколько наших старослужащих – Олег Шугаев, Заур Джиоев, Тима Лебедев по прозвищу Вертолет, мы с ним с первых дней в батальоне вместе служили, на турнике такое творил, что смотришь – голова кружится, в общем, собрались и спрашиваем у ротного, можно ли как-то объяснить майору, что тот неправ. Ляхов качает головой, отвечает: нет, нельзя. Ладно, связываемся со второй и третьей ротой, договариваемся, что вторая останется контролировать левый склон, а третья вернется назад, потом спустится и пойдет за нами следом, прикрывая тылы. Так себе план, но хоть что-то. Пожелали друг другу ни пуха и пошли вперед.

Вместо тропы тянулась сплошная каменная осыпь, полого уходящая вверх; желтая пыль, широкие и острые каменные осколки разъезжаются, скрипят и хрустят под ногами так громко, что эхо гуляет между скалами, и я шел тогда и думал, что, даже если вдруг кто-то не знает еще, что полная разведрота очертя голову втискивается в узкую щель между отвесных стен, то теперь-то нас точно услышали. Солнце уже вскарабкалось к зениту и нещадно лупило сверху, железо стало горячим, а вода во фляжках – теплой, устали все, растянулись метров на двести, так что то и дело приходилось останавливаться и ждать отстающих. В начале двенадцатого мы вышли к широкой котловине: горы впереди расступились и раскрылись, как чаша, вокруг площадки примерно метров триста в диаметре, изрезанной руслами пересохших ручьев и трещинами. Впереди высились горные склоны в редких пятнах блеклой «зеленки», обозначая тупик и конец пути, а перед ними беспорядочно лепились друг к другу пыльные саманные стены давно брошенных дувалов. Докладываем по рации: завершение маршрута, вышли к еще одному пустому кишлаку. В ответ, после некоторого раздумья, получаем: провести разведку и возвращаться. Серега Лесной говорит ротному: товарищ капитан, может, ну его, что тут разведывать? Он хоть и посмеялся надо мной, когда я сказал про предчувствие, но тогда, под раскаленным добела небом, перед забытыми Богом пустыми домами, в цепенящей тишине, в такой, когда страшно двинуться с места – вдруг кто услышит, настолько ощущалось присутствие смерти, словно мы и правда нашли какой-то заповедный город мертвых из старой восточной сказки, а от таких мест, как известно, нужно уносить ноги, да поживее. Всем было не по себе; мы собрались рядом с устьем ущелья перед входом в котловину и молча смотрели на неведомый, невесть когда опустевший кишлак, а дувалы таращились пустыми квадратами окон в ответ, и горы смотрели на нас, и солнце глазело, и небо, и ощущение грозящей беды накатило так, что хотелось реально бежать без оглядки, как в детстве. Но капитан Ляхов был офицером дисциплинированным и ответственным до самой крайности, приказ проигнорировать не мог ни при каких обстоятельствах, а потому решил так: провести разведку котловины двумя взводами, а самому остаться у входа в ущелье с нашим взводом, закрепившись среди остатков толстой глинобитной стены вместе с радистом, пулеметчиком и АГС[7], с которым управлялся ефрейтор Вася Потапов по прозвищу Карл – хрен знает почему, он уже с такой погремухой к нам перевелся из Герата. Со взводами связь держали по рации. В 11.55 один из взводных, младший лейтенант Илья Золотов – веселый такой парень, тоже почти два года у нас в батальоне был, за день до этого анекдот мне смешной рассказал, про Винни Пуха, который из армии вернулся, – передал: «Дошел до конца кишлака, смотрим последний дом и возвращаемся», – и тут ударила первая автоматная очередь. Пуля попала лейтенанту в горло, перебила артерию, и он истек кровью на горячем песке за считаные минуты.

Но это я, конечно, уже потом узнал, а в первые секунды, когда только начали стрелять, подумал, что, может быть, обойдется и мы действительно наткнулись на пост или схрон «духов», но потом со склонов разом вдарили как минимум несколько десятков стволов, заработали с двух сторон ДШК[8] и надежды на счастливый исход исчезли, как с белых яблонь дым.

«Духи» нас ждали и к встрече подготовились капитально, заранее пристреляв сектора и грамотно распределив огневые позиции, так что в первые полминуты разом выкосили треть личного состава двух взводов, а остальных загнали внутрь пустых домов, уложили под стены, не давая поднять головы ураганным огнем. Взводные рации замолчали; Ляхов связывается с майором, начинает докладывать, что попали в засаду, несем потери, и получает в ответ мат и угрозы трибуналом, потому что времени на шифрование у нас не было и связь шла открытым текстом. Кое-как удалось довести, что у нас не перестрелка с блокпостом «духов», а огневой мешок и требуется поддержка, и тут как раз нас тоже засекли со склона и ударили из ДШК – пыль, песок, осколки камней, куски глины, мы все едва успели упасть за стену – ну, не совсем все, потому что парнишке, рыжему такому, который был в расчете АГС, пулей двенадцатого калибра снесло лицо и отбросило метров на пять, швырнув о скальную стену. Наша позиция тоже явно была пристреляна, и пришлось бы совсем туго, потому что ДШК рано или поздно любую глинобитную стену превратит в воспоминание, но тут Вася Потапов встал за АГС и дал очередь по склону напротив. Там через секунду разом грохнуло несколько взрывов, повалил дым, и пулемет замолчал. Зато другой, которого мы не видели из-за скального козырька, продолжал поливать дувалы, и автоматы тоже не замолкали, и ухали периодически разрывы гранат, а я думал, что в двух попавших под обстрел взводах старослужащих наберется едва ли пяток, и неизвестно, сколько из них уцелели. Мы еще могли уйти по ущелью, успевали, но никто о таком и подумать не мог, а потому Ляхов с Васей Потаповым, радистом и пулеметчиком остались прикрывать возможный путь для отхода, а Серега Лесной и я пошли двумя группами в кишлак – искать и выводить тех, кого еще можно было. Мы еще и сорока метров не пробежали, что отделяли нашу позицию от первых дувалов, как прапорщик Зуля, который в моей группе шел замыкающим, получил сразу несколько пуль в бедро и обе голени, упал, и нам с Зауром Джиоевым чудом удалось укрыть его за стеной, пережать рану жгутом и оставить ждать нашего возвращения.

В дувалах творился форменный ад: все заволокло пылью и гарью, «духи» били почти непрерывно со всех сторон, и приходилось замирать, прижимаясь в углах и под стенами, ждать несколько секунд, угадывать «мертвые зоны» и двигаться перебежками туда, откуда огрызались редкими очередями остатки двух наших взводов. Из группы Золотова уцелело пятеро: мы нашли их в щели между двух стен, с серыми от пыли и ужаса лицами, все из молодых, и когда мы подползли к ним, то они сидели, вжав лица в колени и прижавшись касками друг к другу, и только один, рослый такой, мощный казах время от времени высовывался из укрытия и давал пулеметную очередь в ответ на огонь с горных склонов. Я подумал сначала, что это он зря – демаскирует себя, да и толку мало от такой вот стрельбы, но он прокричал что-то и махнул рукой в сторону открытого пространства между дувалами: там по песку и камням, оставляя за собой широкий кровавый след, полз Тима Лебедев по прозвищу Вертолет, и я увидел, как автоматная очередь ударила ему поперек спины, взлохматив кровавыми обрывками ткань «хэбэ». Казах с пулеметом – Айдын его звали, Айдын Казыбеков – тут же ответил, и я понял, что он пытался прикрыть Тиму огнем, а тот, на секунду затихнув, снова пополз, медленно, с натугой, впиваясь пальцами в пыль, пока следующая пуля не попала ему в затылок, и он резко ткнулся лицом в песок, и больше уже не шевелился. Тут я, наверное, разволновался немного, потому что следующее, что помню, это как Заур втащил меня обратно в укрытие, тряс и говорил, что надо выводить ребят.

Мы отправились обратной дорогой: я впереди, за мной Айдын с пулеметом, Заур замыкающим. На одной из перебежек через неширокую площадь с колодцем нас накрыли-таки из ДШК – загрохотало так, что сердце подпрыгнуло, и мне под ноги из-за спины вылетели какие-то обрывки и погнутый автоматный рожок: это пуля попала одному из бойцов в спину и прошла насквозь, разорвав нагрудные карманы разгрузки. Но это было самое опасное место маршрута, и мы бы дошли до места сбора, скорее всего, не потеряв никого больше, если бы «духи» не спустились в кишлак.

Они вошли, крича и завывая, в лабиринты дувалов сразу со всех сторон; сначала наперебой застучали автоматы по правую руку – там приняли бой ребята Сереги Лесного и Лёхи Никифорова; потом где-то сзади ухнули гранаты, а через пару минут «духи» выскочили на нас – сверху, спереди, сбоку из тесных проемов меж стен. Пошел дикий, беспорядочный бой на короткой дистанции, с рычанием, кинжальным огнем, как драка, когда и не вспомнишь толком, как и что было, только мелькали бешеные белые глаза на потных бородатых физиономиях под надвинутыми «пуштунками», да еще билась мысль, что ни в коем случае нельзя врукопашную, чтобы не взяли живым. Мы потеряли одного из ребят: он не стрелял совсем, стоял, как контуженный, закрыв голову руками, и так и упал, не опустив рук – но кое-как отбились, протиснулись дальше, и вдруг совсем рядом из-за низкой стены повалил оранжевый дым. Смотрю – там боец из взвода Никифорова, глаза дикие, совсем ошалел от страха, в бронежилете – единственный, наверное, кто его на себя нацепил, а не на БТР оставил, чтобы тяжесть не таскать по жаре. Я ору ему: ты что делаешь! – а он отвечает: вызываю, говорит, помощь, чтобы вертолеты прилетели. Я сигнальный патрон у него выхватил, бросил в сторону, самого – за шиворот и с нами. Двух метров не отошли – на место, откуда он дымы пускал, прилетела граната, хорошо, что за стеной разорвалась. Снова отовсюду полезли «духи». Отходим, отстреливаясь, дошли до того места, где мы прапорщика Зулю оставили, из-за угла выглядываю – и только успел встретиться с ним глазами на секунду, а у него лицо уже такое было, нездешнее, просветленное словно, потому что как раз в тот момент он разжал пальцы на «феньке»[9], и через миг громыхнуло, и полетели рваным тряпьем в разные стороны несколько окруживших его моджахедов.

Бегом и ползком вышли на открытое место. Смотрим – из-за стены дымит, с десяток «духов» лежат ничком, еще двое укрылись за невысоким таким валуном и по ним наши колотят короткими очередями. Те увидели нас, один заорал что-то, вскинул автомат, но тут Айдын вдарил по ним из пулемета метров с пятнадцати, только полетело каменное крошево и кровавые клочья. Едва мы перевалили через стену, за нами следом – Серега Лесной, с ним Олег Шугаев, раненный в голову, Лёха Никифоров и еще два срочника. У меня две пули застряли в автоматном рожке, что был в нагрудном кармане «лифчика», и еще одна – самым неблагородным образом в жопе, причем где-то рядом с седалищным нервом: пока стреляли и отбивались, не замечал, а сейчас так схватило, что пришлось четыре куба промедола колоть. За стеной тоже не все гладко: пока мы шарились по дувалам, ротный с бойцами отбил две атаки: у самого пуля в плече, АГС искорежен попаданием из гранатомета, у Васи Потапова нет глаз – выжгло взрывом, сквозь повязку красные мокрые пятна проступили, будто кровавые слезы, сам он сидит, привалившись к стене, и то матерится, то молится, и слышать эти молитвы было страшнее, чем матюги. Хуже всего, что с помощью полная неразбериха: на «вертушки» в штабе приказ дать боялись, потому что у наших «духов» есть ДШК, которым вертолет завалить – плевое дело, а артиллеристы говорили, что район не пристрелян, да и риск накрыть снарядами нас вместе с моджахедами слишком велик. Есть надежда на третью роту, но им до нас еще не меньше трех часов ходу, так что надежда эта призрачная, как пустынный мираж. Нас пятнадцать человек, четверо из которых в шоке и не то что стрелять, разговаривать не в состоянии, а из оставшихся почти все ранены. Воды и перевязочных мало, патронов тоже негусто, а «духи» уже перегруппировались, постреливают из-за дувалов и совершенно ясно, что с минуты на минуту пойдут в атаку. Нужно уходить, надеясь, что ущелье моджахеды не перекрыли и что гребни скал непроходимы и для них тоже, но с контуженными и ранеными быстро идти не получится, так что погоня точно накроет, полдороги пройти не удастся, да что там полдороги – и на километр не успеешь отойти по скальным осыпям. Я посмотрел на ротного, потом на Серегу Лесного, в том смысле, что помоги товарищу капитану принять верное решение. Ну он и говорит, мол, товарищ капитан, берите раненых, срочников и уходите ущельем, а мы прикроем отход. Капитан отвечает: я роту не брошу. Мы сидим, со стороны кишлака стреляют уже погуще, и я говорю, что еще немного, и уже никто не уйдет, так что хорошо бы решить, а я, если что, вызываюсь прикрывать отход. В общем, решили: я, Заур, Олег Шугаев, Лёха Никифоров и Серега Лесной остаемся и удерживаем, сколько можем, позицию у входа в ущелье, а капитан Ляхов с остальными уходит как можно дальше, пока не встретит идущую к нам на выручку третью роту. Нам оставили рацию и два пулемета. Паренек, которого я вытащил из дувалов, отдал бронежилет Олегу Шугаеву – тот за пулеметчика встал. Мы впятером укрепили как могли стену, распределили сектора и стали ждать. Иллюзий у нас особых не было. Героические фанфары в ушах тоже не звучали: просто кто-то ведь должен был остаться, чтобы прикрыть ребят, и так уж вышло, что мы для этого подходили лучше других.

Первым убили лейтенанта Никифорова: пуля попала ему в глаз и вышла за ухом, когда он пополз за стену собирать рожки с автоматов убитых «духов». До этого я и Серега уже выбирались вот так за патронами – и ничего, не зацепили даже, а Лёхе не повезло. Это было после двух часов почти непрерывных атак, когда у меня от постоянной стрельбы распухло плечо и кровоточили пальцы. «Духи» атаковали группами, волна за волной, идя вперед с каким-то жуть наводящим бесстрашием: на пространстве между кишлаком и нашим дувалом не было почти никаких укрытий, только полсотни метров голой каменистой земли, а они все равно лезли и лезли, перебежками, падая, поднимаясь, потом поднимаясь все реже, пока не оставались лежать на земле, и тогда в атаку шла еще одна группа, и еще, и еще. Майор Лащенов на связь выходить перестал, вместо него заговорили из штаба дивизии. Мы продолжали просить артиллерийской поддержки или вертолетов; нам говорили, что требуется время, а когда оно вышло, то все, что мы получили, это отдаленный грохот в горах. Говорят, в отчетных документах потом написали, что выпустили несколько сотен снарядов, только не написали куда. Вертолетов тоже так и не было, зато мы узнали, что капитан Ляхов и ребята добрались до своих. Мы выдохнули было и собрались уйти, но моджахеды пристреляли вход в котловину, и, когда мы только попробовали туда сунуться, открыли шквальный огонь. Но и «духам» тоже было не выйти: в их планы явно не входило оставаться в собственной западне до тех пор, пока рано или поздно к нам не подтянется подкрепление и не прилетят «крокодилы»[10]; наверное, собирались перебить нашу роту по-быстрому и уйти мелкими группами по ущельям, да вот только теперь мы закрывали им выход и пропускать не собирались – так и вцепились друг другу в глотку, ни нам не выйти, ни им.

Около четырех часов вечера «духи» перетащили со склона в кишлак ДШК и принялись бить прямой наводкой. Крупнокалиберные пули разворотили стену в двух местах, уничтожили рацию, вывели из строя один пулемет, а потом подобравшиеся под прикрытием огня моджахеды забросали нас гранатами и расстреляли в упор. Олегу Шугаеву взрывом оторвало обе ноги, Заур получил пулю в живот, которая, пройдя насквозь, перебила ему позвоночник, Серега Лесной был ранен в левую почку. Мне пуля попала в правое плечо и, видимо, перебила какой-то нерв или что там еще есть в плече, от чего рука сразу повисла веревкой, и последних «духов» я добивал, держа автомат в левой руке.

В пять вечера начало темнеть. Потянуло прохладой. Солнце ушло за горизонт, из кишлака и с гор заунывно завыли распевы магриба[11]. У нас оставалось еще две гранаты, пулеметная лента на сто патронов и половина рожка АКМ. Я высунулся было из-за стены и снова попробовал продвинуться в сторону ущелья, но с другой стороны полоснули короткой очередью. Видимо, убийство неверных для кого-то было выше поста и молитвы. Заур полулежал, прислонившись спиной к скале, и, пока еще действовал промедол, пытался рассказывать, как занимался карате на гражданке и мог ударом ноги в прыжке погасить свечку, а потом сказал нам: «Парни, эти твари через полчаса снова полезут, оставьте мне пулемет и гранату, а сами валите, вдруг повезет». Я не чувствовал правой руки, Серега был весь серый от внутреннего кровотечения, но жить все равно очень хотелось, и мы оставили Зауру пулемет и гранату, слили воду в одну флягу и поползли по едва заметному руслу ручья к кишлаку. Под крайним домом была узкая круглая дыра, ведущая в кяриз – это такой подземный канал, типа водопровода или канализации, широкая полая труба. Туда-то мы и втиснулись, и, когда я помог залезть внутрь Сереге и стал залезать сам, то услышал сначала взахлеб перебивающие друг друга автоматные и пулеметные очереди, потом взрыв – и все стихло.

В кяризе было тесно и темно, хоть глаз выколи, будто мы забрались в кувшин к какому-то древнему джинну, пока того не было дома. Воздух был хоть и прохладный, но такой сухой, что скрипел, будто песок, обдирая гортань; вокруг шуршала и копошилась невидимая многоногая живность, то и дело деловито перебирая острыми лапками то по ладоням, то по лицу. Серегу я перевязал еще раз, но внутреннее кровотечение остановить не получилось, и он то терял сознание, то снова приходил в себя, бормотал что-то про дом, про жену, про велосипед какой-то. Я прислушивался к звукам наверху, пытаясь угадать, ушли уже «духи» или еще нет, но оттуда доносились то редкие одиночные выстрелы, то какие-то совершенно нечеловеческие крики и хриплый вой, и я думал, что кого-то из ребят моджахеды все же взяли живыми. Я сидел, скорчившись в три погибели от боли и тесноты, направив ствол автомата в сторону едва различимого круглого лаза, а у «феньки» заранее разогнул усики чеки и засунул в карман так, чтобы легко привести в действие. Раненое плечо онемело, от повязки к ночи несло, как от мертвой лошади, полежавшей денек на жаре. Время исчезло, мир за пределами трубы кяриза исчез, боль стала холодной и не терзала уже – усыпляла, и я, чтобы не поддаться ей, не уснуть, стал вспоминать книги, которые мы с тобой читали в детстве. Про буров, про копи царя Соломона, про дочь Монтесумы и прекрасную Маргарет, представлял себе, что я Натаниэль Бампо, выслеживаю ирокезов в засаде – столько, оказывается, запомнил и не забыл. Тебя вспомнил, пожалел, что расстались не по-человечески и что никогда уже больше не встретимся. Я вспоминал и рассказывал шепотом Сереге про книги, про то, как мы играли в ковбоев с индейцами, и надеюсь, что он меня слышал, пока не перестал дышать в глухой предрассветный час. Знаешь, мне кажется иногда, что я тоже умер там, в кяризе, а то, что жив сейчас, сижу вот тут, водку пью, с тобой говорю – это какая-то другая жизнь, не совсем моя…

Как меня нашли и вытащили, я не помню. Уже потом, в госпитале, рассказали, что гранату с вытащенной чекой я сжимал в кулаке и ее с трудом вынули, разжав пальцы. Рассказали, что «духи» уйти не успели: их заблокировала наши вторая и третья роты и прибывший на помощь спецназ, а потом с воздуха накрыли «нурсами»[12] вертолеты; что во время боя в кишлаке мы положили под сотню моджахедов, так что за каждого из тридцати двух погибших наших ребят пришлось по трое «духов», и хоть арифметикой ничего не решишь, но счет этот меня порадовал; рассказали, что мы не просто попали в засаду: на наш батальон охотились целенаправленно и разработали операцию, которая началась с дезинформации командования дивизии и батальона через офицеров афганской армии; что ответственность за то, что случилось с нашей ротой, майор Лащёнов попытался было взвалить на капитана Ляхова, но номер не прошел – все слышали, как он лично передавал по рации приказ продолжать разведку одной ротой, без прикрытия с флангов, и в итоге майора самым суровым образом наказали за смерть трех десятков ребят: сняли с должности и отправили служить обратно в Союз, даже без понижения в звании. Такая вот, сука, жестокая кара. Он, кажется, сейчас преподает где-то. Руку, как видишь, спасти не удалось: вынули из сустава так, что и протез не поставишь, а потом выправили инвалидность второй группы, как если бы я конечность, скажем, по пьяни отморозил, выдали военный билет на руки, оформили пенсию в 110 рублей и проводили со службы.

Вернулся я, в общем, на родину, стал осматриваться. Прошел по старым знакомым: ты Рыжего помнишь? Ну, того, который мне тогда «финку» дал? Здоровенный стал, шире меня раза в два, морда круглая, как блин, и такая же румяная. Спрашиваю, кем трудишься? А он мне: в пункте приема стеклотары. Стеклотары, прикинь? Бутылки пустые принимает. За год, говорит, себе на «Жигули» накопил, а жене на шубу и сапоги югославские. Я удивляюсь, а он объясняет: все просто – пишешь на картонке «Тары нет», ящиков пустых то есть; приходит человек с полными сумками бутылок, куда деваться, назад нести? Ну, ты и принимаешь у него стекло, но на две копеечки с бутылки меньше. Говорит мне – хочешь жить, умей вертеться. Я вспомнил, как нам вертеться приходилось в Кармаханском ущелье, чтобы живыми остаться подольше, пока Ляхов ребят уводил, спрашиваю его: «Ты где служил?». А он смотрит на меня, как на дурачка, и говорит: а у меня плоскостопие! Плоскостопие, сука, у него! Предлагал к себе на работу устроить, тоже бутылки принимать, с инвалидностью можно, но не бесплатно, правда. Место хлебное, нужно занести кому следует. Нет, говорю, благодарю покорно. Ладно, понятно с Рыжим, навестил Валеру Груздя. Он выучился на портного и по блату как-то устроился в ателье к некоему Либерману, очень крутому мастеру. Ну, пуговицы пришивает там, насколько я понял, или брюки утюжит. Но сориентировался, он всегда болтливый был, обаятельный, у Либермана клиентура солидная, короче, в итоге барыжит драгоценностями: золото, бриллианты, камни разные. Я к нему в гости пришел и как в сказку попал: стенка, хрусталь, телевизор новый размером с комод, ковры, лампа с парафином, люстра модная, в диван плюшевый садишься – тонешь. Жена как с обложки журнала «Советский экран». В ресторан меня пригласил, угощал – тридцать рублей по счету оставил, и еще на такси потом пятерку. Половина пенсии мамы моей, если что. О маме, кстати: я когда вернулся, у нее уже со здоровьем не ладно было, а потом все хуже и хуже. Остеохондроз, ревматоидный артрит, лечению в ее возрасте не поддается, только медикаменты и поддерживающая терапия. Инвалидность не давали долго: она же так-то может вставать, ходить, все-таки кое-как обслуживает себя сама, просто все с очень большим трудом и с болью. В итоге на комиссии одна врач, душевная женщина, пошла навстречу и подписала, что надо было, и даже потом коробку конфет не взяла, хоть я предлагал. Пошел в райсобес[13] оформлять маме повышенную пенсию по инвалидности; там сидит бабища с пергидрольной копной на голове, щеки на плечах, помада красная, на каждом пальце по золотому кольцу, и говорит мне так, с оттенком легкой брезгливости: дескать, хорошо устроились – сын с инвалидностью, мать с инвалидностью, у обоих повышенная пенсия за счет государства, неплохо живете! Ну, тут я понервничал немного. Она в туалете спряталась, кто-то милицию вызвал. Приехали ваши, я говорю им: парни, я в Афгане воевал, вы точно меня сейчас скрутить хотите? Ну, они нормальные оказались, уговорили просто выйти, потом постояли еще со мной на улице, покурили, отпустили без протокола. Я еще подумал тогда, что вот она, благодарность от Родины: могут пожалеть и простить, если побарагозишь. И так обидно стало, не за себя даже, а за ребят, которые там остались: за Илью Золотова, Леху Никифорова, Тиму, Заура, Олега, которые, получается, погибли за то, чтобы всякая мразь с плоскостопием тут красиво жила. Как будто две страны, два народа: парни, которые там, в чужих горах и пустыне, и вся эта спекулянтская свора тут. Я не против, чтобы люди жили хорошо и красиво, мы ведь за то и воюем и воевали, чтобы на Родине все путем было; пусть и лучше нас живут! Вот только нормально, когда лучше, чем ты, живет тот, кто делает больше, знает больше: инженер, учитель, врач, профессор там, ученый какой-нибудь или космонавт. Заработали люди. Но ненормально, когда воры и спекулянты живут хорошо и чувствуют себя еще лучше.

Короче, как-то не задалось у меня. Работать так и не устроился никуда, делать нечего особо, пусто, глупо, чуть не запил, только из-за мамы сдержался. А на Новый год вдруг приезжают ко мне гости: Айдын Казыбеков – тот казах-пулеметчик, помнишь? – с ним парнишка, который дымовую шашку зажег, Гелий Соловейчик, и еще один, я его напрочь не помнил, а он, оказывается, тоже с нами был тогда в Кармахане, один из взвода покойного Золотова, Вова Шевченко. Вот так сюрприз! Они в одной роте после Кармахана отслужили свои два года, дембельнулись в ноябре, потом скоординировались, узнали через военкомат мой адрес, и вот – нежданно-негаданно заявились, с гостинцами, шампанским, маме цветы подарили. И с благодарностями: товарищ старшина, мы вам обязаны жизнью, если бы не вы тогда – ну и все прочее. С мамой так хорошо пообщались, она воспряла даже, рассказали ей, какой я герой, чуть до слез не довели. Ну, от радости, конечно. Потом посидели все вместе, выпили, и Гелик спрашивает, как, мол, дела, замо́к?..

– Замо́к?

Я протрезвел мгновенно, как будто и не выпил за сегодня ни капли.

– Ну да, замо́к, замком взвода, я же…

Тут Славка тоже понял, осекся и замолчал.

Повисла тишина. Я опустил глаза и пытался поймать вилкой кусок сосиски. В магнитофоне еле слышно шуршала, перематываясь, кассета.

– Схожу-ка я капусты еще положу, – наконец сказал Славка, взял миску и вышел за дверь.

Я встал, походил по комнате, зачем-то пошевелил висящие в шкафу вещи, взял со стола паяльник, покрутил в руках, положил на место, снова сел. Вспомнил, что лидер «вежливых людей» всегда держал правую руку в кармане; вспомнил про четкость и военную слаженность действий, про то, как Юре Седому точно в ногу попали первым же выстрелом, а затем умело и быстро наложили жгут – как будто делали так не раз на поле боя. Тогда, кстати, и прозвучало это «замо́к». Вспомнил, как едва ли не всем угрозыском искали преступников с таким погонялом, не замечая очевидного, хотя в армии служил каждый, без всякого плоскостопия. Успел подумать о том, что две руки точно сильнее одной, и тут вернулся Славка.

Натурально, в руке у него была полная миска квашеной капусты. Он плотно прикрыл дверь, сел, поставил миску на табуретку, потом вынул из-за спины вороненый «парабеллум» и направил его на меня. Я не пошевелился.

– Так вот, Гелик меня спрашивает: как дела, замо́к? Ну, я рассказал, они тоже, слово за слово, и в общем, к выводам мы четверо пришли к одинаковым. К таким, что ты, Витюня, с работой своей справляешься из рук вон плохо.

Я открыл было рот, но промолчал. «Парабеллум» смотрел мне в живот, и взгляд этот был тверд, как и держащая его рука.

– Вот и правильно, лучше помалкивай. Потому что сказать тебе нечего. Нас и то не поймал. А я после того случая, когда меня Гелий окликнул, уверен был, что явитесь за мной и ребятами со дня на день. Ты же сам служил, Витюня, причем сержантом, неужели тебя «замок» не называли?

– Я не «замок» был, а «комод». Командир отделения.

– «Комод» он был. – Славка скривился. – Развели тут всякую сволочь, пока мы в чужой стране за Родину бились и погибали. Так что ничего не оставалось нам, как самим поправить социальную справедливость, в меру своих сил и способностей, так сказать.

– Чья идея была? – поинтересовался я.

– Коллективная, – веско ответил Славка. – Сначала просто рассуждали, знаешь, из серии «а вот если бы…». Вот если бы нахлобучить жуликов, которые при должностях и партбилетах, и спекулянтов, и барыг, и всякую торговую мразоту, да так, чтобы всем понятно было, что их не просто на гоп-стоп берут, а со смыслом. Гелик тут же придумал, что можно налеты приурочить к каким-то значимым датам, типа 7 ноября. Он вообще парень с выдумкой, не зря же на искусствоведа учился: и про даты идею подал, и про то, что нужно подчеркнуто вежливо со всеми обращаться, как милиционеры в кино, чтобы обозначить, что мы за идею, а не какие-то уголовники. Про Роб Роя рассказывал, про Дубровского. Ну, а потом дальше заговорили, и так как-то гладко все стало складываться: Вова Шевченко автослесарь по специальности, конкретно мастер по сигнализациям и противоугонкам, для него любую машину открыть и завести не проблема. Айдын сказал, что может оружие достать, вроде какой-то знакомый отца еще с фронта привез несколько трофейных стволов, а в последнее время хотел избавиться, страшно стало дома держать. В общем, посидели, поговорили, посмеялись сами над собой, ребята к себе в гостиницу поехали. А на следующий день снова встретились, чтобы по Ленинграду погулять: Гелик-то сам из Москвы, у нас бывал, а вот Айдын из Усть-Каменогорска, Вова – из Луганска, им еще не приходилось. Ну, прошлись по морозцу, Невский, Литейный, сад Таврический, потом сели в «Медведе» на Потемкинской, взяли по паре подогретого темного и, не сговариваясь, серьезно уже все обсудили. Оставалось только самое главное: определиться с целями, так сказать. Это я на себя взял. Напросился еще раз в гости к Груздю, типа, поговорить, чтобы устроил меня куда-нибудь, помог, так сказать, найти себя в жизни. А он гостеприимный такой, что и понятно: приятно показать старому корешу, какой ты теперь стал великий, особенно если кореш по жизни вышел нищий инвалид. Слово за слово, рюмка за рюмкой, я подвожу потихоньку к теме с бриллиантами, мол, поделись секретами успеха. Короче, если убрать за скобки всю болтовню, он показал мне свою записную книжечку: здесь, говорит, такие люди и имена, что тебе и не снились, а я с ними работаю! Вот, думаю, и славно, а теперь мы поработаем. Подрезал у него эту книжку, пока он поссать выходил, дома переписал, а потом, когда еще раз зашел к нему, чтобы трешку занять, положил на место. Ну, а остальное ты знаешь. Ребята в город приезжали за пару дней до акции, старались каждый раз по-разному, чтобы ты, Витюня, и твои приятели, приди вдруг в голову мысль проверить тех, кто в город прибывает в дни налетов, ничего не заподозрили: Вову знакомые дальнобойщики подвозили, Гелий из Москвы на электричках добирался, Айдын то поездом ехал, то самолетом летел. Проводили разведку, делали дело, делили деньги, и – до новых встреч.

– И на что тратили? Деньги-то немалые.

– Вообще мы сначала так решили: наберем тридцать две тысячи, чтобы семье каждого из наших ребят, кто погиб в Кармахане, дать по тысяче. Вроде как в помощь, всем поровну. А потом уже решим, что и как дальше. Наивные были, думали, что эти тридцать тысяч будем год собирать: деньги-то огромные, две хорошие трехкомнатные квартиры купить можно – а взяли их с первых двух жуликов, представляешь? Ну, тогда уже решили, что всем будет по пять. У носатого этого, которого мы в мае на входе в квартиру прижали, мало взяли, всего десятку, хитрый оказался, но у него мама дома была, не стали усугублять; а вот на квартире, где стрельба вышла, забрали больше трехсот. В итоге летом прокатились по семьям ребят и раздали всем по десять тысяч, как одна копеечка. Я сам ездил к семье Сереги Лесного в Гомель, волновался страшно, не знаю, почему. Но все нормально прошло: вдова его меня увидела, сразу поняла, откуда и кто я. Ну, я не стал в подробности вдаваться, сказал, мол, умер ваш муж мгновенно, в геройском бою. Про деньги объяснил, что собрали всей ротой, кто жив остался, в помощь и как знак благодарности. А вот Зуля, прапорщик, что гранатой себя подорвал вместе с «духами», совсем одиноким оказался. Ни родителей, ни жены, ни детей. Пришлось деньги назад везти. Хотели какому-нибудь детскому дому пожертвовать, ну, типа как Деточкин, но потом решили, что не нужно: сумма большая, подозрения можно вызвать.

– И что, себе ничего не брали?

– Почему же, брали. Я вот магнитофон купил. Айдын на свадьбу отложил: он у себя дома на титаномагниевый комбинат устроился хлоропроводчиком, зарплата небольшая пока, а для начала семейной жизни деньги понадобятся. Вова машину собирался взять, но я сказал, чтобы повременил, нельзя сейчас большие покупки делать, не время. Гелий в перспективе за границу хочет уехать на постоянное жительство, в Италию, чтобы живопись изучать, на это тоже деньги нужны, копит…

– Ну, теперь-то, считай, накопил, – заметил я.

Славка усмехнулся.

– Там вообще случайно вышло с этим сейфом. Мы уже двадцать тысяч взяли и собирались откланяться, когда Гелий вдруг эту картину в спальне увидел и как будто сам не свой стал: возьмем да возьмем. А у нас закон: берем исключительно деньги, никаких вещей, золота, ювелирки – только лишние риски со сбытом или вещдоки, если до обыска дело дойдет. Гелик сам такое правило предложил, а тут сдурел словно: не хочу, говорит, чтобы Коровин висел у барыги в доме, эта картина должна принадлежать людям. Я бы его, конечно, остановил, но он уже раму со стены снял – а за ней сейф. Пришлось уговорить хозяина подсказать шифр, открываем – там толстенные пачки сотенных, облигации, страховки какие-то, доллары, даже немецких марок немного. Еле унесли, чемодан пришлось прихватить.

– И что теперь планируете делать с таким богатством?

– Ты мне лучше скажи, что с тобой делать. – Ствол «парабеллума» качнулся, будто в раздумьях. – Принесла же тебя нелегкая… И убивать не хочется, и отпускать нельзя. Нельзя ведь отпускать тебя, Витюня?

– Да мне один хрен, честно говоря, – ответил я и равнодушие мое было почти искренним. – Хочешь – убивай, хочешь – нет. Поверь, я не самая большая твоя проблема.

– Вот как? – Славка приподнял брови. – А что же тогда самая большая?

– Деньги, которые вы у Рубинчика взяли. Они не его.

– Догадываюсь, крутовато для спекулянта. А чьи?

– Пекарева знаешь?

Славка помрачнел и насупился.

– Слыхал о таком. И что?

– Это деньги его коллектива. Рубинчик их держал, в облигации вкладывал, валюту покупал. Пекарев ищет их теперь, и очень старательно.

– Да и пусть ищет, – буркнул Славка, но как-то не очень уверенно. – Подумаешь! Вы не нашли, а он что, лучше тебя сыщик, что ли?

– Он, конечно, не лучше, – ответил я рассудительно. – Но у него, я бы сказал, богаче выбор методов. Мы вас почему пока не нашли? Потому что так и не установили связи между потерпевшими.

– Потерпевшими! – презрительно фыркнул Славка. – Тамбовский волк им потерпевший.

– Этот твой Груздь по делам моего отдела не проходил, ОБХСС нам на него информации не передавал, и может так быть, что им самим еще неизвестно о том, что есть такой вот барыга Груздь, клиенты которого все как один становятся… потерпевшими от банды неуловимых мстителей за антисоветский образ жизни.

– Слышь, сам ты банда!

– Но вот Пекареву твой Груздь точно знаком, – спокойно продолжал я, – и рано ли, поздно ли, но ему придется лезть в кузов и объяснять, как так вышло, что всех его покупателей навещают знаменитые «вежливые люди». А может, что Груздь и сам уже об этом крепко задумывается, вспоминает, два и два складывает, и завтра прибежит к Пекареву поделиться своими соображениями. И тогда, Слава, к тебе придут с вопросами, и будут это не мои коллеги и не комитетчики.

– Меня бандитами пугать не надо, – мрачно сообщил Славка. – Я на них в Афгане через прицел достаточно насмотрелся.

– Тут не Афган, Слава. Можешь обижаться на государство сколько хочешь, но там ты был его частью, защищал его интересы с оружием в руках. А здесь с оружием в руках ты и сам просто везучий начинающий бандит…

– Я тебе за бандита сейчас реально в брюхо выстрелю!

– …а как бандит ты Пекареву вообще не ровня, все равно что дехканин с берданкой против Т-62.

– Да плевал я!..

– Нет, Слава, на всех плевать не получится: на себя – может быть, но с мамой что будет, если тебя закопают? А с ребятами? Ты же не думаешь, что Пекарев удовольствуется тем, что тебя одного похоронит? Я его знаю, он человек обстоятельный, методичный, ему несложно людей и на Украину послать, и в Казахстан, а уж в Москву…

– Достал ты меня! Пошли во двор курить, в комнате дышать уже нечем! И окно открой!

Я подошел к окну, сдвинул в сторону на облупившемся подоконнике горшок с мясистым колючим алоэ и стопку пыльных книг, распахнул рамы. С «прерий» через дорогу тянуло душистой прохладой летней ночи. Славка кое-как натянул на тельняшку пиджак; «парабеллум» он положил на табурет между почти опустевшей бутылкой и миской с квашеной капустой. Я стоял и смотрел; он покосился на меня, сунул пистолет в карман, и мы вышли из комнаты.

Во дворе было пусто и тихо, только тоненькими голосами распевались спросонья первые птицы. Где-то затянул песню пьяный, дал петуха и осекся расстроенно. Клубы табачного дыма причудливо вились в неподвижном предутреннем воздухе. На часах было 3.03; скоро Керувим Мелех Элохим Банай повернет свои рычаги, перезагружая реальность. Я молча ждал.

– И что ты предлагаешь? – наконец спросил Славка.

Я пожал плечами.

– Тут решений немного. Надо вернуть Пекареву все, что взяли на квартире Бори Рубинчика. Я попробую договориться с ним, чтобы он не имел к вам никаких претензий.

– А сам?

– А сам я вас не нахожу. Берите себе все, что осталось с прошлых налетов, и завязывайте с эти делом.

Мы еще помолчали, глядя на редкие звезды.

– Как-то неправильно все это, – проговорил Славка. – Капитан уголовного розыска и старшина разведроты думают, как бы им вернуть бандиту его бандитские деньги, и так, чтобы тот в претензии не остался.

– Неправильно, – согласился я. – Но добавь к этому, что старшина разведроты эти деньги взял в ходе ограбления в составе группы, а капитан уголовного розыска сам разыскивается Комитетом государственной безопасности по подозрению в шпионаже – и неправильности парадоксальным образом поубавится.

Капитан уголовного розыска, раскрывший банду головореза Короленкова, бывший сержант погранслужбы, имеющий боевые награды, которого невеста оставила ради нечистого на руку товароведа, – хотел добавить я, но не стал. И так все было понятно.

– Ну так что? Договариваться мне с Пекаревым?

– Один я такие решения принимать не могу, мне нужно посоветоваться с ребятами. Так что давай до утра отложим.

– Давай. Тем более что до утра всего пара часов.

Мы вернулись в комнату. Я закрыл окно, а Славка засунул пистолет в ящик стола. Потом мы отнесли на кухню тарелки; дымчатый кот настороженно следил за нами, сливаясь с тенями в углах. Рюмки вернулись на полку, а пустая бутылка, звякнув, отправилась под диван. Славка, как и полагается хозяину дома, постелил себе на полу; я вытянулся на диване, уткнувшись носом в прокуренную подушку, и только теперь осознал, что провел на ногах почти сутки.

– Хочешь, анекдот расскажу? – спросил Славка.

– Угу, – промычал я.

– Идет, в общем, Кинг Конг по лесу, все топчет, деревья ломает и ревет: «Пятачок! Пятачок!». Звери все разбегаются, прячутся, Пятачок сидит под кустом, ни жив ни мертв. Кинг Конг идет дальше, домики зверячьи давит, ревет: «Пятачок! Пятачок!». Пятачок вообще еле живой от страха под лопухом где-то. А Кинг Конг такой: «Пятачок! Это я, Винни Пух, из армии вернулся!».

Славка рассмеялся тихим, скрежещущим смехом.

– Смешно?

– Обхохочешься.

Он помолчал немного, а потом произнес:

– Знаешь, а хорошо, что я тогда на тебя с финкой не кинулся.

– Да, – отозвался я. – Хорошо.

И провалился в безмолвное забытье, похожее на непроницаемо темный кяриз под заброшенным кишлаком в далеком афганском ущелье.

Глава 14

Игра с неполной информацией

Налетевшие под утро в открытое окно здоровенные комары, ошалевшие от жары и дыма, искусали меня совершенно немилосердно, и я проснулся от того, что чешусь, едва не раздирая себя до крови.

На часах было десять, а на градуснике +26 в тени. Сквозь путаницу густой пыльной зелени кустов за окном протяжно шумели автомобили и пахло раскаленным асфальтом. Голова немного побаливала и кружилась, легкая тошнота надувала желудок, но настроение было бодрое и мысли ясные, как у пешки, которая решилась взять игру на себя, послав куда подальше и правила, и игроков.

На кухне Славка, в трикотажных штанах с растянутыми коленями и длинной рубахе, наброшенной поверх майки, одной рукой ловко разбивал яйца о край раскаленной сковороды, на которой яростно шипела, пузырилась и плевалась кипящим маслом будущая глазунья. Рядом клокотал, извергая пар, огромный металлический чайник.

– Проснулся, Пинкертон? Давай, садись, сейчас завтракать будем.

– Есть попить чего-нибудь?

– Вон в сифоне газировка холодненькая.

Мы сели за стол, покрытый исцарапанной липкой клеенкой. Яркие лучи солнца наискось лупили в окно, и я только сейчас заметил, что на висках у моего друга детства серебрится обильная седина.

– Короче, пока ты дрых, я с ребятами уже созвонился, – сообщил Славка, с аппетитом подбирая хлебной коркой растекшийся яичный желток. – В принципе с твоим предложением все согласны. Черт с ним, завязываем. Но есть два условия.

– Говори.

– Первое – картина эта, которую мы на последнем налете взяли, остается у нас. Гелий говорит, что потом найдет способ передать ее в музей какой-нибудь. Продавать точно не будет, я тебе гарантирую: не такой он человек, да и не безопасно это.

– Договорились. Какое второе?

– Ты мне пишешь расписку, где излагаешь все, про что мы договорились, и, самое главное, что тебе, капитану уголовного розыска Адамову, с такого-то числа – вчера какое было? 29-е? – был достоверно известен состав группы так называемых «вежливых людей», все обстоятельства совершенных налетов, и что ты, капитан Адамов, действуя сознательно и добровольно, сокрыл всё тебе известное от своих коллег-ментов и содействовал урегулированию противоречий между упомянутыми «вежливыми людьми» и уголовным авторитетом Пекаревым. В общем, сам сообразишь, как именно все написать, но суть такая.

Я усмехнулся.

– Чего ты скалишься-то? – недобро прищурился Славка. – Скажи спасибо, что вчера чудом пулю не получил. Это сейчас ты сам в бегах, слова говоришь правильные, а как завтра повернется – кто знает? А с распиской этой я тебя за собой потащу, если вдруг передумаешь. Или с деньгами сбежать решишь. Или если твои приятели на меня потом выйдут – тоже.

– Ну, за них-то я ручаться не могу, – заметил я.

– А придется.

Славка принес ручку, тонкую тетрадку в линейку и внимательно наблюдал, как я детально расписываю подробности своих преступлений. Громко тикали часы на стене. Клеенка на столе стала горячей от солнца. Я закончил писать и отдал тетрадь Славке. Он еще раз все перечитал, кивнул удовлетворенно, вырвал листки, сложил вчетверо и спрятал в карман.

– Когда за деньгами пойдем? – спросил я. – Ты ведь не дома два миллиона хранишь?

– А куда ты торопишься-то? Раньше десяти вечера за ними идти нельзя, а лучше еще позже, часов в одиннадцать. Тебе еще с Пекаревым договариваться, не забыл?

Конечно, я ничего не забыл, да и вообще, день обещал быть насыщенным на события. Мой план не был проработан в деталях, но я представлял его в общих чертах, как еще не написанный роман, в замысле которого, однако, уже есть основная идея, главный герой, завязка, кульминация и фееричный финал. Я с наслаждением принял холодный душ в ржавой ванне на кухне, побрился, а потом Славка, критически осмотревший мои изрядно потрепанные рубашку и брюки, сказал:

– Ну нет, так не пойдет. Бич[14] какой-то. Сейчас найдем тебе шмотки.

В тряпичных залежах шкафа обнаружилась немного застиранная, но вполне приличная белая футболка с линялым лейблом MONTANA и почти новые отечественные синие джинсы марки «ТВЕРЬ».

– Себе брал, – сообщил Славка. – Короткие оказались, а в поясе чуть великоваты, тебе как раз будут.

Образ дополнили большие темные очки с зеленоватым отливом и легкая серая кепка, так что я стал похож на фарцовщика-неофита, которого пока еще не пускают на стоянку автобусов «Интуриста» у «Астории», но на «галёре»[15] Гостинки уже принимают за своего.

Я рассовал по карманам джинсов кошелек, удостоверение и записную книжку. Значок с олимпийским волчонком аккуратно приколол к груди и выключил, как только вышел во двор. Микроскопический красный огонек мигнул и погас, открывая меня тонкому миру элохимов и шедов.

* * *

Я сел в трамвай и бесцельно проехал несколько остановок. У кондитерской фабрики салон наполнился густым запахом карамели, будто растворенной в дымном воздухе так же, как в детстве растворяли в стакане воды несколько леденцов, делая лимонад, и я вспомнил, что в старших классах мы с товарищами ходили сюда подрабатывать по вечерам на упаковке сливочных помадок: думали, что будем объедаться сладостями, но сам воздух на фабрике был таким приторным, что сладкого не хотелось, а хотелось соленого, и мы пили подсоленную воду из автоматов у входа в цех.

На проспекте Карла Маркса в трамвай с гомоном, шумом и звоном вошли с десяток цыганок с детьми; они были похожи на диковинных птиц из чужих далеких краев, что в незапамятные времена пролетали над городом, присели передохнуть – да и остались тут навсегда, среди старых железных крыш, тесноты и помоек; яркое оперенье их поблекло и поистрепалось, песни превратились в похожие на карканье выкрики – вот такие, как сейчас, в перебранке с недовольными пожилыми пассажирками, которые прижимали к себе сумки и ругались, прогоняя шныряющих по вагону босоногих чумазых цыганят. Я встал и подошел ближе, но цыганки только покосились на меня настороженно, не предложили погадать, не попросили на молоко и вышли на следующей остановке. Оставалось только посмеяться своим стереотипам. Я проехал еще немного и тоже вышел – сразу за Светлановской площадью, у входа в Удельный парк.

Сквозь темную зелень очков мир вокруг был похож на подводный город, а деревья парка – на причудливые водоросли, застывшие неподвижно в мутноватой воде. Тревожно и четко отбивал ритм метроном, его звук эхом раскатывался по проспекту между динамиками на углах домов. Я миновал парк; рядом с телефонной будкой у двухэтажного «немецкого» дома стоял старый автомобиль BMW, возможно, еще довоенного выпуска. Мальчик лет десяти в красных шортах и полосатой футболке разглядывал приборную панель через лобовое стекло.

Я снял горячую трубку и набрал номер. Пекарев оказался на месте, в кафе «Три звезды».

– Привет, – сказал я. – Мы встречались пару недель назад. Говорили про самбо.

– Привет, – спокойно ответил он. – Напомни, за какой клуб ты боролся?

– За «Динамо».

– Да, припоминаю. Чем обязан?

– Надо увидеться.

– Зачем?

– У меня есть два миллиона причин.

Несколько секунд я слушал тишину, нарушаемую тихим треском помех. Белый шум, вспомнил я. Остатки реликтового излучения, эхо Большого взрыва.

– Ну, если два миллиона, то, конечно, увидеться нужно, – медленно проговорил Пекарев. – Ты будешь с друзьями?

– Друзья не придут, но передали посылку.

– Ничего себе. – Он присвистнул. – Ну что ж, рад хорошим новостям. Когда подъедешь?

– В полночь.

– Идет. Только ты это… время нынче, сам знаешь, тревожное. Неспокойно, так сказать, в мире. Сам доберешься или, может быть, встретить?

– Не переживай, – ответил я. – Справлюсь.

Повесил трубку и вышел из будки.

Мальчик в полосатой футболке посмотрел на меня и спросил:

– Дядя, а это что за машина?

Я собирался ответить, а он мигнул, крепко зажмурившись, снова открыл глаза и отчетливо произнес:

– Витя, привет, это я. Ждем тебя в штабе. Приходи, ты нам нужен.

Лицо у мальчика было совершенно недвижное, а взгляд отсутствующий и нездешний.

– Витя, привет, это я, – снова заговорил он, и я, хоть и насмотрелся всякого за последние дни, почувствовал, как по хребту словно провели куском льда. – Ждем тебя в штабе. Приходи, ты нам нужен.

Я не знал, как это остановить – ответить что-то? надавать пареньку пощечин? – но тут мальчик заморгал часто-часто, тряхнул нестрижеными вихрами и спросил:

– Дядя, а это что за машина?

– Немецкая, – сказал я, потрепал его по голове и пошел прочь.

* * *

Я присел на лавочку в парке, закурил и опять активировал значок. Похмельная дурнота уже отпустила. Реализован был первый и самый главный пункт плана: Яна снова меня позвала, а значит, все еще была уверена в том, что стойкий оловянный солдатик продолжит помогать ей, думая, что спасает мир от войны – подкрепленное тысячелетиями успешных манипуляций очаровательное ангельское высокомерие, на которое я так рассчитывал.

…Гулко ухнула дверь подъезда, и эхо вздрогнуло в тишине между стен. По сравнению с раскаленной коптильней городских улиц здесь было свежо и прохладно, зато чердак встретил удушающим пыльным пеклом. Был полдень, отвесные лучи обезумевшего от собственного жара солнца плавили крышу, в распахнутые чердачные люки врывались огненными клинками световые столбы, в которых искрами вспыхивали, словно сверхновые звезды, и исчезали пылинки. Футболка мгновенно прилипла к намокшей спине, а плотные джинсы обтянули ляжки, будто лосины гусара. Я прошел по мягкому насыпному полу, нырнул под безжизненно провисшей бельевой веревкой и постучал в покосившуюся деревянную дверь «штаба».

– Есть кто дома?

Внутри закопошились, кто-то забубнил, кто-то шикнул сердито, и дверь, заскрипев, отворилась.

Художества Вани Каина со стен они поснимали – наверное, не хотели, чтобы я спятил раньше времени. Савва сидел в углу, скрючившись на подушке и зажав меж колен бутылку «Полюстрово». Он был мокрый, как мышь, на новой серой рубашке с короткими рукавами и накладными карманами поблескивал круглый значок и темнели потные пятна, русые волосы прилипли к голове, словно после купания; выражение лица было страдальческое, что вкупе с отросшей золотистой щетиной делало его похожим на кающегося инока.

– Виктор, простите, – сказал Савва и сжал ладонями бутылку. – Этого требовали обстоятельства.

– О чем речь, Савва Гаврилович, дорогой! Ну, конечно же, обстоятельства! – жизнерадостно осклабился я. – Жаль только, я совсем не в курсе был, что они такого потребуют, эти обстоятельства, когда вас двоих в дом к близким мне людям привел – а они тебя приняли, как родного, кормили, поили, прятали, рисковали, потому что в эту романтическую новеллу поверили, которую ты сочинил. И потому что люди хорошие, а хорошие люди – они доверчивые. Удобно, правда?..

– Виктор, вы же понимаете…

– А как же! Прекрасно все понимаю! Понимаю, что у тети Жени почки больные – помнишь тетю Женю, Савва Гаврилович? Это которая пирогами тебя угощала каждый день почти. А дядя Яша – сердечник, вот так. Про остальных не знаю, но что-то подсказывает мне, что здоровья они все в изоляторе КГБ на допросах потеряли немало, и еще больше на зоне потеряют, когда из-за тебя лет по десять получат. Кто-то и не выйдет вовсе. Так что я все отлично понимаю, а вот ты сам понимаешь?

– Поверьте, если бы были другие варианты…

– Савва, не оправдывайся перед ним. Ты совершенно ни в чем не виноват.

Голос Яны был как сухой лед. Она сидела прямая, будто палка, напротив Саввы и, поджав губы, осуждающе глядела на меня. Ильинский молча опустил голову. Яна продолжала:

– Ты, видимо, забыл, Витя…

– Видимо, – перебил я. – Потому что память отшибло после «Римской свечи» или как там это у вас называется, когда кажется, что глаза закипают.

– Ты, видимо, забыл, – упрямо повторила Яна, – что стоит на кону. Вынуждена напомнить тебе: миллиарды человеческих жизней, которые могут погибнуть в ядерном пожаре.

Она драматически покачала головой.

– Да, миллиарды. Речь идет о существовании вашей цивилизации – и я не буду задавать тут риторических вопросов, стоит ли это… ну, скажем так, комфорта нескольких человек, дела у которых сложились не лучшим образом.

Я очень захотел треснуть ей по веснушчатой физиономии – даже ощутил на мгновение, как кулак врезается в скулу, а голова откидывается и со стуком бьется о дощатую стенку нашего старого мальчишечьего штаба – но сдержался.

– И не нужно так на меня смотреть, – строго сказала Яна и немного отодвинулась. – Да, нам пришлось несколько ввести в заблуждение твоих знакомых, но тебя, Витя, я никогда не обманывала! И ты это знаешь!

Я знал теперь много чего и очень хотел поделиться своим знанием с Саввой, но сейчас было не время, не место, не стоило ходить с козырей, а потому я снова сдержался и решил, что достаточно уже выдал эмоций и пора переходить к демонстрации готовности к сотрудничеству.

– Да знаю, знаю, – проворчал я примирительно. – Но могли хотя бы мне рассказать…

– Не могли, Витя. – Яна тоже сразу смягчила тон и посмотрела на меня так сострадательно и так понимающе, что ей поверил бы и античный скептик. – Ну, не могли же! Савва предлагал, конечно, но я его отговорила: ты бы не согласился на такую… хорошо, назовем это жертвой. Или согласился бы, но передумал в последний момент, или еще как-нибудь все испортил, а все должно было быть достоверно. И потом, ты вот сам сказал про «Римскую свечу» …

– «Морской окунь» еще, – добавил я. – И «Звездочка».

– Бедняга! – в широко распахнутых глазах Яны задрожали крупные слезы. – Как же досталось тебе! Конечно, я предполагала, что ты можешь попасться шедам и они поступят с тобой…ужасно! Чего еще от них ждать! Но согласись, ведь если бы ты знал, что мы с Саввой живы, и знал, где мы, разве не могло случиться такого, что ты бы не выдержал и рассказал Иф Штеллай, где нас искать?..

Я угрюмо молчал. Савва пыхтел и ерзал.

– Витя, ну ладно тебе, – продолжала Яна. – Мы обязательно придумаем, как помочь им всем, обещаю! Вот только с нашей ситуацией разберемся – и сразу займемся и тетей Женей, и дядей Борей…

– Яшей, – сказал я.

– Что? А, ну не важно. Ты же знаешь мои возможности, неужели я не смогу вытащить несколько человек из тюрьмы? Ха, да пара пустяков! Нам бы только главное дело закончить. Ладно? Ну, все, хватит дуться! Что я еще могу для тебя сделать?

Я хотел было попросить массаж кистей рук, но сдержался.

– Для начала давайте отсюда спустимся, духота же страшная, – сказал я. – Или вы здесь все эти дни отсиживались?

– Нет, конечно, – улыбнулась Яна.

– Мы у Вани Каина остановились, – вставил Савва, явно почувствовавший облегчение оттого, что неловкая ситуация, по-видимому, разрешилась.

– А он?..

– Он был не в курсе, – ответила Яна, и я внутренне выдохнул с облегчением. Ванька мне нравился, и было бы обидно разочароваться еще и в нем.

– Здесь я прятала хетэк, ну, дубликаты, – объяснила Яна. – С простейшими поведенческими модулями, мне их Кавуа собрал, по-дружески. А потом, когда якобы пошли попрощаться, то просто сказали Ване, будто все отменяется и нам теперь нужно спрятаться у него, а хетэк спустились вниз и пошли с вами, вот и все. Ну, ты, наверное, и сам уже все понял.

– Понял, – согласился я. – А сейчас-то зачем сюда забрались?

– На всякий случай. Сообщение шло открытым каналом, пришлось человека даже использовать, и я боялась, что шеды перехватят. Кто такой Ваня Каин и где живет, они бы вычислили на раз, а что такое «штаб», догадался бы только ты. Ну что, уходим?

Я спиной вперед выбрался через тесную дверь. Яна вылезла следом, непринужденно протянув мне прохладную ладошку и улыбнувшись. Савва, кряхтя, покинул штаб на карачках.

В квартире Вани Каина было пусто, светло, из открытых дверей неслись настоявшиеся ароматы персиков, абрикосов и их продавцов. На кухне гремело, и тонкий женский голос напевал что-то восточное на языке то ли гор, то ли степей.

– А Ваня где? – спросил я.

– На сутках, – сказал Яна. – Он же сторожем работает, как и мама его, на одном предприятии, ты не знал?

– Честно говоря, они оба уже пятые сутки на сутках, – добавил Савва и взглянул на Яну, как мне показалось, несколько укоризненно.

– Ну да, – согласилась она, достала ключ от комнаты, показала мне и подмигнула. – Очень удобно!

В комнате у Вани я был последний раз едва ли не двадцать лет назад, и главным впечатлением тогда была редкая даже для тех небогатых времен аскеза его детского уголка: простая металлическая кровать, застеленная байковым одеялом, да потертая тумбочка. Ни коробки или полки с игрушками – их, кстати, я у Вани вообще не видел никогда, – ни веселых картинок каких-нибудь, ни стола; тумбочка была набита карандашами, мелками, красками и бумагой, альбомы с готовыми рисунками он прятал под матрасом, книги и школьные учебники с тетрадками хранил под кроватью, а уроки делал за длинным прямоугольным столом, который делил комнату на две половины. И сейчас тут почти ничего не изменилось: та же кровать, стол посередине, на половине матери – кушетка, трюмо, платяной шкаф и телевизор на ножках, резкий запах гвоздичных духов и лекарств, только в углу у дверей стоял мольберт, да свалены были стопкой до пояса высотой пыльные, покоробившиеся от краски холсты.

Мы сели вокруг стола. В тишине размеренно стучали большие часы на стене. Со двора через открытую форточку неслись мальчишечьи крики и звон велосипедного звонка.

– Итак, Витя, – начала Яна, – как я и сказала, нам нужна твоя помощь. Собственно, ты уже нам помог, очень-очень – тем, что удалось остановить розыск со стороны КГБ. Теперь даже шедам, если они нас опять выследят, придется еще придумывать, как объяснять историю с нашей мнимой смертью и под каким видом подавать это все контрразведке. Да и треки в Сфере вероятности мы немного, да спутали. А так как Иф Штеллай и Бобу мы попадаться не собираемся, то есть отличный шанс вырваться зарубеж и спрятать Савву там, где его не найдут ни свои, ни… одним словом, вообще никто.

Я слушал и увлеченно кивал.

– В общем, мы связались с другом Саввы, с Женей Гуревичем, – сообщила Яна.

– Это я ему позвонил, – уточнил Савва. – Позавчера. Яна посоветовала. Теперь же сняли прослушку, можно по обычному телефону звонить. Я и маме собирался, но…

– Но это пока преждевременно, – отрезала Яна и продолжила: – Так вот, у Жени есть один родственник, который работает в торгпредстве…

– Дядя Володя, – снова встрял Ильинский.

– … и Савва решил, что можно попросить его помочь с выездом за границу.

Я насторожился.

– И что же?

– И представь себе, он согласился! – торжественно объявила Яна. – Редкая удача! У него есть хорошие связи в американском посольстве. Но нам все равно, честно говоря, в каком – главное, отсюда выехать. Теперь осталось только созвониться с этим дядей Володей, договориться о встрече, обсудить детали – и все!

– Поздравляю, – сказал я. – А меня для чего позвали? Помочь открыть шампанское на радостях?

– Видишь ли, Витя, – Яна быстро переглянулась с Ильинским. – Мы не хотим лишний раз рисковать. Мало ли что. Ты не мог бы сам встретиться с дядей Володей, обговорить все, а мы бы уже отправились напрямую на встречу с человеком из посольства или с кем-то, кто поможет нам уйти зарубеж. Что скажешь?

Я немного подумал для вида, покачал головой, вздохнул и сказал:

– Ну, что ж. Не останавливаться же теперь на полпути. Давай номер телефона этого дяди, или как его там. Я позвоню.

– Отлично! – воскликнула Яна. – Вот, сейчас, я запишу… Савва, быстренько, найди мне карандаш и бумагу какую-нибудь чистую, если есть такая…

– Но имей в виду, – предупредил я. – Ты мне обещала, что, когда все закончится, освободишь моих друзей, так ведь?

– Непременно! Обязательно, обязательно освободим! – заверила Яна с тем энтузиазмом, с которым представившийся режиссером прохвост обещает первокурснице главную роль, уже готовясь залезть к ней под лифчик и выключить свет.

– А что насчет меня? – не унимался я. – Мне, знаешь ли, тоже выговором не отделаться. Как со мной быть?

– Ой, Адамов, – отмахнулась Яна. – Это вообще пустяки. Не бери в голову даже. Когда все закончится, я тебе расскажу как-нибудь, какие мне приходилось проблемы решать, а твой вопрос – это так, семечки.

Она взяла черный восковой карандаш и старательно переписала на альбомный листок два номера.

– Вот. Первый – это рабочий, а второй – домашний. Точнее, это телефон гостиницы, он в «Советской» сейчас живет, там вот добавочный приписан, чтобы с номером соединили.

Я взял листок, сложил вчетверо, засунул в карман и поднялся.

– Куда это ты? – удивилась Яна.

– По делам, – ответил я и надел кепку. – Свяжемся, когда будет повод.

И пошел к двери.

– Витя, спасибо! – крикнула вслед Яна. – Мы будем ждать! Кстати, отлично выглядишь!

Я уже почти закрыл за собой дверь, но успел услышать, как она негромко сказала Ильинскому:

– Ну вот, а ты говорил, не простит…

…Я прошел пару кварталов в сторону метро и спустился по лестнице подземного перехода в прохладные лабиринты знаменитого «Выборгского тоннеля»: несколько сот метров пустынных коридоров, облицованных белой плиткой и освещенных бледно-желтым мертвенным светом, таких запутанных, что местные конспирологи немедленно после открытия тоннеля предположили, будто это сделано на тот случай, чтобы вражеские солдаты заплутали, дойди дело до войны и вторжения в коммуникации метро и бомбоубежищ.

Я словно снова оказался в закулисье или на заброшенной космической станции, как их обычно изображают в кино. Шаги отзывались в пустоте тревожным эхом. Где-то пощелкивала, мигая, лампа. Я прошел через пару квадратных арок и поворотов, нашел висящий на стене телефон-автомат и снял трубку. Еще раз быстро прокрутил в голове: «опытнейший сотрудник», как характеризовал его Кардинал, дядя Володя, приставленный Жваловым к Гуревичу; звонок Ильинского; несчастная Галя Скобейда и Исаев, убитые в Сосновке при передаче черновиков исследования универсальной бинарной волны; сожженные письма, пропавшая подруга детства, пистолет «Вальтер»…Что ж, похоже пешка, решившаяся на игру по своим правилам, готова была сделать ход сразу через два поля.

В трубке гудел непрерывный сигнал. Чувствуя себя несколько глупо, я подождал немного и произнес:

– Иф Штеллай Шеда Мадиах.

– Керувим Иф Штеллай Шеда Мадиах, мой друг, – нежно откликнулась она и тихонько рассмеялась. – Но для тебя я просто Стелла, к чему эти церемонии.

– Есть дело, – сообщил я.

– Вся внимание.

– Устрой мне встречу с этим… вашим главным в секторе Полигона… с машгиахом.

– Вот как. Интересно. А может быть, сразу с самим Ветхим Днями?

– С Ним я и сам могу поговорить напрямую, без посредников.

– Соображаешь, – с уважением откликнулась Стелла. – Зачем тебе понадобился машгиах?

– Пока не могу сказать.

– А я пока не могу помочь. Сам-то понимаешь, чего просишь?

– Ладно, слушай…

Я объяснил ей, как мог и что мог. Наверное, стоило бы подробнее, но тогда я и сам не был уверен в том, что дело выгорит.

– Не знаю… – с сомнением проговорила Стелла. – Честно говоря, стало ненамного понятнее.

– Под мою ответственность. Если окажется, что я ошибся, превратишь меня в черепашку.

Она расхохоталась.

– Ладно, я попробую. Ждите ответа!

Ответ пришел около восьми вечера, когда мы со Славкой, развалившись на его диване, пили пиво и смотрели на переносном черно-белом телевизоре «Собаку Баскервилей». Светлокудрая Лора Лайнс, в исполнении неподражаемой Аллы Демидовой, с аристократическим прискорбием истинной леди заметила: «Значит, нет на свете джентльменов», а потом взглянула прямо на меня и добавила, не изменив интонаций:

– Будьте готовы связаться со мной завтра к полудню. Я пришлю за вами свой экипаж. И помните: вам достаточно лишь чертыхнуться!

Подмигнула и продолжила набивать изящную женскую трубку. Славка как ни в чем ни бывало смотрел на экран. «Вы назначили свидание сэру Чарльзу в том самом месте и в тот самый час, когда его постигла смерть», – многозначительно сообщил доктор Ватсон. Я встал и сказал:

– Надо звоночек сделать, – и вышел из комнаты.

В коридоре было темно и тихо, только бормотали телевизоры в закрытых комнатах, будто тихие сумасшедшие, запертые на ночь в палатах дома скорби, да рассеивали сумрак клинья синеватого света из-под дверей. Я включил лампочку на телефонной тумбочке и набрал номер гостиницы.

– Девушка, с пятьсот вторым соедините, пожалуйста.

Прошли секунды. Из Славкиной комнаты доносилась волшебная мелодия для флейты Дашкевича.

– Я слушаю вас, – раздался в динамике располагающий баритон.

– Владимир… простите, не знаю, как по батюшке…

– Владимирович, – великодушно подсказал баритон. – А вы, собственно, кто?

– Меня зовут Виктор, – сказал я. – Ваш телефон передал мне Савва Ильинский и попросил встретиться для обсуждения деталей сотрудничества. Вам будет удобно завтра, ну, скажем, в десять утра?..

* * *

Вечером в начале одиннадцатого было уже темно. Вокруг рыжих ночных фонарей клубился дым, будто сотни китайских драконов. Славка шел впереди и курил папиросу, искрящийся пепел разлетался, исчезая во тьме. Мы вошли в «прерии»; высокая трава шелестела, цепляла за ноги, хлестала по коленям и бедрам, окружала дыханием вязких ночных ароматов. Издалека взвыл и затих, обессилев, протяжный паровозный гудок. Несколько раз прожужжали потревоженные насекомые, устроившиеся на ночлег в чертогах трав и кустарников. Прошуршала, юркнув в сторону, мышь.

– Ну вот, пришли, – сказал Славка.

Я оказался тут второй раз за последние несколько дней: снова ночью, но теперь уже не мимоходом, а в компании старого друга, вместе с которым в счастливые давние годы бывал здесь то гуроном, то переселенцем, сражался с воображаемыми врагами, а потом всерьез схватился с самим другом, подведя черту под золотой беззаботной эпохой. Как водится у полян и площадок далекого детства, форт Уильям-Генри тоже съежился за прошедшие годы, будто шагреневая кожа от множества неразумных желаний; помню, что, когда мы с ножами в руках стояли друг против друга тем незабываемым летним днем пятнадцать лет назад, поляна казалась широкой, как Куликово поле. Ныне трава изменила границы, близко подобравшись от краев к середине, на которой чернело пятно от костра в окружении скамьи из бревна, сломанных ящиков и битых стекол.

Похоже, что дикари все-таки захватили оставшийся без защитников форт.

– Тут и копай. – Славка включил фонарь и направил луч на кострище. – Это мы с ребятами такой ход придумали, костер развести над схроном, типа маскировка. А потом уже гопники местные добавили правды жизни.

– Умно, – согласился я.

Я положил большой пустой чемодан с металлическими уголками рядом с бревном и взялся за лопату. Раскидал обугленные головешки, обгоревший мусор, пепел и вкопался в сырой песчаный грунт. Минут через десять штык лопаты ударился о металл; в луче фонаря белела присыпанная землей полиэтиленовая пленка, плотно обмотавшая крышку огромного молочного бидона.

Мы молча перекурили. Прогремела колесами ночная электричка, отсветы желтых окон скользили по темной траве. Подул ветер. Я снова начал копать, и через некоторое время мы, ухватившись за металлические ручки и раскачав бидон в рыхлом грунте, выволокли его наружу. Славка достал нож и освободил крышку от полиэтилена и изоленты.

– Все, готово. Можешь перекладывать.

Сверху лежали пачки с долларами, аккуратно упакованные в прозрачные целлофановые пакеты и перевязанные резинками. Я насчитал их ровно тридцать, и они плотно покрыли дно чемодана. Потом мы положили бидон на бок, и я принялся вытаскивать упаковки желтовато-коричневых сторублевок, зеленоватых полтинников и фиолетовых четвертных, сбившись в подсчетах на пятом десятке. Славка сидел на бревне и светил фонарем.

– Жалко, – вдруг сказал он.

«Только вот этого сейчас не хватало», – подумал я, вспомнив про «парабеллум», и обернулся. Но он просто задумчиво смотрел на уложенные в чемодан стопки купюр.

– Жалко, – повторил Славка. – Столько денег бандитам отдаем. Что они с ними сделают?

– Ну, а ты бы что сделал? – спросил я.

– Да нашел бы что.

– Вот и они найдут. Считай, что купил за эти два миллиона прощение всех грехов себе и товарищам. По пятьсот тысяч за человека, не так уж и дорого.

– Значит, не тяжкие были грехи.

Последними из бидона я вытащил две пачки сине-зеленых немецких марок, десяток скатанных в плотные трубки бумаг – наверное, облигации или страховые полисы, и увесистый мешочек из плотной ткани, похожий на кисет с вышивкой и завязками. Внутри были несколько необработанных тусклых камней, толстые золотое обручальное кольцо, пяток больших серебряных монет с двуглавым орлом и десятка два юбилейных рублей с портретом Ленина. Я бросил мешочек в чемодан и собрался захлопнуть крышку, но Славка сказал:

– Подожди.

Он вынул мешочек, распустил завязки, достал оттуда один рубль и бросил на дно опустевшего бидона.

– Ну вот, теперь можно обратно закапывать.

– Зачем это?

– Ну, мало ли, пусть будет, на всякий случай. Схрон-то хороший.

– Да я про рубль.

– А это как бы примета.

– Какая?

– Не знаю. Хорошая. Чтобы вернуться.

Я закопал бидон обратно в яму и забросал раскоп песком, мусором и головешками из костра. Тяжеленный чемодан мы оттащили к парадной, и я сидел на нем, глядя в ночное небо, пока Славка вызывал из квартиры такси. Редкие звезды мерцали и серебрились, как дрожащие слезы. Одна из них медленно плыла в вышине, пересекая небосклон от горизонта до горизонта – то ли спутник, то ли инопланетный корабль. Хотя о чем это я – все инопланетяне были здесь, на Земле, и ангелы тоже, и черти, и не отличить одних от других, да и незачем отличать; рай пуст, ад – тем более, и только у нас тут толкотня и неразбериха, как в прихожей тесной квартиры на свадьбе или на похоронах.

Толстый усатый таксист помог погрузить чемодан в багажник.

– Неподъемный, – заметил он. – Собрались куда?

– В отпуск лечу, – сказал я. – Вот только за друзьями заеду, а потом сразу в аэропорт.

Славка махнул рукой, стоя в дверях парадной. Такси выбралось через арку на Лесной проспект и понеслось по ночному городу.

Упругий теплый ветер бил в открытые окна, сдувал сигаретный пепел. Мы ехали в тишине, только мотор гудел да шелестели покрышки. Несколько раз таксист пытался завести разговоры и намекнуть, что готов довести меня вместе с друзьями и до аэропорта, но когда увидел, что выхожу я у «Трех звезд», то протянул только:

– Знакомое место, – поспешно выволок чемодан и ретировался.

Двери заведения были закрыты, но окна ярко светились, а изнутри доносились какие-то разухабистые басы. Я подошел к боковому входу и постучал. Из-за приоткрывшейся двери пахнуло горячим воздухом, выпивкой, одеколоном, плеснула блатными аккордами магнитофонная музыка и высунулся давешний белобрысый атлант. Он увидел меня, радушно оскалился рядами великолепных зубов и по-свойски подмигнул.

– Чемодан занеси, – сказал я, пытаясь сохранить статус-кво, и вошел внутрь.

В «Трех звездах» гудела ночная жизнь: вокруг столиков сидели крепкие ребята разной степени трезвости, кто-то неспешно бродил между компаниями, кто-то степенно беседовал, стараясь держаться солидно; вентилятор с трудом разгонял липкую духоту; на барной стойке расположились две початые литровые бутылки импортной «Столичной» и, символом удавшейся жизни, крупно нарезанный ананас. Едва я вошел, как все разом замолчали и повернулись ко мне, и некоторые почему-то заулыбались, и бармен Паша с пережеванными ушами тоже улыбался и по-дружески махал мне рукой, а сам Пекарев, в модном спортивном костюме, встав из-за столика, вышел навстречу, раскинув крепкие ладони в широких объятиях:

– Здорово, преступник! Добро пожаловать на огонек!

Он стиснул мою руку в цепком пожатии и с силой хлопнул по плечу. Публика за столиками снова заговорила, занявшись своими делами, а из динамиков за стойкой затянуло:

У павильона «Пиво-воды»

стоял советский постовой,

он вышел родом из народа,

как говорится, парень свой…

Пекарев потащил меня к столику у окна. Там сидели интеллигентного вида молодой человек в очках на зарубежный манер и широкоплечий, костистый, немолодой мужчина в поношенном темном пиджаке и с очень коротко стриженными седыми волосами. У него были большие морщинистые кисти рук, синие от наколок, а многочисленные татуированные перстни на пальцах складывались в сюжет, достойный биографического романа.

– Витёк, знакомься: это Афанасий. – Пекарев показал на молодого человека. – А это вот – дядя Миша.

Афанасий вежливо кивнул. Дядя Миша, не мигая, молча смотрел бледно-голубыми, лишенными ресниц глазками.

– А это Витя, – представил меня Пекарев. – Витя – мент, но мент правильный! Давай, Витя, садись с нами.

Я сел. Дядя Миша степенно поплевал на окурок папиросы, с подчеркнутой тщательностью раздавил его в пепельнице, встал и ушел.

Пекарев ухмыльнулся.

– Дядя Миша старой веры придерживается, – объяснил он. – Да и хер с ним. Пусть валит, без него веселее. Давай с нами водку пить.

На столе мигом оказалась запотевшая бутылка «Столичной», граненые рюмки и стопка слезящихся соком круглых ломтиков ананаса. Мы выпили и закусили волокнистой сладкой мякотью.

– Толя, я к тебе не с пустыми руками, – напомнил я.

– Ну как же, как же, – оживленно откликнулся Пекарев. – Посылка от друзей, я помню. Это не тот ли чемоданчик?..

Рядом с белокурым атлетом у дверей здоровенный потертый кофр с металлическими углами действительно выглядел «чемоданчиком».

– Он самый.

– Афанасий, займись, пожалуйста, – сказал Пекарев. – А мы пока тут с Витей посидим, побеседуем.

Афанасий поправил очки, встал, атлет легко подхватил чемодан, и они вместе скрылись за боковой дверью рядом со стойкой.

– Ну, еще по одной? – предложил Пекарев. – И расскажи мне, как ты, бывалый сыскарь, доверился этой гниде Хопперу? Он же всему городу известен!

– Теперь, вижу, я тоже известен всему городу.

– Еще бы! Ты, можно сказать, легендой стал в последнее время.

Мы выпили еще по одной, а потом и еще – под разговор и рассказы. В слухах и догадках в отношении моей скромной персоны действительно недостатка не было. Большинство рационально мыслящих обитателей преступного закулисья сходились во мнении, что меня подставили в ходе очередной межведомственной схватки гигантов – Госбезопасности и МВД. Были версии и посмелее: кто-то утверждал, что я глубоко законспирированный шпион, кто-то – что наоборот, ловлю шпионов, а то, что на меня якобы охотится вся милиция и все оперативники КГБ в Ленинграде, лишь прикрытие. Некоторые говорили, что я раздобыл компромат и на свое начальство, и на руководство Комитета, и теперь меня наперегонки ищут и те, и другие; но встречались и вовсе экзотические предположения.

– Ты Аркашу Котика знаешь? Ну, валютчик такой, с Рубинштейна, который не в себе, еще оборванный постоянно ходит. Подпольный миллионер, между прочим. Так вот он говорит, что ты вместе с этим беглым ученым завладел инопланетной технологией какого-то супероружия, во время испытания которого леса вокруг города подожгли, и теперь собираешься загнать это оружие тому, кто больше даст, или нашим, или америкосам. А наши, понятно, платить не хотят, вот и ловят тебя. А девица, которую тоже ищут, собственно инопланетянка и есть. Ничего себе, да?!

Я засмеялся и чуть не подавился ананасом.

– Жвалов этот твой опять заходил, – продолжал рассказывать Пекарев. – Я ему говорю: товарищ подполковник, вы у нас уже постоянный гость, может, столик для вас держать? Прощение всех прошлых и будущих прегрешений обещал, если кто-то из наших поможет тебя найти. Чуть ли не покровительство Комитета, можешь себе представить? Ну, я ответил ему, мол, ошиблись адресом, штаб добровольной народной дружины на другой стороне. Посадить меня за измену Родине пригрозил, вот так.

Мы почти ополовинили литр «Столичной», а Вилли Токарев из динамиков запел про рыбалку, когда возвратился Афанасий.

– Все точно. Даже больше на пятьсот двадцать пять рублей.

Пекарев удовлетворенно и с видимым облегчением вздохнул.

– Витя, благодарю. – И снова протянул руку. – Ни о чем не спрашиваю, не мое это дело, как и что – просто благодарю. От души.

Афанасий положил на столик пухлый бумажный сверток, перетянутый канцелярской резинкой.

– Тут тридцать тысяч, как договорились.

Я ответил на рукопожатие и сказал:

– Денег не надо.

Пекарев откинулся на спинку стула.

– Интересно. А что же тогда?

– Дружескую услугу.

– Какую?

– Пока не знаю.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Честно говоря, я бы предпочел отдать деньгами.

– Толя, в моей ситуации я бы предпочел услугу.

– Именно потому, что я знаю твою ситуацию, деньгами мне как-то спокойнее. Ну, хочешь, еще трешку накину? Или пятерку?

– Нет.

– Витя, я очень не люблю быть кому-то должен, – набычился Пекарев. – А ты меня пытаешься заставить делать то, чего я не люблю. И, кстати, когда меня пытаются заставить, я не люблю тоже.

– Толя, ты готов был тридцать тысяч заплатить только за то, чтобы тебе «вежливых людей» сдали, – в тон ответил я, – а я сам всю сумму привез. И я не заставляю, а прошу помочь. Не воспринимай это как долг. Просто ответная услуга, и все.

– Но я ведь могу и отказаться.

– Можешь.

Он помолчал, склонив голову и барабаня пальцами по столу. Потом хлопнул ладонью так, что подпрыгнули рюмки, и сказал:

– Добро.

Мы встали и опять, уже в который раз, стиснули руки в пожатии.

– Я позвоню.

– Буду ждать.

– До свидания, – сказал Афанасий.

Я пошел к выходу. Угрюмый дядя Миша за стойкой пил водку маленькими глотками, закусывая шоколадной конфеткой, и смерил меня на прощание взглядом сонного крокодила.

…заброшу к черту этот рыбий спорт вонючий,

пойду туда, где учат в шахматы играть!

Эх, чтоб твою мать!

Буду в шахматы играть!.. —

донеслось мне вдогонку.

Я подумал, что это знак.

* * *

Наступило утро 31 августа – самого грустного дня в году со школьных времен. Рябина уже красная, вода холодная, большущие злые осы кружатся вокруг темно-алой дряблой мякоти перезрелых арбузов. Лето кончилось, как всегда, слишком быстро и не оправдав ожиданий – метафора чересчур прозрачная, чтобы ее раскрывать, и тривиальная тема школьного сочинения звучит подобно вопросу на Страшном Суде: как ты провел лето? Не так, как хотелось бы, ну, или не совсем так, и придется снова мямлить: я гулял, купался, был у бабушки, доил корову. Уже получены учебники в библиотеке, и пройден медосмотр, и уже видел своих одноклассников, может, не всех, но многих, кто возвратился с каникул – они вытянулись, отрастили себе редкие усики, или грудь, или и то, и другое, – и завтра в школу, хочешь ты того или нет. Конец лета – конец свободы, обреченность и неизбежность.

С такими мыслями я подходил по Лермонтовскому проспекту со стороны набережной Фонтанки к гостинице «Советской» – этой жемчужине в короне из злачных мест на челе криминального Ленинграда, в которой, будто в насмешку над обязывающим названием, сосредоточились все пороки загнивающего капитализма и решительно чуждого нам образа жизни: продажной любви, азартных игр, наркотиков, спекуляций валютой, шмотками и алкоголем. Безусловно, этот рокочущий вулкан страстей человеческих не мог оставаться без присмотра: здесь работали и штатные сотрудники КГБ, без которых не обходилась ни одна гостиница, принимающая иностранных туристов, и милиционеры в форме и без, и агенты контрразведки под видом барменов, официантов и горничных, и двойные агенты среди фарцовщиков и проституток, и даже агенты тройные и четверные, которые порой сами забывали, кто они, путаясь, какую роль и когда им нужно играть; в укромных закоулках длинных коридоров на всех этажах были явочные номера, номера для прослушки, номера, постоянно забронированные двойными агентами для тройных, и бог знает, какие еще номера, так что я не удивился, когда Яна сказала, что пресловутый дядя Володя поселился именно здесь.

Впрочем, я сомневался, что его пятьсот второй номер находился в ведении Комитета.

Грязно-белый двадцатиэтажный корпус высился впереди в дрожащем мареве жаркого утра, а справа, над его пятиэтажным соседом, подобно опустившемуся космическому кораблю из далекого будущего, реяла круглая надстройка знаменитой «Шайбы», места силы для тех, кто знал тайный вход в кафе-бар через лифт и мог позволить себе заплатить трешку за право войти. Я надел темные очки, нахлобучил кепку пониже, поднялся по пологим ступеням и вошел в просторный прохладный холл. Пожилой швейцар быстро взглянул на меня и отвернулся с безразличным видом, заложив руки за спину. Слева за столом рядом с раскрытой дверью в отдел сидел милиционер в форме и что-то писал. Усталые помятые проститутки молча пили чай за стойкой в лобби-баре. Иностранец с красным лицом и белыми волосами похмелялся водкой, запивая ее пивом из высокого запотевшего бокала и зажмуриваясь от удовольствия при каждом глотке. На диване под пальмами расположился субъект в душном костюме и читал «Огонек», временами окидывая скучающим взглядом вестибюль, посередине которого стояла группа интуристов с яркими чемоданами.

– Magst du die Stadt?

– Ja, er sieht aus wie Dresden[16], – услышал я, проходя мимо, и, как это часто бывает при звуках языка Гейне и Гёте, на мгновение оказался в зимнем лесу и увидел в прорезь прицела винтовки, как из кузова броневика выпрыгивают солдаты в серо-зеленых шинелях. Генетическая память – цепкая штука.

Лифт поднял меня на пятый этаж. Толстые ковровые дорожки глушили звук шагов. Номер 502 находился в самом конце коридора, и с точки зрения конспирации выбран был идеально: никто не будет проходить мимо, ни случайных глаз, ни ушей, а утром, как сейчас – еще и никаких соседей вокруг. Я подошел к двери, собрался с мыслями и постучал.

Дверь распахнулась.

– Виктор? Входите, входите! Я вас ждал!

Он был на полголовы пониже меня, пожилой, но крепкий и энергичный, из тех людей, кто начинает протягивать для приветствия руку еще за несколько шагов, а потом долго жмет ее, с энтузиазмом потряхивая. Правда, сейчас рукопожатие вышло немного неловким: я промахнулся мимо ладони и, видимо, слишком сильно прихватил пальцы, так что дядя Володя болезненно сморщился и отдернул руку. На указательном пальце правой руки сквозь лейкопластырь проступило пятнышко крови.

– Ох, простите великодушно! – воскликнул я. – Не рассчитал.

– Да ничего, ничего! У меня просто порез тут, консерву неаккуратно открыл, знаете ли… Да вы проходите, присаживайтесь!

Номер был категории «люкс»: короткий коридорчик с туалетом и ванной, направо – спальня, в просторной гостиной диван и два кресла, журнальный столик, большой цветной телевизор на тумбочке и даже маленький холодильник под застекленным пеналом с посудой. На спинке стула рядом с письменным столом висел старомодный двубортный пиджак, на лацкане которого я заметил две полоски орденских планок.

Я сел в кресло и положил на столик очки и кепку; дядя Володя закрыл дверь, накинул цепочку и тоже уселся напротив. Он был похож на положительного директора завода или председателя колхоза, как их обычно изображают в кино: открытое лицо, густые седые волосы зачесаны назад, умный взгляд из-под кустистых бровей. Некоторое время мы молча рассматривали друг друга, а потом дядя Володя сказал:

– Ну и в историйку мы с вами вляпались, Виктор… эээ…

– Можно просто Виктор.

– Да-а-а-а, – протянул он и предложил: – Может, чайку? Или кофейку? Или чего покрепче?

– Попозже.

– Да, да, вы правы, конечно – сначала дело! Тогда закурим?

Я вытащил из кармана пачку и протянул ему. Дядя Володя замотал головой, вскочил, подбежал к стулу, похлопал по карманам пиджака, вынул оттуда портсигар, коробку спичек, снова уселся и закурил.

– Мы так по телефону коротенько с Вами как-то, – снова заговорил он. – Напомните, откуда Вы моего племянника знаете?..

– Мы с вашим племянником не знакомы, – поправил я. – Я друг Саввы Ильинского. Он и передал мне ваш номер.

– Ах, да, да! Савва, конечно. Тот самый! А с ним, простите, как познакомились? Работали вместе или?..

Он часто и глубоко затягивался папиросой, поглядывая на меня через дым и стряхивая пепел в широкую, как тарелка, массивную мраморную пепельницу, стоящую между нами на столике.

– Савва сам обратился за помощью, – пояснил я. – Пришел ко мне домой вместе со своей спутницей несколько дней назад. Честно говоря, я до конца не понимаю, почему именно ко мне.

– А вы, позвольте спросить, где работаете?

– В милиции.

Дядя Володя откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с любопытством.

– Вот как? Неожиданно. И что, тоже верите в эту былину с инопланетянами и с какой-то волной, которую изобрел Савва и которую непременно нужно спрятать от наших военных?

– Ну, если я здесь, стало быть, верю. А вы?

Он рассмеялся и с силой провел рукой по волосам.

– Знаете, я человек практический, можно сказать, приземленный. Всю жизнь в торговле работаю – никакой романтики, про фантастику уж не говоря, один трезвый расчет да презренный металл. Но вот ученым, знаете ли, привык верить. Это мы с вами люди простые, а они, ученые то есть, рождены как раз, чтобы сказку сделать былью – так что не нам им указывать, где быль, а где сказка. Я, конечно, сначала племяннику не поверил: ну какие, скажите на милость, инопланетяне и НЛО? А потом он меня как-то вот, знаете…

Дядя Володя пошевелил крепкими пальцами, подбирая слова.

– Убедил? – подсказал я.

– Убедил, – с готовностью согласился дядя Володя. – И про эту волну так складно, и про военную угрозу…В общем, решил помочь, чем могу.

– Поэтому я и здесь.

– Ну да, ну да…

Дядя Володя колебался, и его можно было понять. Ему приходилось импровизировать, мне тоже. Я не торопил. Он раздавил папиросу, встал и прошелся по комнате.

– Честно говоря, я думал, что Савва сам приедет… Поймите, Виктор, я не то чтобы не доверяю вам, но…

– Владимир Владимирович, – начал я, – мы с вами оказались в такой ситуации, когда вообще сложно кому-либо доверять. Савва потому и попросил меня встретиться с вами, что тоже не до конца уверен, так сказать, в безопасности. И я согласился, потому как ставки в игре высоки, и лучше рискнуть мной, человеком в данной истории малозначащим, чем Ильинским. Ваши сомнения мне понятны. Но сейчас я могу или уйти, и тогда вы больше никогда не услышите ни про Савву, ни про его спутницу, или остаться, и мы с вами обговорим детали того, как помочь Ильинскому уйти за границу.

Дядя Володя молча стоял посреди комнаты, глядя в пол и приподнимаясь и опускаясь на носках. Проходили секунды, длинные, как часы. Наконец я затушил сигарету и решительно сгреб со стола кепку и солнечные очки.

– Что ж, всего…

– Эх, была не была! – воскликнул дядя Володя и махнул рукой. – Где наша не пропадала! Записывать будете или запомните?

– Запомню, – заверил я.

Он снова уселся в кресло напротив.

– В общем, есть в консульстве США один человек, Майкл Вестен. Он там второй атташе по культуре. Лет тому десять назад тоже в торговле работал, и получилось, что я ему тогда с квотами подсобил немного, потом еще там, по мелочи, так что мы с ним как бы сдружились, и я знаю, что в просьбе он мне не откажет. Кстати, чтоб вы не думали, он человек сочувствующий, и к советской власти хорошо относится, и марксизмом интересуется. Я, признаться, как только Женя со мной поговорил, уже удочку-то закинул: мол, так и так, надо устроить, хорошим людям помочь старой дружбы ради. И теперь все, что нужно, это набрать номер… точно запомните? Ладно, вот этот номер… попросить к телефону мистера Вестена и сказать ему, что для него у вас срочное уведомление… Срочное уведомление, запомнили? Ну вот, а он уже скажет точно, куда приезжать и что делать. Не забудете?

– Ни в коем случае, – заверил я. – Все передам в точности.

Дядя Володя хлопнул в ладоши, энергично потер их и предложил:

– Ну, теперь можно и по рюмашке?

– Можно, – согласился я.

Он подошел к холодильнику, присел перед ним на корточки, кряхтя и хрустнув коленями, и открыл дверцу.

– Так, что тут у нас… Есть джин хороший, английский. Как вы, Витя, насчет джина, а? Я, конечно, тоже нашу беленькую больше уважаю, но иногда…

– Позволите пару вопросов? – перебил я.

– Ну конечно, – с готовностью ответил дядя Володя, звеня бутылками в холодильнике.

– Гуревич знает, что ты задушил Галю Скобейду? И что такого ты ему наплел, чтобы он попросил ее принести черновики?

Нельзя сказать, чтобы я рассчитывал на диалог в духе классических детективов, где сыщик и изобличенный злодей, усевшись по креслам, пускаются в разговоры, в которых один объясняет читателям или зрителям, как при помощи собственной проницательности раскрыл преступление, а другой – как его совершал. Но от Саввы я знал, что дяде Володе уже за шестьдесят, а потому был готов разве что к неубедительной попытке к бегству или чему-то в этом роде.

Но никак не к тому, что произошло дальше.

Он молниеносно вскочил и запустил в меня тяжелой бутылкой Beefeaters, целя в голову. Я едва увернулся, бутылка врезалась в мягкую спинку кресла, отлетела ракетой и завертелась на полу; я подхватил со стола пепельницу и прыгнул вперед, он тоже, мы столкнулись посередине комнаты, чуть не упали, отступили на шаг и бросились друг на друга.

Я взмахнул пепельницей, целя ему в висок; он перехватил мою руку и ткнул растопыренными пальцами в глаза; я отшатнулся, получил удар в челюсть, выронил пепельницу, а потом жесткий, как копыто, кулак врезался мне под дых. Я закрылся локтями, а дядя Володя попер на меня; он был сильным, кряжистым и тяжелым, будто сырая колода, и бился как человек, которого учили не драться, а убивать: увесистые удары летели в глаза, в ключицу, в гортань, и меня спасала только скорость реакции – сказывалась разница в возрасте, – но предплечья уже онемели, в груди разливалась боль, мне удалось разок вмазать ему по физиономии и подбить глаз, но никто не назвал бы такое убедительной заявкой на победу. Я схватил его за грудки; он мгновенно перехватил руки, поднялся на носках и врезал мне лбом в переносицу так, что перед глазами взорвалось красное марево боли, а потом оттолкнул и ударил ногой в живот. Я отлетел, упал и ударился головой о ножку стола. Честно говоря, если бы дядя Володя продолжил охаживать меня кулаками, то дело кончилось бы совсем плохо – он просто забил бы меня до смерти, и так оно и вышло бы, будь он на два десятка лет помоложе; но он был уже стариком, он выдохся и устал и потому подхватил с пола бутылку джина, расколотил ее об угол стола и с «розочкой» в руках двинулся на меня. Я поднялся; он, оскалив крупные желтые зубы, сделал выпад, потом еще один, а на третий раз я поймал его руку, крутанулся, упал на колено и швырнул через спину, вложив в бросок всю силу, которую мог. Дядя Володя взмыл вверх по широкой дуге, чиркнул подошвами по потолку, всем весом обрушился на пол, врезавшись спиной в ковролин так, что прогнулся пол и подпрыгнула мебель, и скорчился, ловя ртом воздух. Я схватил пепельницу и с силой опустил ее ему на лоб, в последний момент развернув плашмя увесистый мраморный диск.

Дядя Володя захлопнул рот и затих.

В сгустившемся воздухе пахло алкоголем и адреналином. Меня мутило, не хватало дыхания, голова кружилась, нос горел и, по ощущениям, стал размером с футбольный мяч. Я встал и посмотрел на поверженного противника. Тот лежал неподвижно, раскинув руки, на лбу вздувалась багрово-синяя шишка, дыхания не было слышно, но грудь чуть заметно приподнималась и опускалась. Я изо всех сил пнул его в бок – он не издал ни звука, только живот колыхнулся под выехавшей из-за пояса желтой рубашкой.

Я вытащил у него брючный ремень и туго связал за спиной руки. Обшарил карманы брюк, нашел металлическую удавку с одним стальным кольцом, швырнул ее на стол. Бросил рядом связку каких-то ключей и удостоверение майора КГБ, которые вытащил из кармана пиджака. Потом побрел в ванную; в зеркале над раковиной отразилась неприглядная физиономия с багровым раздувшимся носом и наливающимися чернотой кругами вокруг глаз. Из ванной я принес пояс от банного халата и шнур от фена, которыми стянул дяде Володе ноги по щиколоткам. Передохнул минуту и прошелся по номеру. В спальне под подушкой обнаружился похожий на ПМ пистолет, а в ящике прикроватной тумбочки – толстая пачка машинописных страниц и свернутый рулон перфорированной бумаги. Я методично оборвал провода у телевизора, холодильника и телефона, разорвал на полосы простыни, приволок одеяло из спальни и принялся заворачивать в него дядю Володю. Он был тяжеленный, каким бывает обычно мертвец, но я все равно управился, плотно замотал его в одеяло, обвязал импровизированными веревками, а потом, поднатужившись, поставил сверху кресло, втиснув получившийся куль между ножек. Сам уселся сверху, закурил и стал ждать.

Часы показывали половину одиннадцатого. Через полтора часа нужно было связываться с Иф Штеллай – теперь я получил доказательства ее правоты, когда она утверждала, что Яна стремится не спрятать открытие Ильинского и его самого подальше, а напротив – хочет передать его тем, кто с наибольшей вероятностью использует это открытие как оружие. Да и кроме этого у меня были еще дела. Я уже собирался уйти, как заметил, что веки у дяди Володи дрожат.

– Хорош притворяться, – сказал я. – Я вижу, что ты очухался.

Он приоткрыл один глаз.

– Из Конторы?

– Нет, но коллеги твои скоро здесь будут. Или мои коллеги. Кто-то точно будет, в общем.

– Сука красноперая, – хрипло выдохнул он. – Пить дай.

Я взял из холодильника бутылку «Ессентуков», открыл и поднес горлышко к его губам. Он принялся пить, кашляя и захлебываясь. Пузырящаяся вода текла по щекам и подбородку.

– Все, хватит. А то описаешься. Тебе еще часок-другой придется тут полежать.

– Как? – спросил он, отдышавшись.

– Порез на пальце. У тебя кольцо слетело, когда Скобейду душил, и ты палец разрезал, докручивая удавку.

– И все?

Конечно, это было не все. Но я не стал ему объяснять, что провалом своим он обязан некоей Ишим Янай Элохим Меген. Ибо людей с порезами много, а вот таких, которых ангелы используют для передачи наиболее агрессивным политическим силам фатальных военных технологий – таких наперечет.

Этот простой логический квадрат я набросал на газетных полях вечером накануне. От Кардинала мне было известно, что так называемый дядя Володя – сотрудник КГБ, и Яна, безусловно, знала это в силу осведомленности, присущей ей как элохим. Тем не менее она надоумила Ильинского позвонить бедняге Гуревичу, который скорее бы голову дал себе отпилить, чем помог ей хоть в чем-то, и была намерена воспользоваться содействием и связями в американском консульстве его мнимого дяди для пересечения границы; вывод – дядя Володя не сотрудник КГБ, служба в Комитете – прикрытие. Тогда кто?

Славная девушка, спортсменка и комсомолка, Галя Скобейда согласилась бы вынести из института черновики секретных расчетов только ради одного человека в мире – Саввы Ильинского; и только два человека на свете рискнули бы обратиться к ней с такой просьбой – сам Ильинский и, от его имени, Евгений Гуревич, да вот только он переоценил степень доверия Гали, и она сообщила о его странной просьбе Исаеву. Как там сказала мне Леночка? «Человек или люди, которые обратились к Гале Скобейде, были ему знакомы, и опасности, по его мнению, не представляли», – ну, конечно, что опасного в несчастном Гуревиче? Но на роковую встречу в Сосновке пришел не он. Тогда кто? И не потому ли Яна вышла на связь с ним не в воскресенье, когда маневр с мертвыми двойниками сработал и их розыск был уже прекращен, а во вторник, после того как в Сфере вероятностей отразилось убийство Исаева и Скобейды и привлекло внимание Яны к тому, кто его совершил?

– Ну так что, знал Гуревич, что ты задушил девушку?

– Ничего он не знает, – просипел дядя Володя. – Спятил совсем, на работу не ходит, дома сидит, на таблетках. Едва в психушку не отправили, я не дал. Повредился в уме на своих инопланетянах, все плакался, что в Комитете ему не поверили, в газеты хотел обратиться. Умный, а дурак. Ну, я его постепенно так подвел к мысли, что это здесь ему не верят: коммунисты, материалисты, что с них взять. А вот на Западе – другое дело, там в США летающие тарелки с 1947 года исследуют, там и поверят, и меры примут. Нужно только взамен что-то предложить. Скажи, говорю, помощнице Ильинского, что ты хочешь его работу продолжить, пусть принесет все бумаги, какие сможет. Думал, хоть черновики получить, и то дело. А тут вдруг сам Ильинский звонит! Сука, чувствовал же, что подвох… рискнуть решил… Э, ты что делаешь?!

Я засунул ему в рот скомканный обрывок наволочки, обвязал вокруг головы полосами из простыни, проверил еще раз, хорошо ли держат узлы, стягивающие куль из одеяла, и вышел из номера, повесив на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Нужно было бы отойти от «Советской» подальше, но сил у меня не было. Я кое-как добрел по проспекту Москвиной[17] до сквера у большого собора, нашел телефон и набрал номер.

– Опять ты, Адамов. – Голос Жвалова показался мне спокойным и как будто усталым. – Не угомонишься никак? Или все-таки сдаться решил?

– Привет, Жвалов. Знаешь такого майора Горбаня Владимира Владимировича?

– Допустим. И что?

– Тогда допусти еще, что этот майор Горбань, известный в определенных кругах как дядя Володя, убил в ночь на вторник особиста Института Связи ВМФ Исаева и сотрудницу того же НИИ Галину Скобейду с целью завладения черновиками расчетов по проекту такому секретному, что я по телефону даже не буду его называть. Допусти также, что указанный дядя Володя мною задержан, полностью в содеянном изобличен, и что в моем распоряжении имеются удавка, которой убили Скобейду, со следами крови последней, а также крови этого твоего Горбаня, его пистолет, из которого застрелили Исаева, а также упомянутые черновики, на которых дядя Володя руками своими тоже наверняка наследил предостаточно. Допустил, Жвалов?

В трубке замерла тишина.

– Плохи дела твои, подполковник, – продолжил я. – Куда хуже моих. Ведущий специалист стратегического оборонного проекта, которого ты охранять должен был, сначала исчез, а потом помер у тебя на руках, девица, которую ты даже опознать так и не смог, тоже; вместо раскрытия вражеской агентурной сети наловил пионеров да пенсионеров из коммуналки, на которых только зло срывать можно, а толком предъявить нечего. Так мало этого, вдруг оказывается, что у тебя под носом действовал двойной агент, резидент иностранной разведки, и ты его, Жвалов, не только проворонил, а еще и лично приставил к одному из засекреченных ученых, чем этот агент не преминул воспользоваться, захватив материалы исследований, да еще и сотрудника Комитета государственной безопасности застрелил! Да, тут лишением звания и увольнением без выслуги не ограничится, тут дело паскудное, трибуналом пахнет.

– Чего ты хочешь, Адамов?

Я на какой-то миг подумал, что к телефону подошел кто-то другой, но нет: это был Жвалов, просто голос его звучал теперь почти совсем по-человечески.

– Я хочу вернуться в родной Главк героем и передать коллегам из второго отдела раскрытое двойное убийство, а руководству – историю о вопиющей некомпетентности некоторых сотрудников госбезопасности и о чрезвычайно тяжких последствиях, к которым она привела. Можешь себе представить, с какой скоростью мое начальство доложит об этом своему начальству в Москву, и на какой уровень выйдет скандал, в котором главным героем будешь ты, Жвалов: человек, все просравший, да еще и пригревший вражеского агента на широкой груди КГБ.

Из трубки донесся какой-то сдавленный звук.

– Или другой вариант: ты немедленно отпускаешь всех моих задержанных друзей. Никаких дел, никаких последствий, никакой испорченной биографии. И не просто отпускаешь, а сам лично извиняешься перед каждым, так чтобы ни у кого из них претензий к тебе не было. Через час все должны быть дома живыми, здоровыми, добрыми и веселыми. Понял?

– Да, – пропыхтел он.

– Кроме того, ты, разумеется, отзываешь все запросы на мой розыск и сообщаешь моему руководству, что Комитет государственной безопасности ко мне претензий не имеет и что вышла ошибка по твоей, Жвалов, вине.

– Согласен.

– Если сделаешь, как тебе велено, то через час позвоню снова и сообщу, где забрать Горбаня, – сказал я и повесил трубку.

Настроение у меня было таким, что хоть снова в драку. Даже голова прошла и сломанный нос почти перестал болеть. Наверняка мне просто казалось, но даже дым поредел как будто и солнце больше не жгло напалмом, а приветливо грело сквозь легкую сизую дымку.

Я с удовольствием прошелся по улицам, посидел на лавочке в сквере за Военмехом[18] и ровно в 11.40 набрал номер телефона в квартире на Лесном. Трубку долго не брали, и я уже забеспокоился было, когда наконец раздался щелчок и знакомый голос с легким грузинским акцентом ответил:

– Алё, говорите, ну!

– Салами, Георгий Амиранович, – сказал я.

– Эй, салами, биджо! Это Витя, Витя звонит! – закричал он, и на заднем плане тоже закричали на разные голоса.

– Что ты? Как ты? Где ты? – спрашивал Деметрашвили, а сзади подсказывали: «Спроси, когда…», «Скажи, чтобы…», а я с трудом проглотил комок в горле и ответил:

– Георгий Амиранович, я жив и здоров, потом расскажу подробнее, обязательно, и приеду к вам, только позже. Сейчас скажите: все дома? У всех все в порядке?

– Все, все! – засмеялся он.

Час назад всех их – и дядю Яшу, и тетю Женю, и семейство Чечевицыных, и Георгия Амирановича с сыном Дато, и успевшую объявить голодовку Люську, – вывели из камер, вернули все вещи и с необыкновенной вежливостью и предупредительностью провели в «красный уголок» следственного изолятора КГБ. Там перед ними предстал «подполковник этот, который допрашивал, свирепый такой», только сейчас он был смирен и тих, называл всех товарищами, лично принес извинения каждому, пожав руку, обещал всем прислать на работу благодарственные письма от Комитета, назвал случившееся катастрофической ошибкой, и – о чудо! – пустил скупую слезу, чем растопил сердце даже непримиримой Люськи, поначалу и не думавшей никого извинять и грозившейся «дойти до Кремля».

– До дома на «Икарусе» довезли с сопровождением, как космонавтов, – рассказывал Деметрашвили. – А Митьке, как самому младшему, подполковник транзисторный приемник подарил на прощание, «Спидолу», да еще и с благодарственной гравировкой от имени Комитета государственной безопасности! Ну а ты-то как, Витя?..

Я с трудом распрощался, будто вырвавшись из объятий, и позвонил по другому телефону.

– Претензий нет? – осведомился Жвалов.

– Нет.

– Я слово держу.

– Я тоже. Шпион твой в гостинице «Советская», номер 502. Надеюсь, не сдох. Он, кстати, «красноперым» ругается, так что, думаю, у него счет к советской власти старый и долгий. Может, из «власовцев» или из репрессированных. С историей персонаж. Удавка на журнальном столике, пистолет под подушкой, бумаги в тумбочке у кровати. И еще, в качестве премии тебе: его контакт в консульстве США – второй атташе по культуре, некий Майкл Вестен, телефон…, пароль от связного – срочное уведомление. Запомнил?

– Да.

Он помолчал секунду.

– Адамов.

– Что еще?

– Спасибо тебе.

– Служу Советскому Союзу! – ответил я и повесил трубку.

Я вышел на улицу и постоял немного, жмурясь сквозь очки на сияющее небо. Симпатичная рыжая девушка, проходя мимо, покосилась на меня неодобрительно и ускорила шаг. Я рассмеялся.

– Ну что, Витя, – сказал я себе. – Всем помог, все исправил, всех спас. Теперь пора спасать мир, черт побери!

* * *

Ничего не произошло. Я подождал немного и повторил уже громче:

– Черт побери!

На меня стали оглядываться, но в остальном все оставалось, как прежде. Чувствуя себя преглупейшим образом, я набрал в грудь воздуха и рявкнул:

– Черт!!!

– Витя, ну что ты кричишь на всю улицу, как потерпевший! Тут я, тут!

В пяти шагах от меня, у поребрика, я увидел «Москвич-403»[19]– новехонький, сверкающий лаком, будто только что из магазина, в бирюзовом и бежевом цвете. Иф Штеллай стояла рядом и, улыбаясь, махала рукой. Она была похожа на фотомодель из автомобильной рекламы двадцатилетней давности: солнцезащитные очки «кошачий глаз», прямое короткое платье с широкими полосами цвета морской волны, открывающее блестящие загорелые коленки, густые темные волосы уложены в высокую прическу с локонами.

– Ты как будто из 60-х, – заметил я.

– А я и сейчас там. Не спрашивай, все равно не поймешь, садись… Ой, а с лицом-то что?!

В салоне «Москвича», вопреки ожиданиям, вместо раскаленного пекла меня окутала приятная свежесть, пахло новым автомобилем и парикмахерской. Стелла сняла очки и повернулась ко мне:

– Говори, что с тобой опять приключилось?

– Не важно.

– Все равно ведь узнаю.

– Ну, подрался.

– Горе ты мое! – воскликнула Стелла. – Нет, тебя решительно нельзя оставлять без присмотра!

Она поставила на колени сумочку, раскрыла ее и принялась там сосредоточенно рыться.

– Так, это не то… это тоже… а, вот! Есть у меня тут одна «ромашка», она слабенькая, но все же лучше, чем ничего. Давай, наклоняйся ко мне, поправим тебе нос хоть немножко!

– Да не надо, – стал отнекиваться я из непонятного самому себе упрямства.

– Надо! – строго сказала Стелла. – Я тебя в таком виде к машгиаху не повезу.

Я проворчал что-то в том смысле, что вряд ли мой вид имеет хоть какое-то значение для такого персонажа, как машгиах, но все-таки снял очки, кепку и подвинулся к Иф Штеллай. Подушечкой указательного пальца с длинным ярко-алым ногтем она ловко подцепила из пластмассового блистера полупрозрачную, похожую на лепесток, пластинку и аккуратно налепила мне на переносицу. На миг вспыхнула слепящая боль, а потом так же мгновенно исчезла. Я опустил козырек над лобовым стеклом и посмотрел в зеркало. Черные круги вокруг глаз пропали, нос перестал быть похожим на багрово-сизый банан и стал почти нормального размера и цвета, только в точке удара осталась красноватая полоса и чуть заметный изгиб.

– Ну вот, красавец же? – подмигнула Стелла.

Я не возражал. Она завела мотор, и мы поехали. Из радиоприемника женский голос под очаровательно старомодную мелодию запел по-английски о шестнадцати причинах любить. Иф Штеллай подпевала тихонько. Мы пересекли Фонтанку, проехали по Садовой, свернули на проспект Маклина[20] и по Аларчину мосту перебрались через канал Грибоедова.

– Сейчас послушай меня внимательно, – сказала Иф Штеллай. – Ты, конечно, кое-что повидал уже, но визит к машгиаху – это не посиделки на «Невской волне». Во-первых, ничего не ешь и не пей, если предложат – отказывайся.

– А то что? Козленочком стану?

Она покосилась неодобрительно.

– Я серьезно сейчас. Съешь что-нибудь или выпьешь – сам не заметишь, как засидишься до вечера, а когда вернешься обратно – здесь уже лет тридцать пройдет. Во-вторых, я тебя лично прошу, шутки свои дурацкие оставь при себе. Там могут не так понять, и юмор твой выйдет боком. Постарайся не забывать, кто ты и где оказался.

– Мне бы это просто понять для начала.

– В-третьих, делай, как я тебе говорю, буквально. Скажу упасть и ползти – значит, надо падать и ползать. Все ясно?

– Предельно, – заверил я.

– Ну, тогда держись!

Стелла крутанула руль, и «Москвич» свернул с проспекта под низкую арку двора. Сразу стало темно, машину качнуло в неровных колеях просевшего асфальта, за окнами заковыляли стены, покрытые пятнами тлена, и ржавые мусорные баки. Мы въехали во двор-колодец; редкие пыльные окна как будто сползали по узким неровным стенам, словно их стройные когда-то ряды оплывали под грузом времен и вековой сырости, пропитавшей замшелые стены. У покосившейся раскрытой двери черной лестницы стоял высокий худой мужик с бородой и грозил кулаком. Стелла снова вывернула руль, автомобиль втиснулся в еще более низкую, кривую и темную арку, и тут я почувствовал, как в грудь словно ударил с размаха неописуемый первобытный ужас. Я с трудом подавил инстинктивное желание выскочить из машины и бежать без оглядки, вспомнил свой первый переход в масах в Луна-парке, схватился покрепче за рукоять над окном, и через пару секунд страх прошел, как и не было, а автомобиль выехал из арки двора. Иф Штеллай повернула направо, остановилась у поребрика и сообщила:

– Приехали. Дальше пешком.

Мы вышли на узкой пустынной улице вдоль набережной какой-то речки или канала: блеклый вытоптанный газон между проезжей частью и тротуаром из массивных каменных плит, фигурные столбики перил балюстрады и высокие дома, которые стеснились у блестящей, словно стекло, неподвижной черной воды, будто бы собрались и ждут. Все застыло в неживой глухой тишине, и стук каблучков Иф Штеллай по асфальту звучал невероятно отчетливо, громко и близко, словно шаги барабанили прямо по перепонкам.

– Где мы? – спросил я.

Звук голоса замер у губ. Не звук даже, а имитация звука.

– В масах, конечно же, – ответила Стелла. – Просто раньше ты бывал во внутренних помещениях, а сейчас оказался в условно открытом пространстве. Пойдем, нам на ту сторону, через мостик.

Живые краски пропали, растворившись в оттенках пыли и пепла, слишком тусклых даже для ленинградца. Низкое небо – как старое серое одеяло: ни размытого солнечного пятна, ни движения облаков. Все вокруг было как будто бы очень знакомым и не знакомым одновременно, словно бывал на этой набережной уже сотню раз, но присматриваешься и не можешь понять, что это за место такое, и даже что за район: ясно, что центр, но где? Петроградская? Коломна? Пески? Вот очень знакомый дом, видел его, проходил не единожды мимо, и мансарда знакома, и эркер, нависший над дверью парадной, но стоит приблизиться – нет, не он: вроде тот же, но как-то развернут зеркально, и мансарда не та, да и эркер. Или пара домов в устье моста, похожие на средневековые замки, возвышающиеся друг против друга – их точно знаешь, но, пока вспомнишь адрес, как и дома уже снова кажутся незнакомыми. Все тут было типичным для ленинградского центра, но приглядишься внимательней – да, маскарон в виде головы Горгоны, только вместо змей щупальца на голове, а такого в городе не припомнишь; или вот статуя гения места в стенной нише, таких много, но этот со змеиным хвостом. То же и с адресом: «набережная р. Геникеевки» прочитал я на угловом доме и, сколько не напрягал память, так и не смог решить для себя, есть ли такая река в Ленинграде, или же нет. Я чувствовал себя так, словно одновременно и ловил ускользающее сновидение, и все еще спал.

Мы ступили на деревянный тротуар подвесного моста с грифонами – не с такими грифонами, как те самые, точнее, с такими же, но с другими, – и стали переходить над масляно-черной недвижной водой на противоположный берег, как я вдруг услышал:

– Подождите, пожалуйста! Можно вас на минуточку!

Я обернулся, успел увидеть женщину, одетую в красное осеннее пальто не по погоде, которая почти бежала к нам со стороны низкой зарешеченной арки, но Иф Штеллай крепко схватила меня за руку и резко дернула:

– Не оборачивайся и останавливаться не вздумай! Идем дальше, быстро!

И потащила меня за собой, как раздраженная мамаша тянет раскапризничавшегося малыша.

– Постойте! Я заблудилась немного, вы не подскажете…Товарищи! Дама! Да подождите же вы!

Последние слова прозвучали криком отчаяния. Мы спустились по ступенькам с моста, и я еще раз обернулся: женщина в красном пальто, понурившись, медленно уходила по набережной.

– Что это было такое? – спросил я у Стеллы.

Она пожала плечами.

– Ну, ты же слышал: заблудилась она. Такое довольно редко, но все же случается, когда люди проваливаются в масах и застревают здесь.

– И не помочь?

– Увы. Будет бродить вне времени, пока снаружи не подойдет к концу срок жизни, отмеренный в сфере на момент попадания в закулисье. Такая судьба, ничего не попишешь. И если бы ты попытался ей помочь, то оба стали ли бы тенью в масах и слонялись тут до конца, даже я не смогла б тебя вытащить, даже машгиах, так-то вот. Ладно, пришли уже. Вот этот дом.

Он был на голову выше других домов, рядами выстроившихся вдоль тротуара: выступающие далеко вперед королевские эркеры, начинавшиеся от высокого цоколя, уходили на шесть этажей вверх и заканчивались двумя башнями, увенчанными массивными остроконечными куполами с флюгерами и чердачными окнами. Посередине торжественно раскрывался невероятно высокий, в пять этажей, заостренный свод арки, забранный кованым кружевом ажурных ворот, в которых была приоткрыта калитка, в сравнении с исполинскими масштабами дома казавшаяся дверью в кукольный домик. Внутри арки в сумрачной выси едва различимо белел свод кессонного потолка, с которого на цепи, толстой, как ствол вековой ели, свешивался огромный темный фонарь размером с садовую беседку. Мы ступили под арку, и гулкое эхо встретило нас, как привратник. Я невольно затаил дыхание. За аркой оказался просторный двор, а прямо напротив поблескивала рифленым стеклом и тусклой медью тяжелая деревянная дверь единственной парадной, над которой бесстрастно взирал на нас позеленевший от времени ангельский лик, беспощадный в своей добродетели.

Внутри были широкая лестница, прохлада и тишина; огромное квадратное окно впереди, над первым лестничным маршем, впускало достаточно света, и остатки витражей в его верхней части отбрасывали багрово-рыжие блики на уходящие ввысь стены цвета тумана, камин и лифт, царапины на перилах и тени в углу у почтовых ящиков.

Мы поднялись по церемонно-пологим ступеням к площадке, и Иф Штеллай нажала на черную кнопку. В невероятной выси над нами что-то отозвалось рокочущим громом и стало спускаться со скрипом и дребезжанием. Стелла стояла, скрестив руки под грудью, глядела вверх и постукивала носком зеленой туфельки.

– Долго что-то, – сказал я через минуту.

– Да.

– Пешком быстрее поднялись бы.

– Нет.

Кабина спускалась целую вечность и еще лет триста впридачу, но наконец с лязгом и грохотом остановилась. Я открыл железную решетчатую дверь, и через распашные деревянные створки мы втиснулись в подобие старинного шкапа с тусклым плафоном под потолком. Кнопок не было, и кабина, дрожа и стеная, пришла в движение, едва захлопнулась дверь.

– Все помнишь, что я сказала? – спросила Стелла.

– Не шутить, упасть и ползти, – уверенно ответил я.

– Убью тебя, – отозвалась она, и я не был уверен, что это шутка.

Мы вышли на площадке верхнего этажа. Свод стеклянного потолка светился, как облако в полуденном небе, плиточный пол был похож на бескрайнюю шахматную доску с зеленоватыми и кремовыми клетками. Единственная дверь была двустворчатой, красно-коричневой, и рядом с притолокой располагался старинный звонок, в ответ на нажатие которого за дверью раскатилась протяжная резкая трель. Послышались шаркающие шаги, и дверь отворилась.

На пороге стояла высокая костлявая старуха в черном платье до пола и черной косынке. У нее были маленькие, близко посаженные глазки, крючковатый нос и тонкие губы. Старуха посмотрела на нас и молча махнула большой ладонью, приглашая войти. Иф Штеллай, опустив взгляд, тихонько шагнула через порог, я вошел следом. За спиной щелкнул замок.

Квартира была под стать дому: потолок широкого коридора скрывался высоко в полумраке, а сам коридор, начинаясь от двери, уходил вперед, казалось, на десятки метров до следующего поворота. Где-то на половине пути справа виднелась открытая дверь, из которой доносился звук телевизора.

Старуха, шаркая, удалилась по коридору. Стелла присела на краешек стула рядом с вешалкой, на которой висел один только старомодный тканевый зонтик, посмотрела на меня, широко распахнула глаза и замахала вслед старухе.

– А ты?..

Она помотала головой:

– Нет, мне нельзя. Он приглашал только тебя.

Я отдал ей кепку с очками, помялся немного и отправился в путь. Звуки из открытых дверей становились тем яснее, чем ближе я подходил, пока не оформились в узнаваемую мелодию песни:

Если вы не так уж боитесь Кощея, или Бармалея и Бабу Ягу, приходите в гости к нам поскорее, там, где зеленый дуб на берегу.

За раскрытыми белыми дверями я увидел большую комнату с двумя окнами и телевизором на ножках, посередине, экраном ко входу. Перед телевизором стоял стул, а на стуле спиной ко мне сидел мальчик лет шести-семи: я не видел его лица и мог догадаться о возрасте только по тому, что вихрастая макушка едва торчала над высокой спинкой. Я оглянулся: Иф Штеллай энергично жестикулировала, будто матрос с флажками семафорной азбуки, показывая, чтобы я шел дальше.

…А в конце концов, всему свету на диво, после приключений, сражений и драк, станешь ты веселый, как Буратино, и умный-умный, как Иван-дурак!..

– звучало из телевизора.

За углом коридора оказалось его продолжение, правда, чуть покороче, и я, миновав пару закрытых дверей, оказался в просторной кухне, полупустой и бедно обставленной. Пахло скромным домашним обедом. Старуха в черном у газовой плиты что-то помешивала в кастрюле половником. Кроме плиты тут были только полка с посудой, стол, накрытый клеенкой, и три табурета, на один из которых я и присел, не дождавшись приглашения и рассудив, что хуже не будет. Старуха меж тем отложила в сторону поварешку, выключила огонь под кастрюлей и молча принялась накрывать на стол: порезанный большими ломтями круглый черный хлеб, солонка с крошечной металлической ложечкой, детская суповая тарелка с каким-то рисунком на дне, а когда она поставила глубокую тарелку и передо мной, я сказал:

– Спасибо, не голоден.

Старуха быстро зыркнула острым взглядом, равнодушно убрала тарелку и, похоже, совершенно утратила ко мне интерес.

В коридоре послышались легкие шаги, и на кухню вошел мальчик. Он остановился в проеме двери и, нахмурившись, стал смотреть на меня. Мальчик был худенький, в белой маечке на острых плечах, домашних трусиках и в больших взрослых тапках на босу ногу; густые светло-русые волосы растрепались и сбились, как после сна, но пронзительно голубые глаза под густыми бровями глядели вовсе не сонно.

– Это ты Виктор? – уточнил мальчик.

У него был обычный голос шестилетнего паренька.

– Да.

Он забрался на стул, взял кусок хлеба, оторвал от него корочку и велел:

– Говори.

Я начал рассказывать. Старуха налила ему в тарелку жидкого супа с фрикадельками – он кое-как плескался в нем ложкой, как ребенок, который не хочет есть, а есть все-таки надо. Потом отложил ложку вовсе и слушал меня, разрывая, комкая и тиская хлебный мякиш, из которого налепил кубиков, сфер и пирамид. Наконец я закончил. Он таки выловил одну фрикадельку, съел ее и отодвинул тарелку:

– Больше не хочу.

Старуха в черном, по-прежнему храня каменное безмолвие, убрала со стола приборы, а раскрошенный хлеб смахнула в ладонь и выкинула в мусорное ведро.

– Я согласен, – сказал машгиах. – Что-то еще от меня потребуется?

– Только то, о чем я сказал. Как мне сообщить место и время встречи?

Он чуть улыбнулся – а может быть, мне показалось.

– Я уже знаю.

Оставалось только откланяться. Старуха поплелась провожать. У входной двери Иф Штеллай, присев на корточки и стискивая одной рукой краешек туго натянувшегося платья, стремившегося сползти до самого пояса, пальцами другой чесала за ушком крупного черного кота и говорила:

– Да ладно тебе, Шимонай, подумаешь, кот: лет десять, ну пятнадцать от силы. Оглянуться не успеешь. Ты про Риддера слышал? Заточен в камень до окончания Эксперимента! Валяется где-то на Алтае, всех развлечений – раз в десять лет случайных туристов перепугать, и то, если подойдут на километр. Спятить можно. А тебе что: ешь, пей, в бумажку играй. Ну, а что за хвост он тебя таскает, спать укладывает и на игрушечном грузовике заставляет кататься – это издержки…

Кот мурлыкал в ответ, но увидел меня, глянул с презрением и удалился, брезгливо дергая задними лапами. Стелла тоже увидела и подскочила:

– Ну, что?..

– Согласовал, – ответил я.

– Не может быть!

Она округлила глаза и прижала пальцы к губам. То ли притворялась обрадованной и удивленной, то ли нет – мне сейчас это было совершенно без разницы.

– Бабуля, – обратился я к безмолвной старухе. – Позвонить от вас можно?

Та молча ткнула пальцем в сторону висящего на стене старомодного телефона. Я набрал первый из нужных мне номеров. Раздался щелчок, какой бывает, когда сняли трубку, но почему-то никто не ответил.

– Алё! – позвал я. – Толя, алё!

– Алё, – отозвался Пекарев. – Витя, ты, что ли?

– Ну да, я. Толя, ты чего такой напряженный? Я не вовремя?

– Видишь ли, я в машине сейчас еду. Ты со мной через радиоприемник разговариваешь.

Я усмехнулся.

– Новые экспериментальные технологии, Толя, не волнуйся. Скоро все так разговаривать будут.

– Охренеть.

В трубке сипло закашляли.

– Слушай, я по поводу дружеской услуги. Нужна твоя помощь.

– Ну, если надо – так надо. Говори.

Я объяснил, что мне от него нужно. Он выслушал и ответил с явным облегчением:

– Витя, вообще без проблем! Сегодня?

– Да, в полночь.

– Сделаем! Ты приезжай только заранее, часов в одиннадцать, там человек мой будет на месте, он все организует!

Я попрощался, подмигнул старухе, бесстрастно наблюдавшей за мной, и снова принялся крутить диск. Стелла нервно дернула плечом и вздохнула.

– Добрый день, Виктор Геннадьевич.

– Здравия желаю, товарищ Кардинал! Вы у телефона сейчас?

– Само собой разумеется. А почему вы спросили?

– Да так, на всякий случай, проверить кое-что.

– Зато я не могу разобрать, где вы, и меня это несколько удивляет.

Я не стал развивать эту тему и сказал:

– Хочу пригласить вас на встречу.

– Это то, что я думаю?

– Да. Но вход платный. От вас может потребоваться вот что…

Кардинал слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, а потом сказал:

– Что ж, полагаю, это возможно. Называйте место встречи.

Я назвал и повесил трубку. Стелла притопнула туфелькой и сделала большие глаза.

– Все, уходим, уходим, – успокоил я.

Мы направились к двери, и я думал, что смогу удержаться, но нет – повернулся к шаркающей следом старухе и сказал ей:

– Пареньку своему передайте, чтобы с едой не игрался. У нас в Ленинграде хлеб не выбрасывают.

И вышел.

Лестница за дверью оказалась совсем другой: она опускалась по винтовой широкой спирали вокруг пустоты, наполненной бледным светом, лившимся со стеклянного потолка, купол которого был покрыт витражной росписью с изображением морского змия, вздымающегося над кораблем, с кормы которого простирала к нему руки девушка в красном платье. Лифта не было, и мы шли пешком.

– Зря ты так со старухой, – сказала Стелла. – Она роцеах, истребитель. Может при необходимости город сжечь за секунду.

– Хорошо, что такой необходимости пока нет, – ответил я и заметил: – Лестница изменилась.

– Да? Возможно. Но ты забываешь, что ее видишь только ты. Я лично вообще ни по каким лестницам не поднималась.

– А машгиаха в образе первоклассника тоже вижу только я?

Она улыбнулась.

– Нет, и я: это его излюбленный облик. Знаешь, Полигон по-разному влияет на всех. До Эксперимента мы все, и элохимы, и шеды, были… как сказать… более одинаковыми. Да и никаких элохимов и шедов не было до Эксперимента. А в Контуре, и тем более на Полигоне, особенно у тех, кто работает с людьми непосредственно, есть возможность проявить свою индивидуальность – хотя многие из нас уже успели забыть, что это такое, а некоторые никогда и не знали. А тут оказалось вдруг, что у нас есть разные вкусы и предпочтения. Вот машгиаху нравится быть маленьким мальчиком, который живет с бабушкой; Боб выбирает образы каких-то громил и героев боевиков, я… ну, ты знаешь. – Стелла вздохнула. – Не представляю, что будет с этим всем после, когда закончится Эксперимент. Наверное, придется лечиться как-то, восстанавливаться…

Мы вышли из дома, перешли через мост и сели в машину. В серой дали у изгиба набережной ярким пятном маячило красное пальто.

Город приветствовал наше возвращение из закулисья вечерней пятничной суетой: жарой, гудками машин, переполненными трамваями, потными пешеходами, запахами дыма, вонью выхлопных и других разных газов – и я никогда не был так всему этому рад, потому что после визита к машгиаху чувствовал себя, словно оказался на летней цветущей поляне, выбравшись из морозилки с бараньими тушами.

– Как думаешь, насколько Яна сейчас может использовать средства поиска и наблюдения? – спросил я.

Стелла покачала головой.

– Ни на сколько. Она в физическом теле, а значит, любое наблюдение потребует применения такого вида лхаш, который вызовет локальное возмущение, его я тут же засекла бы. Если ты про себя, то она может только связываться с тобой, потому что у нее записаны твои сигнатуры, и только если ты выключил подавление сигнала, но отслеживать передвижения или тем более слышать и видеть – нет, не в состоянии, во всяком случае, в режиме реального времени Полигона. Единственное, что у нее сохранилось в полной мере – это доступ к Сфере вероятности, но, как ты знаешь, события прошедших суток отражаются в ней только после четырех часов утра.

– Мы успеем.

– Значит, сегодня намечается вечеринка? – осведомилась Иф Штеллай.

– Вроде того, – согласился я.

– И мы с Бобом в числе приглашенных?

– Несомненно.

– Знаешь, я так и не поняла до конца, что ты задумал.

– Пусть будет сюрприз.

– Ну что, тогда по мороженому?

Мы съели по мороженому – лучшему в мире ленинградскому пломбиру в вафельном стаканчике, такого мороженого уже нет и никогда больше не будет. Потом Иф Штеллай укатила по своим делам, наверное, в свои 60-е, а я, уже который раз за день, направился к телефону.

Трубку снял Ильинский.

– Привет, Савва Гаврилович, – сказал я. – Как жизнь молодая?

– Хорошо, благодарю вас, – отозвался он. – Позвать Яну?

– Не нужно. Просто передай ей, что встреча прошла отлично и я обо всем договорился. Будем ждать вас в полночь, на Московском проспекте, в кафе «Три звезды». Не опаздывайте.

* * *

Поздним вечером над измученным жарой городом сгустились тучи. Они пришли вместе с ночными сумерками с востока, вздыбились над темнеющим горизонтом сизо-лиловыми исполинскими глыбами, отразили багровые блики отступающего перед их пришествием солнца, укрывшегося за докрасна раскаленной кромкой заката; и чем ближе подступали к городу тучи, таща за собой шлейф ненастной мглы, тем бледнее становился закат, и вот уже сияние расплавленной меди стало оранжевым, потом пожелтело, словно бы обессилев, пока наконец не померкло вовсе, а из темного провала за горизонтом потянуло холодом ночи.

На циферблате электронных часов было 23.29. Я докурил сигарету до самого фильтра, щелчком отправил во тьму разлетевшийся, как шутиха, окурок и вошел внутрь.

В «Трех звездах» было изумительно чисто, светло, прохладно и тихо, немного пахло хлоркой и совсем чуть-чуть – табаком. Вентиляторы с тихим шорохом рассекали воздух под потолком. Несколько круглых столов были старательно сдвинуты в один ряд посередине, как на банкет, вокруг расставлено несколько стульев, лишние убраны в подсобку и на кухню. Когда я пришел сюда минут сорок назад, меня встретил один только Паша, тот самый парень с переломанными ушам, что стоял обычно за барной стойкой.

– Людей сколько у вас будет? – осведомился он.

– Половина примерно, – ответил я и сообразил, что неправильно понял вопрос, а Паша вряд ли поймет ответ.

– Анатолий Иванович сказал, что у вас тут деловая встреча намечается или что-то вроде того – ну, вот, мы подготовили все, как могли. В холодильнике минералочка есть, сок импортный, лимонад. Если выпить захотите, ну там, отметить что-то – не стесняйтесь, бар весь ваш, тут вот водочка у нас, тут коньяк, шампанское, виски есть даже. Кухня, туалет, подсобка – все открыто. Музыку можно включить, чтобы повеселее было. Телевизор тоже. В общем, Анатолий Иванович просил передать, чтобы чувствовали себя, как дома, и ни в чем себе не отказывали. Вот ключи, когда будете уходить, закройте, пожалуйста, если не сложно.

Я заверил его, что благодарен за гостеприимство, что скучать нам вряд ли придется, и что двери я непременно закрою, а ключи оставлю под ковриком.

– Не, под коврик не надо! – испугался прямолинейный Паша. – Вы лучше потом как-нибудь так передайте.

Он помыкался еще немного, поправил стулья, смахнул что-то со стойки и откланялся. Я остался один. Взял из холодильника бутылку «Пепси», выпил ее от нечего делать, пошел перекурить и долго смотрел на подступающие к городу грозные небесные бастионы. Потом вернулся, закрыл дверь, сел и стал ждать.

Было очень тихо. Даже с Московского проспекта снаружи не доносилось ни шума, ни звука, ни шага. Время вязло в недвижном безмолвии.

За несколько минут до полуночи я услышал, как открылась внешняя дверь, кто-то споткнулся и чуть не упал в темноте тесного коридорчика, чей-то голос сказал приглушенно: «Это здесь». Внутренняя дверь отворилась, и вошли Яна и Савва.

Элохим ступила через порог настороженно, будто кошка, принюхивающаяся к новому дому. У Ильинского на плече была изрядно поношенная красная спортивная сумка, а в руке туго распираемый изнутри объемный тряпичный мешок, который он, тяжко вздохнув, водрузил на стол. Мешок осел, через край выпали и покатились по столешнице несколько яблок и персиков.

– Здравствуйте, Виктор! Вот, смотрите-ка, что соседи Вани нам собрали с собой в дорогу. И тяжело, и отказать неудобно. Очень сердечные люди.

– Сердечным людям лучше вам на пути не встречаться, Савва Гаврилович. Для них эти встречи плохо заканчиваются.

Он поджал губы, насупился и сел. Яна подозрительно оглядела углы, прошлась вдоль ряда стульев, проводя пальчиком по стойке, обогнула стол и уселась рядом с Ильинским.

– Довольно странный выбор места для встречи, – констатировала она. – Насколько я знаю, тут преступники собираются?

– Собираются – согласился я. – Так это же как раз подходящая нам компания, разве нет?

– В каком это смысле? – прищурилась Яна.

Савва взял со стола яблоко, вытер ладонями и захрустел с аппетитом.

– В самом что ни на есть прямом. Взять, к примеру, вашего дядю Володю: предатель Родины, иностранный шпион и убийца. Те, кто в этом кафе обретается, в сравнении с ним пионерский отряд на сборе макулатуры.

Савва перестал жевать и внимательно посмотрел на меня. Яна сделала удивленное лицо, потом передумала, изобразила возмущение, снова передумала и процедила:

– И что? Нам помогают разные люди, главное – вывезти Савву туда, где его не смогут найти. Ханжество сейчас неуместно.

– Не сможет найти кто? – уточнил я. – Наши военные? Или чужие? Так как раз последним ты и собиралась его передать. И маму следом отправить, чтобы был посговорчивее. А что до ханжества… Савва Гаврилович, ты знаешь, что дядя Володя задушил Галю Скобейду? Или Яна тебе и этого не сказала?

Яна резко вскочила.

– Савва, мы уходим! – крикнула она, и тут свет померк.

Потолочные лампы мигнули и засветили в половину накала, как если бы в сети резко упало напряжение, красноватые отсветы очертили резкие тени, так что лица стали похожи на маски; запахло, будто в медкабинете, где на сутки оставили включенной кварцевую лампу, загудело басовой нотой так низко, что заныли зубы и заложило уши; волосы зашевелились, потрескивая от мгновенно сгустившегося электричества и роняя синеватые искры. Дунуло порывистым холодом, со стуком покатились по столам и по полу золотисто-красные и зеленые яблоки, оранжевые персики и абрикосы, метнулись тени, и я ожидал уже вспышки молнии, удара грома, разверзшейся земли под ногами или сметающего все урагана – но не минуло и мига, как лампы снова засветили в полную силу, и стихло гудение, и электричество перестало трещать в волосах. Все стало, как секунду назад, только раскатились по белой плитке пола и по столешницам яркие фрукты.

Керувим Иф Штеллай Шеда Мадиах сидела у крайнего стола спиной к двери. Судя по тому, что ни дверь не скрипнула, не отворилось окно, и она, и Ишим Боб Шед Махрив, который воздвигся, скрестив могучие руки, за спиной Яны, были в волновой форме и сейчас уже не походили на легкомысленных «артистку» или «американца», скорее, на олимпийских богов: темные волосы Иф Штеллай, разделенные посередине пробором и уложенные в толстые косы над высоким лбом, венчали строгий и правильный лик, черты которого немного смягчали прекрасно очерченные пухлые губы, чуть тронутые недоброй улыбкой. Она была в черном платье с высоким воротником, фасон которого словно набросал Ваня Каин в одном из своих альбомов, а Боб – в каком-то приталенном кителе цвета грозовой тучи, и телом он был похож на Геракла, а лицом – на порочного римского императора, со смоляными кудрями, надменным взглядом и капризно искривленным ртом.

– Добрый вечер, – сказала Иф Штеллай.

Яна злобно зыркнула на меня, дернулась и вдруг обмякла на стуле. Глаза ее закатились, рот приоткрылся, тело медленно стало сползать на пол и свалилось бы, как мешок, если бы метнувшийся Савва не подхватил ее под мышки.

– Вышел месяц из тумана, – прозвучал мальчишеский голос, – вынул ножик из кармана…

Я обернулся направо. Машгиах сидел во главе ряда из столов, напротив Иф Штеллай, и выглядел как мальчик, которого бабушка собрала в гости: русые густые вихры старательно расчесаны, нарядная цветная рубашечка застегнута под горлышко. Рослая старуха в черном стояла позади него, чинно скрестив руки на животе. Он внимательно обвел всех взглядом пронзительно голубых глаз и продолжил, показывая по очереди на каждого:

– Буду резать… буду бить… все равно… тебе… водить!

Мальчишеский палец остановился на Яне. Она с силой выгнулась, вырываясь из рук Ильинского, протяжно и с натужным хрипом вздохнула и упала на стол, вытаращив глаза и тяжело отдуваясь.

– Не надо убегать, – погрозил машгиах. – Это не честно.

Яна побелела так, что веснушки казались черными, голубые прежде глаза тоже почернели, тонкие рыжие пряди прилипли к взмокшему лбу. Она выдернула у Саввы руку, попыталась сеть прямо, но получилось как-то неловко, словно украденные кости и плоть кривовато наделись на то, что было истинной Яной. Она положила руки на стол и стала смотреть перед собой. Взглядом с ней встречаться сейчас совсем не хотелось.

– Нарушение пакта Ноя – тяжкий проступок, – проговорил машгиах. – Примерно пять тысяч лет назад по местному времени Ветхий Днями принял решение больше никогда не применять массовое истребление в качестве средства влияния на результаты Эксперимента. И всем это запретил. С тех пор, как мы знаем, попытки нарушить запрет предпринимались неоднократно, а дважды едва не увенчались успехом. Также мы все знаем, что произошло с нарушителями.

Стелла хищно улыбнулась, сверкнув белоснежным оскалом.

– Не стоит так глупо улыбаться, Иф Штеллай. – В детском голосе задрожали угрожающе капризные нотки. – Чуму шестьсот лет назад устроили именно шеды, и никого из них уже нет с нами, и никогда больше не будет, потому что даже элементы их базового кода стерты, и сами символы элементов кода уничтожены. Элохим, которые не соблюдают прямой запрет Ветхого Днями, ждет небытие. В сравнении с попыткой нарушить завет, преступное использование дубликатов реальных живых людей выглядит сущей мелочью и в части тяжести проступка, и по жестокости наказания.

Машгиах значительно посмотрел на Яну. В драматически сгустившейся тишине едва слышно шелестел вентилятор.

– Дубликаты признаю, – равнодушно произнесла Яна, не поворачивая головы. – А нарушать пакт Ноя не собиралась. Умысла не было.

– Мы не будем играть в человеческий суд, – повысил голос машгиах. – Это игра глупая и скучная – препираться о том, что и так всем понятно. Скажи лучше, на что ты рассчитывала? Что никто не заметит искусственного нарастания вероятности самоуничтожения человечества?

– На необратимость, – ответила Яна и усмехнулась.

– К сожалению, – вздохнул машгиах.

Он протянул назад руку. Старуха выхватила из воздуха большую книжку в яркой обложке. «Золотая книга сказок», – успел прочесть я.

– Вот что сейчас мы имеем, – начал машгиах, переворачивая страницы. – Даже после уничтожения Ишим Янай Элохим Меген – а ты будешь уничтожена, Янай – мы не сможем откатить сценарий сферы достаточно для того, чтобы устранить главное последствие ее действий: Савва Ильинский всегда будет являться обладателем не только решения уравнения универсальной бинарной волны, но и всех переданных ему элохим знаний, и сохранит память о произошедших событиях, сколько ни перезагружай мы резервные копии сферы. Такое ядро необратимости – довольно большая редкость, и здесь оно сформировано с опорой на события двадцатилетней давности. Таким образом, угроза фатальной для цивилизации войны не только сохранится, но будет расти по экспоненте, пока не реализуется с неизбежностью. Простой перезагрузкой то, что натворила Янай, не исправить. Это может сделать только сам Савва.

Машгиах замолчал и посмотрел на Ильинского. Я тоже посмотрел на него, и Иф Штеллай, и Боб, и даже старуха в черном, в мгновение ока сжигающая города – все уставились на Савву; и Яна, как-то нехорошо улыбнувшись, тоже повернулась и глядела на него, и от этой улыбки ее мне стало не по себе.

Ильинский провел рукой по волосам, расправил плечи и осведомился:

– А что, собственно, от меня требуется?

– Прекратить работу по проекту универсальной бинарной волны. Проще простого, – ответил машгиах.

– Нет, – сказал Савва.

Мальчик нахмурился и перевел взгляд на Яну:

– Скажи ему!

– Еще чего, – мотнула головой Яна. – Если мне в небытие, так хоть буду знать, что не зря.

Ее тонкие бледные пальчики легли на ладонь Саввы, сжали ее, и он ответил на это пожатие.

Настало время для козырных тузов в рукаве. Я и хотел, и не хотел этого разговора: все равно, что рассказать ребенку о том, что Деда Мороза не существует, точнее, что Дедом Морозом все это время был пьющий сосед дядя Сеня, но выхода другого не было.

– Это не Яна, которую ты знал, Савва Гаврилович. Та девушка погибла почти двадцать лет назад.

После визита к Леокадии Адольфовне я попросил Кардинала навести справки, и он без труда собрал то немногое, что осталось от Яны и ее мамы – так, несколько чернильных строчек на пожелтевшей бумаге, погребенной среди пыльных папок в железных ящиках необъятных архивов. О маме совсем мало, только про связь с женатым чиновником из партийного аппарата, который в итоге бросил и ее, и свою внебрачную дочь, вернувшись к официальной семье. О Яне чуть больше: вот школа в родном для ее мамы Ростове-на-Дону, отличные оценки почти по всем предметам и твердый «неуд» по поведению; вот характеристика от директора школы: «…в общении со старшими склонна проявлять дерзость и неуважительное отношение к авторитету…»; вот диплом за победу на городской олимпиаде по математике, вот привод в милицию за драку на танцах; вот еще один диплом – за спасение утопающего: лето, река, младший братишка одноклассника, который пытался за ней ухаживать, падает в воду с самодельного плота, никто не заметил, а она увидела. Вот то, благодаря чему в архиве осталась хотя бы такая малость: «проведена профилактическая беседа сотрудником КГБ по Ростову и Рост. обл. ст. лейт. Шипиловым по факту распространения слухов о новочеркасских событиях, имевших место…». И вот последнее: 14 февраля 1966 года, пьяный водитель груженого кирпичом самосвала не справляется с управлением на обледеневшей дороге и врезается в рейсовый автобус – трое погибших, три женщины 1933, 1930 и 1949 г. рождения. Две старшие женщины – ее мама и тетя, они погибли на месте. Яна прожила в больнице еще два дня и умерла на рассвете 16 февраля. Так закончилась жизнь взбалмошной рыжей девчонки, умной, дерзкой и яркой, которая однажды летней ночью на плоту посреди озера то ли в шутку, то ли в самом деле поверив, сказала другу-мальчишке, что она – пришелец с далеких звезд, и которая два с половиной года писала потом ему безответные письма. Сколько их было за полтора года, с сентября 1964-го, когда по случайности оказавшаяся дома Леокадия Адольфовна отправила в печку первый нераспечатанный конверт, до января 1966-го, когда огонь уничтожил последнее послание Яны? В каком из них она призналась, что выдумала про другие планеты, чтобы оправдать свой скорый отъезд из Ленинграда? О чем писала потом, спустя год, полтора? И как изменились бы сценарии в Сфере вероятности, если бы любящая и строгая мама передала тогда сыну письмо от его пропавшей подруги?

Савва смотрел на меня – так, верно, первые исповедники смотрели на беснующихся язычников: то ли свет высшей истины в глазах, то ли тихого помешательства, и ответил:

– Спасибо, Виктор, но мне это хорошо известно. Яна все рассказала. Да, и про письма тоже. Это не имеет значения.

Настал мой черед замолкать и бледнеть.

– Выход из физического тела не всегда бывает комфортным и легким, иногда обстоятельства требуют довольно болезненных и драматичных решений – например, как вот это, с грузовиком. Или как сейчас, с отказом прекратить работу над технологией, которая потенциально может уничтожить человечество.

Савва помолчал немного и продолжил:

– Я чувствую себя немного виноватым за то, что пришлось вводить вас в заблуждение – главным образом представляя себя самого жертвой манипуляций.

– Так оно и есть, Савва Гаврилович, – сказал я. – Что бы она ни говорила, что бы ты ни придумал себе – так и есть.

– Это вопрос веры, – ответил Савва. – У нас с вами она разная.

– Какая вера, Савва Гаврилович, ты же ученый…

Он засмеялся, негромко и с удовольствием. Так смеются совершенно счастливые люди.

– А при чем тут наука? Знаете, я не являюсь сторонником научного детерминизма и не считаю, что наука способна полностью объяснить мир. Думать так – все равно, что считать, будто пейзаж Айвазовского или Куинджи можно исчерпывающе описать при помощи химического анализа холста и красок. А во-вторых, наука никогда не была моим выбором. Это был выбор мамы, а у меня просто неплохо получалось заниматься математикой. Честно говоря, подростком я думал о том, чтобы бросить и математику, и физику, а сосредоточиться на астрономии, скажем, а может, и вовсе стать путешественником, или писателем, или спортсменом – в жизни столько всего интересного!

– Что ж не стал?

– У меня появилась цель, своя собственная, для того чтобы продолжить научные занятия. Понимаете, когда Яна сказала мне тогда, что ей скоро нужно будет отправляться обратно…

Я схватился за голову.

– …и действительно исчезла, я решил, что не буду, не могу просто ждать ее возвращения, что должен сам найти способ улететь к ней, хотя, конечно, «улететь» тут не более чем условность для обозначения того, чтобы достичь суперкластера в созвездии Часов. Конечно, сейчас это звучит очень наивно, но тогда я действительно хотел найти способ такого путешествия по Вселенной, который позволил бы обойти ограничения классической физики пространства и времени. Если хотите знать, то мое первое письмо академику Пряныгину было именно об этом: я рассказал о своей цели и привел некоторые расчеты того, как, по моему мнению, можно было ее достичь. И знаете что? Он меня поддержал. Сказал, чтобы я не останавливался и тогда непременно найду то, что ищу. Так и вышло, как видите. Когда Яна впервые связалась со мной в «эфире», я сразу узнал ее, но боялся поверить в это; а она не сразу открылась потому, что не знала, готов ли я буду принять ее вновь и поверить в ее возвращение. Я оказался готов.

Он улыбнулся и погладил Яну по руке.

– Вначале мы действительно планировали просто уничтожить все материалы по проекту универсальной бинарной волны, я должен был расписаться в невозможности выполнить необходимые расчеты, а потом, когда ситуация успокоится, вместе с Яной и с мамой уехать куда-нибудь подальше, не обязательно за границу, может быть, на Дальний Восток или на Алтай… Но, к сожалению, сначала Женя осложнил ситуацию, потом вмешались вот они, – Савва ткнул пальцем в сторону Иф Штеллай, – и нам пришлось бежать.

– Чтобы передать технологию УБВ тем, кто точно использует ее для развязывания последней войны, – сказал я.

– Я вам не верю, – спокойно ответил Ильинский. – И вам не верю, – он повернулся к машгиаху. – Не говоря уже про вас, Стелла. Но я прошу, чтобы все поверили мне: либо вы оставляете Яну в покое, либо я буду искать и, поверьте, найду способы сделать так, чтобы универсальную бинарную волну получили самые воинственные и бесчеловечные силы в мире. Мне будет очень, очень жаль если из-за такого решения погибнут люди, как жаль мне несчастную Галю, и моего друга Женьку Гуревича, и этих добрых людей из дома на Лесном, и вас, Виктор, но для меня это вопрос приоритетов и смыслов. Смысла жизни, если угодно.

Теперь все взгляды были обращены на машгиаха. Он полистал книжку, подергал себя за вихор на макушке и наконец произнес:

– Ишим Янай Элохим Меген получит срок заточения в теле, равный одной человеческой жизни, за использование дубликатов-хетэк. Она проведет его рядом с Саввой Ильинским, лишенная всех сил и возможностей элохим, включая доступ к Сфере вероятности, выходу в масах и использованию средств связи. Савва Ильинский, безусловно, прекратит всякую научную деятельность, связанную с военным практическим применением. В случае нарушения этого условия мы пересмотрим решение в отношении Ишим Янай Элохим Меген. Устраивает такой вариант?

– Вполне, – спокойно кивнул Савва.

– Я тысячу раз прошу меня извинить, – заговорила вдруг Стелла, – но позволю себе заметить почтеннейшему машгиаху, что у поименованного Саввы Ильинского никак не выйдет бросить работу над оборонными проектами. Потому что у нас не получится так откатить сценарий назад, чтобы он оказался вне зоны внимания Министерства обороны и КГБ. Да и их коллег из других государств тоже. Рано или поздно, но кто-нибудь из них вынудит его к сотрудничеству, не в рамках УБВ, так по какому-нибудь другому проекту, а учитывая способности означенного Ильинского, он из всего, к чему прикоснется, может сделать средство массового истребления, будто какой-то милитаристский Мидас поневоле. Благодаря Янай он на протяжении двух десятков лет формировался как источник таких знаний и навыков, что стал опаснее всего мирового ядерного запаса вместе взятого. И если на судьбу Янай мне глубоко наплевать, то подарить вдруг команде элохим преимущество в виде мировой войны, мора или техногенного катаклизма я не хочу. Надо придумать решение. Как-то так сделать, чтобы он одновременно и работал под контролем силовых структур, и опасности не представлял. Тот еще ребус.

– И вот для разгадки этого ребуса мы и пригласили сюда еще одного гостя! – объявил машгиах и повернулся к старухе: – Бабуля!

Старуха воззрилась на входную дверь. Деревянные створки дрогнули и распахнулись, с треском врезавшись в стены. На пороге стоял Кардинал и щурился, как человек внезапно разбуженный и вырванный из полумрака на свет. Без своего привычного лоска превосходства и вальяжной харизмы загадочного и влиятельного агента спецслужб он словно сбросил лет пять или десять, и я только сейчас понял, что мы с ним почти ровесники. Вероятно, грозная роцеах выхватила его из автомобиля, где ему следовало, согласно нашим договоренностям, дожидаться сигнала, и это кого угодно выбило бы из колеи, однако Кардинал быстро взял себя в руки, поправил галстук и шагнул через порог.

– Добрый вечер! – Голос его почти не дрожал. – Виктор, Савва, Яна…а вы, если не ошибаюсь?..

– Стелла. – Иф Штеллай расцвела улыбкой. – Надеюсь и вы не откажете и мне в удовольствии узнать ваше имя?

– Я Кардинал, рад знакомству, Стелла…

– Садись вот здесь! – велел машгиах и показал на стул рядом со мной. – Нам не до церемоний. Виктор сказал, что ты согласен помочь в решении одной трудной задачи.

– Безусловно. Я предполагаю, о чем идет речь, но давайте уточним исходные.

– Извольте.

Иф Штеллай уточнила. Кардинал внимательно слушал, чуть нагнув голову.

– Все будет зависеть от того, как далеко вы сможете, так сказать, отодвинуть сценарий, – сказал он.

– К сожалению, мы не сможем откатить его настолько, чтобы проект УБВ не существовал вовсе, – ответил машгиах. – Савва согласен заявить, что не смог найти решения уравнения «изначального слова», но элементарного саботажа в данном случае недостаточно. Нам нужна уверенность в том, что его научные изыскания больше никогда не будут применены в военных разработках. Во всяком случае, пока не исчезнет вероятность самоуничтожения человечества в ходе военного конфликта.

– Предположу, что такая вероятность никогда не исчезнет.

– Не буду портить сюрприз, но в нашем случае речь идет всего о нескольких годах, максимум – десятилетии.

– Тогда это возможно, – кивнул Кардинал. – После того как история с универсальной бинарной волной закончится безрезультатно, я смогу добиться перевода товарища Ильинского в подведомственное мне научное учреждение, где никто, кроме меня, не будет ни ставить ему задач, ни оценивать результаты. Полагаю, что после громкого фиаско с УБВ Минобороны не будет против.

– И чем нужно будет заниматься? – поинтересовался Савва.

– А чем бы вы хотели?

– Боксом, – улыбнулся Ильинский.

– Мы сможем это устроить, – заверил его Кардинал. – Ну что ж, теперь, если мое предложение всех удовлетворило, предлагаю перейти к вознаграждению, так?

– А вы, оказывается, корыстный человек, – заметила Иф Штеллай.

– Увы, да. Но корысть моя исключительно познавательного толка. Я хочу прочесть свой сценарий в Сфере вероятности.

Повисла пауза.

– Виктор меня заверил, что обо всем договорился, – сказал Кардинал и посмотрел на меня.

– Вы же понимаете, что ключевое слово здесь – «вероятность»? – спросила Иф Штеллай.

– Понимаю.

– И что сам факт того, что вы ознакомитесь со своим вероятностным сценарием, его изменит? – уточнил машгиах.

– Я знаю об эффекте наблюдателя.

– Ну, что ж, извольте.

«Золотая книга сказок» оказалась в руках Кардинала, мгновенно превратившись в довольно унылого вида зеленоватую канцелярскую папку с завязками. Он раскрыл ее и стал читать:

– Так… хм… это ожидаемо… ого, Америка… 1991-й… ну и поворот, да уж… душа изнанки… мотыльки летают снова… хм…

– Может быть, записывать будете, чтобы не забыть? – любезно предложила Стелла.

– Нет, спасибо, я запоминаю наизусть текст в 10 000 знаков после первого прочтения, – рассеянно отозвался Кардинал. – Ага, а вот тут интересно… очень интересно…

Савва, успокоившись, снова взялся за яблоко. Некоторое время Кардинал еще перелистывал страницы в папке, потом закрыл ее и передал обратно машгиаху:

– Благодарю вас. Весьма увлекательно.

– Концовка не разочаровала? – поинтересовалась Стелла.

– Нет, вполне достойная. Впрочем, это же не роман, где ничего нельзя изменить. У меня уже есть пара идей для более впечатляющего финала.

Машгиах встал.

– Итак, мы закончили. Через три часа будет загружен резервный вариант Сферы вероятности.

Все поднялись со своих мест – и я понял: вот и всё. Здесь, в пустом кафе на Московском, так просто и буднично мы разойдемся, как засидевшиеся невеселые гости, и история кончится раз и навсегда. Мне хотелось, наверное, какого-то драматического аккорда, вспышки эмоций, драки в конце концов – но задвигались, дребезжа, стулья, Савва накинул на плечо ремень сумки, Яна помогла ему собрать обратно в мешок яблоки и персики с пола и со стола, а Кардинал стоял у открытой двери и ждал их, чтобы отвезти в какую-то новую жизнь и в другую историю. Нет, определенно, в этом было что-то неправильное, не так кончаются повести, в которых есть битва при Кракенгагене, субквантовые надмирные визитеры, шпионы и благородные разбойники в «афганках» цвета хаки; после всего пережитого мне хотелось хотя бы каких-то слов или ярких жестов, но Яна даже не обернулась, а просто вышла за дверь; Савва же оглянулся, потоптался немного, отвел взгляд и сказал:

– До свидания.

И все на этом.

А чего еще было ждать?

– Витя, – позвала меня Иф Штеллай.

Я посмотрел на нее, и она, должно быть, что-то увидела такое во взгляде, потому что сказала:

– Ну, не расстраивайся, ты чего? Радоваться надо и гордиться собой, а ты унываешь. Честно говоря, не думала, что у тебя все получится так разрулить…

Боб уже исчез, растворившись где-то среди волновых потусторонних пространств. Иф Штеллай померцала еще немного рядом со мной и сказала:

– Мы не прощаемся. Во всяком случае, не навсегда: помнишь, я говорила, что умею быть благодарной? Да и должен же кто-то присматривать за тобой! Помни: тебе стоит лишь чертыхнуться!

Я криво усмехнулся. Стелла наклонилась ко мне, я почувствовал, как легкие электрические искры чуть кольнули мне щеку – и она тоже пропала, оставив только легкий запах, похожий на аромат заграничных духов.

– Ты доволен?

Машгиах был похож на именинника, праздник которого кончился, торт съеден, гости ушли, а он еще сидит за столом, чтобы продлить этот вечер и подольше не идти спать.

– Не знаю, – честно ответил я. – Всю жизнь я считал, что есть черное, и есть белое. Но оказалось, что те, кто задают эти смыслы, сами никогда не выходят из серой зоны, и что вообще невозможно понять, где какой цвет и кто его носит. Можно только попытаться сделать так, чтобы поменьше людей пострадали, пока одни и другие выясняют между собой отношения.

– Сегодня все получили подарки, – сказал машгиах. – Ну, во всяком случае, что-то для себя ценное. Яна – почти невесомое наказание, Иф Штеллай и Боб снова сравняли счет в игре с элохимами. Этот хитрющий Кардинал получил знания – пусть и не настолько полезные, как он предполагает, но все же. А чего хочешь ты?

Я задумался. Ничего не приходило в голову. Хотя…

– Не забывать. Насколько я знаю, после перезагрузки резервной копии Сферы вероятности стирается память о предыдущей версии. Так вот я хотел бы не забывать никогда того, что произошло со мной в эти дни.

– Будь по-твоему.

Худенький мальчик в нарядной рубашке слез со стула и направился к задней двери. Безмолвная старуха в черном двинулась следом. На полпути он остановился и обернулся.

– Мне передали твои слова. Я не буду больше выбрасывать хлеб.

Кафе опустело. Я погасил свет и вышел.

На улице впервые за последние недели не пахло гарью. Прохожих не было на ночных тротуарах, случайные автомобили спешили поскорее убраться с улиц, редкие окна домов светились испуганно, словно кто-то выглянул на мгновенье наружу и сейчас снова спрячется, погасив свет и задернув плотные шторы. Дул ветер; гроза надвигалась; молнии вспыхивали в косматом сумраке, подсвечивая причудливые громады облаков, словно в надмирной выси сошлись в бою небесные фрегаты, сверкая огненными залпами орудий. Далекий грохот этой небесной канонады докатывался до земли, и вот ударил, загремел еще один залп, и на землю обрушился ливень, словно один из облачных кораблей получил пробоину в борту. Потоки небесной воды из разверзшихся хлябей мгновенно залили глаза, пригнули к земле, лупили безжалостно по голове и плечам, а под ногами забурлили, свиваясь, потоки, которые, едва не сбивая с ног, кружили водоворотами и с шумом обрушивались в ливневые люки.

Когда я дошел до дома, ливень превратился в размеренный, сильный дождь. Я вымок так, словно добирался вплавь, вода пропитала страницы записной книжки, размыв цифры и буквы в неразличимые чернильные кляксы, размочив в кошельке последнюю трехрублевку и превратив в водянистое голубое пятно печать на служебном удостоверении.

Родная квартира встретила теплой сонной тишиной и родными уютными запахами. Оставляя за собой лужи, словно выбравшийся из пучины водяной, я прошел к себе в комнату, стянул кое-как и побросал на пол промокшую одежду и встал у окна, глядя, как бегут дождевые струи…

Аутро

03.53–03.53.03.53.03.53.

…извиваясь, дрожа и скатываясь назад по стеклу. Мы въехали в область ненастья и ливней, и то и дело в окно вдруг громко били тяжелые капли, словно кто-то набирал их полные пригоршни и резко бросал, скрытый пологом волглого мрака. В непроницаемой внешней тьме то и дело бесшумно полыхали во всю ширину неба холодные фиолетовые зарницы – то ли отсвет далекой грозы, то ли сражений небесных фрегатов.

Колеса машинально отбивали свой приглушенный ритм в такт покачиванию вагона; вздрагивали синенькие цветочки искусственного букетика на столе, дрожали опустевшие рюмки, все уже подошло или подходило к концу: еда, выпивка, история, ночь и дорога. Наташа сидела, навалившись лицом на ладонь, тушь с ресниц осыпалась на бледные щеки. Адамов молчал, глядя в окно и отбивая пальцами ритм в унисон вагонным колесам.

– И что же было дальше? – нарушил я тишину. – Не может же быть, чтобы ничего не было?

Он усмехнулся.

– Дальше была жизнь, если такой ответ вас устроит. Больше тридцати лет до сего дня как-никак. А в то утро я поднялся с постели, проспав всего час, а может и меньше, и стал собираться на службу. Что меня там ждет, я понятия не имел, а догадок счел за благо не строить. Решил, что пойду в форме: отгладил брюки так, что стрелки резали воздух, и рубашку, хоть и не праздник, выбрал белую вместо будничной голубой. Выбрился до синевы, начистил ботинки, надвинул фуражку и отправился в Главк.

1 сентября в тот год пришлось на «черную» субботу. Дымная гарь и жара пропали без следа. Фаянсово-светлое небо в неряшливых сероватых потеках расползающихся дождевых облаков было похоже на заплаканное лицо чумазой девчонки. В воздухе пахло стоялой водой, как из бочки под водосточной трубой у угла старой дачи, где на темной маслянистой поверхности плавают коричневые сосновые иглы и пожелтевший листок. Еще зеленые деревья стояли понуро, будто выслушав приговор: вам осень. Помню, как смотрел на не по-детски серьезных малышей в новенькой школьной форме и с букетами гладиолусов, едва не выше их самих, на девочек в белых фартучках и с огромными пышными бантами, на их волнительно оживленных родителей и думал, что эти очаровательные первоклашки не знают еще, что жизнь их меняется навсегда. Большинство из них, начиная с этого дня и дальше в течение полувека, будут теперь каждое утро куда-то идти к девяти с портфелем в руках; там их будут ждать задания и оценки, коллеги, начальство, учителя, распорядок дня, перерывы, дневники, ежедневники, оценки – из них самые важные квартальные и годовые, и пожизненное ожидание выходных и каникул, как краткого избавления от обреченной монотонности будней, но и каникулы со временем будут становиться все меньше и меньше. И через пятьдесят с лишним лет такой жизни вдруг окажется, что эта самая жизнь незаметно ушла, будто очень скромный и застенчивый гость, которого никто не заметил на вечеринке, и время минуло, и его никогда не вернешь. Вы не находите, что, чем дольше живет человек, тем больше в его жизни «никогда»? У только родившегося на свет здоровенького малыша этих «никогда» нет, перед ним открыта вся жизнь с ее возможностями и перспективами, как бы ни влияли семья, общество и обстоятельства. Но потом проходит время, и начинаются первые «никогда»: никогда не стану чемпионом мира по спортивной гимнастике, например. Потому что время упущено. Что бы ни говорили клинически жизнерадостные коучи, у каждого из нас полно этих самых «никогда», сколько ни произноси оговорок. Того, чего мы никогда не сделаем, кем не станем, чего не сможем, уже сегодня гораздо больше, чем потенциальных возможностей. Никогда не слетаю в космос, никогда не отправлюсь в кругосветное плавание под парусом, никогда не побываю в Антарктиде – и не потому, что этого нельзя теоретически осуществить, как следует задавшись целью, а потому, что обстоятельства и перспективы с приоритетами сделают такое предприятие бессмысленным. А потом «никогда» коснется и самых простых вещей: больше никогда не увижу моря, никогда не погуляю в лесу, никогда не встану на ноги с постели, никогда не сделаю еще один вдох, и вот уже наша жизнь растворена без остатка в одном абсолютном «никогда».

В общем, я пришел в Главк в полной готовности встретить с достоинством… да что угодно. Первым, кого я увидел, был Олег Кравченко, заместитель полковника Макарова, тот самый, которому я отдал свою путевку в Сочи в обмен на обещание привезти коньяку.

– А, отпускник! – радостно приветствовал он. – С возвращением! Как оно? Слушай, сейчас не могу, спешу, но за обедом давай все вместе соберемся, расскажешь, как съездил, лады?

И умчался.

Полковник Макаров тоже рад был мне, как родному, долго жал руку, отметил, что я загорел и поправился, и пообещал присоединиться к коллективу за обедом, чтобы послушать про Сочи.

– А что «вежливые люди», есть новости? – осторожно осведомился я.

– Нет, так и затихли с последнего эпизода в мае, – ответил полковник. – Наверное, все-таки гастролеры.

За обедом и Кравченко, и Рома Белов, и Отари Гвичия, и Игорь Пукконен, и Костя Золотухин, который, конечно, тоже пришел поздравить с проведенным авансом медовым месяцем, – все отметили, что выгляжу я на все сто, и хотели рассказов. И я, натурально, начал рассказывать, как три недели отдыхал в Сочи со своей невестой Тонечкой, и чем дальше, тем больше ярких воспоминаний об этой поездке появлялось у меня в голове: как пили вино и ели шашлык в ресторане на горе Ахун, как прибоем смыло Тонечкины шлепанцы, как воды не было в доме отдыха первые два дня по приезде, как загорали на деревянных крашеных топчанах на пляже и там же обедали барабулькой и кукурузой, как ходили на танцы, и все прочее в том же духе. Я действительно это помнил тогда, как и сейчас помню, столь же отчетливо, как мертвого Борю Рубинчика под окнами его дома, ночную погоню за автомобилем шедов, «Невскую волну», драку с дядей Володей, похожего на мага мальчика и старуху в черном…

…Адамов снова замолчал, будто прислушиваясь к голосам воспоминаний у себя в голове, – тем, что принимались говорить одновременно и о разном, стоит только начать вспоминать три недели из августа 1984 года.

– Тонечку я, кстати, бросил. Получается, что сразу же по приезде из отпуска. Не смог простить ей товароведа. А через неделю пригласил в кино Леночку Смерть – на «Блондинку за углом» в «Баррикаду». Через полгода мы поженились, и вот уже больше тридцати лет вместе. Чего только не пережили за это время, но ни одного дня из этих лет я не пожалел, что женился на ней. Двое детей у нас: старший сын еще до переезда родился, когда мы с родителями жили, в 1985-м, а дочка в 1991-м. Сын по военной линии пошел, летчик, в майорах уже, а дочь медицинский закончила, выучилась на психиатра, в Москве живет. Внучка вторая вот родилась на днях, да.

– Поздравляю!

– Ой, как здорово! Да, поздравляю!

После этого предсказуемо появился смартфон, на экране которого, каруселью сменяя друг друга, появлялись серьезный молодой человек в военной форме, он же с женой и девчонкой с косичками на фоне моря и пальм, миловидная темноволосая востроносая девушка за рулем автомобиля, потом она же в интерьерах больницы, в халате роженицы и с укутанным пеленочками младенцем в руках…Тема семейного счастья грозила стать неисчерпаемой, и, чтобы вернуть Адамова в нужное русло, я спросил:

– Неужели больше никогда не сталкивались ни с чем или ни с кем из той истории? Может быть, встречали случайно или оказывались в знакомых местах?

Адамов отрицательно покачал головой.

– Знаете, я в первые недели испытывал чувство острой тоски – так, наверное, можно его назвать, словно, едва повстречав, навсегда потерял любовь всей свой жизни, или друга, или надежду. Было ощущение, что я заперт в неволе, что мир сжался до какого-то узкого коридора с каменными стенами посередине безграничных пространств Полигона и Контура. Что я оказался в теле той самой речной черепашки. На меня это чувство накатывает порой и сейчас, но тогда оно было невыносимым. Я прошелся по знакомым местам: приходил в полночь к пристани у «Медного Всадника» и таращился в темноту, безуспешно силясь различить «Невскую волну» на фоне отблесков фонарей на воде; пытался найти следы пункта управления Сферой вероятности в башне Дома Советов на Нарвской, но и башня оказалась какой-то другой, и Дом Советов, и даже площадь вокруг; восемь раз прокатился в Пещере ужасов в «Луна-парке», выучил там каждый поворот, каждое нарисованное на стенке страшилище, но добился только того, что со мной стал здороваться спрятанный в темноте аниматор. Из популярных краеведческих книжек узнал, что речка Геникеевка действительно существовала в Петербурге лет двести – двести пятьдесят назад, и даже взял на себя труд отыскать в Публичной библиотеке карты, где она была обозначена – а потом нанес ее на карту современного мне Ленинграда и бродил между Пряжкой, улицей Союза Печатников и площадью Кулибина, высматривая маскаронов с волосами из щупалец и гениев места со змеиным хвостом. Ни того, ни другого, как вы понимаете, не обнаружилось, зато в мартовских ориентировках на пропавших без вести я нашел информацию об исчезнувшей по дороге на работу сотруднице библиотеки Красносельского района, главной приметой которой значилось красное демисезонное пальто. Я даже чертыхался несколько раз от отчаяния.

– И как?

– С нулевым результатом. Не знаю, может быть, Иф Штеллай и появлялась при этом рядом, просто я не замечал. В общем, так я метался недели три. Зашел и в НИИ Связи ВМФ – и сразу встретился взглядом с крупным, словно вечно всем недовольным одутловатым мужчиной и премилой девушкой с темными волосами, остриженными в «каре», и живым взглядом веселых карих глаз: майор Исаев и Галя Скобейда смотрели на меня с больших фотографий в траурных рамках. Причиной смерти Гали значился несчастный случай во время альпинистского похода в Приэльбрусье, а Исаев скончался от «последствий кровоизлияния в мозг». Я почувствовал тогда, что у него словно украли подвиг: в моей истории он погиб, как настоящий чекист, в схватке с коварным шпионом, а в той, которая стала реальностью – просто помер от злобы и перепоя. Потом я спросил у дежурного офицера про Гуревича и Ильинского, в ответ на что пришел молодой подтянутый особист, видимо, смена злосчастного Исаева, внимательно изучил мое удостоверение и очень вежливо, но твердо, порекомендовал мне сделать запрос по официальным каналам.

– Значит, смерть все-таки необратима…

– Да, как и объяснял мне когда-то Мелех, тот самый необъятных размеров оператор Сферы вероятности в Доме Советов. Правда, в отношении «спящих духов», яшен руах, действуют какие-то другие правила: например, руководитель выездной комиссии Ленгорисполкома товарищ Трусан, как выяснилось, действительно работал на должности, но неожиданно перевелся полгода назад на Дальний Восток; про капитана дальнего плавания Капитонова вовсе не удалось ничего узнать, как будто его и не существовало, и, что для меня было самым невероятным, исчез из реальности и виновник, так сказать, всего этого торжества, со смерти которого оно и началось. Информации о Боре Рубинчике не нашлось ни в паспортных базах граждан, ни в милицейских архивах, ни в памяти оперативников, которые его не раз задерживали и вели, как я помнил, в последние несколько лет, а в квартире Бори, куда я тоже наведался, жил уважаемый почвовед. Дивное дело, ничего не скажешь.

– Можно сделать вывод о том, что сценарии Сферы откатываются при перезагрузке неравномерно, – заметил я.

– Можно, – согласился Адамов. – Или о том, что природа вещей принципиально непознаваема ни эмпирически, ни логически.

– А все остальные? Никто больше не исчез из реальности?

– Из реальности – нет, но, когда я приехал в гости к своим бывшим соседям в дом на Лесном – впервые за много лет и одновременно который раз за две недели – мне среди прочего рассказали, что бывший мой старый друг Славка вернулся без правой руки из Афганистана, покрутился немного, а потом съехал куда-то вместе с мамой. Мы так и не встретились больше ни разу, но я о нем слышал, да и вы, возможно, слыхали: Чесноков Вячеслав Максимович, знакомое имя?

– Увы, я с ним не знаком.

– Ну, сейчас он, как и многие люди такого рода, ушел на покой, но задумай вы лет десять назад поставить летом торговую точку на Невском проспекте или в ЦПКиО – и сразу бы познакомились, не с ним, так с его ребятами.

– А другие? Как сложились их судьбы?

Адамов пожал плечами.

– Через семь лет после этих событий распался Советский Союз, так что судьбы сложились пестро. Кто-то почти сразу уехал: подлец Хоппер, к примеру, смотался в Италию и неплохо устроился там, продавая в Россию керамическую плитку; что делать, жизнь – не автор романа, чтобы к вящему удовольствию зрителей и читателей воздавать по заслугам каждому негодяю. Костя Золотухин сразу после развала Союза уволился из органов, пытался торговать чем-то, попадал в переделки, уезжал за границу, помотался по Европе, был в Америке, за это время еще пару раз там женился и развелся, а потом в начале тысячелетия вернулся обратно в Россию, и не знаю уж как, но в итоге снова прибился к нашему ведомству и устроился преподавать в Университет МВД. Это я к нему сейчас ездил обсуждать учебные планы. Без трагедий тоже не обошлось: Саша Бородина, девушка из районного угрозыска, вместе с которой я загнал Боба на крыше, была убита в 1993 году в перестрелке, и участие в ней она принимала, увы, будучи не на стороне закона и порядка. И Рома Белов погиб, и многие еще тоже, каждый со своей стороны баррикад – а в те времена перебегали со стороны на сторону очень резво. Толю Пекарева застрелили в Карелии вместе с женой в 1992-м. Бодровы немного побандитствовали было, но оказались слишком добродушными для разбойничьего ремесла, а потому счастливо избегли и решетки, и пули. Один сейчас в деревне живет своим хозяйством, а другой до сих пор ведет физкультуру в каком-то колледже. Кто еще… про Жвалова, кстати, я ничего вообще не слыхал, но вот несколько лет назад по телевизору смотрел передачу про самые громкие шпионские скандалы времен «холодной войны». И что бы вы думали? Показывают вдруг знакомую физиономию во весь экран – я даже вздрогнул: дядя Володя! Он, оказывается, был из «западенцев»-бандеровцев: служил в Первой Группе УПА, участвовал в резне в Липниках и Яновой Долине, затем драпал вместе с немцами до Берлина, а потом сумел сдаться союзникам. Так как уже тогда союзниками те были лукавыми, то дядю Володю быстро завербовали, снабдили качественной легендой честного пленного красноармейца, который едва ли не восстание поднимал в концлагере, и таким вот образом внедрили в Советский Союз, где он смог поступить на службу в КГБ и шпионил в пользу противника больше тридцати лет. Жвалов в контексте истории разоблачения не упоминался, но было сказано, что, среди прочего, дядя Володя причастен к бегству в Штаты одного советского ученого, разработчика новых видов вооружения…

– Неужели Гуревич?!

– Кто знает, возможно.

– А Кардинал?

– Прислал поздравительную открытку на Новый 1985 год, – улыбнулся Адамов. – Написал в обычном своем витиеватом стиле, что благодарит за сотрудничество, желает всех благ и передает привет от наших общих друзей. А в мае того же года мне пришло письмо из Комитета государственной безопасности с приглашением к прохождению экзаменов в Академию КГБ – не знаю уж, приложил к этому руку Кардинал или нет, но я отказался. И ни разу потом не жалел. Знаете ли…

– А Савва, Яна, Леокадия Адольфовна? Неужели вы так и не встретились больше?

Мне пришлось перебить, но время шло, а ответа на главный вопрос я так и не получил.

– Тут вот какая история… – начал Адамов и протянул левую руку к своей тетради, которая все еще лежала рядом со мной. – Я даже записал где-то…

Рукав рубашки задрался, обнажив часы на запястье, и взгляд Адамова упал на циферблат. Он замер, вытаращился в ужасе, а потом подскочил, сотрясая стол и опрокидывая посуду.

– Без семи!!! – закричал он. – Без семи четыре! В купе, быстро! Перезагрузка через семь минут!

Я тоже вскочил, схватил свернутую в трубку тетрадь Адамова, и мы, раскачиваясь и хватаясь за стол, принялись протискиваться к проходу, едва не опрокинув сонно моргающую Наташу.

– Быстро, быстро!!! – кричал Адамов. – Иначе застрянем тут к чертовой матери!!!

Мы вывалились в проход между столиками, и тут я почувствовал, как кто-то крепко меня схватил – сперва за ремень на поясе, а потом за левую руку. Я обернулся: один из командировочных за соседним столиком, выпучившись, тянул меня за пояс и за рукав, пытаясь подняться. Я легко сбросил захват с руки, но он тут же потянулся вперед, вцепился в тетрадь и молча принялся дергать ее, словно пес, перетягивающий игрушку.

– Прочь руки!!! – взревел Адамов и тоже вцепился в тетрадь, а я схватил за руку пучеглазого командировочного, но тут другой, тот, что всю дорогу жаловался на несправедливость начальства, тоже схватился за тетрадь, а другой рукой принялся с силой отталкивать Адамова. Через мгновение мы четверо тесно переплелись вокруг стиснутой ладонями черной тетради; женщина в жемчужных бусах, хрипло взвизгнув, выбросила вперед маленькую костлявую руку, впившись в черный коленкор обложки длинными острыми ногтями. Поезд вдруг сильно качнуло на скорости; не разжимая захвата, мы повалились на наш столик так, что выволокли из-за стола уцепившуюся за тетрадь женщину, будто попавшую в сети рыбу, и протащили ее обширной грудью по грязным тарелкам и чашкам. Мы упирались, пыхтя и рыча, и тут состав снова качнулся в другую сторону, наши оппоненты поднатужились, перетянули нас на свою сторону, и я почувствовал, как слабеет моя хватка на выскользающей из ладони тетради.

– Руки прочь, черт побери! – заорал Адамов.

Я увидел, как женщина свободной рукой потянулась к крупным жемчужинам бус, но в этот момент Наташа с воинственным воплем прыгнула в центр схватки, целя вытянутыми пальцами противнице в лицо. Та закричала, выпустила тетрадь и отшатнулась, закрывая ладонью кровоточащую царапину под правым глазом; бусы лопнули, жемчужины брызнули в стороны, стуча по столешнице. Я с силой ударил каблуком по носку ботинка пучеглазого и одновременно врезал ему локтем свободной руки в подбородок. Он замычал, отмахнулся, но тетрадь отпустил. Адамов тоже разжал хватку, но зато безжалостно накрутил на кулак галстук своего оппонента, крепко тряхнул его и отшвырнул в сторону.

– Бежим! Скорее, скорее!

Путаясь в ногах упавших противников и уворачиваясь от протянутых рук, мы побежали по проходу вагона – впереди Адамов, я следом, Наташа за мной. Поезд раскачивался из стороны в сторону, нас бросало на стены, и, едва добежав до переходных дверей, мы услышали за собой топот погони.

– Две минуты! Две минуты! – кричал Адамов.

Грохотали колеса в бурной тьме под вагонами, гремели двери, топотали шаги по истертым коврам и железным площадкам. Мы бежали что было сил против хода поезда, против движения времени и так смогли отыграть примерно минуту. На втором переходе нас едва не настигли: я услышал, как закричала Наташа и увидел протянувшуюся руку, схватившую ее за плечо. Я рванул Наташу к себе и что есть сил лягнул дверь; она захлопнулась с тяжким лязгом и хрустом, по толстому стеклу с другой стороны расплескалось пятно алой крови. Мы вырвались, но потеряли секунды, за которые Адамов оторвался вперед на десяток шагов, и, когда мы с Наташей вломились в наш вагон, он уже скрылся в купе.

За спиной снова зазвучали шаги.

– Не успеем! Сюда! – закричала Наташа, рывком отворила купе проводника, втащила меня в душную темноту и захлопнула дверь.

* * *

Я проснулся в своем купе – легко, быстро, на удивление бодрым, с ясным сознанием, словно и не было бессонной ночи, полной алкогольных возлияний, закончившихся всего-то часа три назад. Воспоминания были четкими, как печатные строки. За окном унылая хмарь возвещала о приближении к Санкт-Петербургу, серое небо, как водится, оседало на землю стылой моросью, проплывали мимо битый красный кирпич и ржавчина индустриальных предместий.

Койка напротив была идеально застелена, багажная полка пуста, и я засомневался уже поневоле, как дверь открылась и вошел Адамов – подтянутый, свежий, с аккуратно расчесанными на пробор влажными волосами, с полотенцем и зубной щеткой в руке.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе утро.

Он аккуратно подтянул на коленях брюки, сел и принялся завязывать галстук.

Больше до самого Петербурга мы не сказали ни слова. Я подумал, что, похоже, все получилось, тем более что и сам начинал чувствовать себя как-то странно.

– Ну вот, приехали, – констатировал мой попутчик.

Я промычал что-то в ответ. Никогда не знал, как отвечать на такие реплики.

Поезд, вздыхая, вполз под вокзальный навес и, громыхнув сочленениями, остановился. По коридору за открытой дверью купе потянулись зевающие пассажиры с поклажей. Мой спутник поднялся, дисциплинированно надел черную маску, тщательно прикрыв нос, взял саквояж, кивнул на прощанье и вышел, унося с собой память о прожитой жизни, годах добросовестной службы, горе и радостях хорошего человека, а еще о трех неделях отпуска в Сочи в далеком 1984 году, после которого он неожиданно разорвал отношения с невестой, сам не взяв в толк почему – кажется, после какой-то ссоры. Больше его память ничто не потревожит.

Я подхватил портфель и вышел следом. У открытой двери вагона стояла Наташа. Она увидела меня и печально улыбнулась поверх маски одними глазами, как улыбаются обыкновенно добрые блондинки, слишком часто страдающие от своей доброты. Я знал откуда-то, что у нее очень бледная, голубовато-белая кожа на голенях, покрытых несколькими синяками, и это знание меня немного смущало. То, что я помнил Наташу как официантку, а она вдруг оказалась проводником, не смущало нисколько.

По перрону деловито рокотали колесики множества чемоданов, и поток прибывших пассажиров двигался не очень быстро, разделяясь перед входом в зарешеченные вольеры на две неравные части. Дважды я попал в поле зрения сканеров: один раз на входе в вокзал меня поймал красноватый зрачок стационарного мониторингового модуля, а второй раз – уже на парковке: парящий на высоте человеческого роста дрон унылой серо-синей окраски мигнул красным, и оба раза в кармане тут же коротко завибрировал смартфон, возвещая о списании штрафа.

Все это было привычным, все это я видел впервые. Прошло всего девять часов с той минуты, когда я сел в поезд, но казалось, что поездка продлилась года три.

На парковке я, забывшись, попробовал закурить, но тут же с отвращением выбросил и сигарету, и всю пачку в мусорный бак.

Я сел в машину, раскрыл портфель и вытащил толстую тетрадь в черном коленкоровом переплете, со страницами, распухшими от рукописных строк. Под обложкой на первой странице было выведено:

ЙййййййййййййййййййЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙ1 А с

И дальше еще пять десятков листов в том же духе.

Я засунул тетрадь обратно в портфель, завел двигатель и выехал с парковки, влившись в медленный, будто лава, утренний автомобильный поток. Моросящий дождь туманил стекло, а впереди в сером небе вздымались клубами темные тучи. Они были похожи на дым от лесных пожаров и надвигались на город, как огромное «никогда».

2018–2021 гг.,

Санкт-Петербург.

Примечания

1

Статья 64 УК РСФСР «Измена Родине».

2

Вероятно, Адамов упоминает о случае похищения бразильского фермера Антонио Виллаш-Боаша в 1957 году. Тот утверждал, что на борту НЛО над ним проводили эксперименты и принуждали к вступлению в половую связь с гуманоидным существом женского пола.

3

Образцов Виктор Александрович, советский и российский учёный-криминалист, доктор юридических наук, профессор.

4

Инспектор Варнике – персонаж, созданный художником Гарри Паршау. В 1970–1980-е годы криминальные задачи-комиксы с участием инспектора Варнике публиковались в немецком журнале «Ойленшпигель», а в СССР – в журнале «Наука и жизнь».

5

НВП – начальная военная подготовка, обязательный предмет в старших классах школы и в ПТУ.

6

«За речку» – означает отправиться на войну в Афганистан; предположительно, выражение появилось потому, что граница СССР и Афганистана проходила по реке Амударья.

7

АГС – автоматический станковый гранатомет, оружие большой огневой мощи, предназначенное для поражения противника вне укрытий, в складках местности или окопах.

8

ДШК – Дегтярева – Шпагина крупнокалиберный станковый пулемет под патрон 12,7×108.

9

«Фенька» (жарг.) – граната Ф-1

10

«Крокодил» (жарг.) – МИ-24, советский штурмовой ударный вертолет.

11

Магриб – вечерняя молитва в исламе, совершаемая после захода солнца.

12

НУРС – неуправляемый ракетный снаряд.

13

Райсобес – районный отдел социального обеспечения в СССР.

14

Бич – слово, родившееся, как и привычное «бомж», из аббревиатуры: БИЧ – «бывший интеллигентный человек», так в позднем СССР называли опустившихся представителей интеллигентской «прослойки».

15

«Галёра» – галерея второго этажа Гостиного двора, место постоянных встреч фарцовщиков в 80-е.

16

«Тебе понравился город? – Да, он чем-то похож на Дрезден» (нем.).

17

Проспект Москвиной – ныне Троицкий проспект в Санкт-Петербурге.

18

Вероятно, Адамов имеет в виду нынешний Польский сад, в середине 80-х имевший довольно неухоженный вид.

19

«Москвич-403» – автомобиль малого класса, выпускавшийся с 1962 по 1965 г.

20

Проспект Маклина – ныне Английский проспект в Санкт-Петербурге.

Content

Константин Образцов
Единая теория всего
Том 4

Глава 13 Нужные книги

Глава 14 Игра с неполной информацией

Аутро

Примечания