Каваи Стронг Уошберн

Акулы во дни спасателей

Моей бабушке, которая возила меня за сорок миль, чтобы купить очередную книгу из серии

Kawai Strong Washburn

Sharks in the Time of Saviors

Часть I

Спасение

1

МАЛИА, 1995. ХОНОКАА

Стоит мне только закрыть глаза, мы все по-прежнему живы, и ясно, чего боги хотят от нас. Миф, который о нас рассказывают, наверное, начинается с того прозрачного голубого дня в Коне и с акул, но я-то знаю, как все было на самом деле. Мы начались раньше. Ты начался раньше. Гавайское королевство давным-давно уничтожили, дышащие дождевые леса и поющие зеленые рифы пали под ударами хоуле[1], от кулаков их морских курортов и небоскребов, — тогда-то земля и бросила клич. Теперь я это понимаю — благодаря тебе. Боги жаждали перемен, и ты стал этой переменой. В наши первые дни я замечала множество знаков, но не придавала им значения. Первый — когда мы с твоим отцом, лежа ночью голыми в его пикапе в долине Вайпио, увидели призраков древних воинов.

В Вайпио мы поехали в пятницу, пау хана[2], сидеть с твоим братом осталась тетя Кейеки, мы же с твоим отцом собирались воспользоваться этой ночью без детей, чтобы натрахаться до одури, при одной лишь мысли об этом нас словно било током. Да и могло ли быть иначе? Солнце растерло нам кожу до черноты, футбол укрепил мускулы твоего отца, мои — баскетбол, и каждый наш день был привычно пронизан страстью. И представь долину Вайпио: поросшая буйной зеленью глубокая расселина, разрезанная зеркальной серебристо-бурой рекой, а за ней — широкий черный песчаный пляж, сбегающий к пенному океану.

Мы медленно спускались в раздолбанном отцовском пикапе на дно долины, петляли по серпантину, справа отвесная скала, под колесами — асфальт, уложенный на булыжник, уклон такой крутой, что салон провонял горящими тормозными колодками. Потом тряслись по илу, объезжая мутные лужи глубиной по пояс, наконец выехали на песок, остановили пикап у окаймляющих пляж рябых в крапинку камней, похожих на яйца; твой отец шутил, пока у меня от смеха не закололо щеки и последние тени деревьев не вытянулись к горизонту. Океан рокотал и шипел. Мы раскатали спальники в кузове, поверх пахнущего гравием туристического коврика, который твой отец постелил специально для меня, и едва ушли последние подростки — гулкое басовое уханье их регги стихло в лесу, — мы сняли одежду и сделали тебя.

Вряд ли ты слышишь мои мысли — нет, конечно, а потому и не скажешь, мол, фу, пилау[3], мне же нравится вспоминать. Твой отец взял меня за волосы, он любил мои волосы, черные, перекрученные Гавайями, мое тело извивалось в такт движениям его бедер, мы стонали, учащенно дышали, прижимались друг к другу плоскими носами, потом я отпрянула, оседлала его, и все началось сначала, кожа наша до того раскалилась, вот бы приберечь этот жар на случай, если озябну, его пальцы гладили мою шею, его язык ласкал мои коричневые соски, он был нежен, никто, кроме меня, не знал его таким, мы шумно занимались сексом, смеялись, закрывали, открывали, снова закрывали глаза, день лишился последнего света, а мы все не унимались.

Мы лежали на спальниках, ветерок мятно холодил влажную кожу, как вдруг твой отец нахмурился и отодвинулся от меня.

— Ты это видишь? — спросил он.

Уж не знаю, что ему примерещилось, — я еще была как в тумане, потирала друг о друга дрожащие бедра, размазывая по ногам остатки маслянистого выплеска нашей любви, — но тут твой отец резко сел. Я встала на колени, после секса по-прежнему как пьяная. Мои груди коснулись его левой руки, мои волосы упали ему на плечо, я чувствовала себя желанной, несмотря на испуг, мне захотелось засунуть его в себя, прямо здесь и сейчас, и плевать на опасность.

— Смотри, — прошептал он.

— Да ладно тебе, — ответила я. — Не выдумывай, лоло[4].

— Смотри, — повторил он, я всмотрелась и рывком выпрямилась.

По гребню дальнего холма Вайпио, то опускаясь, то поднимаясь, неспешно тянулась цепочка дрожащих огоньков. Зеленые, белые, мерцающие, штук пятьдесят, не меньше, и мы, приглядевшись, поняли, что это. Горящие факелы. Мы слышали о ночных маршах древних воинов, но всегда считали эти истории мифом, своего рода гимном тому, чего лишились Гавайи, — и вот все эти призраки давно погибших алии[5] перед нами. Медленно взбираются на холм, направляясь вглубь черной долины, в сырость и мрак, к тому, что ждет там неупокоенных королей. Вереница факелов ползла по вершине холма, то появляясь, то исчезая меж деревьев, ныряя и снова взлетая, пока все огни вдруг разом не погасли.

Громкий скрипучий стон эхом прокатился по долине, окутал нас; так, должно быть, кричат перед смертью киты, подумала я.

Слова застыли у нас с отцом в горле. Мы выскочили из кузова, лихорадочно натянули одежду, прыгая на одной ноге, к подошвам прилип черный песок, задыхаясь, шмыгнули в машину, завели мотор и с ревом понеслись по дороге, фары выхватывали из темноты камни, грязные лужи, сочные зеленые листья; мы каждую минуту чувствовали, что призраки в воздухе позади нас, вокруг нас, мы не видели их, но все равно ощущали. Пикап мчался по изрезанному колеями гудрону, в лобовом стекле мелькали деревья, небо и снова грязь, трясло нас ужасно, то вверх, то вниз, вокруг все сине-черное — кроме того, что освещали фары, — твой отец лавировал меж притаившихся неведомых теней, несся по длинной дороге к выезду из долины. Мы поднялись так стремительно, что ничего не видели под собой, лишь вдали маячила россыпь огоньков в домах да белели затопленные участки, на которых выращивают таро.

Остановились мы лишь на обзорной площадке. Пикап переполняла паника, все механизмы работали на износ.

— Господа бога душу мать, — протяжно выдохнул твой отец.

Давненько он не поминал святых. Факелы исчезли, а с ними и призраки воинов. Кровь пульсировала у нас в ушах, стучала: живы, живы, живы.

Всякое бывает, годами твердили мы с твоим отцом. В конце концов, на Гавайях многие такое видели. Мы еще долго рассказывали о пережитом на манер каникапила[6] на пляжных барбекю и вечеринках в ланаи[7] и слышали в ответ множество схожих историй.

* * *

Ночное шествие древних воинов — ты был зачат в ту ночь, но в первые годы твоей жизни случались и не такие странности. Например, то, как менялись в твоем присутствии звери: присмиреют, обнюхают тебя, окружат, как одного из своих, и неважно, курицы это, лошади или козы, — все принимали тебя мгновенно и навсегда. Порой мы заставали тебя на заднем дворе: ты как одержимый ел листья, землю, цветы. И не из дурацкого любопытства, как прочие кейки[8], твои ровесники. Потом на некоторых растениях — тех же орхидеях в подвесных кашпо — буквально за ночь появлялись цветы самых невероятных красок.

Всякое бывает, по-прежнему убеждали мы себя.

Но теперь-то я знаю.

* * *

Помнишь, какой была Хонокаа в 1994-м? Почти такой же, как сейчас. По обеим сторонам Мамане-стрит приземистые деревянные хижины, сохранившиеся с первых дней добычи сахарного тростника, входные двери перекрашены, но внутри все те же старые кости. Убогие автомастерские, аптека с одними и теми же скидками на витрине, продуктовый магазинчик. Наш съемный дом на окраине, с облупившейся краской и тесными голыми комнатушками, душевая кабина ютится за гаражом. Спальня, которую ты делил с Дином и где тебе начали сниться смутные кошмары о смерти и сахарном тростнике.

Те ночи. Ты тихонько подкрадывался к нашей кровати, пошатываясь и волоча за собой простыню, хлюпал носом, и волосы у тебя торчали во все стороны.

Мама, говорил ты, оно опять.

Я спрашивала, что тебе приснилось, и ты выплескивал на меня образы: пустые черные растрескавшиеся поля, тростник растет не из земли, а из груди, рук, глазниц — моих, твоего отца, твоего брата или всех нас скопом, — потом звук, точно внутри осиного гнезда, и пока ты говорил, твои глаза были чужими, тебя за ними не было. Тебе было всего лишь семь, а ты рассказывал такое. Но минуту спустя возвращался.

Это всего лишь сон, успокаивала я тебя, а ты спрашивал: мам, ты о чем? Я пыталась повторить описания твоих кошмаров — о сахарном тростнике, как рубят твою семью и об осах, — но ты не помнил, о чем сам же мне рассказал. Ты словно только что пробудился и обнаружил, что стоишь возле нашей кровати, а я рассказываю тебе чью-то чужую историю. Поначалу кошмары приходили раз в несколько месяцев, потом раз в несколько недель, потом каждый день.

Плантация сахарного тростника была тут задолго до нашего рождения, весь наш край острова засажен сахарным тростником, от маука до макаи[9]. Наверняка люди никогда не переставали обсуждать Последний Урожай, но казалось, что этого не случится. “В Хамакуа[10] работники нужны всегда”, — отмахивался от сплетен твой отец. Однако в сентябре 1994-го, вскоре после того как кошмары начали сниться тебе ежедневно, на Мамане-стрит загудели клаксоны грузовиков, и за рулем одного из них сидел твой отец.

Если бы я могла подняться над нашим городом, мне запомнилась бы такая картина: в город въехали фуры, многие с прикрепленными к кузову цепями, пустые петли, похожие на ребра бесхозной скотины, раскачивались на ходу, грузовики ехали мимо Армии спасения, мимо церквей, мимо пустых витрин, в которых раньше стояли корзины с импортным пластмассовым барахлом, мимо старшей школы напротив начальной, мимо бейсбольно-футбольного поля. По пути грузовики гудели, и люди выходили из банка, продуктового магазина, выстраивались цепочкой вдоль тротуара или просто на обочине. Даже те, кто остался внутри, наверняка слышали стон гудков, блеянье воздушных тормозов, гимн промышленных похорон. Это был звук наступления новой пустоты. Машины вымыли до зеркального блеска, ведь в поле им уже не бывать, не пачкаться в грязи, и серебристые хромовые блики скользили по смуглым лицам стоящих вдоль улицы людей — филиппинцев, португальцев, японцев, китайцев, гавайцев, осмыслявших новую правду.

Мы были в этой толпе — я, Дин, Кауи, ты. Дин замер по стойке “смирно”, как солдатик. В девять лет у него уже были большие руки — помню, как его ладонь, точно шершавый футляр, обхватывает мою. Кауи крутилась у меня под ногами, ее волосики воздушно щекотали мне кожу, пальчики цеплялись за мои бедра. Ты стоял с другого боку от меня. В пальцах Дина пульсировали замешательство и злость, шея окаменела, от вертевшейся четырехлетней Кауи веяло детской беззаботностью, ты же оставался совершенно спокоен.

Лишь теперь я догадываюсь, что тебе тогда снилось и кто погибал, наши тела или сахарный тростник. Но это уже не имело значения. Ты раньше всех нас увидел надвигавшийся конец. И это был второй знак. В тебе звучал голос, не правда ли, и голос этот был не твой, ты был лишь горлом. Этот голос знал многое и пытался сказать тебе — сказать нам, — но тогда мы не слушали.

Всякое бывает, говорили мы.

Перед продуктовым магазином грузовики повернули, одолели крутой подъем, выехали из города, и больше мы их не видели.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как плантация разорилась; мы выбивались из сил. Все искали работу, и твой отец в том числе. Он часами колесил по острову в погоне за деньгами, которые двигались, точно обакэ[11], — покажутся и вновь исчезнут. Воскресным утром в оранжевом свете, отскакивавшем от наших стареньких половиц, он сидел за кухонным столом, держа в руке любимую кружку с коной[12], над которой вился пар, водил пальцами по разделу “требуются работники” и шевелил губами, точно напевал про себя. Если что-то удавалось найти, медленно вырезал объявление, брал кончиками пальцев и прятал в картонную папку, лежавшую возле телефона. Если нет, комкал газету с таким шуршанием, точно птицы захлопали крыльями.

Но все это не лишило твоего отца охоты улыбаться, да и ничто не лишило бы. Он был таким, когда жизнь текла спокойно, вы трое были совсем маленькие, с ханабата[13] под носом, только-только учились ходить, он подбрасывал вас в воздух, так что волосы разлетались, вы жмурились и визжали от счастья. Он подкидывал вас так высоко, как только мог, — говорил, мол, целюсь в облака, — потом вы падали вниз, а вместе с вами и мое сердце. Перестань, просила я, особенно когда он так играл с Кауи.

Я их не уроню, отвечал он. Ну а если сломают себе шею, мы новых наделаем.

Порой по утрам он любил поваляться в постели, хотя обычно вставал рано, даже когда уже не возил сахарный тростник, — сворачивался у меня под боком и хихикал в тоненькие усы, а я старалась выбраться из-под одеяла, пока он не выпустил громкий бздех и не запер нас двоих в пещере едкой сырно-бобовой вони того, что горело в его кишках.

На выходе вкус даже приятнее, чем на входе, правда? — спрашивал он и снова хихикал, как будто мы с ним старшеклассники, которые валяют дурака на пятом уроке. Помню, как-то раз он опять проделал эту штуку — пернул под одеялом, накрыл нас с головой, задал тот же вопрос, а я ответила: не знаю, сейчас проверю — и засунула палец ему в трусы, прямо в задницу, он вскрикнул, шарахнулся от меня, мол, фу, это уж слишком, это уж слишком, а я смеялась, смеялась, смеялась, смеялась. Я с удовольствием вспоминаю, как дивно нам жилось в спокойные времена, как мы с твоим отцом толкались, или, стоя в ванной у раковины, наблюдали в зеркале, как другой чистит зубы, или делили нашу единственную машину (вскоре после твоего рождения мы поменяли раздолбанный пикап на раздолбанный внедорожник), чтобы развезти вас всех — кого на школьную научную ярмарку, кого на тренировку по баскетболу, кого на танцевальное представление.

Но если высыпать все наши деньги в чашку, она оказалась бы полупустой. Твоему отцу повезло устроиться на полставки в один из отелей — место, о котором мечтали все, — но на полный день его не взяли, как и в ресторан с хорошими чаевыми, ему приходилось обслуживать номера, и он, возвращаясь, рассказывал мне об оставленных на балконах практически нетронутыми тарелках ахи[14], на которые слетаются майны, о вулканах одежды на полу в номерах. У этих хоуле по две пары одежды на каждый день отпуска, говорил он, две на каждый день.

Не успел он устроиться на работу, как практически сразу ее потерял — отель закрыли, Сезонная Реорганизация. Мне же урезали часы на складе ореха макадамия. Еда наша стала проще, какая уж тут “пирамида питания”. Твой отец делал что мог: то подрядится красить стены, то работает в саду, пару дней корячился на ферме у друга. Я устроилась в гриль-бар на несколько вечеров в неделю. Мы возвращались домой — спину ломит, ноги отваливаются, голова гудит — и передавали вас друг другу: один со смены, другой на смену. Но смены случались все реже и реже, и в конце концов мы вдруг обнаружили, что подсчитываем на калькуляторе, сколько еще выдюжим.

— Долго мы так не протянем, — как-то сказал твой отец. Был поздний вечер, вы уже спали. По соседству лаяли собаки, но звук был негромкий, и мы привыкли. В золотистом свете настольной лампы казалось, будто наша кожа вымазана медом. В глазах твоего отца стояли слезы. На меня он старался не смотреть, и я вдруг поняла, что давно не слышала его дурацких шуток. Тут я испугалась по-настоящему.

— Сколько? — спросила я.

— Может, пару месяцев, а дальше начнутся проблемы, — ответил он.

— И что будем делать? — уточнила я, хотя знала ответ.

— Позвоню Ройсу, — сказал он. — Мы уже это обсуждали.

— Ройс живет на Оаху, — заметила я. — Это пять билетов на самолет. Другой остров, большой город. В городе жить недешево.

Но он уже встал и пошел в ванную. Включился свет, потом вентилятор, зашипел кран, забарабанила вода о раковину, отец отдувался, влажно причмокивал: умывался.

Мне вдруг захотелось что-нибудь расколотить, до того все было мирно и покойно. Твой отец вернулся в спальню.

— В общем, я решил, — сказал он, — буду торговать телом. Маху[15] получат мою околе[16], а дамы — мой бото[17]. Я сделаю это ради нас. Я сделаю это ради тебя, — помолчав, добавил он и оглядел себя в нашем длинном зеркале: он был без рубашки. — Сама посмотри. Сколько секса в этом теле.

Я хихикнула, обняла его сзади, обхватила за грудь, не обращая внимания, что та чуть обвисла, словно у щенной суки.

— Я, пожалуй, заплатила бы за это, — сказала я.

— Сколько? — усмехнулся в зеркале твой отец.

— Смотря что включено. — Я скользнула левой рукой вниз, под резинку трусов.

— А что бы вы хотели? — спросил он.

— Мммм, — протянула я. — То, чего я хочу, потянет доллара на два, на три.

— Эй! — Он вытащил мою руку из своих трусов.

— Плачу поминутно. — Я пожала плечами, твой отец фыркнул, но тут же замолчал.

— Нам придется продать не только мой член, — сказал он.

Мы присели на край кровати.

— Кауи и Найноа донашивают вещи за Дином, — сказала я. — И получают в школе бесплатные обеды.

— Знаю.

— Что у нас вчера было на ужин? — спросила я.

— Саймин и спэм[18].

Твой отец встал. Подошел к столу, наклонился и ухватился за его край, словно собирался передвинуть.

— Пятнадцать долларов, — сказал он.

Выпрямился, вздохнул, положил ладонь на комод:

— Двадцать пять долларов.

— Сорок, — возразила я.

— Двадцать, — покачал он головой.

Он перетрогал все вещи, которые видел: семидолларовую лампу, двухдолларовую фоторамку, шкаф, набитый пятидолларовым шмотьем; общая сумма наших жизней уложилась в четырехзначное число.

* * *

С математикой я никогда не дружила, зато видела, к чему все идет: отключение света, график уплаты долгов, душ из ведра. Через три дня после этих подсчетов мы отвезли вас в школу, я вышла на шоссе, в сумке у меня лежал охотничий нож вашего отца, я поймала попутку до Хило, чтобы бесплатно проехать сорок миль, войти под знойным дождем в гавайское отделение Восьмой программы[19] и подать заявление.

— Что вас сюда привело? — не то чтобы недружелюбно спросила женщина за стойкой; смуглые руки в веснушках, блузка без рукавов, складки кожи под мышками. Она могла быть моей сестрой, она была моей сестрой.

— Что меня сюда привело, — повторила я. Если б я знала ответ, не стояла бы там, взмокшая от здешней жары, не выпрашивала ваучер на жилье.

* * *

Вот так обстояли наши дела, когда возник третий знак. Экономить нам уже было не на чем. Но тут объявился Ройс, позвонил твоему отцу, сказал: “У меня вроде кое-что появилось для тебя, брат”; в общем, все указывало на то, что надо лететь на Оаху. Мы продали кое-что из вещей, потом еще кое-что, выставили вдоль дороги в Ваймеа, возле детской площадки, напротив католической церкви, где парковка в тени деревьев, а потому все, кто направляются на пляж, обязательно проезжают мимо. Выручки от продажи мебели, средств помощи от банка продовольствия и ваучеров Восьмой программы нам хватило, чтобы купить пять билетов на самолет до Оаху, и у нас на счету даже еще остались деньги.

Твой отец придумал, на что потратить излишки: круиз на лодке со стеклянным дном у побережья Коны. Помню, как сказала ему: нет, мы не можем себе это позволить, нам нужно беречь каждый пенни для Оаху. А он возразил: что ж я тогда за отец, если не могу порадовать детей?

— Они заслуживают больше, чем получают, — как сейчас помню, добавил он, — и мы должны показать им, что дальше будет лучше.

— Не нужен нам туристический круиз, — не согласилась я, — мы не из таких.

— А может, я хочу, чтобы мы раз в жизни побыли такими?

Я не нашлась что ответить.

И вот, Каилуа-Кона, Алии-драйв, невысокие каменные стены и извилистые тротуары смотрят на сахарный — хоть ложкой черпай — пляж и сверкающий океан, вереница сувенирных магазинчиков, ловушек для туристов, ведет, точно дорожка из хлебных крошек, к пляжным отелям. Мы с твоим отцом стоим на пристани, у каждого в руке билет на морскую прогулку и еще по одному на каждого из вас, деток, мы смотрим, как чистые, сияющие лодки качаются, ныряют и поблескивают на волнах. Длинный асфальтированный пирс щетинится удочками, чуть поодаль стайка местных мальчишек увлеченно сигает в воду, снова и снова взрывая пену, уже взбитую предыдущим ныряльщиком, мальчишки громко вопят и шлепают мокрыми ногами по деревянным ступенькам, взбираясь обратно на пирс.

Потом мы расселись на плюшевом диванчике “Гавайского приключения” и отчалили; такие тримараны частенько дрейфовали в дымке у побережья Коны, особенно на закате — лодки с горками на корме и с болтавшими на крытых палубах туристами цвета вареных омаров. Но у нашего днище корпуса по центру было из толстого стекла, так что можно смотреть в океан; палуба приятно вибрировала от работы двигателей, вода меняла цвет с зеленовато-голубого на темный, почти фиолетовый, толстый узловатый коралл тянул к нам не то пальцы, не то цветущие мозги, анемоны топырили красные щупальца, раскачиваясь от волн, будто от ветра. Я чуяла запах солнца, раскалившего старую морскую соль на бортах лодки, острого, приторного сиропа “Малоло” во фруктовом пунше, едкую вонь дизеля, изрыгаемую натужно работавшими моторами.

Большую часть времени мы впятером сидели рядышком на длинном плюшевом диване в салоне и смотрели сквозь стеклянное днище, я рассказывала, кто из морских животных какой бог и как спасал древних гавайцев или, наоборот, воевал с ними, а твой отец шутил — дескать, его филиппинские предки ели только катранов или черных рыб с длинными носами. На потолке лежали косые лучи солнца, дрожь гудевшего двигателя ощущалась даже сквозь сиденье, я разомлела и задремала, Кауи спала у меня на руках, как вдруг я проснулась, сама не зная отчего.

Вас с Дином и отцом рядом не было, во всем салоне не осталось ни души. С палубы доносились голоса. Я сняла Кауи с колен — она захныкала — и встала. Голоса отдавали отрывистые команды: “Разворачиваемся, указывай, неси круг”. Помню, я еще подумала, что эти звуки доносятся с другого края пещеры, издалека, голова моя была словно набита ватой.

Я взяла Кауи за руку. Она хныкала, терла глаза, но я уже волокла ее за собой по трапу из салона на палубу. Невозможная белизна. Я невольно прикрыла глаза рукой и так сильно сощурилась, что почувствовала, как губы и десны потянуло вверх. Пассажиры выстроились вдоль леера на гладкой белой палубе, всматривались в океан и показывали пальцами на что-то.

Помню, как увидела твоего отца и Дина, они были футах в тридцати от нас с Кауи; я удивилась, что твой отец оттаскивает Дина от леера, а Дин орет: “Отпусти! Я его вытащу”. Один из матросов, в бейсболке и белом поло, швырнул за борт красный спасательный круг на тросе, и тот, подскакивая, покатил в небо.

Бросилась ли я тогда к твоему отцу? Оттащил ли он Дина от леера? Сжала ли я руку Кауи с такой силой, что ей стало больно? Могу лишь догадываться, поскольку ничего этого не помню. Мне запомнилось лишь, что я очутилась возле твоего отца на ослепительно белой палубе, поднимающейся и опускающейся на волнах, вся наша семья была там, кроме тебя.

Твоя голова прыгала в океане, как кокос. Ты становился все меньше, все дальше, вода шипела, шлепала в борт лодки. Не припомню, чтобы кто-то что-то говорил, кроме капитана, который кричал сверху: “Указывай! Мы разворачиваемся. Указывай!”

Твоя голова скрылась под водой, океан снова стал ровный и чистый.

В колонках дребезжала мелодия. Глупо-слащавый гавайский кавер на “Больше, чем просто слова”[20], который я до сих пор слышать не могу, хотя когда-то любила. Двигатели тряслись. Капитан из-за штурвала просил Терри продолжать указывать. Терри звали того матроса, что бросил спасательный круг, который сейчас плавал пустой на волнах, удаляясь от места, где я видела твою голову.

Мне надоело, что нас просят указывать и ждать, я что-то сказала Терри. Он поморщился. Под усами его задвигались губы, возвращая мне слова. Сверху снова закричал капитан. Вмешался твой отец, мы заговорили разом, все четверо. Кажется, я сказала что-то такое, от чего Терри вздрогнул, лицо его покраснело вокруг темных очков. В их зеркальных стеклах я увидела свое отражение, я оказалась темнее, чем думала, помню, меня это порадовало, а еще увидела широкие плечи баскетболистки и то, что я перестала щуриться. Ноги мои очутились на леере, брови Терри взлетели, он открыл было рот, потянулся ко мне — твой отец, кажется, тоже, — но я уже спрыгнула в широкий пустой океан и поплыла.

Вскоре подо мной показались акулы. Помню, что сперва заметила черные пятна, вода рассказала мне о тяжести этих животных, попутная струя толкнула в ноги, в живот. Они миновали меня, четыре их плавника взрезали поверхность, ножи на гребнях темных волн, нацеленные в тебя. Доплыв до того места, где недавно виднелась твоя голова, акулы ушли под воду. Я поплыла следом, но до них было как до Японии. Один раз я нырнула, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Под водой не было ничего, кроме зыбкого сумрака и пены вокруг акул. Тоже темные краски. Я знала, что будет дальше, — розовая пена и нити, похожие на корм для рыб.

У меня закончился воздух. Я всплыла на поверхность, глотнула кислороду. Не помню, были ли звуки, кричала ли я, подошла ли ближе лодка. Я снова нырнула. Вода вокруг тебя кипела. Тени акул метались, бросались то вверх, то вниз, это было похоже на танец.

Когда я снова вынырнула за воздухом, ты оказался на поверхности, сбоку от меня, — висел лицом вниз в пасти акулы, точно тряпичная кукла. Но акула держала тебя нежно, понимаешь? Она держала тебя так, будто ты из стекла, будто ты ее детеныш. Они принесли тебя прямо ко мне, акула, которая держала тебя, плыла, высунув голову из воды, как собака. Видел бы ты морды этих существ — я не могу солгать. При их приближении я закрыла глаза, я не сомневалась, что они плывут за мной, и если на лодке кричали и плакали, а мне кажется, так и было, если я о чем-то думала, то я ничего не помню, кроме черноты за зажмуренными глазами и беззвучных молитв.

Акулы нас так и не тронули. Снова проплыли подо мной, вокруг меня, попутная струя, как сильный ветер. А потом я открыла глаза. Ты был возле лодки, цеплялся за спасательный круг. Твой отец тянулся к тебе — помню, меня взбесило, что он спускается долго, целую вечность, так и подмывало закричать: “Ты что, мать твою, чиновник пау хана? Хватай нашего ребенка, нашего живого ребенка…” Ты кашлял, а значит, дышал, и в воде не было красного облака.

Об этом уже не скажешь — мол, всякое бывает.

Ох, сынок. Теперь мы понимаем, что все это были знаки. Тогда-то я и поверила.

2

НАЙНОА, 2000. КАЛИХИ

Слышу, как кровь затихла, потом прилила, застучала в костяшках. Потрескавшиеся костяшки, распухшие костяшки, кровавые костяшки. Кровавые костяшки, привычные к ударам и боли, и не потому что мне этого хотелось, а потому что заставил брат. Был Новый год, в нашем тупике рвались петарды, бах-бах-бах, целые семьи на зеленых пластмассовых стульях у своих гаражей, тротуары усыпаны пеплом и обрывками бумаги. В небо взлетают фейерверки, Скайлер и Джеймс отправились за гаражи играть с Дином в “Кровавые кулаки”, а раз пошел Дин, то пошел и я, а раз пошел я, то пошла и Кауи.

Я годами пытался разобраться, что таится во мне, весь же остальной мир пытался это из меня вырвать. Особенно брат иногда. Был один из тех вечеров, когда он меня ненавидел.

Скайлер, Джеймс, оба хапа[21] японцы, толстые, высокие, вонючие подростки. У Джеймса брекеты, блестящие от слюны. Скайлер длинноволосый, все щеки в прыщах. Оба в шмотках “Поло” и “Аберкромби”, как все ребята из частных школ. А братец мой с жгутами волос, прикрывающими уши, в мешковатых цветастых шортах и слишком тесной футболке с надписью “Только для местных”, загорелый до черноты, как серфер, пухлые губы поджаты. В общем, мы явно не вписывались, но Дин вечно набивал себе цену: они со Скайлером и Джеймсом, на костяшках пузырится кровь, смеются, стряхивают боль с рук.

— А теперь чудо-мальчик, — процедил сквозь брекеты Джеймс, кивком указав на меня.

— Точняк, — согласился Скайлер. — Правда, Дин?

Брат мой весь вечер обыгрывал их обоих, Джеймса и Скайлера. Мой брат бегал быстрее, ругался круче, он был единственным, кому удалось стараканить у взрослых пиво из ведерка со льдом. И вся эта крутизна ради Джеймса и Скайлера, ведь у их предков были блестящие джипы и тяжелая темная мебель в домах с высокими потолками — словом, все, о чем мечтал Дин. Но как туда попасть, разве что подружиться с богатенькими сынками: вдруг повезет и перепадет что-то из того, чем они были наделены, а он обделен.

При этом и я, и мой брат прекрасно знали: пока я единственный, кто сделал хоть что-то для нашей семьи, из-за акул и всего, что началось потом. Нас показывали в новостях, о нас писали в газетах, и каждый раз мама с папой рассказывали, как плохо мы живем. Те, кто видел и слышал мамины с папой рассказы о том, что мне повезло уцелеть после нападения акул, но мы так бедны, что нас прикончат цены на продукты и арендная плата, присылали нам деньги, поношенную одежду, кое-где даже бесплатно давали еду.

Но пожертвованиями дело не ограничивалось. Я написал про акул в заявлении на поступление в Академию Кахена, ведь приемная комиссия наверняка тоже слышала обо мне. Я поступил в лучшую частную школу штата — на полное обеспечение, как и все коренные гавайцы, — хотя учились в ней дети таких богатых родителей, что куда там Джеймсу со Скайлером.

Мои родные, особенно Дин, видели, что со мной происходит, — как стремительно я поумнел, точно мозг волшебным образом помог мне обскакать всех одноклассников. Да и укулеле — те песни, которые я научился играть. Он настоящий талант, говорили учителя маме с папой, и те сияли, как солнце. Родители без конца повторяли, что у меня дар. Прямо при Дине и Кауи.

Вот так обстояли дела, а тут мой брат с Джеймсом и Скайлером, ну и я. Они прекрасно помнили все эти разговоры.

— Ну так что, Дин, — сказал Скайлер, — я попробую с ним или как?

Дин посмотрел на меня, заулыбался, но внутренне поежился, я клянусь, — может, не хотел доводить до крайности, в конце концов, он мой брат. Однако потом ухмыльнулся.

— Все попробуют по очереди, Ноа, — объявил он.

Нелегальные салюты — красные, синие, золотые, какие позволено запускать только отелям, — ухали в черноте над нами, отбрасывая наши тени на оштукатуренные стены Скайлерова особняка.

— Ты же тяжелее меня фунтов на сто, — сказал я Скайлеру. Как будто это поможет. Как будто хоть что-то поможет.

— Не боись, — ответил Джеймс. — Чё ты как девочка.

— Давай кулак. — Скайлер шагнул поближе, ударная рука его подрагивала. Он навел ее на меня, медленно и крепко сжал пальцы, я заметил, что костяшки ободраны до крови, кожа висит. Из-за угла долетал гул вечеринки, искристый стук громоздящихся пивных бутылок, потом петарды, бах-бах-бах.

— Хватит. — Кауи встала руки в боки, голос у нее был тоньше, чем у нас всех. Мы, пацаны, застыли, мы и забыли о ней, а она тут, рядом со мной, сестра, младше меня на три года.

Я снова взглянул на Дина и тут же об этом пожалел, даже до сих пор вспомнить стыдно. Я-то думал, что он вмешается, скажет — это была шутка; разумеется, подросток, вымахавший со здорового мужика, не может состязаться с мальчишкой.

— Давай, мах, — подначил Скайлер. — Первый раз, что ли? Выше руку.

Я поднял кулак. Дин лениво прислонился к стене, скрестил руки на груди.

— Ноа, не надо, — сказала Кауи.

— Уходи, — ответил я. — Тебя это не касается.

Скайлер занес кулак. В шести дюймах от моего. Наши костяшки: у него уже в ссадинах от ударов, у меня гладкие, тонкие, — даже я догадывался, чем все закончится. Скайлер замахнулся, чтобы меня ударить, я отшатнулся.

— Не дергайся, — сказал он и другим кулаком ткнул меня в плечо — синяк будет, как после прививки. — Давай заново.

Мы снова навели кулаки друг на друга. Я изо всех сил напряг запястье, постарался представить, что я статуя, поезд, каменная стена, не дрогну, не сломаюсь, но тут Скайлер меня ударил. Костяшки щелкнули.

Локоть прострелила боль, я взвизгнул, Скайлер крикнул:

— Будешь так орать, получишь еще раз, ссыкло.

Я снова взглянул на Дина, но он притворился, будто смотрит на рассыпающиеся в небе огни салюта.

— Он тебя не спасет, — сказал Джеймс. — У нас все по-взрослому, соберись, тряпка.

Я так сильно сжал зубы, что челюсть превратилась в воздушный шар боли, примерно как костяшки, не плачь не плачь не плачь.

— Вы, придурки, только и можете, что кулаками махать, — сказал я. — Да вы молиться будете, чтобы вас взяли работать в “Макдоналдс”, когда я буду заканчивать Академию Кахена.

Джеймс переступил с ноги на ногу; послышалось шипение и треск.

— Слышал умника? — спросил он Скайлера. — Давай-ка мы оба по второму разу.

— Нет, — возразил Скайлер. — Только я.

Рука у меня уже тряслась, в пальцах и ладони стучала кровь, но я сжал кулак, почувствовал, как боль разливается по руке, жжет кости. Я снова протянул руку, так что она оказалась в шести дюймах от Скайлерова кулака. Он ударил сильнее, будто захлопнулась тяжелая дверь, прищемила мне кисть. Боль взорвала кости, хлынула из глаз, на мгновение все побелело, и я шлепнулся задницей в грязь, дико взвизгнув, как щенок.

Джеймс со Скайлером хохотали, Скайлер размахивал ударной рукой, а перед домом на лужайке кто-то, наверное, удачно пошутил, потому что взрослые дружно покатились со смеху.

Кауи заслонила меня собой:

— Хватит, вы, бото.

— Что? — Джеймс опять рассмеялся. — Что-что?

— Что слышал, — ответила Кауи.

— Может, тогда твоя очередь? — спросил ее Джеймс. — Ты и я.

Дин оттолкнулся от стенки.

— Джеймс, не пизди, — произнес он, не очень-то следя за языком, ведь мамы с папой тут не было.

— Давай, — сказала Кауи Джеймсу.

— Заткнитесь оба, — велел Дин.

— Поздно, — ответила Кауи. И Джеймсу: — Давай, трус паршивый.

— Думай, что говоришь, — сказал Джеймс.

— Тебе надо, ты и думай, — с наглостью десятилетней пигалицы парировала Кауи. — Давай, ссыкло. — Она вытянула руку, как прежде я, но ее кулачок был меньше и круглее моего, на нем и костяшки-то еще не обозначились.

Джеймс занес кулак в шести дюймах от ее кулака.

Лицо Кауи казалось вырезанным из коа[22], смуглая младшая сестренка с увязанными в косички густыми пушистыми волосами. Я не знал, что сказать, — в глубине души мне хотелось, чтобы она испытала на себе, каково это, а то она вечно считала, будто может соревноваться с Дином и со мной, несмотря на то что на пять лет младше Дина и на три года младше меня, она должна знать свое место… и все же мне не хотелось, чтобы она это пробовала, потому что я знал, как именно она будет себя чувствовать, когда все закончится.

— Кауи, — произнес Дин.

— Давай, — сказала Кауи Джеймсу. Кулак она так и не убрала.

Джеймс пожал плечами, сжал пальцы, наставил на нее кулак. Деланно размахнулся, но Кауи не дрогнула. Перенес вес на правую ногу, ударил от плеча, но, коснувшись кулачка Кауи, разжал кулак, схватил ее за запястье, рассмеялся, похлопал по руке.

— Ладно тебе, я не трону девчонку, тем более сестру Дина.

Дин тоже рассмеялся, он понимал, что победил, Джеймс и Скайлер его уважают — наверное, из-за того, что он позволил им проделать со мной. Меня так и подмывало сказать, что я сам это выбрал. Я чего-то стою, а вы нет. Но эта троица придвинулась ближе друг к другу, оставив нас с Кауи за пределами своего неплотного круга.

— Валите, — Дин отмахнулся от нас, как от пчел на пикнике. Все трое засмеялись.

Я развернулся и пошел прочь по подстриженному яркому газону, голос Скайлера за спиной становился все глуше — “У меня есть фейерверки”, — и в конце концов я вышел за пределы слышимости.

— Ненавижу эту дурацкую игру, — раздался рядом голос Кауи, и я вздрогнул.

— Не знал, что ты тут.

— Я тут, — подтвердила Кауи.

— Не надо было туда ходить, — сказал я.

— Почему?

Если мы с Дином в чем и были согласны, так лишь в том, что, кроме нас, никто не смеет обижать Кауи. Потому что мы ее братья. Но я прекрасно знал, что ответит мне Кауи, если я скажу ей это, а потому пояснил иначе:

— Тебе повезло, что они тебя не тронули. Раньше и со мной было так же.

Мы вышли на улицу в двух домах от вечеринки дяди Ройса. Скайлеру и его предкам там явно не понравилось бы — поэтому они и пошли на другую вечеринку, в противоположный конец улицы, — у Ройса народ был просто в джинсах и футболках, камуфляжных пляжных шортах, смолисто пахло сигаретами, никаких тебе украшений, баночное пиво в ополовиненных картонных коробках. Снова застрекотали петарды.

— Если тебя задолбало, что к тебе все цепляются, нечего вести себя так, будто ты здесь самый охуительно крутой, — сказала Кауи.

— Знаешь что, — заметил я, — если ты научилась ругаться, это еще не значит, что ты теперь взрослая.

— Ну и что, — возразила Кауи. — Если бы не я, они бы до сих пор тебя били.

— Да и пофиг, — ответил я.

— У меня такое ощущение, — продолжала она, — что с Дином ты сам нарываешься. Как будто хочешь, чтобы тебя избили.

Она права, именно так все и было, но как ей об этом сказать? Дело в том, что после акул я чувствовал: папа с мамой на меня не надышатся, буквально душат меня заботой, они рассказывают об аумакуа[23], о том, что меня духи благословили, выбрали, а это что-то да значит. Я уже принес им удачу, вещи, пожертвования, существенно облегчившие нам переезд на Оаху, сертификаты и награды от Академии Кахены, шаку[24] и уважение от каждого местного жителя, который, услышав историю про акул, почувствовал в ней прежних богов, — и все это благодаря мне.

Дин это видел. И слышал от мамы с папой: а вдруг я стану новым гавайским ученым, или сенатором, или с меня начнется возрождение островов. Мы все это слышали, и то, что зрело во мне, вселяло в меня уверенность: я смогу воплотить их мечты.

Однако на слова Кауи я лишь пожал плечами:

— Да он вечно на меня злится. Я думал, если позволю ему меня отлупить, он успокоится.

— У Дина это не очень-то получается, — фыркнула Кауи.

— Что именно?

— Успокаиваться.

Вдруг раздался дикий крик, такой, что сразу понимаешь: дело плохо, и мы с Кауи замолчали и остановились. К нам из-за дома Скайлера медленно направлялся Дин, без футболки, смуглая кожа блестит, с ним Скайлер, их плечи соприкасались. Скайлер держался за руку, обмотанную футболкой моего брата. Я почуял новый, черный запах, почти как после петард, горелая бумага, но более сладкий и дымный, примерно как от копченой свиньи. Скайлер зажмурился, у него текли слезы, он стонал, брат его успокаивал — все будет хорошо, — за ними плелся Джеймс с таким видом, будто его вот-вот стошнит.

Все родители смолкли, вечеринка тоже.

— Он пытался ее выбросить, но фитиль был слишком короткий, — пояснил Дин.

Скайлер дрожал, как вышедшая из реки лошадь.

Дин что-то прошептал Скайлеру, Скайлер покачал головой. Но Дин все равно отвернул футболку и показал нам нечто, похожее на руку, три пальца белые и дергаются, два нет, желтые куски и клочья кожи, осколки костей, серые на свету. В нос нам снова ударил сладкий запах свинины. Люди зафыркали и отвернулись.

Потом снова зазвучали голоса, громко, нервно, брякнули чьи-то ключи, я же шагнул вперед, дотронулся до руки Скайлера, я сам не знал, что делаю, даже Дин удивился: “Ты чего?” — но я не ответил, потому что меня переполняло — я чувствовал, как колется растущая на газонах трава, точно это моя кожа, как хлопают крылья ночной птицы, точно это я лечу, как деревья со скрипом всасывают запах петард, точно листья — мои легкие, как бьется сердце у всех собравшихся на вечеринке.

Я прикоснулся к руке Скайлера, провел пальцами по осколкам кости, ошметкам кожи. Наши руки притянуло как магнитом, между ними возникло тепло. Но тут подошел папа Скайлера, оттолкнул меня, прикрыл руку сына футболкой, хотя ладонь уже заживала, клянусь, рваная кожа затягивалась, кости срастались, я сам видел, ему стало лучше. Голова моя словно наполнилась гелием или другим газом, как будто я слишком долго бежал слишком быстро. Я отступил на шаг, попытался было опереться на раскладной столик с макаронным салатом и мусуби[25], но промазал мимо столешницы, коснулся ладонью воздуха и второй раз за вечер очутился задницей на земле.

Оттуда я наблюдал, как двое отцов сажают Скайлера в джип. Одновременно хлопнули двери, с ревом и урчанием завелся мотор, а издалека доносилось бах-бах-бах.

— Очнись. — Кауи толкнула меня в плечо, позвала меня несколько раз, пока я не пришел в себя. Кто знает, сколько я так просидел. — Что ты сделал?

Мне хотелось ответить, но веки отяжелели, а заставить челюсти разомкнуться было не легче, чем открыть дверь холодильника с помощью слизняка. Тем более я и сам точно не знал, что сделал. Помнил лишь, что почувствовал руку Скайлера, то, как она хочет поправиться, и я был частью этого ощущения, увеличил его, пусть даже на минуту.

Подошел Дин, посмотрел на нас сверху вниз:

— Ехать пора.

Глаза его горели. Страхом, злобой, стыдом. Тогда-то все и началось, не так ли.

— Извини, — сказал я, надеясь, что теперь этого хватит, а еще, наверное, я сказал это за все то, что было после того, как меня спасли акулы.

— За что извини, — ответил он. — Не ты же сцапал петарду, с которой не знаешь, что поделать.

Я пожал плечами:

— Ты прав. Но все равно.

— Ты думал, починишь его руку, стоит только дотронуться? — Дин ухмыльнулся, покачал головой. — Ничего ты не смог.

Нас окликнули мама с папой.

— Ехать пора, — повторил Дин.

Мы сели в наш помятый синий “джип чероки”, мы с Кауи и Дином на заднем сиденье, мама за руль, потому что папа выпил четыре банки пива и, по его словам, не хотел, чтобы мы видели, как он ублажает копа, чтобы тот не отбирал права. Его ладонь на мамином бедре, она переплела свои пальцы с его. Навстречу нам в противоположную сторону проносятся огни фар, мы едем вниз из Эйеи, знаки и здания вдоль шоссе Н1, Дин смотрит в боковое окно, то и дело глубоко и шумно вздыхает. Он словно стал старше с тех пор, как мы сели в машину, да и я наверняка тоже. Мы оба уже не те Дин и Ноа с Большого острова, до акул, которые пробегали мимо объявлений о высоком прибое на пляже Хапуна, волны ревели у наших колен, поднимались до груди, и мы ныряли в белую пену. Буруны тащили нас вдоль берега, мы соревновались, кто глубже нырнет под волну, приливное течение засасывало, волокло за собой, в спину нам бил песок, мы чувствовали, как вода поворачивает, вставали, подтягивали шорты, а когда волна, изогнувшись, со всей силы обрушивалась на нас, мы бросались в ее глубину, открывали глаза, с улыбкой смотрели на разверзшийся завиток золотого песка и голубой океан, которому нас не достать. Под водой Дин, как, наверное, и я, радостно щурился, серебристые воздушные веревки вырывались у нас из носа и рта, мы выплывали на поверхность и хлопали друг друга по ладони за храбрость, за то, на что мы способны. Теперь же мы возвращались домой на джипе, между нами Кауи, двое мальчишек с окровавленными костяшками, мы ехали навстречу тому, что будет дальше, а я все украдкой поглядывал в зеркало заднего вида на то, что оставалось позади.

3

КАУИ, 2001. КАЛИХИ

О'кей, в общем, весь тот год мы будто бы снова жили на краю легенды, как тогда, после акул, только больше. Очередной придурочный мальчишка изуродовал себе руку петардой, как обычно в Новый год. Только в этот раз все закончилось иначе. Блессинг сказала, что Кейахи сказала, что в ту ночь Скайлеры ездили в больницу. Врачи развернули руку Скайлера, искалеченную новогодним взрывом. Смыли кровь, а под ней здоровая чистая кожа. Как будто его рука никогда не играла с огнем.

Ну блин. Можете себе представить, если уж Кейахи рассказала Блессинг, значит, об этом уже знали даже в Саудовской Аравии. Тоже мне новость. Кейахи и изобретение колеса подавала бы как свежую сплетню.

Но посетители к нам не спешили. Особого шума не было. Разве что соседи заглядывали. Регулярно, но по одному. Какая-нибудь местная тетенька, лохматая, будто только что проснулась, с двухлетним сыном на бедре, у сына диабет, и вот она говорит, мы тут слышали про Найноа, не может ли он помочь. Или мужчина, который потом приходил еще раз, кажется, хапа кореец, в слишком узкой футболке, обтягивавшей слишком широкую грудь, объяснял, почесываясь, что у него четвертая стадия добралась даже до пальцев ног. Не мог бы ваш сын помочь.

Кажется, поначалу мама не очень понимала, как быть, просто слушала, грустно наморщив лоб, впускала человека в дом и шла за Ноа в их с Дином комнату. Посетитель заходил туда вместе с мамой, но та вскоре выходила.

— Он сказал, что при ком-то не может, — пояснила она в первый раз.

Чуть погодя возвращался и посетитель. Не знаю, что там Ноа с ними делал, но уходили они практически пританцовывая. Ноги пружинили, как на резинке. Глаза спокойные, не то что раньше. Значит, что-то он исправлял.

Так что, разумеется, люди к нам заглядывали. По одному, но регулярно. Толпы никогда не было.

Как-то раз я видела вот что: взрослая дама, говорила что-то про начальную стадию того-сего, перед уходом завернула на кухню. К маме. И дала ей деньги. Я думала, мама удивится: нет-нет, что вы, я не возьму. Ничего подобного. Она кивнула и взяла деньги так легко, словно сидела за кассой в “Дж. Ямамото”.

Мы с Дином и Ноа не дураки, мы знали, что папа с мамой вечно в долгах. Они постоянно обсуждали по телефону все, от кредитных карт до дома. Это стало у нас чем-то вроде молитвы: отче наш, иже еси в долгах до небеси, да святится выплата твоя. Классе в четвертом я была уверена, что абсолютно все приглашают музыкантов и устраивают вечеринки, на которых берут с гостей деньги за вход, чтобы собрать на оплату жилья[26]. Но когда я рассказала об этом на уроке, учительница прослезилась. И после занятий пристала ко мне с расспросами.

— Может, вам помощь нужна? Все ли у вас хорошо? — спросила она с грустно-серьезным лицом.

— Вы же учительница, — ответила я.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась она.

— Вы учительница, — сказала я. — Чем вы нам поможете, поделитесь талонами на продукты?

Но теперь, когда к Ноа потянулись посетители, в нашем доме не водится никаких шмоток типа “Росс — Одеться дешево не вопрос”. Мы даже съездили всей семьей в “Перлридж”[27]. И каждый выбрал себе несколько вещей в “Гэп” и “Фут Локер”. И еще мы несколько раз устраивали хорошие ужины с ахи.

* * *

Наверное, мама всем говорила, что у нас своя жизнь и к нам нельзя заявляться когда вздумается. И люди к ней прислушивались, правда-правда. Кому-кому, а нам действительно повезло, что мы на Гавайях[28], потому что теперь ни до, ни во время ужина к нам никто не приходил, и мама с папой за столом подсчитывали прибыль, опустошая конверт с наличными. Потом возвращался Дин после очередной игры на площадке, объявляя о своем появлении стуком баскетбольного мяча по тротуару, бац-бац, громко, словно он сам внутри мяча и подпрыгивает от зависти.

В один из таких вечеров я заглянула в комнату Ноа. Прошло, может, месяца четыре с тех пор, как к нему стали наведываться посетители. Он лежал на своей кровати, бессильно свесив руки. Дышал медленно, таращился в потолок.

— Эй, — окликнула я.

Он кивнул. И все.

— Тебе плохо? — спросила я.

Он отвернулся к стене. И меня это разозлило. Ему явно было плохо, но спрашивать его, что да как, никто не собирался. А он явно хотел, чтобы его спросили, вот я и спросила.

— Ну и пожалуйста, — сказала я, хотела было закрыть дверь, но тут он что-то произнес. Кто бы сомневался. Как раз когда дверь должна была закрыться. — Что? — спросила я и вернулась в комнату. Там на стороне Дина плакаты с рэперами и звездами баскетбола, у Ноа роботы и чуваки с мечами в объятиях грудастых принцесс.

— Даже если я тебе скажу, ты все равно не поймешь, — проговорил он.

Надо было тогда врезать ему по морде.

— Как жаль, что у нового короля Камеамеа[29] нет времени побеседовать с деревенщиной, — съязвила я.

— Ты это о чем?

— Это ты мне скажи, — отрезала я. — Ты же у нас король.

— Я такого не хотел. — Он сел на кровати с таким видом, будто делает это из последних сил. — Да и что ты знаешь? Ты знать не знаешь, каково это. И никто из вас не знает.

Ох, брат. Он, похоже, и не догадывался, как прозвучали его слова.

— Я знаю вот что: ты задираешь нос, будто нас с Дином тут вовсе нет, — ответила я, и это была правда. Потому что мама с папой даже не просили его помочь по хозяйству, ведь ему нужно отдохнуть. Порой Ноа с мамой уезжали куда-нибудь вдвоем, чтобы все обсудить, только обычно делали это незадолго до ужина, так что нам с Дином приходилось “угощаться” папиными полуфабрикатами. А от Ноа с мамой по возвращении пахло автокафе “Радуга” или кондитерской “У Леонарда”, клянусь.

— Дело в… — начал Ноа, — в моей голове. Там вертятся разные мысли, никак не останавливаются.

— Например?

Он спросил, знаю ли я, как мы живем.

Я ответила, что знаю. Мама с папой рвут задницу на работе, но тут нам хотя бы полегче, чем на Большом Острове после того, как закрыли плантацию сахарного тростника. Да и то, чем он сейчас занимается, тоже приносит деньги.

Ноа потер лицо. С силой. Как будто пытался и никак не мог счистить с него что-то.

— Вот видишь, я же говорил, что ты не понимаешь. “Мы” не значит мы с тобой и мама с папой. “Мы” — то есть Гавайи. А может, и не только Гавайи.

— Окей, — ответила я, — ну а ты-то здесь при чем?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. По-моему, я должен это исправить. В этом все дело.

Я сжала и разжала кулак. Сжала и разжала.

— То есть только ты один? — уточнила я.

Он промолчал. Я видела, что он вымотался, весь взмок, как лошади в долине Вайпио, на которых мы когда-то катались, от чего в моей памяти остались только запахи и ощущения. Сама земля поднималась по их галопирующим мышцам. От них требовалось именно это: бежать. Но от долгого бега они выдыхались, истощались, так ведь? И не могли делать то единственное, что от них требовалось.

— Да, — сказал Ноа. — Я один.

Ну ладно, он устал. Мне было сложно: с одной стороны, я его жалела, но он пытался внушить мне чувство вины — за свои чувства, за то, что я ничем не могу ему помочь, за то, что он особенный, будто во всем этом я виновата. Он частенько пытался внушить другим чувство вины. И обычно у него получалось, даже со мной. Но только не в этот раз, потому что я услышала лишь то, что он думает о нас с Дином, — ничего. Потому что считает себя особенным.

Отчасти я ему поверила. Но не до конца. Я вышла из его комнаты, точно бродячая собака, которую огрели плеткой. Ноги, которые несли мое тело, казались чужими. Рука, дотронувшаяся до дверной ручки, словно была не моя. Может, он и правда станет гавайским Суперменом, как надеялись мама с папой. Поможет островам, защитит нашу семью. Какая разница. Мне во всем этом не было места.

На столе в моей комнате лежала стопка учебников: биология, начальная алгебра, английский. Это было не единственное, чем мне хотелось заняться, но первое, что я увидела. “Б”[30] с плюсом мне было получить — раз пукнуть. Теперь этого уже недостаточно.

И я взялась за работу.

* * *

Оказывается, так думала не только я, да? В Дине после Нового года тоже произошла перемена, особенно после того, как к Ноа стали приходить люди. Обычно Дин заглядывал домой бросить рюкзак и переодеться, после чего уходил на площадку, стуча баскетбольным мячом по тротуару, звук постепенно стихал вдали. Иногда я украдкой шла за ним, держась позади и не попадаясь на глаза. На площадке он состязался со старшеклассниками и студентами, которые приезжали из колледжа домой на каникулы. Мяч прыгал, оживал, стрелял под его рукой. Колени танцевали. Он хватал мяч и бросался прямо на соперников, как бык на арене, как на картинках из Испании, которые я видела тем летом: бурое, алое, пики на солнце. Все прочие на площадке наверняка думали: ну и горячая голова, я же понимала, чего именно он добивается.

Он уже играл отлично. И хотел стать лучше.

Я и так училась хорошо. Но стала учиться лучше. Наверняка многие скажут — радуйся, что тебя вообще взяли в Академию Кахена. Но мне было этого мало. Ноа уже там учился. Маячил передо мной на лестницах и в коридорах. На спортивных площадках и страницах учебников. Куда бы я ни пришла, вздохнуть не успею, как я уже сестра Найноа, того, что с акулами, говорят, он делает невероятное.

Стоило мне принести домой очередную отличную оценку за контрольную, и мама с папой улыбались, гладили меня по спине. Но смотрели совсем не так, как на Ноа, когда он, окончив дневной прием, выходил из комнаты. Они поспешно бросались к нему, чуть стол не опрокидывали. Дотронуться до него, сказать ласковое слово, принести ему воды или что-нибудь перекусить перед ужином.

Я тогда решила, будто им все равно, что делаем мы с Дином. Оказывается, ошиблась. К началу школьного баскетбольного сезона Дин добился таких успехов, что о нем заговорили отдельно, не как о брате Ноа. “Надежда первой лиги”, “будущий игрок сборной штата”. И нас с Ноа внезапно стали таскать на все его школьные игры. Я терпеть не могла баскетбол. (“Я же просила тебя переодеться”, — говорила мама, зайдя ко мне в комнатушку и увидев, что я по-прежнему в боро боро[31] валяюсь с книжками на кровати. “У него игры по два раза в неделю”, — замечала я, на что мама отвечала: “Это же твой брат”, как будто это все объясняет. Как будто я дура. Я громко вздыхала и спрашивала: “Сколько длится сезон в баскетболе? За каждый день, что вы таскаете меня на его дурацкие игры, вы должны отпустить меня на день в гости к Крише”. “Кауи, — мама качала головой, — веди себя хорошо”.) Потом приходилось сидеть на верхних рядах в компании визжащих девиц с крупными кольцами в ушах и в босоножках на танкетке. Жара от прожекторов, вонь от попкорна, задница липнет к скамейке, внизу потные мальчишки, задыхаясь, кружат по деревянной площадке и провожают глазами маленький мячик, летящий в маленькое кольцо. Гудок на перерыв или куда там. Взрослые мужики с серьезными лицами орут на подростков. И друг на друга.

Ноа увлеченно следил за игрой, кричал, пока горло не перехватит, подпрыгивал, толкал маму с папой. Мне кажется, Ноа просто хотел, чтобы все было как раньше, когда мы с ним и с Дином завязывались узлом на полу, боролись так отчаянно, вы даже не представляете, локти торчат, носки воняют, мы пытаемся сделать болевой захват руки и удушающий со спины. Вроде злимся, но при этом смеемся, причиняем друг другу боль, но понятно же, что любя. Тогда акулы были всего лишь семейной историей, тогда казалось, что мы всегда будем так же близки. Вот Ноа наверняка и думал, что если подбадривать Дина громкими криками, то все вернется.

Да и мама с папой тоже так думали, я же видела. Кричали, радовались. На Дина у них тоже были планы, как и на Ноа. Еще бы, Найноа подавал надежды, Дин подавал надежды, а я рядом с ними словно невидимка. Но я тоже подавала надежды. Правда. Окей, никто этого не замечал, но какая разница. У меня была масса разных способностей. Например, когда нам в школе задали смастерить мост из зубочисток, я стащила из класса лишние две пачки зубочисток, прочитала про фермы, пролеты и выстроила мост, который выдерживал на два кирпича больше, чем у остальных. Или когда у нас в школе были соревнования по выживанию в экстремальных условиях, я придумала, как из куска брезента сделать палатку, как фильтровать воду рубашкой, и продержалась дольше всех из класса. И так каждый раз. Я ощущала, как во мне что-то растет и крепнет, и все больше и больше чувствовала: я могу делать что хочу. Если, конечно, хочу достаточно сильно.

* * *

Ну и вот. А потом эти способности проявились. День как день, очередной баскетбольный матч. Дина взяли в сборную (была, кажется, предсезонка или как ее). Мы снова стояли на трибуне, часы только-только начали отсчет времени до перерыва, я же думала об одном: неужели придется стоять и хлопать еще целый час.

— Я в туалет, — сказала я маме. Она даже не обернулась. Меня это устраивало — значит, у меня уйма времени. Я вышла из зала, по коридору мимо туалетов и дальше, к пожарной лестнице. Крашенная коричневой краской старая дверь выскрипнула меня наружу. На другом конце парковки плясал оранжевый кончик сигареты. Легкий смешок.

И тут я услышала что-то еще. Пение. Негромкое. Я крутила головой, вертелась во все стороны, пытаясь понять, откуда оно доносится. Голос был женский, отрывистые фразы начинались почти как визг, но потом становились энергичнее, женщина произносила короткие предложения. Затем в конце очередной строки долго держала ноту — то ли песня, то ли утробный вопль. Эхо все не смолкало и не смолкало. Пение доносилось с другой стороны улицы, из какого-то кафетерия. Толстые кирпичи и массивные колонны выкрашены кремовой краской. Стонущие железные двери распахнуты в густую жару.

Я замерла у края льющегося света, где никто меня не увидит. На полу кафетерия рябило отражение потолочных ламп. Столы и стулья отодвинули к стенам. Три пожилые женщины сидели, скрестив ноги, на покрывалах и барабанили по стоящим перед ними ипу[32] в форме песочных часов. Хлопали по пустым оболочкам то пальцами и ладонями, то, перевернув руку, костяшками. А в центре комнаты три ряда девушек — мне показалось, все старше меня, — танцевали хулу[33].

Самые обычные девушки в самой обычной одежде. Я и раньше слышала напевы хулы. Но тут было другое. Я почувствовала в ней что-то древнее, настоящее, откликавшееся во мне до мурашек.

Я стояла на улице, наблюдала за репетицией. Порой куму[34] прекращали петь и стучать по ипу, выкрикивали что-нибудь вроде: “Нани, ты неправильно делаешь хела, посмотри, как все остальные” или “Джесси, у тебя в кахоло[35] руки вялые”, и песня начиналась сначала. Три ряда девушек делали шаги, поворачивались, подпрыгивали. Ипу гулко звучали, пальцы стучали, женщины пели песню. Она проникала в самое сердце, окей? Глубоко-глубоко. Меня потряхивало от чувства, которому я никак не могла подыскать названия. Стояла и смотрела, пока баскетбольные часы не начали обратный отсчет и не завопили, не засвистели зрители на трибунах. Тогда я пошла назад. Дин и прочие победили, как я поняла, но игра, похоже, складывалась напряженно. И до самого конца не было ясно, кто кого.

* * *

Впрочем, тогда мне особо некогда было об этом думать. На следующий день случилось вот что: к нам домой явился человек. Сперва барабанил кулаком в дверь. Ноа был в своей комнате, но наверняка слышал.

Дверь открыл папа, и в дом, едва не упав, ввалился какой-то мужчина.

— Где он? — Все тело мужчины двигалось. Он моргал, поворачивал голову и дергал плечом, точно в нелепом танце. Прижатые к бедрам ладони порхали, как бабочки, сжимались-разжимались. Казалось, будто его слегка бьют током. — Мне нужно его видеть, — сказал этот человек.

— Ну нет. — Папа скрестил руки на груди, демонстрируя тросы мышц. Он сильный, хотя так и не скажешь, пока он не сделает что-нибудь в этом роде. На вид-то он рыхлый — бока, живот.

— Мне ничуть не легче, — произнес мужчина, сообразил, что и сам знает, где искать Ноа, направился к их с Дином комнате, но папа уперся ладонью ему в грудь. Мужчина даже не попытался оттолкнуть его руку. Навалился на нее, точно ладонь — это сильный ветер, который можно одолеть, если продолжать двигаться. Тело его по-прежнему сотрясали электрические разряды, но папина рука его остановила. — Выходи, — крикнул он, обернувшись к двери Ноа, и повторял “выходи, выходи, выходи”, пока уголки губ не побелели от застывшей слюны.

Папа стал выпихивать мужчину обратно. В ту же дверь, через которую впустил. Но оба вдруг ни с того ни с сего перестали толкаться. Разошлись и уставились в коридор.

Там стоял Ноа. А рядом с ним — лысая кореянка без бровей и с напряженным лицом.

— Не надо было… — начал мужчина и поднял ладони. Его по-прежнему трясло. — Ты мне ничем не помог, видишь? Оно не проходит.

Он направился к Ноа, но папа снова перехватил его.

— Я уже мертв, — сказал мужчина. — Понимаешь ты это?

Он стряхнул с себя папины руки, развернулся и вышел, хлопнув сетчатой дверью. Хрипло орал с улицы, пока не пропал голос.

Папа стоял в прежней позе. Приподняв руку, точно собирался погрозить пальцем. Или закрыть лицо. Кто знает. Он уронил руку и сказал:

— Может, сделаем небольшой перерыв?

Мама тоже была там.

Но важнее всего то, что случилось после этого. Когда Дин вернулся домой и все узнал. Он отправился в их с Ноа комнату, закрыл дверь; разумеется, я пошла следом, слушать, прохладная слизь старой краски на двери — единственное, что отделяло меня от братьев.

— Эй, давай я позвоню Джейси и его парням, мы пойдем и наваляем этому чуваку, — сказал Дин.

— Это что, гавайская мафия? — спросил Ноа.

— Я просто предложил, — ответил Дин.

— Не надо, — сказал Ноа. — У него Паркинсон.

— Да хоть Ролекс, мне-то что, — возразил Дин. — Нельзя же вот так заявиться и…

— Нервное расстройство, — перебил Ноа.

— Еблан чертов, — не выдержал Дин. — Я пытаюсь тебе помочь, а ты мне тут словаря изображаешь.

— Прости, — сказал Ноа.

Они приблизились к двери. Я поняла это, потому что гудение их голосов отдавалось в завитке моего уха.

— Ну и ладно, — сказал Дин. — Я же должон тебя защищать. Ты ведь один такой, да?

Голос его звучал так, словно он попробовал нечто такое, что ему совершенно не понравилось. Тем более теперь, когда он заделался восходящей звездой баскетбола и все вдруг заговорили и о нем тоже, а не только о Ноа. Но там, в комнате, он сказал: ты один такой. И это неожиданно прозвучало как правда. Мы ведь все видели, что происходит с Ноа, что он особенный. И если гавайские боги тут ни при чем, может, это новая наука. Или что-то типа того, я не знаю. Эволюция.

Больше Дин и Ноа ничего не сказали, потому что Дин открыл дверь. Я опомнилась, лишь когда щелкнула ручка, и успела отскочить, чтобы не свалиться им под ноги.

— Ну надо же, она подслушивала у двери, — фыркнул Дин.

— Кауи, — только и произнес Ноа, будто устал за миллион лет.

— Я ничего не слышала, — сказала я.

— А там и нечего было слышать, — ответил Дин, протянул руку и с силой взъерошил мне волосы.

В коридоре братья расстались без единого слова: Ноа с уке[36] рванул в гараж, Дин — в гостиную, наверное, телевизор, какой-нибудь матч. А я так и осталась стоять. Словно в собственном доме мне некуда было идти.

* * *

Каждый день на следующей неделе я возвращалась в рекреационный клуб, слушала напевы, начало репетиции. Обычно она проходила не в кафетерии, а в спортзале, но я все равно находила. Голоса звали. Я смотрела с порога. Когда все заканчивалось, девушки обувались, присев на корточки, раскалывались на группки. Куму открывали спортивные сумки, прятали в них ипу, сворачивали и складывали циновки, на которых сидели и по которым барабанили. И тоже обувались. Все уходили, пол в спортзале блестел, эхо напевов и ипу смолкало под потолком. Лишь тихонько гудела электронная табличка “выход”.

Что бы там ни было, в этом воздухе, оно питало меня, поверьте. Я приходила, слушала и даже иногда танцевала. А когда все заканчивалось, возвращалась домой, старалась еще сильнее, и учеба давалась мне легко. Для дополнительных баллов по биологии я собирала головастиков в дренажной трубе неподалеку от дома. Или подсчитывала сумму выпавших очков в игре в кости или в карты для дополнительных баллов по математике. Ко мне подходили после уроков, просили помочь с домашним заданием, меня всегда выбирали для совместной работы на лабораторных и викторинах. И все это я делала в Кахене.

* * *

Но после того чувака с Паркинсоном с Ноа все-таки что-то случилось. Он вдруг перестал принимать посетителей. Если в дверь стучали, маме с папой приходилось извиняться: он сегодня не выйдет, вроде бы неважно себя чувствует — и возвращать деньги, а несколько недель спустя у нас и вовсе не осталось лишних. Мама с папой сидели за столом с пустеющими конвертами, записывали длинные ряды цифр — делили и вычитали. Всегда вычитали.

Ноа обычно не объяснял, в чем дело. Говорил лишь: не могу, и все.

— Оставь его в покое, — предупреждали мама с папой, заметив меня у двери гаража, по другую сторону которой Ноа играл на уке. Печальные сложные песни, иногда с таким количеством одновременно летящих нот и аккордов, будто у него была третья рука. Потом они звали его в дом и втроем падали на диван. Телевизор заливал их лица то синим, то белым светом. Пока мы с Дином выполняли за Ноа его часть работы по дому, окей? Подметали полы, мыли посуду, убирали в туалете.

— Не делай ничего, — говорил Дин, по запястья в мыльной пене, пытаясь выловить последние вилки.

Но однажды я сделала. Дин принимал душ после баскетбола, мама с папой ложились спать. Ноа был в гараже, но не играл на уке. По крайней мере, какое-то время.

Я вошла в гараж, он сидел в дальнем углу, возле верстака, на котором папа держал охотничьи и рыболовные снасти. Автомобильные инструменты и прочее. Ноа, согнувшись и спустив штаны до колен, сидел на складном стульчике. Спиной ко мне.

Я подкралась тихонько, как таракан. Пахло старым деревом, Ноа странно вздыхал. И что-то сжимал в руке. Что именно, я не видела, он держал руку низко, и я подошла ближе, чтобы посмотреть. Когда до него оставалось футов пять, я нечаянно пнула крышку от бутылки. Та со стуком отлетела куда-то в темный угол, Ноа вздрогнул.

— Эй… — начал он, пытаясь прикрыться. Но я шагнула ближе. Он не успел спрятать то, что держал в правой руке.

Охотничий нож, длинный, толстый, зубастый. Вверху на левом бедре, там, где кожа была намного светлее, виднелся свежий порез. Сочилась кровь.

Мы заговорили одновременно. Я хотела знать, что он делает, он отвечал: уходи. Но я устала уходить. Я спрашивала, не больно ли ему, не позвать ли маму с папой.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Это не случайность.

— Ясно, что не случайность, — ответила я. — Ты видишь здесь кого-то еще с ножом в руке?

Он со стуком бросил нож на верстак, будто это о чем-то говорило. Например, что все кончено. Из пореза капала кровь. Ноа просто смотрел.

— Исправь, — сказала я.

— Не могу, — ответил он.

— В смысле, сейчас? — спросила я. — Или вообще?

Мы глядели на кровь. Ноа так напряженно смотрел на рану, что я думала, у него лопнет лицо.

— Ноа?

— Никогда уже не было так, как на Новый год, — сказал он.

Это все объясняло. И почему он принимал посетителей только один на один, за закрытой дверью. И почему вернулся мужчина с Паркинсоном.

— Ноа, — начала я, — все эти люди…

— Я все равно что-то делал, — перебил он. — Чаще всего я это чувствовал, как если бы побывал в их теле. Но все эти картинки, приказы приходят снова и снова, я даже не знаю… — И он хлопнул себя ладонью по голове. Сильно. Потом еще раз. Потом зажмурился — и еще. Из-под закрытых век бежали слезы.

Я коснулась его спины, но он дернулся, точно от укуса.

— Уходи, — сказал он.

Пожалуй, я не удивилась. И сделала, как он сказал.

* * *

На следующий день после школы я вернулась в спортзал. Жара пуще прежнего. Ни облачка — не день, а головная боль, от которой щуришь глаза. Шипение и стук автобусных тормозов. Рев голосов в спортзале и снаружи. Даже легкий веселый треск: в передней комнате рекреационного центра играют в пул. Я наблюдала за халау[37] сквозь открытую дверь.

Мы договорились, окей. Потому что я не попросила маму с папой оплачивать мое обучение. Я знала ответ. И куму сказали, что я могу приходить, если буду смотреть снаружи, так? Когда куму Вайлоа — в топе, изношенном до прозрачности папиросной бумаги, с торчащим из-под мышки пучком волос, похожим на вана[38], лбом в оспинах и дельфиньей улыбкой, — когда она сказала, что я могу выучить все, что вижу, я сказала себе, что научусь всему.

Куму заиграли музыку для разминки. Мягкие легкие шлепки по ипу. Я повторяла за девушками в спортзале: ами, уве, кахоло, хела[39], шаг, взмах, руки то как молния, то как вода. Покачивания и круги бедрами. Моя спина и все косточки. Твердая, как копье. Я чувствовала себя на месте. Точно гавайка из прошлого, ритм ее хулы. Гибкая, в шрамах, почти чернокожая — так я себя ощущала. Сомкнутые маной[40] губы, обнаженная грудь выставлена наружу, никаких платьев хоуле. Руки, что плели циновки из лау хала[41] и носили с полей кало[42], сжаты в кулаки.

Может, мама, папа и боги не дорожили мною, как дорожили Ноа. Но это не значило, что я не могу стать кем-то. Я все-таки могла.

4

ДИН, 2001. КАЛИХИ

На стене напротив моей кровати висит плакат с надписью, я вижу ее сразу, как только просыпаюсь, и верю в нее больше чем во что бы то ни было. Там так: каждое утро газели должны бежать быстрее самого быстрого льва или их съедят. Каждое утро львы должны бежать быстрее самой медленой газели, или будут голодать. Это правда: в мире всего два типа людей. У нас в Линкольн-хай все именно так, ага — ребята в боро боро жалуются, что в частных школах дети получают все, чего только захочут и не знают настоящей жизни, но те же самые ребята из Линкольн-хай только плачутся и ждут сложа руки. И не один из них не разу не встал и не взял чего хочет, и кто они как не газели? Я то не газель, не пугаюсь и не бегу. Я всегда был и буду гребаным львом.

Но есть и третий тип людей. Точнее не тип, просто мой брат, я не хочу верить в него, но чаще всего верю. Верю. Я видел и акул, и потом, как он поумнел, как люди приходят к нему, потому что слышали то, что случилось на новый год. Мама с папой, особенно мама, говорят об аумакуа и о том что возвращаются старые боги айна[43]. Иногда когда она об этом говорит у меня даже бегут мурашки. В общем я верю, да. Противно — да, противно — в этом признаваться, но верю.

Часто бывает, я просыпаюсь, вижу спящего Ноа под выцветшим синим одеялом, изо рта свисает слюна, как раньше, когда он приходил к моей кровати, ему снились кошмары, а я говорил ему то, что все хорошо, залезай ко мне, он был горячий как угли в хибати[44]. Только теперь я просыпаюсь без него, кушаю хлопья, шучу с мамой и папой, входит Кауи, все улыбаются, я их смешу, только я. Но тут — опа — является Ноа, и все начинают его расспрашивать какие планы на день, хорошо ли он спал и на какие внеклассные занятия ему записаться в Кахене.

Трудно не разозлиться за это все. У меня в груди словно кулак сжимается.

Раньше мы жили как: я пукал брату прямо под нос, Ноа такой — ну хватит, маху, и на меня. Мы завязывались узлом, даже Кауи втягивали, боролись втроем на дешовом проженом кавролине в “Олд Нейви”[45] или на крутом берегу в Сэнди-Бич. Мы тогда просто возились, не брызгали слюной от ненависти, не тыкали друг друга локтем в горло — это все началось позже. И началось жоско.

Или все эти каникапила по выходным, когда мы оба сидючи на поцарапаных краснозеленых складных стульях играли на укулеле, пели “Серфинг на Большом острове”, мама доставала из холодильника спэм-мусуби, а папа готовил на гриле курицу шойю[46]. И это у нас бывало пока Ноа не научился очень быстро двигать пальцами по струнам и грифу уке, а когда я пытался его догнать, делал это еще быстрее. Чтобы потом улыбнутся и сказать: давай я буду помедленее и тебе покажу.

Говнюк. Но в беге он меня ни разу не победил, да и вообще в спорте, было видно что у него нет никаких способностей к этому, не то что к учебе или музыке. И я упорно тренировался с ним или без него, и в конце концов двигался по площадке легко и плавно точно река, и не было никого круче меня. Иногда брал Ноа с собой в парк играть в защите если больше не с кем было играть, даже позволял ему набрать пару очков чтобы все в-за правду, но потом перехватывал мяч и побеждал. Ноа еще долго ходил со мной в парк, хотя знал то, что ему все равно не выиграть.

Но тогда после нового года, после раны и боли и после того как к нам со всей округи стали приходить хромые, после чувака с Паркинсоном, с каждым из них Ноа становился все больше и больше… чужим. Что то в нем ломалось, как я теперь понимаю. Порой я просыпался среди ночи не знаю почему, разумеется, поворачивался лицом к комнате, а Ноа не спит, иногда его не было, я слышал как он в ванной роется в шкавчике с лекарствами, может, пробует по очереди все чего там есть. Или он был в комнате, сидел скрючясь над моей коробкой с травой, будто над бомбой в “Миссия невыполнима”, на следущий день считаю — разумеется, не хватает. Даже не знаю умеет он скрутить косяк или просто ее ел. С ним явно что то творилось, вроде и незаметно, но ребята в школе шептались в коридорах как всегда, а мама с папой и не скрывали то что думают, с ним что-то не то. Он как будто сломался. Хотя по прежнему приносил домой медали от директора школы и все такое.

Потом я как то вернулся домой пораньше в выходной, а Ноа на кухне роеться в маминой сумочке. Я спросил, что он делает, он сказал ничего, а я такой: “Приди уже в себя”. Он сперва ничего не ответил, и я понял, что прав. Мы с ним стояли и думали о том что с ним происходит, эти его способности. И как мы оба видим, что он не дотягивает до того чего все от него ждут. А он такой: “Ты все время берешь у нее деньги”.

Это была не совсем правда. Ну да, иногда я брал деньги у ей из сумочки, но только когда мне было нужно чуть чуть на что-нибудь важное — отдать долг Роланду, если у меня торговля не шла, может, “Макдоналдс” после тренировки и за день возвращал в четыре пять раз больше, как только у нас с Роландом снова все хорошо. То есть я никогда не брал просто так лижь бы взять.

И я спросил Ноа:

— Тебе-то они зачем?

Он пожал плечами.

— Иногда мне чего-то хочется, понимаешь? — ответил он. — Те же шорты из специальной коллекции “Квиксилвер”. Да хотя бы банку колы купить, не спрашиваясь ни у кого.

Само собой я понимал о чем он.

— Между прочим, — продолжал он, — я зарабатываю нам деньги, за людей, которые приходят за помощью. И имею право взять чуть-чуть из этих денег. В отличие от тебя.

— Ни хрена ты уже не зарабатываешь, — ответил я. — И давно.

— Ну-ну, — сказал он, — наверное, мне надо попробовать выйти на средний балл “С”[47], как у тебя, и так же делать уроки, да?

Мы стояли близко, он вынул руку из маминой сумки и попытался пройти мимо меня в нашу комнату. Но я уперся рукой ему в грудь.

— Стоять, — сказал я. — Не нарывайся.

— Отвали, — сказал он, но взбесили меня не слова. Его глаза были громче рта, я видел то, что он думает обо мне с высока, как будто семья дерево и он знает кто из нас гниль.

И я его ударил. Со всей дури — мой кулак, его нос. Он упал, я встал коленом ему на грудь и хотел ввалить еще. Но он закричал, вышла мама, кажеться из душа. Мы о ней совсем забыли. Завернутая в полотенце, темная гавайская кожа скольская, еще в мыле, длиные волосы въються и блестят, она пыталась удержать полотенце подмышками и одновременно оттащить меня от Ноа.

Чем больше мама дергала меня и орала чтобы я прекратил, тем больше ее руки говорили кто ее любимчик — все эти годы — так что я развернулся и ее тоже ударил. Сильно. В школе я дрался всего пару раз да и то классе в седьмом, так что даже ударить Ноа по настоящему для меня было не обычно, я раньше никогда так не делал. В нашей семье ни кто не разу ни кого не ударил так, как я тогда ударил маму. То есть когда я ее ударил — когда почуствовал яркую искру кости ударившей в кожу, — я понял то, что превращаюсь в какого то не знакомого урода.

Мама, конечно, крепкая. Выпрямилась, до щеки даже не дотронулась, спросила:

— Что ты делаешь?

А я хотел ответить, исправляю ему, но тут мамино полотенце соскользнуло. Я не хотел, но все равно увидил растяжки, густые курчавые волосы у нее на лобке, а когда она наклонилась, ее сиськи обвисли как у козы. У меня живот крутило от стыда. Я по прежнему сидел на Ноа.

— Слезь с меня, — сказал он.

— Ни за что, — ответил я. — Ты сам не знаешь, что делаешь.

— Как и ты? — спросил он.

В другой бы раз мама такая: ребята, вы мне даром не нужны, я найду где спрятать пару трупов и мы с вашим отцом наделаем новых детей, только теперь к счастью они все будут девочки. Сейчас она ничего подобного не сказала.

Я позволил Ноа меня спихнуть. Он направился в гараж но потом передумал, вышел из дома и хлопнул дверью. Сетка задрожала, скрипнули петли, затрещала рама.

— Ладно, окей, — сказал я под маминым пристальным взглядом. — Ладно, окей, окей, окей, ладно, — повторял я всю дорогу до своей комнаты.

* * *

Потом был вечер и следующее утро. У нас выездная игра, обычно в дни игр я начинал утро медленно, мечтал, что буду делать на площадке, типа: мяч у меня, я как на соревнованиях “AND1 Микстейп”[48] на полукруге штрафного, мои подошвы скрипят, другая команда пытаеться меня перехватить, против меня сразу двое, но я делаю чумовой кроссовер[49], чтобы они себе ноги сломали, шмыгаю как мангуст между двух долбаков, разворачиваюсь к кольцу и с фингер-ролла[50] забрасываю двухочковый, сетка свистит как воздушный поцелуй толпе, и толпа ревет мне в ответ.

Но не в этот раз. Никаких мечтаний. В этот раз я прятался дома, потом без завтрака на городском автобусе поехал в школу. Школа как школа, на уроках наверняка что то происходило, но с тем же успехом я мог стоять в ландромате, а вокруг меня, как тупые машины, тряслись и шумели учителя.

Вечером, когда наконец начался матч, я играл как вялый хер: пасы за пределы площадки, сквозняки[51] с трехочковой, на кроссовере ударил мяч коленом, потери потери потери[52]. Я не чуствовал прежней легкости. И никто из семьи не пришел на игру. Конечно игра была выезная и мама с папой порой работали в вечернюю смену, но мне почему то казалось то что они все специально не пришли.

Когда после матча команда ехала в Линкольн, я не мог сказать ни слова. В другое время я усадил бы Ник к себе на колени, пусть плюхнет задницу на мои ноги, пусть смеется как майна, сейчас же сидел один и думал снова и снова, у каждого может быть одна плохая игра. Смотрел на руки. И уже тогда понимал, что одним разом не обойдеться.

Дома были только мама и папа, сидели на диване. Я думал то, что увижу на мамином лице синяк который рос вчера вечером, но ее смуглое лицо не распухло. Папа поцеловал ее в ту самую щеку, встал, посмотрел на меня — потом, потом, мы обсудим это потом — и ушел, я слышал как открылся и закрылся холодильник. Как звякнула и зашипела бутылка пива. Как заскрипели под папиными ногами половицы в коридоре. Все это время мама смотрела на меня похоронными глазами.

— Прости меня, — сказал я маме.

Она пожала плечами.

— Ты ударил как стюардесса, — ответила она. — Видала я драки и жестче, в “Уолмарте” в черную пятницу.

— Я сам не знаю, почему это сделал, — сказал я.

— Я тебе не верю, — сказала она. — Все ты знаешь.

Она была права. Сколько лет этот удар был в моем сердце, и я знал то что она знает. Я все равно что себя ударил.

— Он дурит, — пояснил я. — Я пытался ему исправить.

— Пытался его исправить, — поправила мама. — Дин, ну правда. Говори, как тебя учили.

— Да черт с ним, — ответил я. — Почему я просто не могу попросить у тебя прощения?

— Потому что тебе не стыдно, — сказала мама, мы стояли, смотрели друг на друга, пока я не перестал.

* * *

Потом в понедельник вечером матч с Сент-Кристофер, я забил три мяча за пятнадцать попыток и четыре кирпича[53] со штрафной. Все равно что беременый кит, как я обрабатывал мяч. Игра была домашняя но я не чуствовал себя дома потому что наша толпа молчала как на контрольной. Я пытался стряхнуть чуство будто меня побили и тошнит каждый раз как я думал о Ноа, о маме, о семье. Но ничего не получалось, оно прицепилось и преследовало меня по всей площадке.

Сент-Кристофер размазал нас по паркету, за пять минут до конца меня отправили на скамью запасных, на краю скамьи я бросил на голову полотенце, пусть будет темно, глухо и воняет. Перед тем как полотенце закрыло мои глаза я увидел двух скаутов[54] у трибун, они убрали камеры, ноутбуки и направились к выходу.

Может они приходили смотреть не меня.

* * *

После Сент-Кристофера я день отдыхал, сидел дома, смотрел спорт. Показывали десятку лучших матчей с мельницами[55] и мячами летящими в корзину поверх рук соперника, попаданиями с одного удара и крюками[56] справа которые отправляют соперника в нокаут, и на каждый такой бросок толпа реагировала криком, как когда то на мои.

Позади меня кто то вошел в комнату и на колени мне шлепнулся целлофановый пакет с моими косяками. Голос Ноа произнес:

— Нашел у тебя в обувной коробке.

Я запрокинул голову, он стоял за диваном, так что я видел его кверх ногами, и я такой:

— Ты теперь в моих вещах шаришься?

— Надо было придумать что-то пооригинальнее обувной коробки. И вообще, — сказал Ноа, — я думал, ты завязал.

Я опустил голову и посмотрел на сладкую пакалоло[57] в папиросной бумаге.

— Ты разве не должен сейчас лечить рак? — спросил я. — Писать шыдевры для укулеле?

— Я думал, ты говорил, что бросил, — повторил он.

— Бросил, — сказал я, и это была правда.

— Если это называется бросил, то мои бздехи не пахнут.

— Так оно и есть, судя по тому, как ты себя ведешь, — сказал я. — Задираешь нос, хотя сам в дерьме по уши. И наверняка в пакете не хватает, потому что ты спер.

— Я ничего не трогал, — сказал Ноа. — И у меня-то как раз все в порядке.

Я снова уставился на экран.

— Ага, как же. К нам теперь почти никто не ходит. А если и придет, мама с папой всех прогоняют. Типа того, — я изобразил папу с мамой, — “мы решили, ему лучше отдохнуть и пока никого не принимать, пожалуйста, не приходите больше, мы сами вам позвоним”.

На секунду Ноа удивился, но быстро справился с этим.

— То-то ты рад, — сказал он. — Наверняка улыбаешься, когда закрываешь перед кем-то дверь.

— Я не рад, что мы сидим без денег.

Это его заткнуло. По спортивному каналу показывали Тайгера Вудса[58], который всех уделал, сразу за ним Виджай Сингх[59], и я такой: наверняка сегодня вечером в загородных клубах будут злые хоуле.

Через минуту он сказал:

— Все равно тут мы живем лучше, чем на Большом острове.

Ноа сказал это таким тоном словно извиняется и не хочет больше ссорится. Как будто признался что с ним что то не так. Но я не мог остановиться.

— Еще бы, — сказал я. — Но уже не благодаря тебе. Мама с папой на тебя рассчитывали.

Он напрягся, застыл.

— В том-то и беда, — сказал он. — Вы думаете только об одном. Мы, мы, мы. А это важнее, чем мама с папой. Важнее, чем мы все, важнее, чем просто заработать пару лишних долларов для семьи…

— Нет ничего важнее нашей семьи, — перебил я, хотя наверное я так сказал, потому что понимал, он прав и то кем ему предстоит стать, важнее чем все мы. — Вот в чем твоя проблема.

— Это же наркотики, Дин, — сказал Ноа и потер лицо, словно разговаривает с непослушной собакой. — Не дури.

Мама права, мне не стыдно. Я подумал, если хорошенько дать ему по зубам, он их проглотит.

— Заткнись уже, — сказал я. — А то врежу. — Мышцы у меня так и горели, и единственое что мешало мне снова его ударить — то как я чуствовал себя в прошлый раз когда так сделал. Я прибавил звук.

— Дин, — сказал Ноа, — блин, извини.

— Проехали, — ответил я.

— Нам необязательно вот так, — сказал он.

— А как? — спросил я.

— Извини, — повторил он, и я по голосу понял то, что ему правда жаль. Мне тоже следовало извиниться, хлопнуть его по руке, может, пошутить или что, постараться чтобы все было как раньше когда мы были просто братья. Но я не мог. Слишком много всего случилось с тех пор. Слишком много его.

Вот увидишь я поднимусь, хотелось мне сказать, увидишь кем я стану через пять, десять лет, увидишь меня в новостях спорта. Ничего не будет важнее, и я сделаю это только для ради нашей семьи. Но он ушел, и мы не закончили что начали. И я сказал пустой комнате: “И мне больше не придется торговать. Не придется”.

* * *

Всю следущую неделю тренер гонял нас почем зря. Мы проигрывали игру за игрой. В последний раз Куакини с перевесом в семнадцать очков. Мы на тренировке дней за несколько перед игрой с Академией Кахена и тренер такой: Кахена вам устроит как будто вы в тюрьме и они продают ваши задницы за сигареты, вы это заслужили, если мы проиграем я первый выложу на ютьюб ролик с основными моментами. Притащил из туалета две мусорные корзины, поставил на концах площадки и сказал будем делать челноки пока кого-нибудь не стошнит, и мы делали, бегали от боковой к боковой, пока ноги не задрожали и у меня в груди была кровь как пещера огня. Тренер орал, нажимал на секундомер и если мы бежали хуже чем до этого заставлял нас бежать еще.

После пятидесяти с лишним раз Алика остановился и наблевал в мусорку. Мы смотрели как сжимается его живот, как дрожат ноги перед тем как польется рвота и брызнет об дно мусорной корзины.

— Теперь вы знаете, как я чуствовал себя вчера после игры, — сказал тренер, стоя рядом с Аликой, но глядя на нас. — Каждый раз, как я пересматриваю видео с нашим позорным проигрышем, меня тянет блевать, как сейчас Алику. Ты чего? — спросил меня тренер. Наверное я вылупился на него.

Мне хотелось сказать: да не знаю я нахрен, что будет дальше.

— Я спрашиваю, ты чего? — повторил тренер.

Пусть я хвастался перед Ноа, но может лучше ничего не будет.

— Ничего. — Я оперся на колени, хватал ртом воздух. — Все в порядке.

По дороге с тренировки я зашел в “Дж. Ямамото” хотя голова была как пьяная от нехватки воды и перенапряга на тренировке. Слез с автобуса, пошел в тумане от жаркого дождя который как раз перестал шипеть на асфальте, тележки свистели и стучали на парковке, работники собирали их в ряд, я стоял перед огромными витринами “Дж. Ямамото” и смотрел на маму. Она была вся в работе: зеленый фартук, пальцы клюют клавиши, слегка встряхивает запястьем, закрывая ящик кассы после того как сдала сдачу.

Глаза ее двигались вверх вниз, когда она переводила взгляд с покупок на клиента. Я четко это помню потому что вспомнил как подавал заявление в Академию Кахена. То первое письмо и как мама, когда оно пришло, сказала веселым голосом, о, надо же, из школы! И если оно оказалось легче, чем мы думали, никто ничего не сказал, мы разорвали конверт, папа взял меня за плечо, мамины глаза летели вниз по строчкам, она прочла, потом подняла влажные тяжелые глаза и сказала: окей. Окей.

Сколько раз я пытался попасть в Академию Кахена где сейчас Ноа и Кауи, где они получили стипендию для коренных гавайцев, но сперва нужно доказать что ты этого достоин, там тест который выжимает из тебя все соки, никому ненужная математика и слова хоуле. Типа если знаешь то что такое “катализатор” тогда поступишь.

К сожалению, вынуждены вам сообщить. У нас конкурс три человека на место и растет. Мы в вас верим. Попробуйте занова.

Седьмой класс, восьмой класс, девятый, я подаю заявления, приходят письма, по одному каждый год. А потом начинается подготовка к следующей попытке: толстые гнущиеся учебники, мама заворачивает мне с собой цельно зерновые крекеры из “Дж. Ямамото” и я такой, а почему не “Ритц”? Мама такая, он в два раза дороже, зачем платить за рекламу, так что крекеры “Дж. Ямамото” со старым арахисовым маслом, и я в столовой после уроков потею над подготовительными учебниками до тренировки. По утрам в автобусе до Линкольна Джейси болтает про “Футбол в понедельник вечером” и “Остров искушений”, а я такой, правила умножения двучленов, квадратные уравнения, они такие, чё это вообще, я такой, не знаю, но чувствую себя так будто у меня от них ребенок.

Кауи с Ноа поступили в Кахену с первого раза.

Папа каждую неделю грузит багаж в аэропорту до ночи, со сверхурочными. Мама иногда работает по утрам иногда по вечерам, если повезет то в обе смены в “Дж. Ямамото”, после дополнительных смен ходит как наркоман после бату[60]. В конце вечера приходят домой, работа еще гремит у них в костях как будто говорят, Дин, неужели ты не видишь какие мы? А мне хочеться отвечать, никакой разницы если я не получу то чего они хочут, за один дурацкий тест, угадайте чье имя все знают после игры в пятницу вечером. Угадайте кто может вам сказать как пахнут голые девченки из почти каждой школы в нашем дивизионе.

Я стоял с боку окна, возле полок с пропаном. Покупатели приходили и уходили, я слышал как мама и Триш говорят с ними, можно было понять кто местный, сразу начинались смешки, имена кузенов и бабушек, все на расслабоне, хоуле же такие, типа, вы не знаете, во сколько открываеться мемориал “Аризона”[61] или как от сюдова добраться в парк морских животных. Мама и Триш отвечали но было понятно то что они хочут сказать, мы вам не гиды. Маме оставалось еще несколько часов стоять, пытаться улыбаться, брать у людей карты и давать им то что они хочут — стейки, меч-рыбу и дорогое пиво.

Слушайте вы все, хотелось мне сказать, я увезу нас от этого. Я сделаю так, что никто не сможет нам ничего приказывать. Баскетбол это выход. Ноа может и особенный но он не про деньги. Я могу это сделать. Здесь, потом в колледже, потом стану профи, я серьезно. Я заработаю столько денег что они посыпятся у меня из околе. Я всегда это чуствовал а теперь сделаю чтобы было так.

* * *

Но с каждым матчем становилось все хуже. И на следущей неделе тоже. Когда все заканчивается, когда становится тихо, пространство в моей голове заполняется тем вечером, как сильно я хотел ударить маму и Ноа, то есть по настоящему хотел сломать в них что-то и потом кулаки у меня были как пчелиные ульи, полные маленькой боли которая до сих пор жалит меня изнутри, пытаясь выбраться наружу.

Но у меня была коробка из под обуви и я решил, почему нет? Написал Джейси что заболел и сегодня не приду на тренировку а вместо этого доехал на автобусе до парка Ала Моана и ушел за хибати. Чтобы торговать. Я сел там где еще чуствуется вонь из общественых туалетов будто от тухлой рыбы, но с улицы это место не видно и я решил то что там будет безопаснее всего. Океан отступил от скал и трава потихоньку умирала как-то желто. Когда я только сел, еще до того как стали приходить покупатели, мне было даже спокойно. Ни баскетбола, ни Ноа, ни чего, и слава богу.

Но потом пришли покупатели. Они всегда меня находят. Хотя бы к этому у меня еще остались способности, если уж все остальное ушло.

Я продавал пока мог. Пока океан не стал пепельным от черных тучь надвигавшихся с Коолау[62] и мне на голову не упали капли дождя. Я продавал пока коробка не опустела. Тогда я поехал домой.

Когда я подошел к нашей входной двери, я услышал как шкворчит мясо на сковородке и по запаху горелого хлеба догадался, что мама готовит курицу кацу[63]. Я вернулся домой позже чем должен был и остановился на пороге придумывая чего скажу маме, но она открыла мне дверь.

— Я так и думала, что это ты, — устало улыбнулась мама.

Я оглянулся через плечо. Не то что бы в нашем переулке был еще кто то или что то, но это дало мне секунду придумать то что ответить.

— Ага, — сказал я. — Тренировка длинная была.

— Найноа сказал, ты после школы занимаешься в новой подготовительной группе. Наверное, трудно после тренировки?

Я не сразу сообразил что Ноа сделал для меня, потом кивнул и сказал:

— Ага. Но я справляюсь.

— Хорошо, — сказала она.

Я разулся, положил мяч на землю. Он покатился по наклонному полу через коридор к нашим комнатам. Сраный кривой пол. Железная крыша вся ржавая. Кухонный стол в желтых и черных пятнах из за курильщиков и нерях которые снимали этот дом до нас. А мы сейчас будем есть курицу купленую со скидкой в “Дж. Ямамото” с давно вышедшим сроком годности, так что маме пришлось обвалять ее в сухарях что бы скрыть настоящий вкус.

— Прости меня, — сказал я. Ни с того ни с сего. Как провинившийся ребенок.

Мама перестала переворачивать курицу, посмотрела на меня.

— По-моему, мы об этом уже говорили, — сказала она. — Одного “прости” мало.

— Я исправлюсь, — сказал я.

— Верю, — сказала она. — Так и сделай.

— И Ноа тогда пусть тоже, — сказал я. — Дело же не только во мне.

Мама взяла бумажные полотенца что бы постелить на тарелку под курицу.

— Нам нужно, чтобы ты сейчас поддержал брата. У него своих проблем хватает.

После этого наступило странное молчание. Я мог бы сказать, чё за фигня, с какой стати я должен ему помогать но я вспомнил маму в “Дж. Ямамото”. И мне расхотелось спорить.

— Как прошел твой день? — спросил я.

Раньше я почти никогда об этом не спрашивал, не знаю почему. Она тоже это поняла, потому что улыбнулась и задумалась. Прошла минута прежде чем она ответила.

— Мой день, — наконец сказала она, постукивая щипцами об сковородку, — был не день, а полная жопа.

— Ясно, понял тебя, — сказал я. — А какая именно жопа? Жопы бывают разные, толстая лошадиная жопа, волосатая козья жопа, черная бычиная жопа… Но, — я прикинулся типа задумался, даже потер подбородок, — главное в быке не жопа, а яйца.

Мама расмеялась. Хорошим таким смехом, как будто она и не знала то, что он прячеться у нее внутри, а он возьми и взорвись как петарда.

— Ох уж эти мальчишки, — сказала она. — Все вы одинаковы. И чего я сразу тебя не заткнула.

— Я идеальный джентельмен, — сказал я, — если узнать меня получше.

— Идеальный джентльмен поможет мне накрыть на стол, — мама указала на ящик с вилками.

Она попросила меня пойти передать Ноа и Кауи то что ужин почти готов и еще сказала что я должен отнести рюкзак в комнату а потом вернулась к тарелкам и курице а я сделал что она просила и пошел в нашу с Ноа комнату.

Он был там, сидел с уке наклонив голову, но как только я вошел тут же ее бросил.

Я такой типа играй дальше, но скоро будет ужин, а он сказал что все равно закончил и сидел согнувшись над уке а я держался за дверную ручку и думал, почему теперь каждый раз как я что то говорю в этом доме, у меня такое чуство будто меня застали целующимся с кузиной.

— Не обязательно было врать маме, — сказал я.

Он выпрямился и оперся на руки.

— Знаю, — сказал он.

Ничего другого мы не придумали.

Потом был ужин, мы с ним просто слушали Кауи и маму, говорили только если о чем то спросят, но в основном мама спрашивала Ноа, причем вообще то много. Но ужин скоро закончился и мы все разошлись по своим делам — Кауи в свою комнату делать уроки, Ноа в гараж с уке, ко всяким чумовым штукам, которые он проделывал когда увлекался игрой, я сел за домашку по экономике но в конце концов смог написать лишь “Равновесная рыночная цена это мне пиздец” и сел на диван смотреть спорт, а все спали.

Я понимал то что голова моя отключиться еще нескоро, часов через несколько. Я пошел в нашу комнату, Ноа лежал в темноте придавленый сном, я чуствовал какой он тяжелый и весь ушел в дыхание. Взял из шкафа черно красные кроссовки как у Майкла Джордана в пятом матче финала 1997 года когда он играл больным, и майку типа той в которой Аллен Айверсон[64] играл выездные матчи за “Сиксерс”. Я оделся, взял мяч, чуствуя все места в которых пупырышки стерлись. Было темно как после полуночи. Зажал мяч подмышку, в ту же руку взял кроссовки, вышел в гостиную и увидел мамину сумку.

Холодильник ворчал и трясся, внутри его стучали кубики льда. Я сразу заметил где мамин кошелек, в переднем отделении, золото на застежке стерлось до серебра.

Налик в моей руке мне дали другие, незнакомые люди которым я продавал пакалоло в парке, но деньги то были мои, может, единственое что я чуствовал своим. Однако их и близко не хватит чтобы хоть что-то серьезно изменить для нашей семьи. Для этого нужно зарабатывать типа как хоуле, чтобы не осталось того чего я не мог бы купить для мамы и папы. Ноа может стать президентом, новым кахуной[65], известным врачом или кем угодно, я же могу стать только тем что сейчас держал в руке, этот баскетбольный мяч. Я убрал деньги в карман. Вышел на улицу и пошел в темноте по Калихи.

Так поздно парк был закрыт но это не значило ничего, щит по краям порос мхом и был весь в грязных разводах, потому что днем шел дождь и люди попадали мячом по щиту. Сетка была порвана в паре мест, обвисла и загнулась внутрь, в дыры.

Я несколько раз ударил мячом по площадке, слушая звонкий стук. Налетел ветер, деревья зашумели будто аплодируют. Я зажмурился перед первым броском, не знаю почему. Бросил, вложив в первый мяч все что толкало меня в подошвы, прыгнул чисто, но когда мяч сошел с пальцев я уже знал то что промахнулся, кольцо звякнуло, мяч отлетел в сетчатую загородку. Я смотрел на него, пока он не остановился.

Я подошел, схватил мяч, бросил еще раз с открытыми глазами, мяч полетел и выскочил из кольца, запрыгал, запрыгал к краю площадки. Я догнал и схватил его. Метнулся в угол, сделал кроссовер, нагнувшись спиной к кольцу как будто у меня сзади чужой защитник, хотя бы из той же Академии Кахена или кто там думает то что может меня обыграть. Меня никому не обыграть. Я повернулся лицом к кольцу, отклонился назад и бросил, мяч полетел высоко и точно. Я смотрел как он падает по дуге. Я знал то что мяч попадет, я уже видел как он со свистом проносится через кольцо, должен, должен, я же говорю меня не остановить.

5

МАЛИА, 2002. КАЛИХИ

Я не слышу твой голос, но знаю, что ты все равно слушаешь, всегда. И вот что я тебе скажу: порой я верю, что ничего этого не случилось бы, останься мы на Большом острове, где боги по-прежнему живы. Богиня огня Пеле с непреклонной силой рождает землю снова и снова в лаве, выдыхает в небо серу. Камапуаа, добиваясь ее любви, приносит свой дождь и топот кабаньих копыт, чтобы разбить ее лаву, превратить в плодородную почву, как везде на поросших травой холмах Ваймеа, в долины, окружающие место, где ты был рожден. А есть еще Ку, бог войны, который однажды погрузился в эту же землю, из мужа и отца превратившись в дерево, — в дерево, на котором зреют фрукты для его голодной жены и детей. Первое хлебное дерево. Он был богом войны, но также и богом жизни. Порой он являлся в виде акулы…

И я гадаю, есть ли в тебе его черты, а в нем — твои, ведь здесь и океан, и почва, и воздух состоят из богов. Поначалу я так и думала: ты состоишь из богов и станешь новой легендой, которой под силу изменить все, что вредит Гавайям. Асфальт, под которым задыхается кало, военные корабли, извергающие пакость в море, пробки на дорогах, пагубные деньги хоуле, Калифорния Техас Юта Нью-Йорк, так что в конце концов из-за палаточных лагерей бездомных на пляжах и гипермаркетов крупных торговых сетей ничего не осталось таким, каким должно быть. Я верила, что ты все это победишь.

Теперь же я со стыдом понимаю, что этому никогда не суждено было сбыться. Но я отчетливо помню день, когда меня особенно переполняла вера в тебя, в тот день мы с твоим отцом обнаружили твое кладбище.

Помнишь? Ты тогда учился в одиннадцатом классе, хотя по возрасту тебе следовало быть от силы в десятом, по-прежнему числился в списке лучших учеников, был капитаном научного клуба и играл на укулеле так искусно, словно проглотил всю гавайскую историю. И все это было хорошо. Отлично. Но если честно, хоть мы и гордились всем, что ты делаешь, гордость эта мешалась с ощущением неудачи, особенно у меня. После Нового года мы толкали тебя не в том направлении, ждали, что ты будешь лечить людей, которые, прослышав о твоих способностях, приходили к нашей двери, опустошенные отчаянием. Вот оно, думала я, он начнет с них и будет развиваться дальше.

Да, мы тоже что-то с этого получали. Мы хотели денег, которые приходили с этими людьми, мы отчаянно нуждались в деньгах. Прости.

А потом ты перестал принимать посетителей и еще больше закрылся от нас. Почти вся твоя жизнь стала тайной, и, по-моему, ты так до конца и не вернулся. Это мы тоже поняли после того случая с кладбищем.

Помнишь ли ты кладбище? Я — да. Редкий день, когда мы с твоим отцом были дома в послеурочное время; мы заметили, что ты ушел и не вернулся.

— Он ушел той же дорогой, какой ходит всегда. — Кауи только плечами пожала, когда мы ее спросили.

Было поздно. Мы хотели, чтоб ты был дома. И отправились той же дорогой. Повернули за угол, пересекли улицу и двинулись по неровной тропинке, тянувшейся за покосившимися изгородями, убегавшей в открытое поле. В канаве слева пенилась бурая вода, проволочный забор вдалеке смотрел на захламленные задние дворы автомастерских и промышленных складов. Запах тунца расцветал над тропинкой, уходившей прямиком в дальнюю рощу. По обочинам высились пирамидки из камней, каждая следующая новее предыдущей. Впрочем, там были не только камни, пирамидки щетинились и блестели деталями велосипедов, потрохами автомобильных моторов, выброшенными коленами труб. Некоторые уже поросли сорняками.

— Что это такое? — спросила я у твоего отца. Он опустился на корточки возле пирамидки.

— Похоже на могильные курганы, — сказал он, и я уже знала, что он так ответит.

— Оги, — сказала я.

— Он где-то здесь, — добавил твой отец.

Твой отец повернулся к деревьям в конце тропинки. На промышленных складах с визгом резали металл, швыряли на землю поддоны.

Мы пошли по тропинке, через равные промежутки нам попадались курганы, невысокие, до колена, горки камней и металлолома. Последнюю горку перед рощей венчал полузарытый синий пластмассовый робот, каких ты делал на своих невероятных уроках физики в Кахене. Выгоревшего на солнце робота испещряли звериные отметины.

Я наклонилась и потрогала его.

— Это робот Найноа, — сказала я твоему отцу. Изнутри на руках робота, казалось, запеклись капли крови. От каменистого кургана пахло чуть-чуть сырой старой кожей и гнилой тряпкой.

— Там сзади, по-моему, были вещи из нашего гаража, — ответил твой отец. — Я заметил старые детали с его первого велосипеда.

Мы стояли на самом краю рощи, только еще не вошли. У меня закружилась голова.

В роще оказалось не настолько темно, как я ожидала, сквозь низкую листву пробивалось солнце. Чем глубже мы заходили, тем сильнее у меня кружилась голова, дурнота словно сбегала из черепной коробки в грудную клетку по горлу и позвонкам. В глазах туманилось, плыло, я распахнула их шире и ухватила твоего отца за руку, точно боялась, что переполнюсь чувствами и уплыву.

Мы остановились. На другом конце рощи виднелась поляна, ты сидел на траве, облокотившись на согнутые колени, и перебирал пальцами между ног, как будто ждал, что тебя вот-вот заберут после школы.

— Слава богу, — сказал твой отец. — Я думал, он там дрочит.

Я шикнула на него, но твоего отца разве уймешь.

— Да ладно, чё такого, кое-кто из моих друзей раньше тоже это самое. Я тебе рассказывал, как Джон-Джон попробовал с собачьим…

— Оги, заткнись.

Сверху послышался шум. В прогалину меж деревьев юркнула дрожащая темная тень и, хлопая крыльями, шлепнулась кувырком на землю рядом с тобой. В воздух взметнулось перо. Тень приподнялась — это была сова — и потащилась к тебе, дернулась несколько раз неловко и наконец обмякла у твоих ног, клювом вверх. Мы видели, как поднимается и опускается ее грудка, все медленнее и медленнее.

Ты закрыл глаза и возложил ладони на сову.

— Он что… — начал твой отец.

Дыхание совы все замедлялось. Легкое, точно тонкий листок бумаги. Ты поморщился, напрягся, по твоей щеке катился пот. Меня снова охватила дурнота. Я была невесомой, я была в небе, махала руками, только это были не руки, а жилистые мышцы и парящие полотнища оперенных крыльев. Я взмыла в небо, в безоглядную его синеву, бугристые гребни Коолау подо мной становились меньше и меньше. Кругом был только воздух, обрамленный золотым светом, я устремилась к солнцу, точно на самом быстром лифте, поднималась, расправив крылья, и наконец все, что я видела, лопнуло, как мельчайший пузырек.

Я снова очутилась в роще, возле твоего отца, сова под твоей ладонью перестала дышать. Продолжая сидеть, ты приподнял птичье тельце за крыло и швырнул на траву. Сова упала, неуклюже вывернув скрюченную лапу.

— Черт! — крикнул ты дрожащим, осекающимся голосом, нормальным мальчишеским голосом. Обхватил руками голову и зарыдал.

— Не надо! — Твой отец с шумом выпрыгнул из нашего укрытия, я не успела его остановить. — Не надо!

На его крик ты обернулся, весь красный и в соплях. Отец направился к тебе, но ты отпрянул.

— Не трогай меня, — предупредил ты, и твой отец застыл, наклонившись и протянув руки, чтобы тебя поднять. Наши с тобой глаза встретились и разошлись; я перевела взгляд на сову. Из кучки перьев торчало вверх крыло, налетавший ветерок ерошил пучки пуха. Как ни странно, мне было ничуть не грустно, меня переполняло эхо того, что я почувствовала и увидела перед этим, золота и высоты.

— Мы всего лишь хотели убедиться, не случилось ли с тобой чего, — сказал твой отец.

Ты встал, подошел к сове.

— Найноа, — проговорила я, потому что ты показался мне маленьким и словно в чем-то виноватым, темно-каштановые волосы были короче, чем у брата, ты тогда причесывал их на косой пробор, и на тебе по-прежнему была белая школьная футболка поло и темно-синие брюки, правой рукой ты держался за бицепс левой, вытянутой вдоль тела. — Все хорошо?

— Ну конечно, — ответил ты, и тут я заметила лопатку — наверное, ты принес ее из нашего гаража. Ты выдернул ее из земли и принялся копать.

— Тебе помочь? — спросил твой отец.

— Вы мне не поможете, — ответил ты.

И твой отец вернулся ко мне. Мы не стали смотреть, как ты копаешь. Подумали, что это будет неправильно.

Мы ждали неподалеку от рощи, возле одного из курганчиков.

— Ты что-нибудь там почувствовал? — спросила я Оги.

— Я как будто летел, — ответил Оги. — Прямо на солнце.

До меня наконец дошло, что мы увидели и почувствовали.

— Господи, Оги, сколько же времени он видит такое? И делает такое?

Мне хотелось пересчитать эти могилки, понять, со сколькими животными ты прожил их последний вздох, сколько раз пытался что-то изменить и терпел поражение. Сколько всего ты перечувствовал и перевидал без нас, снова и снова упираясь с разбега в стену. Как же глубоко мы заблуждались, думая, что сумеем тебе помочь, направить на предначертанный тебе путь, — заблуждались, когда просили тебя потрудиться ради нас, в нашем доме, когда оставляли тебя в распоряжении отчаявшихся соседей, когда рассказывали тебе, кем тебя считаем. Все это развернулось передо мною, пока мы стояли у рощи.

— Я беру что под руку подвернется, — произнес ты. — Если не хватает камней. — Ты подошел к нам сзади, пока мы стояли в задумчивости. Тебе было что нам сказать, и неважно, спрашивали мы или нет, — ты говорил не умолкая. — Это собака, — ты махнул лопаткой на могильный холмик, — какая-то дворняжка, я не понял, что за порода.

Ты сказал, что нашел ее, когда гулял вдоль этого рва, бросал в воду камешки и отдыхал от всего. Собаку сбила машина. Может, грузовик или огромный самосвал из тех, что постоянно снуют здесь по тряской дороге. Сбитая собака дотащилась со всеми своими переломанными конечностями до полянки. Я могу лишь представить, как ее внутренности волочились по земле, оставляя липкий след.

Ты сказал, что пытался ее спасти, возложил на нее руки и впервые почувствовал важное: все больные места в ее теле. Будто пазл, пояснил ты, нужно лишь собрать его детали. Но стоило тебе приняться за одно, как другое начинало умирать. Ты переключался на него, а то место, которое ты исправил, отказывало, и так снова и снова, так что в итоге ты проиграл.

— В конце концов я сам стал этой собакой. — Тут ты задрожал. — Я бежал по солнечной дорожке. Лапы оставляли в грязи отпечатки, тело как пружинистый комок мышц. Я словно отупел от счастья, не знаю… бежал, бежал, бежал, но все слабело и слабело, и я просто… уплыл в темноту.

Ты похоронил собаку и порой приходил проведать. Объяснил, что после этого чувствуешь себя лучше, легче, словно ты снова собака и бежишь по дороге.

Вот и мы чувствовали то же самое. Позже это поле огородят, затем на месте ограды встанет стена, стена превратится в очередное здание, хранение и производство цемента, кладбище скроется под фундаментом. Но я помню, как это было тогда.

Ты рассказал, что после собаки приходили другие звери. Стайками и поодиночке, отравившиеся антифризом, покалеченные машинами, изъеденные раком, они сползались сюда из последних сил и ждали тебя. Чтобы отдать свои последние искры.

— Мне очень жаль, — сказала я.

— Я не знаю, что с этим делать, — признался ты. — У меня ничего не получается.

Оги взял тебя за плечо.

— Неправда, — возразил твой отец.

— Что ты имеешь в виду? — не понял ты.

— Они ведь стали счастливее, правда? — ответил Оги. — В самом конце. По крайней мере, мне так кажется.

Но ты покачал головой.

— Я должен начать исправлять, — произнес ты и тут же уточнил: — Я должен все исправить.

Ночи напролет после той истории с акулами мы с твоим отцом гадали, что будет дальше, кем ты станешь. Я верю, что в тот день на кладбище мы впервые по-настоящему поняли, на что ты способен. И если в тебе больше от богов, чем от нас, если ты нечто новое, если тебе суждено преобразить острова, если телом маленького мальчишки двигают прежние короли, — тогда, разумеется, я не сумею помочь тебе раскрыть твои задатки. Мое время в роли твоей матери было как последние судорожные вздохи той совы, и вскоре тебе пришлось бы аккуратно опустить мою любовь в могилу, забросать землей своего детства и уйти.

Помню, как мы сидели на траве, я откинулась на грудь твоему отцу. На ров с водой надвинулись сумерки, но вдалеке загорались, мигая, огни Гонолулу. Меня не оставляло золотистое ощущение последнего полета совы, хотя образ этого полета давным-давно ускользнул в темноту.

Часть II

Восхождение

6

ДИН, 2004. СПОКАН

Я так думаю, до того как первые гавайцы стали гавайцами, они жили на Фиджи, Тонге или где, и у них было слишком много войн и слишком много королей, и тогда самые сильные посмотрели на звезды и увидели карту в будущее, которое они могут сделать своим. Гнули спины, делали себе каноэ, чтобы выдержали волны высотой в сорок футов, широкие паруса забирали ветер в кулак, и тогда они уплыли с прежней земли. Прощайте, бывшие короли, прощайте, бывшие боги, прощайте, бывшие законы, прощай, бывшая власть, прощайте, бывшие запреты. После ночей на воде и соли на татуированных мышцах настало время, когда они увидели белый свет луны над новой землей Гавайев и такие: вот оно. Это наше. Это всё мы, это всё сейчас.

Вот так и я в первый вечер в Спокане. Я по настоящему сильно чуствовал всех королей, что были до меня, как будто они были в моем сердце, как будто они пели у меня в крови. Я видел их рядом с собой, даже не закрывая глаза. Мы с ними были одинаковыми: я пересек огромное небесное пространство между Гавайями и материком, из окна самолета видел большие сетки огней материковых городов, небоскребы и скоростные шоссе, которые не останавливались ни на минуту, сплошь золотые и белые. Для меня они были как звезды в море для первых гавайцев, они указывали путь к тому, что станет моим. Когда я вышел из ночного автобуса “аэропорт — Спокан”, увидел чистые газоны, новые кирпичные дома и команду тренеров, которые пришли встречать меня, одного из лучших первокурсников-баскетболистов во всей стране, я такой: это всё я, это всё сейчас. Королюйте меня, ублюдки.

Раньше, еще на Гавайях, все от меня хотели чтобы я верил в Ноа, поднимал его. Как будто я обязан его беречь, быть на втором месте и помогать ему пересечь финишную черту.

Не хочу вас огорчать, но я не гожусь для второго места.

И ради чего? Не то что бы Ноа нам чем-то отплатил, в конце каждого месяца мама с папой по прежнему сидят без денег. Как и везде на островах. Если хочешь из этого выбраться, нужно стать настолько хорошим, что тебе нельзя не заплатить. И заплатить много. Я знал то, что именно так и сделаю, когда наконец доберусь до Спокана.

Началось все кажется осенью 2004-го. Меня интересовал только баскетбол. Капитаны проводили межсезонные тренировки, мы все были на стадионе, наверху, где беговые дорожки. Приседания у стены, бег с ускорением, потом обратно в качалку. Парни спрашивали, ты когда-нибудь видел такое место, ряды, ряды, ряды чистых трибун для тысяч болельщиков, качалка оборудована по последнему слову техники, стойки в свежей краске, я такой, думаете, если я с островов, то никогда такого не видел? Но вообще правда не видел, не потому что с островов а потому что из Линкольн-Хай. Такие тренажерки я видел только на выездных играх в Кахене или в других богатеньких частных школах. Так что да, я видел такое место, но никогда прежде оно не было моим.

Коридоры, лаборатории, столовки будто перекрашивают раз в два года, симпатичный книжный магазинчик, цены офигеть. Но я клянусь, везде кроме разве что раздевалок, университет был белый как молоко. Я видел смуглых на кампусе, ну слава богу, а то я уж думал, я тут один такой.

А занятия? Я даже не знал, на какие записался, честное слово, этим занимался кто-то из руководства команды, а с домашкой мне помогали, парни из команды в первую же неделю подсказали — найди репетитора, лучше студентку второго курса, большие глаза, джинсы в обтяжку, крестик на шее, типа того. Она поможет, сказали они, она знает, кто мы такие. Так и вышло. Слова и цифры, конечно, мне приходилось писать самому, но если мой мозг и был там, то на сгибе ее локтя, на веснушках вокруг носа. В универе мне явно понравится.

Но баскетболом мы занимались всерьез. Каждый день, все время. Пятнадцать человек на тренировке в десять раз жестче чем все, что было дома. Все время бросали мяч, тук тук тук о полированные доски, идеальный скрип наших подошв. Мы отрабатывали игру один на один, мы отрабатывали два на два, мы отрабатывали два на одного. Отбивали броски в прыжке со средней дистанции, броски в прыжке с разворота и с трехочковой линии. Но уже на другом уровне. Парни из команды были сильнее, быстрее и умнее чем все, против кого я играл дома, в Линкольне, теперь я играю с мужчинами, не с пацанами, и в тот первый год я это чуствовал. Они все были на шаг с лишним впереди меня в воздухе, половину моих мячей блокировали или отбирали, и атмосфера вокруг меня словно обмякала и падала.

Быть круче. Быть сильнее и быстрее. Я должен.

После тренировок мы обычно сидели вчетвером или впятером в кафетерии, к коленям примотаны толстые мешочки со льдом, мы таращимся в тарелки с вялой говядиной и брокколи, есть не хочется, потому что тренер гонял нас как быков на кариде и мы еще не отошли. Столовая до балок потолка провоняла жирным горелым мясом, столешница холодная, в голове хули-хули[66]. От всего этого я чуствовал себя угашеным, хотя был трезв как Иегова.

— Кажется, я только что заснул с открытыми глазами, — сказал Грант.

— Заснул, — произнес Де Шон, — я сам видел. А я пытаюсь не обоссаться. Как тут отлить, если я весь в этом? — Он дрыгнул коленом, мешочек со льдом брякнул. — Если уж делают нам эти компрессы, пусть тогда и памперсы выдают.

— А ты что, восстанавливаешь водный баланс? — Грант кивнул на высокий стакан, из которого пил Де Шон. — Вечно он старается восстановить водный баланс, но с утра первым делом пьет диетическую колу. (Они жили в одной комнате, белозадый Грант, виггер[67] из Стоктона[68], и Де Шон из Эл-Эй[69].)

— Мне нужен кофеин, — извиняющимся тоном ответил Де Шон.

— Так выпей кофе, придурок.

— На вкус как твоя мама.

— Ну хватит, — сказал Грант. — Я тут типа пытаюсь расслабиться.

— Да ты весь семестр расслаблялся, — сказал Де Шон, — на занятиях по истории и вообще. Я, кроме экономического расчета, ни о чем думать не могу. Экзамен через два дня, я должен готовиться, а у меня голова, будто я укурился.

— Как воздушный шарик, да? Как будто шея ее не держит.

— Во-во.

— У Гранта голова всегда так, — сказал я. — Наверняка он из тех, кто на занятиях ест клей на задней парте.

— В началке, с этими своими большими ушами, — подхватил Де Шон. — Я это прям вижу.

— Ладно в началке, я говорю о прошлой неделе, — ответил я.

Де Шон с Грантом грохнули, прям взвыли от смеха, сложились пополам, и другие парни тоже.

Тогда я и почуствовал это. Я понемногу вписывался, становился одним из них. Мы чиркали по площадке до кровавого пота, работали вместе, как они говорили, хорошо, следущий пас дай посильнее, сделай точную передачу, или когда я в конце концов забросил несколько мячей в прыжке, они такие, вот, давай еще раз, и так всегда — я знал то, что они в меня верят. Они видели, кто я и кем стану.

А дома? С начала семестра я звонил маме с папой, обычно сидел на кушетке, которую мы засовывали под нашу кровать-чердак, кушетка была клетчатая, зеленая как авокадо, в веснушках сигаретных ожогов, у стены напротив мини холодильник. Мой сосед по комнате, Прайс, царапал ручкой бумагу, делал домашку — ноутбука у него не было, как и у меня. Наверное, мы были единственными без компьютеров во всем универе, такое чуство, что мне все время напоминали, откуда я родом — и я говорил со всеми по телефону, с мамой, папой, Ноа, Кауи, по очереди.

— Ну как погодка? — спрашивал я каждый раз папу, потому что ему нравилось смеяться над моей мерзлявой задницей. “Братан, отличная, каждый день, мы с мамой, Кауи и Ноа в прошлые выходные были на пляже, утром солнце, ночью дождик, просто супер. А как там в краю строганого льда?[70] Ты уже примерз языком к столбу? — И со смехом добавлял: — Не-не-не, говори давай, чё как”.

Он рассказывал мне какие-то мелочи, потом трубку брала мама и тоже рассказывала о чем-то, но оба довольно скоро переходили к главному и такие, типа, видел бы ты, чем занимается твой брат. Каждый раз, в каждый мой звонок разговор непременно переходил на Ноа, что бы я не делал. Они говорили, что даже учителя не представляют, что делать с Ноа, он поглощает самые сложные курсы в Кахене, причем и по химии, и по гавайскому языку, и по матанализу, как будто это легкотня. О его успехах даже в “Гонолулу Эдвертайзер”[71] написали, и тут же пошли пухлые конверты, имейлы и звонки из колледжей, они буквально осаждали родителей, чтобы Ноа уже сейчас начал у них занятия. А родители отвечали, скорее всего, он поедет в Стэнфорд.

Я ненавидел эту часть разговора. Я и хотел, и не хотел знать, чем он занимается. Особенно чем он занимается по настоящему, я о его способностях кахуны, понимаете? Но мама обычно рассказывала только об очередной награде, которую получил Ноа, новых крутых курсах и прочем, а о других его качествах ни слова — о том, чего мы до сих пор не понимаем. “Хотела бы я знать, что с ним происходит, — говорила мама. — Он тебе не рассказывал?”

Первые пару раз она спрашивала меня о нем, будто мы с ним общаемся за ее спиной, как обычные братья, — наверное, мама просто не понимала, как обстоят дела.

В тот раз я огрызнулся.

— Знаешь, — сказал я, — кажется, я в него больше не верю. Во всяком случае, так, как ты.

— Да не во что тут верить, — ответила мама, — ты же сам все видел, собственными глазами, не будешь же ты это отрицать?

— Я же не утверждаю, что этого нет, — сказал я. — Но почему тогда я ничего такого не чувствую? Если это боги, почему они не во всех нас?

— Где ты этого набрался? — спросила мама. — Хоуле так на тебя влияют? Раньше ты так не говорил.

— Я просто вижу, что вы не понимаете главного, — ответил я. — Полная стипендия, мам. Все, кто сюда приезжает, быстро попадают на драфт НБА. Каждый год. Впрочем, вы, наверное, не поймете этого, пока я не привезу домой первый чек на круглую сумму.

— Я всего лишь спросила, разговаривал ли ты с Ноа, — отрезала мама, и я не стал ей возражать. Мне хотелось сказать: может, я не чуствую того, что вы, потому что я единственный, кого заботит, как устроен мир.

— Ноа мне ничего особенного не рассказывает, мам.

Это была правда. Когда подходила его очередь (причем я слышал, что папа с мамой уговаривают его взять трубку), мы с ним такие: ну что нового, ничего, я слышал, в школе будет новая лаборатория, угу, а у вас вроде намечается выездная серия, ага, круто, тут сейчас дождь, паршиво, я хотел пойти на пляж, ну а еще что нового, ничего, и у меня ничего.

И вот кстати — дальше всегда была пауза. По ней я сразу понимал: в нем творится что-то такое, о чем он не расскажет никому. Но оттуда, куда я уехал, никак было не дотянуться туда, где остался он. Почему — не знаю. Верните меня сейчас туда, и я мигом перепрыгну эту пропасть, даже если понадобится толкнуть слезливую речь на манер маху, типа как обнять его по телефону. Верните меня сейчас туда, и я скажу речугу как нефиг делать.

Во время этих семейных созвонов последней со мной обычно говорила Кауи. Наверняка мама с папой ее подкупали, типа, не пойдешь за покупками в “Принц Кухио”, если не пообщаешься с братом, но если честно, разговаривать с ней было лучше всего. И меня это удивляло не меньше, чем остальных.

Помню, как-то раз она такая:

— С тобой они тоже так, спрашивают про Ноа?

— Ага, — ответил я. — Каждый раз! Зачем они все время это делают?

— Дин, я тебе клянусь, они, по-моему, иногда вообще забывают, что я существую, — сказала Кауи. — Они тебе говорили, что я вошла в список лучших учеников в Кахене? А еще в Национальное общество почета?[72]

Ей тогда было, кажется, лет четырнадцать, но я всегда такой, ого, потому что говорила она так, будто уже съехала от родителей. Я прям видел, как она сравнивает проценты по ипотеке и проверяет список вещей, которые надо взять на конференцию в Нью-Йорке, пока за бокалом вина разговаривает со мной, попутно разгадывая судоку.

— Не помню, — ответил я. — Вроде да.

— Не ври.

— Как хула? — спросил я, чтобы не ссориться.

— Хула отлично. Я выступаю с группой. На прошлых выходных мы танцевали в Ала Моана, на этой неделе будем в “Хилтоне”. Нам вроде бы даже заплатят, но деньги придется отдать халау.

— То есть ты в основном танцуешь для хоуле, — сказал я. — И тебе это нравится?

— Ой, да пошел ты, Дин, — ответила она. — Не строй из себя дикаря. Сам-то ты от холода превратился в хоуле, что ли?

— Нет, — соврал я.

— А домашку за тебя наверняка делают восторженные первокурсницы с бритым лобком.

Я рассмеялся.

— Да ладно тебе, я пошутил про хулу для хоуле, — сказал я, хотя она была права, и я был прав, и мы оба это знали. Забавно, если вдуматься, как мы оба раскусили друг друга и оба из-за этого друг на друга разозлились.

— Все и всегда так говорят: да ладно, это же просто шутка, — ответила Кауи, — а на самом деле это никакие не шутки.

— Полегче, убийца, — сказал я, хотя понимал, что ей движет. Понимал этот голод, эту злость.

Я думаю, даже то, что мы поговорили о Ноа, пусть немного, уже что-то значило. Это нас объединяло, только нас двоих, понимаете? Вообще-то Кауи меня недолюбливала, и я ее не виню. Позже, когда у меня в Спокане все испортилось, а она уехала из дома в Сан-Диего, в колледж, тогда она любила меня еще меньше прежнего. Но вот мы болтали по телефону, хвастались друг перед другом, подбадривали друг друга, потому что кроме нас двоих никто этого не сделает. И я видел то, что хотя я первый вышел в море на каноэ, чтобы пробиться к лучшему будущему для нашей семьи, Кауи и Ноа следуют сразу за мной.

* * *

В тот первый год, да, я начал поднимать голову и тусить с остальными ребятами на площадке, но по-прежнему оставался запасным Роуна, основного атакующего защитника, именно на него все надеялись, когда игра обострялась. К началу сезона второго курса я делал все возможное, чтобы не быть у него на подсосе, выкладывался в качалке, бегал по лестнице, прыгал на ящик, всегда, а не только на тренировке носил утяжелители и стер щиколотки до мозолей. Жил так, что засыпал и просыпался на площадке или в качалке, занимался до слюней и кровавого пота на тренажерах, скрип подошв по блестящему полу, я с мячом поднимаюсь, как волна, и опускаюсь. Но никто, ни команда, ни тренер, никто еще не знал, какой я.

А потом был тот день, у нас была домашняя игра, и они назвали его “гавайским вечером”, раздали болельщикам на трибунах пластмассовые леи[73], продавали с лотков пунш с ромом и ананасами и паршивую свинину калуа[74]. Когда мы вышли на разминку, я увидел, что некоторые болельщики на трибунах явно знали обо всем заранее и нарядились в дешевые синтетические гавайские рубашки из интернет-магазинов, соломенные шляпы, а в руках у них были эти идиотские коктейли, и мне захотелось дать по шее каждому хоуле, кто попался мне на глаза.

Я помню все это, словно играю прямо сейчас, словно то, что случилось, случилось отчасти в моем теле и происходит снова каждый раз, как я вспоминаю об этом. В тот вечер мы играли с Дьюком[75], важная игра в начале сезона, когда мы хотели показать, на что способны, но к большому перерыву отставали уже на двенадцать очков и сливали.

Когда мы стояли в коридоре перед тем, как выйти на разминку перед второй половиной, со мной что-то случилось. Может, потому что в колонках играла песня Иза[76], может, потому что перед глазами мелькали гавайские рубахи, а может, из-за доносившегося с лотков запаха паршивой калуа и поке[77] я почуствовал во рту вкус настоящей домашней еды, может, от настоящих гавайцев на трибунах исходило что-то такое — их в Спокане оказалось больше чем я думал, — или что-то происходило во мне, поднялось, потому что я знал, откуда родом и что происходило в тот вечер.

Не знаю. Что-то в воздухе. Что-то зеленое, свежее, цветущее, клянусь, запахло островами, как когда мы были маленькие, в долине, папоротники после дождя и соленый туман у пляжа с черным песком. У меня в голове словно запели голоса. В груди появилось то королевское чуство, древнее и большое.

Я вернулся на площадку и был сразу везде. Пролетал остальных игроков, как указатели поворотов. Я выбивал мяч из их медленных идиотских пальцев и перебрасывал с руки на руку и атаковал и бросал крюком в прыжке и парашютом[78] и трехочковые, высокие, будто из космоса. Все пошло как надо. Я как будто швырял плоские камешки в озеро. Тренер, по-моему, разозлился, потому что я почти не давал пасы, половину времени играл один от кольца до кольца, кажется, вся моя команда и вся другая команда остановились и таращились на меня, клянусь. Весь стадион такой: о, а вот и снова он.

Звучит финальная сирена и мы выигрываем с перевесом в десять очков, ребята прыгают и толкают грудью друг друга, и я в самой середине. Весь стадион взрывается криками, шум, вся наша команда пихается, все орут друг другу в лицо, и ты чувствуешь жар и слюну всех братьев, ведь мы победили. А потом, когда в раздевалке никого не осталось и я один шел через весь кампус, грязный снег, мокрые кирпичные стены, то чуство с островов по-прежнему было во мне, бежало под кожей как кровь, даже воздух был такой холодный, что от меня валил пар, как из чайника, и дыхание курилось на морозе.

После этого я не сбавлял обороты на площадке. Все больше игр проходили так же. И все начало меняться, насчет того, кто меня знал и кто нет. Теперь, когда я звонил домой, мама с папой стали много говорить обо мне, мама сказала, о тебе многие спрашивают, когда видят меня в “Дж. Ямамото”, и по местным каналам стали передавать новости с наших игр, потому что я с Гавайев и смотрите-ка, теперь в университете, на островах заговорили о турнире и плей-оффах, куда я пойду после драфта, хлопали папу по спине во время его смен в аэропорту, видал, твой сын вчера вечером сделал дабл-дабл?[79] На всех играх после “гавайского вечера” меня не покидало то огромное ощущение, которое проснулось тогда во время перерыва, что-то вроде урагана, пусть даже оно не такое, как в Ноа, я чуствовал, что оно все равно гигантское и его мощности хватит, чтобы вырвать мою семью из дерьмового домишки в Калихи и перенести нас в местечко получше.

7

КАУИ, 2007. САН-ДИЕГО

В нашу первую встречу с Вэн мы стояли в черном горле водопропускной трубы, между нами дорожка кокаина, Вэн спросила: будешь? Мы сбежали с вечеринки в общаге, где от сканка было нечем дышать и куда заявилась университетская служба безопасности; на улице Вэн с друзьями увидела меня и сказала — я слышала, что у тебя в плеере, повернулась к подруге и добавила: эта сучка слушает “Джеди Майнд Трикс”![80] А ее подруга, Катарина, рассмеялась, так что кольцо в губе засияло от влажного блеска зубов. Две девушки-хоуле и парнишка-вьетнамец, который выпростал член из ширинки, отвернулся от нас и оросил придорожные кусты. Надо было нассать в лицо тому чуваку, который прилип ко мне на вечеринке и болтал не затыкаясь, заметила Катарина; Вэн сказала — а вдруг ему понравилось бы, и Катарина ответила — ну, значит, насрать; тут я поняла, что встретила своих, хотя мы еще даже не были знакомы.

— Кауи? — повторила Вэн, когда я сказала им, как меня зовут. Чувствовалось, что она главная. У нее было рваное каре и глаза одновременно скучающие и готовые вспыхнуть огнем.

— Ага, — откликнулась я.

— Вулканы, — сказала она, — свирепые аборигены.

Я невольно рассмеялась. Отчасти потому, что она не упомянула о венках из цветов, которые вешают на шею туристам, не спросила, занимаюсь ли я серфингом, не сказала: “Ой, у вас там такие вкусные фрукты, я после них ничего другого есть не могу” или “Я мечтаю побывать на Гавайях, зачем ты вообще оттуда уехала”. У Вэн были толстые руки, точь-в-точь как у меня, только на ее руках при малейшем напряжении вспрыгивали мышцы. Катарина была самой белой, с растрепанными черными волосами. Тощая, футболка с “Нирваной” висела на ней как на вешалке. Писуна звали Хао, вьетнамец, мощный торс обтянут рубашкой поло; стряхивая с члена капли мочи, Хао пошутил, что надо будет перед пивными вечеринками ставить себе катетер.

— А если серьезно, — добавил он, — я слышал про Гавайи. Там есть такие районы, где на белых охотятся ради прикола, так ведь?

— Только в начальной школе, — ответила я.

— Она мне нравится, — сказала Вэн, ни к кому не обращаясь.

После четырех стаканов пива я была как в тумане и даже не помнила, что мы вместе ушли с вечеринки. В общаге — рев и пар, как из собачьего рта, потом тихая ночь, точно мне на голову набросили простыню, и вот мы здесь. На бетонной плите у водосточной канавы, возле входа в трубу такую широкую, что проглотит и грузовик. Над нами летят по проспекту машины. Я в трех тысячах миль от Гавайев и всех тех, кто слышал хоть что-то о моем чудо-брате, окей, мне больше никогда не придется быть сестрой кудесника. На крышке телефона Вэн кокаиновая дорожка.

После четырех стаканов пива я была как в тумане и даже не помнила, что мы вместе ушли с вечеринки. В общаге — рев и пар, как из собачьего рта, потом тихая ночь, точно мне на голову набросили простыню, и вот мы здесь. На бетонной плите у водосточной канавы, возле входа в трубу такую широкую, что проглотит и грузовик. Над нами летят по проспекту машины. Я в трех тысячах миль от Гавайев и всех тех, кто слышал хоть что-то о моем чудо-брате, окей, мне больше никогда не придется быть сестрой кудесника. На крышке телефона Вэн кокаиновая дорожка.

— Первый раз? — спросила Вэн.

— Не бойся. — Катарина подошла, стремительно наклонилась и вдохнула. Выпрямилась и глотнула воздух, точно вынырнула из глубины на поверхность. Запрокинула голову, уставилась в небо, растянулась на бетонной плите. Макушка ее моталась туда-сюда.

Вэн молча выложила новую дорожку, Хао спросил: “Ты или я?” — и я поняла, что он обращается ко мне. Я вдохнула холмик, который сделала Вэн, кровь ударила мне в голову, взорвалась вспышкой света. Счастье пронзило меня множеством игл. Я думала, дружба, так? Любовь. Ощущается именно так.

Где-то вдалеке и одновременно рядом со мной Катарина сказала:

— Пошли в трубу. Мы вполне осилим трубу. Ребят, ребят. — Ее острозубая улыбка. Откуда-то долетел смешок.

— В трубу, — эхом повторила я — или Вэн? — Легко.

И мы вошли в разверстый под городом трубный зев, ускоряли шаги и ухали, точно совы. Мы скользили ладонями по бесконечным перегородкам рифленой стали, шлепали ногами во мраке. В голове у меня крутилось: впереди поворот, еще немного — и выйдем на свет. Но в трубе становилось темнее, пахло батарейками и старой прачечной. Темно было так, что глаза мои воображали, чего нет; стоило мне моргнуть, как под веками вспархивали синие и красные шары. Стены под руками в царапинах и засохшем помете, какие-то звери скрываются в темноте. Ощущение, словно впереди вот-вот покажется что-то. Может, бетонная стена. Или забор из проволоки, порвавшейся и торчащей полотнищем кинжалов. Какая разница, говорило мое пульсирующее тело. Мы вместе стремглав прорвемся сквозь что угодно, сплошь крепкие кости и жаркая мощь. Локомотивы. Как назвать тот поезд, в который мы так быстро превратились? Он с ревом уносил меня прочь от Гавайев. Тогда и сейчас. Да, я этого и хотела: Сан-Диего, да, прощайте, острова, боги, легенда Найноа.

В тот год мы возвращались туда неоднократно. Ни разу не дошли до конца трубы, но всегда находили путь обратно.

* * *

В колледже я была инженером — точнее, училась на инженера. Книги, толстенные книги с уравнениями на страницу. Они впивались мне в позвоночник, когда я носила их в рюкзаке; мудреные названия звучали сексуально — типа “Основы технической термодинамики”. И я вечно торчала в лабораториях: стены в деревянных панелях, старые стеклянные мензурки, к столам и стенам прилеплены обшарпанные таблицы часто используемых физических уравнений. И парни. Всегда, всегда парни. Целые аудитории парней, похожих на ящериц или плюшевых медвежат. Вечно торопятся высказать свое мнение, задавить друг друга познаниями. На инженерном факультете можно чувствовать себя по-разному, но в целом там чувствуешь себя как в любом месте, где на двадцать парней три девушки. Я ходила прямая как палка. Ты должна быть тут самой крутой, повторяла я себе. Так себя и вела.

Иногда на занятиях я садилась с остальными двумя девушками, Сарой и Линдси, но мне всегда казалось, что я села с ними лишь потому, что от нас ждут именно этого. После нескольких обрывочных разговоров — они были типичные хоуле, не то из Айдахо, не то из Северной Дакоты, откуда-то оттуда — мне стало ясно, что они никогда раньше не сидели рядом с человеком моей расы. То есть я была сама по себе, так? Ну и пусть, мне это даже нравилось. Но через несколько недель после начала семестра пошла групповая работа, и поскольку от девчонок я отморозилась, меня прикрепили к парням.

Групповая работа запомнилась мне такой: Филип, у которого неудержимо встает на звук собственного голоса, непременно первый лезет с ответом, а вся группа сидит вокруг стола и смотрит, как он дописывает последний лист. Я все домашние задачи решаю самостоятельно — все равно по-другому ничего не пойму, — так что мы с Филипом всегда препираемся. Точь-в-точь как с Найноа, у него тоже вечно есть ответы на все вопросы, теперь, когда мы созваниваемся, он просто отмахивается от любых моих слов, так что мы уже не беседуем, а обстебываем друг друга и бьем по больному, целясь в незащищенные места.

Во время групповых заданий было примерно так.

— Неправильный коэффициент трения, — говорила я.

Престон и Эд вздыхали, вступал Филип.

— Нет, правильный, — возражал он.

— Смотри. — Я принималась заново писать уравнение, поясняя, что вычисленная им конечная скорость в заданных условиях лишена смысла.

И если из нашего спора становилось ясно, что я права, Филип тут же выкручивался, дескать, я изначально не теми словами сформулировала доказательство, окей, а он на самом деле говорил вот об этом. Или якобы он имел в виду, что я неправильно вывела уравнение, а не то, что ответ неверный. “Ты перепутала порядок вычислений”.

Иногда, после долгих препирательств, мне все-таки удавалось отстоять свою правоту. Тогда Филип просто говорил: “Успокойся”. И поднимал руки, словно я наставила на него ружье. “Ты слишком остро на все реагируешь”. Престон с Эдом пожимали плечами, жест этот читался как кивок, и мне хотелось пернуть им в лицо.

— В субботу выходит четвертая Call of Duty, — заметил однажды Престон, точно выбросил белый флаг. Или не Престон, а еще один чувак — кажется, Грегори. Да какая разница, кто это сказал. Все они в любую минуту могли ляпнуть что-то подобное. Они даже пахли похоже. Как сыр, который вечером забыли на столе и его облизала собака.

Я вздохнула.

— Что такое Call of Duty?

На миг повисло молчание. Я почувствовала, что они будут счастливы, если я сейчас выйду из аудитории и не вернусь никогда.

— Я непременно куплю, — продолжал Престон. — Сегодня же займу очередь в магазин.

— А кто нет? — оживленно подхватил Филип.

— Я, — вставила я.

Снова молчание. Скрипнул стул, круг сомкнулся теснее, я оказалась снаружи. Ну и пожалуйста, парни, не очень-то и хотелось. Но только не Эд. Эд у нас храбрый. И когда остальные отгородились от меня, времени зря не терял. Подошел, сел рядом со мной за стол. Скошенный подбородок, губы красные, как фруктовый пунш.

— Кауи, — сказал он, точно репетировал это слово перед зеркалом, придвинулся ко мне и кивнул. — Я тоже не собираюсь покупать Call of Duty.

— Господи, Эд, — ответила я, — я тебя к своей вагине и близко не подпущу.

* * *

Часто я поднимала голову от учебников, сидя в каком-нибудь полутемном уголке библиотеки. Слабый запах плесневелой бумаги, столярного клея, холодной стали. Я очумевшая от недосыпа, глаза жжет от долгого чтения. И я понимала, что сто лет не танцевала хулу.

Я полагала, что хулы тут никакой и не будет, но ошибалась. В Сан-Диего было полным-полно народа с Гавайев — невозможно ближе подобраться к островам, не свалившись в Тихий океан. И как-то раз я отправилась их искать. Гавайцев из университетского клуба. В светлые месяцы года они танцевали хулу во дворе, и я запросто могла бы присоединиться к ним. С их наполовину гавайской, японско-португальско-тонганской, испано-корейской смуглой кожей под застиранными, в катышках толстовками с названиями школ, репутация которых была мне известна. Скворечий смех, все эти “не, серьезно, мы сегодня вечером делаем мусуби” или “слышал последнего Джейка Шимабукуро[81], круто же, да?”, босиком по комнате в общаге, перед сном, разумеется, боча[82], и все остальное, что было такой же частью меня, как кости, но сейчас почему-то казалось неуместным.

Я понимала, что они наверняка слышали о Найноа или Дине, все эти легенды, с которыми я не хотела иметь ничего общего. Если бы я осталась с этими ребятами танцевать хулу, что тогда? Прежняя гавайская жизнь скользнула бы в меня, будто снотворная таблетка. Меня засосало бы в нее, как в ил, я превратилась бы в одну из них. Снова стала бы его тенью в форме сестры.

* * *

Зато я лазала по скалам — с того самого дня, когда в безликой, жирной, пропахшей блинами столовке Вэн сказала Катарине: “Мне кажется, у нее получится. Как думаешь, залезет она на скалу?” И Катарина ответила: “Давай проверим”.

Приятель Вэн по дешевке купил подержанную машину. Раздолбанный японский седан бог знает какого года. Бампер подклеен скотчем и прикручен к раме проволокой. Все ремни безопасности то ли отрезаны, то ли откусаны, то ли отпилены, то ли сожжены, радио трещит, как электрошокер. Обивка соткана из вони подмышек, окей? Но главное — там было четыре сиденья и багажник, куда помещалось все наше снаряжение, а ключ приятель Вэн оставлял где придется, и раз уж ты нашел это сокровище, то смело бери и пользуйся. Если, конечно, машина еще на стоянке и ее никуда не отбуксировали.

Машина была еще на стоянке. Мы направились на север. Золотое раннее калифорнийское утро. Мы опустили стекла, как на Гавайях, ветер трепал нам волосы — всем, кроме Хао, у него до того короткие и жесткие, что практически неподвижны, стоят торчком, как от взрыва. Мы всю дорогу ехали в левом ряду, рекламные щиты, огороженные колючей проволокой участки, бесконечные одинаковые дерьмовые торговые центры в белой штукатурке то появлялись, то скрывались из виду. И буро-полынные холмы. Наконец Вэн включила поворотник, мы свернули с Пятой, и лишь когда в заносе на петле у меня желудок ушел в пятки, я осознала, что мы все это время гнали под сто.

Вены залитых гудроном асфальтовых трещин, розово-золотистая рассветная дымка плюс вислые колючие пальмы и плоские коричневые квадраты пустующей земли. Вэн проехала в обратном направлении две односторонние улицы, миновала невысокий проволочный забор, за которым надрывались питбули, да так, что из пасти шла пена, того и гляди лопнут.

Катарина и Хао по-дурацки подкалывали друг друга, точно брат с сестрой. Катарина сказала, что Хао трогает себя, когда слушает мальчиковые поп-группы по радио. Хао ответил, что не мастурбировал, а разучивал танцевальные движения. Тут они вспомнили про меня, хулу, о господи…

— Долго еще? — крикнула я Вэн.

— Окей, окей, — ответила Вэн, и мы подскочили: колесо попало в рытвину. Под шинами трещал гравий. — Вот и мы, — пропела Вэн, подражая Фредди Меркьюри, резко вывернула руль вправо и ударила по тормозам.

Нас окутала пыль, а когда улеглась, мы увидели почерневший каркас элеватора, цилиндрические колонны силосных башен, сочившиеся неизвестными промышленными сливами, скелеты стрел подъемных кранов и маячившие за ними строительные леса. По ветру тянулась лента ворон, перекрикивавшихся скрипучими голосами.

Потом мы очутились внутри этой махины. Нижний этаж элеватора сплошь клепаные балки и копья света, громоздкие стыки труб, а вдоль центрального прохода, похожего на заброшенный вагон, — рельсы, по которым раньше ездили тележки. Я почему-то чувствовала себя так, будто попала в святилище.

Сперва мы стояли там вдвоем с Вэн, Хао с Катариной не сразу нас нагнали. Вэн дышала тихо и ровно, даже когда поворачивалась, чтобы осмотреться. Она тихонько присвистнула. Лицо ее светилось. Я сказала, окей, все окей. Я имела в виду не элеватор, но ей об этом не сказала. Я не сказала ей, как сильно хотела того, что происходит прямо сейчас. Вокруг было столько граней, тупых и острых углов, выступов, за которые можно ухватиться и держаться, чтобы подняться выше.

— Иногда у меня все мысли только об этом, — призналась Вэн, кивнула на вошедших Хао и Катарину. — Люблю их, — добавила она. — Ну что, проверим, справишься ли?

— Потом расскажешь, как снизу выглядит моя задница в этих джинсах, — сказала я.

Она рассмеялась. Мы смотрели друг другу в глаза. Возьми спичку, чиркни о коробок, зажги огонь. Где-то на микроскопическом уровне целые миры жаркого света собираются и прыгают на спичечную головку. Вот так и мы.

— Давай, девочка-хула, — сказала Вэн. — Покажи, на что способна.

И мы полезли. Сначала мы с Вэн, прямо по железным колоннам, цеплялись за ребра и грани, отталкивались, как лапами, резиновыми подошвами кроссовок, танцевали, двигались, подтягивались, поднимались вместе. Лезли, вчетвером распластываясь по вертикали, пыхтели, напрягались, все выше и выше, карабкались по костям и позвонкам давно умершего стального великана. К самому его сердцу. Я догоняла Вэн, Катарину, Хао. Я хотела, чтобы мы были вместе, чтобы они вместе со мной почувствовали эту огромную безымянную махину, на которую мы пытались забраться, и эту тишину, ощущавшуюся как присутствие нашего собственного личного бога.

* * *

С родителями я созванивалась, но наши разговоры меня раздражали. Из-за них я словно бы жила в двух местах, окей? Была и здесь, и там, но нигде не чувствовала себя как дома. Если бы мне пришлось искать компромисс между этими двумя, Гавайи оказались бы в проигрыше. Я буквально чувствовала, как стряхиваю с себя их песок, соль и солнце.

— Как дела в краях хоуле? — Папа начинал разговор со своего излюбленного вопроса.

— Никто не моется, еда дрянь, — отвечала я.

Папа хихикал в трубку. Мне казалось, я слышу морщинки его улыбки.

— Я так и знал! — говорил он. — Так и знал. Сраный материк и вонючие хоуле. Ты теперь управляешь кампусом или как?

Значит, папа, ты все-таки меня слушаешь, думала я. Хотя бы изредка.

— Да, — отвечала я, — а по выходным граблю банки.

— Вот и я об этом, — говорил папа — мне и маме по ту сторону трубки. — Давно пора, учитывая, сколько с нас дерут за твое обучение.

Мне хотелось сказать, что платит не только он, что этот кредит висит и на мне тоже. А вот другие студенты не брали кредиты на обучение, а если и брали, тратили деньги так, словно не сомневались в своем будущем: покупали ноутбуки, ужинали в ресторанах, снимали квартиры с дизайном в скандинавском стиле. Я же училась по распечаткам и учебникам, которые выносила из библиотеки, отлепив магнитную полоску. Растолстела в четыре раза на макдоналдсовском долларовом меню, чтобы забить наш мини-холодильник и потом три дня ужинать саймином. Я не забыла ни откуда я родом, ни что в конце каждого семестра приходит такой счет за обучение, словно я держу пистолет у папиного и маминого виска. Да и у своего тоже.

Я стиснула зубы. Так крепко, что заломило челюсть. А потом сказала:

— Я знаю, пап, поверь мне, знаю.

— Сейчас же как, — продолжал папа, — все пытаются вытащить из тебя побольше денег, да? И если они поймут, что цену можно задрать, обязательно задерут.

— Значит, дома все хорошо? — спросила я. — Вы с мамой по-прежнему занимаетесь этой вашей штукой?

— Ты про секс? — уточнил он. — Да, стукаемся пока. Да вот хотя бы вчера вечером…

— Пап…

— Нет, правда, мы вчера пошли в бар “Османи”, там вечером как раз были скидки, и я такой, детка, на парковке нас никто не увидит, ну…

— Пап! Я сейчас повешу трубку. Ей-богу.

Он зашелся смехом.

— Да шучу я! Уф, какие же вы там все ханжи. Все у нас хорошо, Кауи, все у нас хорошо. Не знаю. Работаем не покладая рук. Плата за рай, все такое. Дом есть дом.

Мы поболтали еще немного — о том о сем, о соседях, о моих школьных знакомых, которых папа видел в аэропорту (они работали охранниками, стюардами, операторами на стойках регистрации). Папа надеялся попасть в программу обучения, чтобы его потом перевели в бортмеханики.

— Эти ребята крутые, — сказал он. — Бывшие морпехи и всякие такие. Жаль, я в армию не пошел.

— Чтобы на тебя лет шесть, если не больше, кричали бритые налысо хоуле? Была охота.

— Мир бы посмотрел, — продолжал папа. — Выучился чему-то. Там хотя бы можно профессию получить.

— Ага, стрелять в таких же, как ты. Тоже мне профессия, — сказала я.

— Окей, окей, — ответил папа. — Я понял, ты проучилась пару семестров в колледже и теперь знаешь все на свете, да-да-да. Я тебя люблю. Вот тебе мать.

Трубку передали из руки в руку.

— У тебя все хорошо. — Мамины слова прозвучали не как вопрос, а, скорее, как утверждение.

— Ну конечно, — ответила я. — На той неделе мы с Вэн и ребятами отлично полазали.

— Полазали, — повторила мама. — Надеюсь, ты не думаешь, что ты там только для того, чтобы развлекаться.

— Я уже выслушала это от папы, — сказала я. — И помню, зачем я здесь.

Мама откашлялась.

— Как идет учеба?

— С трудом, — призналась я. — Но мне нравится инженерное дело.

— Вот и хорошо, — сказала мама. — По крайней мере, ты изучаешь не историю американских комиксов или, я не знаю, еще какую-нибудь чушь.

— Точно.

— Ты высыпаешься? Питаешься хорошо?

Когда могу себе позволить, хотелось ответить мне. Но я уже догадалась, куда клонится разговор. Мои слова не имели значения, и я замолчала, чтобы мы скорее дошли до сути.

— С Ноа давно созванивалась? — спросила мама. Наконец-то. Не думала, что выйдет так быстро.

— Не очень, — сказала я.

— Как у него дела?

— Вы же с ним только что говорили.

— Говорили, — согласилась мама. — Но дети не всё рассказывают родителям.

Это верно. Не всё. Если бы ты только знала, мам. Я ночью ходила в стрип-клуб, там была толчея, мы с Вэн, Катариной и Хао пошли туда ради прикола, но все равно втянулись, красный свет, пот, резкая музыка. Знала бы ты, сколько раз я напивалась, укуривалась, удалбывалась коксом и шла потом ночью домой, стараясь не споткнуться о собственные заплетающиеся ноги. Знала бы ты, что я лазила на огромную высоту без страховки — только я, воздух и смерть.

— Не волнуйся, — ответила я ей. — У нас все в порядке.

— Надеюсь, — сказала она. — Ты же знаешь, чего нам стоило отправить тебя туда.

Вот обязательно ей нужно было это вставить. Моим братьям она такую хрень никогда не говорит, только мне. Типа, мне должно быть стыдно, что я такая тщеславная, а они всего-навсего раскрывают свои возможности.

— Знаю, мам, — ответила я.

— Мы по вам по всем скучаем, — сказала мама.

Я ответила, что тоже скучаю, и это была правда. Но скучала я вовсе не так, как ожидала. Менее отчаянно, что ли. И с каждым днем все слабее.

8

НАЙНОА, 2008. ПОРТЛЕНД

Я узнал дом, хотя никогда его прежде не видел; я узнал бы его, даже если бы перед ним не стояли два патрульных автомобиля. Все они одинаковы (те места, куда мы ездили): окна завешаны простынями, задыхающиеся от мусора стены обшиты досками, маслянистая россыпь деталей моторов на бугристой лужайке.

— Нравится мне, во что они превратили это место. — Эрин дернула рычаг переключения передач в положение “паркинг”, погасила фары, и мы оба натянули чистые синие латексные перчатки. Я обошел “скорую”, чтобы взять из салона укладку, Эрин направилась к полицейскому на крыльце и заговорила с ним скучающим тоном, готовясь зайти в дом и осмотреть очевидно травмированные черепа.

Рации шипели; обычно они молчали. Полицейский на крыльце ногой приоткрыл дверь.

— Один в гостиной у камина, — сказал он, — второй на кухне. Похоже, перед смертью сопротивлялся.

Эрин поднялась по скрипучим ступенькам, вошла в зевнувшую дверь, пластмассовый душок, похожий на запах старых подгузников, жаркое цветение воздуха. Я шел следом за ней.

Внутри был закопченный свет, старые половицы в сколах и трещинах, почерневшие потолочные плинтусы и голые лампочки. Возле потрепанного и грязного модульного дивана лежал первый наш пациент, тощий как скелет, изжелта-бледный, над его туловищем склонился полицейский и делал непрямой массаж сердца.

Эрин стремительно опустилась на пол возле полицейского, тот понял и моментально убрал руки, как будто давно мечтал их помыть.

— Где второй? — Эрин начала непрямой массаж сердца, а полицейский кивком указал на кухню.

Я завернул за угол, и меня окутала такая вонь, будто кошка нассала в сгнивший холодильник. Стена над плитой обгорела, словно ее опалило взрывом бомбы, пол походил на топографическую карту, рельеф которой состоял из пришедшей в негодность кухонной утвари, мешков с мусором и разных объедков. Возле ржавого холодильника третий полицейский пытался усадить на табурет тощего седого метамфетаминового наркомана.

Наркоман хватал ртом воздух, точно едва не утонул и только что вынырнул на поверхность, но он хотя бы дышал — сквозь спутанные космы козлиной бороденки. Лицо испещряли кровавые струпья.

— Чё за тусняк, — промямлил он.

Я недоуменно обернулся к полицейскому.

— Похоже, он жив, — сказал я.

— В том-то и проблема, — откликнулся полицейский, нос у него покраснел и распух, словно ему врезали кулаком. Полицейский дернул наркомана за ворот рубашки, чтобы сел прямо.

— А другие проблемы есть?

— Моя ипотека, мои дети, ваши вопросы, — ответил полицейский, которому явно хотелось, чтобы я поскорее убрался. — Лучше займитесь его дружком в гостиной.

Но я и сам уже вышел из кухни, вернулся в гостиную, постоял там, оглядываясь. На полу заметил бейсбольную биту, оплетка на рукоятке почернела от пота, к окровавленной деревяшке прилипли волосы. Повсюду валялись скомканные обертки от гамбургеров, каждая размером с кулак, в дальнем углу к стене привалился, как пьяный, пустой книжный шкаф, Эрин с утюжками[83] в руках хлопотала над избитым. Парень по-прежнему лежал на спине, левая нога неловко вывернута, выгнута вверх и вбок. Глаза закрыты, губы синие.

— Эй, инспектор, не хочешь помочь? — Эрин подняла утюжки, но я уже решил, что делать, упал на колени, пульса не было, ни намека, ни на шее, ни на запястье.

— Дефибрилляция не помогает, потому что у него сердце не бьется, — сказал я. Вонь пота и мочи, жесткая от грязи рубашка задрана до подмышек, на ребрах клякса геля, еще одна на груди.

— Я его потеряла. — Эрин отложила утюжки. — Пульс был.

— Пропал, — ответил я.

— Знаю.

— Дыхательные пути чистые?

— Да пошел ты, — окрысилась она, — я же не идиотка. Это все из-за биты.

— Может, из-за наркотиков, — возразил я. — Давай попробуем еще раз.

Я сцепил пальцы, положил кисть ему на грудину и нажал осторожно, чтобы не сломать мечевидный отросток и не вызвать кровотечение. Его тело: вначале это был только он, человек, но я плотно закрыл глаза, стиснул зубы, надавливая ему на грудь, внутри него двигалось что-то, насыщенное кислородом, я словно зажмурил мозг. Наркоман стал не только тем, кого я видел, но и тем, кого я чувствовал, — я чувствовал ткань его кожи, маслянистые комочки жира под ней, оцепенение и прилив его крови, наверняка это кровь, долгий мощный поток, и все это я чувствовал, а не видел. Были и другие ощущения, смутные, едва различимые, но сильнее всего был кипящий порыв, его тело жаждало восстановиться, однако порыв появился и исчез так быстро, что мне не удалось отделить одно от другого. Я чувствовал какие-то цвета, в венах его рокотала смолистая желтизна метамфетаминовой ненависти, в черепе его промелькнули грозовыми тучами красные обрывки воспоминаний о гневе, сколько раз я чувствовал этот цвет, — и одновременно истину моих рук, сжатия грудной клетки, толчки крови в его оболочке. Я стоял на коленях над пациентом, упираясь ладонями ему в грудину, наваливаясь на него всем весом и отпуская, раз два три четыре пять шесть семь, снова и снова и снова. Влажные хлопки уже сломанных ребер, мерные, как часы. Что-то вспыхнуло, определенно не мой массаж, а то, чего я искал, как ищу всегда, и даже сейчас, ищу, ощущаю, пытаюсь понять, что повреждено и одновременно — каким должно быть его тело. Кажется, что-то и вправду началось…

Эрин нараспев повторяла мое имя, вцепившись в мой правый бицепс, и я осознал, что она меня трясет. Я убрал руки с тела и, должно быть, странно посмотрел на нее.

— Ты пять минут с ним возишься, супергерой, — сказала она. — Без толку. Повезли.

Я дышал тяжело, как и она, грудь и спина взмокли от холодного пота. Но тело наркомана по-прежнему лежало неподвижно; все кончено, не так ли. Под взглядами полицейских мы отошли от тела, повисла тишина. Все всё поняли.

— Повезли, — повторила Эрин.

Она вышла, вернулась с каталкой, полицейский помог втолкать ее на крыльцо, каталка звонко лязгала о ступеньки. Я продолжал непрямой массаж сердца, пока мы не погрузили пациента на каталку, не спустились с крыльца и не задвинули каталку в раскрытые настежь задние двери “скорой”. Эрин закрепила каталку, потянулась к открытой двери, и тут вдруг пациент беззвучно сел, выплюнул пластмассовый загубник и сказал:

— Свят, свят, свят.

Мы застыли: Эрин, тянувшаяся ко все еще открытой створке, я, собиравшийся закрыть вторую, мы смотрели сквозь разделявшее нас пространство — от задней двери “скорой” до воскресшего трупа в глубине салона. Даже с такого расстояния было видно, что кожа уже не изжелта-синяя, морщины разгладились, волосы стали гуще, он словно помолодел лет на пятьдесят. В общем, вид у него был совершенно здоровый. Пациент наклонился и изверг волну рвоты на белоснежную простыню, закрывавшую его колени. С раскрытым ртом оглядел замаранную простыню, посмотрел на нас, вытер губы запястьем. Снова уставился на свои колени: простыня вздымалась пирамидой с толстым бугорком на вершине.

— По-моему, у меня стояк, — сказал он. — Что случилось?

* * *

Это был наш последний выезд за смену. Мы засомневались, везти ли его в больницу, если все жизненно важные органы, как выяснилось, функционируют идеально, не на что жаловаться, да и что бы мы им сказали, чтобы нас тут же не упекли в психушку? Однако куда хуже было оставить его с полицейскими, которые уже усаживали другого наркомана на заднее сиденье патрульной машины, чтобы закончить с ним, вернуться к своим рапортам и столам. И мы в сопровождении одного полицейского автомобиля отвезли воскресшего в больницу, вкратце описали сотрудникам приемного отделения обстановку, на что они раздраженно ответили: “Если не умирает, пусть ждет в общей очереди”, а Эрин буркнула: “И слава богу”, наркоман требовал сигареты у всех, кто проходил мимо, в конце концов медсестра не выдержала: “Господи, да заткнись ты уже”, достала сигарету из ящика стола за окошком регистратуры и сунула наркоману, точно угощение собаке. Мы с Эрин направились к “скорой”, полицейский побагровел, заморгал: догадался, что остается за главного и что это надолго. Мы же расписались в бумагах и укатили от этого всего.

На станции Эрин вымыла салон, демонстративно шумно, не говоря ни слова, проверила укладку, но по тому, с каким грохотом она брала катушки лейкопластыря, тактические ножницы и наборы для интубации и снова клала на место, по треску и визгу молнии и хрусту отрываемых липучек я догадался, что Эрин хочет мне сказать. Ну вот опять, подумал я, прислонился к задним дверям “скорой”, стоял, слушая, как Эрин орудует шлангом, как шуршит сумкой.

— Пойду присяду, — сказал я, словно дверей не было. — Может, съем зерновой батончик.

Эрин выглянула из “скорой”.

— Иди-иди, занимайся своими делами, — отмахнулась она. — Как обычно.

— Может, хоть кофе выпьешь? — спросил я. — Вид у тебя усталый.

— Как и у тебя.

— Но я не устал, — возразил я.

— Да, я и забыла, мистер Неуязвимый.

— Я тебя чем-то обидел? — спросил я. Из нас двоих вести себя по-взрослому всегда приходилось мне, хотя Эрин двумя годами старше.

— Я знала, что у наркомана остановилось сердце, — сказала она, скрылась за дверью, застегнула пряжку, звонкий щелчок эхом разнесся по вялому утреннему гаражу, на минуту мы остались одни, прочие фельдшеры и санитары разошлись — кто в раздевалку, кто на кухню. — И когда мы вытаскивали того байкера, я знала, что есть риск повредить ему бедренную артерию, — продолжала она, — я знала, что не надо колоть инсулин алкоголику с гипогликемией. Но ты разве промолчишь.

Я ничего не ответил, скрестил руки на груди, лучше дать ей перекипеть, даже приятно, когда она всерьез раззадорится, войдет во вкус, обзовет меня “самоуверенной книжной крысой” или “всезнайкой-вундеркиндом”, вечно я лезу со своими сраными поучениями и смотрю на нее свысока, а она, между прочим, здесь намного дольше меня, неужели так трудно запомнить.

Эрин вылезла из “скорой”.

— Тебе же обязательно нужно что-то сказать.

— Только если я прав, — ответил я.

— Вот видишь. — Эрин наконец повернулась ко мне: щеки пылают, на шее пульсирует жилка, под глазами синяки. — Жду не дождусь, когда ты поступишь в медицинский. — Она направилась к боковому входу на станцию, в коридор с душевыми, где после каждой смены мы смывали с себя следы всех, к кому прикасались в тот день.

— Я тоже не знаю, почему он очнулся, Эрин, — соврал я ей в спину, погромче, чтобы она услышала. — Он почти умер. Не знаю, почему он очнулся.

Она остановилась, не оборачиваясь ко мне.

— Но ты действовала совершенно правильно, — продолжал я. — Непрямой массаж сердца.

— Врешь, — ответила Эрин. — Ты что-то сделал.

Я отвернулся к машине, вспоминая все зловонные, кричащие, истекающие кровью часы, которые мы провели в ней. Что же я такого сделал, Эрин? Я и сам до сих пор не понял, знаю лишь, что когда прикасаюсь к сломанному телу, у меня появляется представление, каким оно должно быть, и представление это становится сокращением сердечной мышцы, срастанием костей, электромеханическими разрядами, пронзающими синапсы. Я почувствовал, что тело наркомана хочет, чтобы его привели в порядок, и оно пришло в порядок, изгнало передозировку из собственной крови и мозга.

— Я лишь выполнял свою работу, — сказал я. — Следовал протоколу.

Мы оба знали, что с дефибриллятором она ошиблась, я понял это по ее глазам, в них блеснул испуг, оттого что, быть может, я заметил ошибку, как и она сама.

— Ты делала то, что должна была делать, — произнес я. — И я готов сказать об этом любому, кто спросит.

Эрин стояла ко мне спиной, но я все равно заметил, как она выдохнула.

— Окей, — сказала она.

— Иди поспи, — ответил я.

— Пошел ты, — откликнулась Эрин, и я по голосу понял, что она успокоилась.

* * *

Ночь пульсировала, прокатывалась эхом в голове, вонь горящей кошачьей мочи в метамфетаминовом доме, атмосфера ненависти и злости между людьми внутри, липкость смерти и запустения. И что-то еще, глубже, — дрожь от осознания того, на что я становлюсь способен. Я уже был дома, бессмысленно таращился в открытый холодильник, внутри только специи и недоеденные покупные макароны с сыром. Живот свело. Я закрыл холодильник, уставился на учебники по биологии, химии, анатомии, подпиравшие в углу телевизор из благотворительного магазина.

Когда я пришел домой, под кожей у меня кипело возбуждение, бурлила радость из-за того, что я сделал, теперь же, когда я стоял посреди квартиры, оживление ускользнуло, забрав с собой все мои силы, меня хватило лишь на то, чтобы дойти до кровати, с каждым шагом я двигался все медленнее, как под водой. Кое-как разделся, рухнул на постель и сквозь мягкость матраса нырнул в темноту.

* * *

Проснувшись, я осознал, что прошло какое-то время. Утренняя свежесть сменилась дневной влажностью, свет за окном поредел. Я посмотрел на часы, половина четвертого, обернулся, взглянул на тумбочку, увидел полоску снимков из фотокабины, мы с Хадиджей и ее шестилетней дочкой Рикой жмемся друг к другу, точно цветы в букете, перед крохотной камерой, выделенные черно-белым светом. Тяжесть ушла, осталось лишь оживление, да еще воспоминания о том, что видел. Я сел на кровати, посмотрел на тусклую, голую правду своей квартиры, и охватившая меня радость вдруг показалась мне до того неполной, закупоренной и одинокой, что я понял: нужно поскорее выбраться в город.

Я принял душ, переоделся и сел в автобус до офиса Хадиджи.

* * *

— Ты внизу? — спросила Хадиджа, когда я позвонил ей с улицы.

— Я на минутку, — ответил я. — Спускайся.

Огромное здание из стекла и стали, блестящее, вежливо-внушительное; я увидел, как Хадиджа идет по трехэтажному вестибюлю.

Хадиджа. Взрыв афрокосичек собран в хвост, перехвачен заколкой с помпоном, умные глаза весело блестят, платье струится по широким рукам, облегает крутые икры с каждым ее цокающим шагом ко мне. Могу только догадываться, как глупо я улыбнулся при ее появлении, в этот миг я опьянел от нее.

Мы с Хадиджей встречались пять месяцев, познакомились в баре, где она праздновала день рождения подруги, а я отдыхал с двумя парнями с работы, потом мы поначалу назначали свидания в очень странное время, бокал вина в обед, ланч на неделе; почему так, я понял позже, когда она пригласила меня в гости и познакомила с Рикой. И все получилось, у нас получилось, и мы продолжали встречаться, но лишь теперь я решил, что уже могу себе позволить заявиться без предупреждения к ней в офис.

— Что случилось? — спросила Хадиджа.

Я думал, она посмотрит на меня раздраженно — оторвал ее от финансовых отчетов или чего-то такого, какой-нибудь капитализации процентов, но Хадиджа, похоже, искренне мне обрадовалась.

— Я знаю, что тебе некогда, — сказал я, но она покачала головой:

— У нас тут небольшой корпоративчик, отмечаем очередной стабильный квартал.

— Куча соусов к овощам, из которых остался только сельдерей, — сказал я. — Дешевая газировка и вино, купленное на заправке, к стенам кухоньки приклеены воздушные шарики.

— Как ты узнал? — рассмеялась Хадиджа.

Я пожал плечами:

— Это же бухгалтерская фирма.

— Коллеги как раз собирались играть в “угадай слово по рисунку”.

— Умыкнешь для нас бутылочку вина? — спросил я.

Через пять минут в ее сумке нагревалась бутылка дешевого красного вина, мы направлялись к Норт-Парк-Блокс[84], повсюду виднелись признаки недавних мирных протестов: на каждом шагу торчали сморщенные пальцы догоревших свечей, к памятникам и ножкам скамеек были прислонены ставшие ненужными отсыревшие картонные плакаты. “Хватит учиться воевать”[85], — умоляли они; плакаты побольше приспособили для ночлега как замену матрасам обитавшие в парке бездомные.

— Не самое мое любимое место, — призналась Хадиджа.

— Что же тут может не нравиться? — попытался пошутить я, испугавшись вдруг, что уничтожу охватившее меня чувство, вместо того чтобы разделить его с Хадиджей. — Прости. Я не подумал. Просто хотел тебя увидеть.

Это искреннее признание обрадовало нас обоих, потому что, когда мы познакомились, мы были гораздо взрослее всех остальных, нам прибавили лет обязательства, жизненный опыт. У нее была Рика, которую Хадиджа родила в ранней юности, у меня — ускоренная учеба в школе, работа, которую я старался выполнять сейчас, поэтому мы считали удачей найти того, кто понимает, как обстоят дела, и мы намного больше дорожили настоящим временем, ты я мы делаем именно это, длящимся так недолго, пока нас не затянули обратно те самые дела.

— Ну вот, — Хадиджа раскинула руки, улыбнулась, показав зубы, — я здесь. Развлекай меня, мистер Флорес, и лучше побыстрей.

— Ты знаешь, — я придвинулся к ней, мы сидели на ступеньках у подножия памятника, — что у меня есть способности?

Хадиджа с улыбкой коснулась языком верхних зубов.

— Точно, мы же еще не рассказали друг другу все секреты. Продолжай, продолжай.

— Да все на самом деле очень просто, — ответил я, понятия не имея, что скажу дальше. — Но сначала нужно выпить.

Штопор мы забыли, но я показал Хадидже, как пальцем вдавить пробку внутрь бутылки, и мы пили из горла; пробка качалась в вине, как поплавок.

— Я чувствую то, чего никто не видит, — сказал я, приобнял Хадиджу за талию, прижал к себе. — Вот послушай, — прошептал я ей на ухо.

Мы затихли, и она услышала нарастающее пение птиц, которое я слышал за несколько кварталов отсюда, для меня оно звучало громче городского шума, а не наоборот, потому что такова моя природа. Вряд ли у меня получилось бы сделать его громче, но я все равно повторил: “Послушай”, и с деревьев долетела звонкая четкая трель.

— Звучит так, словно они ищут друг друга, — сказал я. — Но если прислушаться… на самом деле никто из них не терялся.

Хадиджа замерла, закрыла глаза. Мы слушали птичьи голоса, звонкие, оживленные. Запах мокрой коры, сильный и какой-то бумажный, после недавнего дождя.

Хадиджа послушала еще минуту, открыла глаза, посмотрела на меня.

— И это одна из твоих способностей, — сказала она. — Животные.

— Наверное. — Я пожал плечами.

Я заметил, что она не отодвинулась, так и сидела, прижавшись ко мне.

— Я серьезно, — продолжала Хадиджа. — Может, это легкомысленно, но когда я впервые увидела, как ты это делаешь, — кажется, на втором свидании, помнишь, у ресторана очень пьяная женщина в желтом, с маленькой собачкой, искала лифт? — и ты сделал это… ты присел на корточки и погладил собаку. Она рвалась с поводка, но стоило тебе прикоснуться к ней, тут же затихла, точно ей вкололи успокоительное. Тогда-то я и поняла, что ты поладишь с Рикой.

— Я погладил собаку, и ты поняла, что я сумею поладить с твоей дочкой? — спросил я. — И правда легкомысленно.

— Только Рике не говори, — рассмеялась Хадиджа.

— Смотри.

Я махнул бутылкой на широкие лужи на влажной земле — плохая ливневка, — на скопление муравьев, собравшихся в бугорчатый шар, — муравьев объединяло друг с другом обоняние и осязание, они понимали: чтобы выжить, им нужно сплестись воедино, в плотное сплошное рядно, которое не пропустит влагу, плыть так, пока вода несет их, и кто-то из них по пути непременно утонет. Все это я рассказывал Хадидже; мы сидели, прихлебывая теплое вино, отдающее пробкой, крошки попадали на язык, и мы сплевывали их на землю. Я все говорил о муравьях, интересно, каким бы стал мир, будь мы хоть каплю такими же сильными, как они, чтобы из собственных тел выстроить плот друг для друга…

— Всё, — перебила меня Хадиджа и с улыбкой покачала головой. — Хватит, мистер Флорес. Я пришла не на семинар по биологии и святости.

Тут я осознал, что все это время говорил без умолку, и смутился.

— Прости, — сказал я. — Я не думал…

— Помолчи, пожалуйста, — перебила она, — хотя бы секунду.

Она прижалась ко мне, подняла лицо, наши губы нашли друг друга, в конце концов мы оставили недопитую бутылку у подножия памятника и обнаружили, что бредем обратно по сырому весеннему парку. Мы что-то создали, просто посидев там вдвоем, встречаясь снова, и снова, и снова, и теперь это наше создание отражалось эхом от улиц и домов, мимо которых мы проходили, наши сплетенные руки льнули друг к другу так пылко, точно мы сотворили новые кости, соединившие наши ребра.

9

КАУИ, 2008. САН-ДИЕГО

Приближались летние каникулы, но меня это ничуть не радовало.

Летние каникулы на Гавайях — это примерно так: Дин разгуливает по городу, незнакомцы делают ему шаку, бьют кулаком о кулак в знак приветствия, старшеклассницы мечтают затащить его на пляжную вечеринку, папа с мамой позволяют валяться по всему дому, а все потому, что несколько месяцев подряд он с другими парнями бросал мячик в кольцо и чаще попадал, чем мазал. Ноа, если, конечно, приедет домой, поселится в отдельной комнате (а меня они гарантированно выпрут на диванчик) и будет просиживать там в одиночестве день-деньской, да, или, как прежде, торчать в гараже, или уйдет гулять — чтобы выяснить, какие еще законы вселенной он в состоянии исказить.

Летние каникулы на Гавайях: я устроюсь работать в торговый центр или закусочную, а может, в отель. Если повезет. Между мной и скалолазанием — целый океан. Между мной и карьерой инженера. Между мной и Вэн.

— Приезжай домой, — сказала мама по телефону.

— И что я там буду делать? — спросила я.

— Все, что нам от тебя нужно, — ответила она.

Порой я не понимаю, нарываюсь ли на скандал или скандалы сами меня находят. Особенно с родными.

— Ты имеешь в виду, подметать ланаи, приносить папе пиво, когда попросит, может, даже устроиться в магазин складывать чужие покупки в пакет? (Надо было промолчать. Но есть я, а есть остальные члены моей семьи.) Для этого я вам не нужна, — продолжала я. — Этим есть кому заниматься.

— Ты совсем не думаешь, когда говоришь? — спросила мама. — И в кого ты только такая.

— Какая — такая? Независимая? Свободная от чувства вины? Если дело в деньгах, так здесь я заработаю больше. И меньше потрачу. Если нужно, раз в месяц буду присылать вам чек.

— Деньги тут ни при чем, — возразила мама.

— Мам, — сказала я, — это Гавайи. Если ты не зарабатываешь миллионы, как юрист или еще кто-то такой, деньги всегда хоть немного, но при чем.

Я понимала, в чем дело. Она же видела, как меня изменил материк, окей? Что он мне дал. Бескрайний, как небо, простор, возможности, кислород, чтобы гореть, гореть, гореть ярче.

— Я тут переговорила кое с кем из папиных друзей, — сказала мама. — С Кайлом и Нейтом — помнишь их?

Я понятия не имела, кто это, но ответила:

— Конечно.

— У них есть работа для инженера. Что-то такое они делают в Перл-Харборе, у одного из них вроде бы в промышленной зоне компания по производству солнечных батарей.

Тут она меня поймала. Это и правда интересно — по крайней мере, в сравнении со всеми остальными подработками, куда я сумею устроиться, тем более под конец семестра. Я вам клянусь, у меня было такое чувство, будто постоянной работы в Сан-Диего нет ни у кого. Офисы завалены визитками консультантов, советников и прочих сотрудников на неполный день.

— Поблагодари их, но у меня все в порядке, — сказала я маме. — Я и здесь устроюсь. А сейчас извини, мне пора бежать заниматься. Сессия на носу.

* * *

Но когда же настал конец с Хао, Катариной и Вэн? Вы решите, что мы толкали речи, и угадаете. Надвигались летние каникулы, мы не увидимся несколько месяцев. Мы вошли друг у друга в привычку, стали такой же частью утра и вечера, как чистка зубов. Теперь наши пути разойдутся довольно надолго, и мы чувствовали, что, вернувшись, не будем прежними. Но об этом никто ничего не говорил. Мы просто-напросто раскатились в стороны из двух куч, которые собой образовали, я, Вэн, Катарина, Хао, нашего спелого переплетения денима, ежевики волос и горячих зевков. Вокруг нас на письменных и кухонных столах торчали ополовиненные пивные банки, масляно-крапчатые коробки из-под пиццы, возле зубных щеток — пульт от телевизора. Это были те мы, что остались после вечеринок в честь окончания учебного года и вечеринок после вечеринок. Мы перемазали своей вонью комнату и друг друга. Нас ждали разные машины и самолеты, мы обнимались на прощанье: до скорого. Вэн ехала домой, Хао ехал домой, Катарина ехала домой. И лечебная погода летнего Сан-Диего любезно раскрыла свою желтизну и рыжину передо мной одной.

Я нашла то, что помогло мне остаться. Здесь студенты всегда сдавали на лето свою жизнь кому-нибудь. Они уезжали на полтора месяца в Верону учить итальянский или волонтерить в Оахаку или еще куда-то, где, если верить отрывным объявлениям в студенческом клубе, их ждали блестящие возможности. А что оставляли? Подработки. Квартиры на троих неподалеку от университета. Удобные варианты на короткое время для оставшихся. Таких, как я.

В то лето я поняла: вытерпеть можно что угодно, если выработать режим.

Первое. Проснуться утром, два-три раза переставив будильник. Сесть на синей простыне, нестиранной со дня покупки. В хорошее утро я натягивала спортивный костюм, вприпрыжку спускалась по лестнице и бегала в липком холодном тумане. Задыхаясь в промокшей футболке, хватала ртом воздух, задолго до завтрака. Тарелка хлопьев без сахара с ледяным молоком, немного фруктов. Пешком в офис на первую подработку, свежая, горячая и чистая, из душа, связки лучше тянутся после бега.

Второе. Выбрать между “не слишком ли обтягивает” и “не слишком ли откровенно”, “не слишком ли безвкусно” и “не слишком ли инфантильно”. В офис надо одеваться соответственно, окей? Лифты, вестибюли, коридоры. Темное, ребристое, скругленное дерево. Я вытаскиваю необходимые документы из пачек распечаток, проворно вбиваю данные в компьютер. Пишу электронные письма по образцу, непринужденно болтаю с коллегой — со мной работает еще одна студентка, третьекурсница-хоуле, которая раз в полчаса бегает курить. Вернувшись, она первым делом берет свою сумочку из тисненой искусственной кожи, достает жвачку и, согнув пластинку пополам, кладет на язык. От нее пахнет жвачкой и едким цитрусовым мылом из офисного туалета. Она спрашивает, где я купила эту блузку. И серьги. И ожерелье, которое я терпеть не могу, но все равно ношу. И так далее и тому подобное.

Третье. По вторникам, четвергам и субботам я на автобусе еду в “Романский стиль”: я работаю официанткой в вечернюю смену. Четыре часа хожу-бегаю между кухней и залом, запоминаю, потом записываю и вновь запоминаю заказы посетителей. Держу в памяти наши фирменные блюда, рекомендации для аллергиков, винные карты, ношу отутюженные белые блузки и врезающиеся в задницу черные брюки — разумеется, они помогают мне получить чаевые. Даже с такой тита[86] фигурой, как у меня.

Недели проходят, да, я не всегда помню, какое сегодня число, знаю только день. И в какую смену работаю. Иногда я просиживаю вечера на диване с кем-нибудь из моих скучных соседок-хоуле, подающих надежды участниц “Будущих американских статусных жен”. Пресных, как саймин без соуса. А порой по вечерам у меня руки чешутся, до того хочется полазать, я хватаю скальные туфли, нахожу закрытый навсегда магазин товаров для рукоделия или обреченную на снос промзону, окна в которой замурованы кирпичами, и лезу, лезу, лезу вверх. Упираюсь подошвами в трещины, уступы, выбоины в стене. Цепляюсь пальцами за края толщиной с ребро десятицентовой монетки, поднимаюсь над землей, дышу страхом.

Но в основном жизнь смахивала на нудный гул. Рутинные дела, восход-закат, привет-пока. Жизнь тлела, как нить накала, если ток слабоват.

Если бы Вэн была здесь, думала я, эта нить раскалилась бы и лопнула. Если бы Вэн была здесь, нам всегда было бы над чем посмеяться, так? Мы занялись бы чем-то таким, чего я никогда не делала и даже не думала пробовать, а это, оказывается, говорит о том, какой я хочу стать, больше, чем всё, что было со мной прежде. Если бы Вэн. Если бы Вэн.

Тем летом мне как-то раз позвонил Ноа. Я шагала с автобусной остановки в “Романский стиль”.

— Номером ошибся? — спросила я.

— Да ладно тебе, — ответил он.

— Дурацкая шутка, — сказала я. — Просто не ожидала, что ты позвонишь.

— Я и сам не ожидал, — признался Ноа.

Это было странно.

— Окей, — сказала я. — Я иду на работу, у меня вечерняя смена, скоро ужин, так что не тяни.

— Ты повар? — спросил он.

Сколько можно.

— Я официантка. — И ведь дело не в том, что Ноа забывчив, невнимателен или дурак, — ничего подобного. Он просто не удосуживается запоминать. Мысли его заняты им самим и его собственными делами. — Вот поэтому я ничего тебе не рассказываю, просто оно того не стоит. Что нового? — поинтересовалась я.

— Ничего, — ответил он.

— То есть ты звонишь сказать, что у тебя ничего нового, — резюмировала я. — Отлично, спасибо за звонок, Ноа, можешь в любое время…

— Помнишь, какая была рука у Скайлера, когда он вернулся в школу? После Нового года?

Что-то прозвучало в его голосе, как иногда у Вэн. Как иногда у меня самой, когда в наших венах правильные вещества. Все расширяется. В голове выпрыгнуло воспоминание о Скайлеровой руке. Я-то сама ее видела только раз, сразу после того, как он получил ожог. Но вроде бы, когда парня привезли в травмпункт и сняли повязку, обнаружилось что-то странное — якобы кожа была слишком гладкой. И пальцы идеальной формы. Не нормальная рука, как у всех, а будто у статуи девушки или типа того, рассказывал Дин.

— Все говорили, она слишком красивая.

— Как скульптура, — усмехнулся Ноа и сразу напряженно замолчал. — Ты ведь не веришь, что это сделал я?

Неужели он звонил только ради этого словодрочева? Моя смена уже пару минут как началась.

— Ноа, я не…

— По-моему, ты всегда просто притворялась. Дин верил. Ну и мама с папой, конечно. Они видели… видели и другое тоже. А ты вот никогда не верила, так?

— Зачем ты меня сейчас об этом спрашиваешь?

— Я много чего понял. Люди, которых мы возим на “скорой”, люди на грани, — наши тела словно сотканы из светящихся нитей. Это как с уке. Голос звучит, струны гудят от аккорда… Теперь я делаю то же самое с человеческим телом, с костями, сердцем, легкими, я могу заставить его петь…

Тут я рассмеялась.

— Извини, — сказала я. — Мне не следовало смеяться, но это же… чушь какая-то.

— У нас был наркоман, — начал он, мы заговорили одновременно, но “чушь какая-то” повисла в воздухе.

— Ноа, — сказала я, — окей…

— Нет, я все понял, — перебил он, — ты права.

— Может, тебе стоит меньше времени проводить на “скорой”? Отпуск взять… я не знаю.

Он откашлялся.

— С чего ты взяла, что я могу взять отпуск?

— Ты можешь делать все, что захочешь, — ответила я.

— Нет, не могу, — возразил Ноа. — Ты — да, я — нет.

Как же я от этого устала. Ноа ведет себя так, словно он тут единственный страдалец, хотя именно нам приходится как-то жить с тем, что мы не такие, как он. Быть может, в один прекрасный день он будет способен на многое — кто знает? — я же вынуждена была посматривать на часы и видела, что опаздываю, а раз я опаздываю, то меня могут уволить, а если меня уволят, я потеряю чаевые, с которыми всегда возвращаюсь домой, а это единственные реальные деньги, которые я смогу заработать за лето, окей?

— Слушай, мне пора, — сказала я. — Выполнять дурацкие просьбы типа “принесите без глютена” и битых четыре часа притворяться, будто клиенты мои друзья. Я не хотела тебя обидеть, Ноа, прости, что рассмеялась.

— Понимаю, — ответил он, — это неважно.

— Я могу тебя выслушать, правда-правда. — Я как будто оправдывалась перед ним. Мне казалось, что-то ускользает.

— Знаю, — сказал он. — Я это знаю.

Мы распрощались и нажали отбой.

Позже я ему перезвонила. Ему и одновременно Дину — групповой звонок. Не очень-то я люблю подобные штуки, они быстро становятся обязаловкой. Однако Ноа к тому времени исчез — по крайней мере, именно такое ощущение у меня осталось от разговора с ним. Как будто он снова в океане среди акул, качается один на волнах. Я вижу его, вижу волны, прилив и богов, которые тянут его за собой. Но я ведь тоже в воде, хотелось мне сказать. За Ноа следит множество глаз. Но никто не смотрит, держусь ли я на плаву.

* * *

Однако вскоре летние каникулы закончились. Все вернулись — Вэн, Хао, Катарина. Будто ничего и не случилось за два с половиной месяца разлуки, потому что ничего и не случилось. Не прошло недели с начала осеннего семестра, как Вэн кое-что предложила: у нее есть билеты на крутую вечеринку, не хочу ли я съездить?

— Точнее, у меня билетов нет, — пояснила она, — мы поедем туда с парнями, у которых они есть.

И мы пошли к Коннору — краска на стенах лупится, в окне реклама пива “Корона”, так? — на крыльце продавленный линялый диван. К электросчетчику прислонена клюшка для лакросса.

— Шутишь, — сказала я.

Вэн пожала плечами:

— У них есть билеты. И у Коннора фигура как у пловца.

Она поднималась на ступеньку впереди меня. Я шлепнула Вэн, да так крепко, что нам обеим стало больно. У нее заболела задница, у меня ладонь. А говорить нам было необязательно.

Вечеринку замутили в Рамоне; парадный вход — высокий белый шатер в окружении туманных золотистых шаров света и кремовых полотнищ — обволакивала дымка натужной приязни. Кругом хоуле того возраста, когда только-только проклевываются морщины, все разговоры вертятся вокруг ставок по кредитам и свежего номера “Нью-Йоркера”. Мы стояли на зеленой траве; кажется, мы с Вэн были там самыми юными. Точь-в-точь малолетки, которые незаконно пробрались на взрослую вечеринку.

На Вэн был блестящий черный топик на одно плечо и безупречно белые шорты с золотыми пуговицами. Я была в синем платье, которое вполне можно назвать “маленьким”; правда, местами оно слишком обтягивало.

В какой-то момент мы с Вэн разделились. Мы с Шоном стояли на краю обрыва. Внизу, вдали, виднелись длинные и узкие, точно защемленные, холмы, поросшие то ли бугенвиллеями, то ли мескитовыми деревьями. Под обрывом стоял грузовичок, годов, кажется, тридцатых, с перевернутыми бочками в кузове. Выглядело все это неестественно, как киношная декорация. Пронзительная влажная соната сверчков. Трава шелестит под ногами.

— Вот ты сейчас ляпнешь что-нибудь, — сказала я Шону, — и сломаешь весь кайф.

— Чё? — спросил Шон.

— Видишь?

— Честное слово, Кауи, — рассмеялся он. Зубы у него были белые, как свежевыпавший снег, под густо-смуглой кожей бугрились такие мышцы, о существовании которых я и не подозревала, пока не увидела его без рубашки. Раньше он занимался гимнастикой, теперь учился — я не шучу — на спортивного маркетолога. Но вечно твердил мне одно и то же: “Ты сумасшедшая” или “Что мне с тобой делать”. Не знал ни черта. Разговаривать с ним все равно что с табуреткой.

— Вино хорошее, кстати, — наконец заметил он.

— Тут мне сказать нечего, — ответила я. — Для меня оно все на один вкус.

— Гы, — произнес он.

— Пива хочу, умираю. Прям вот умираю.

Он улыбнулся.

— Ясно. Коннор сказал мне, что ты на инженера учишься?

— Угу.

— Трудно, наверное.

— Угу.

— Знаешь, как мы с парнями говорим? Инженеры все инженервные. Ну, то есть, не все, конечно, и вообще я не о тебе. Но…

— Я поняла, — перебила я и ни с того ни с сего — просто потому, что он был гладкий, блестящий, пружинился силой, смуглый, как парни на Гавайях, — погладила его правый бицепс. Может, у меня и получится, подумала я, если выпить достаточно. Правда, я столько не выпью.

— Твое здоровье, — сказала я и отпила из бокала.

А пока пила, заметила что-то краем глаза и обернулась, чтобы получше рассмотреть. На том конце обрыва раздался громкий голос Вэн. Она разговаривала с Коннором. Слов было не разобрать. Но я видела, что он топчется. Потом подается грудью к Вэн, точно она его собственность. На Вэн такие штучки не действуют. Она одним глотком осушила бокал, посмотрела на Коннора и выплюнула вино ему в лицо. Потом поставила бокал на соседний столик и ушла в шатер.

Я направилась за ней.

— Подожди здесь, — сказала я Шону. — Или иди к нему. Как хочешь.

В шатре было намного жарче. Точно огромный зверь спал над толпою. Кое-где в углах уже попахивало подмышками. Оживленно звенели голоса. Вэн стояла у столика с закусками. Укладывала куски сыра на крекеры и отправляла в рот. Плюс снова пила вино.

— Ты там вино пролила, — сказала я. — Коннору в лицо.

Она рассмеялась.

— Я такая неуклюжая, когда выпью.

Вэн набивала рот крекерами с сыром.

— Как думаешь, правильно мы сделали, что сюда приехали?

— Если тебе так хотелось попонтоваться, можно было бы и в городе сходить в какой-нибудь понтовый клуб, — ответила я. — Например, потанцевать свинг где-нибудь в центре.

— Я похожа на человека, который танцует свинг?

— Сейчас — да.

Она пожала плечами, захрустела очередным сэндвичем из печенья.

— Рано или поздно мы окончим университет, может, даже быстрее, чем думаем. И все. Мы выйдем в мир и превратимся в женщин с банковскими счетами и в офисных туфлях на каблуках. Или что-то вроде того.

— Шутишь, да? — спросила я. — А я зависну с Шоном, с которым разговаривать все равно что с манекеном для аварийных испытаний. Нет уж, я лучше останусь в университете, получу второе образование.

— Но руки у него красивые, правда? — спросила Вэн.

Моя очередь смеяться.

— Правда? — передразнила я. — Так бы и облизала. И потерлась своей… у тебя же вроде непереносимость лактозы? — спросила я, глядя, как Вэн набивает рот сыром. К ее губам прилипли мелкие крошки крекеров, их не смыл даже глоток вина.

— Кауи, — устало ответила она, — поешь уже со мной этой чепухи и выпей наконец вина.

* * *

Сорок пять минут спустя мы очутились в туалете. Вэн согнулась пополам, будто ее ударили под дых. Я изо всех сил тянула за язычок молнии сзади ее шортов.

— Давай быстрее, — взмолилась Вэн.

— Я пытаюсь, Вэн, тут нитки в молнии застряли, — ответила я.

Она вздрогнула. Оттолкнула мои руки. Попятилась к кабинке.

— О господи, — сказала Вэн, — я сейчас уделаю весь унитаз. И все шорты. Господи, я сейчас обосрусь.

— Дай помогу, — ответила я.

Вэн снова согнулась пополам. Зажмурилась.

— Быстрее!

Она мельком взглянула на меня. Скривилась тревожно, попятилась в кабинку. По-прежнему согнувшись пополам и часто дыша. Я поняла, что у меня осталось максимум десять секунд. Вэн дергала молнию. Скрипела зубами. Икры ее подрагивали от усилий. Я зашла вместе с ней в кабинку, захлопнула дверь, уперла ногу в трубу сливного бачка — странную металлическую штуковину, похожую на пожарный гидрант в миниатюре, — и в сотый раз потянула за язычок. Он ободрал мне палец, но не сдвинулся с места. Вэн застонала.

— Кауи, из меня прет какаха размером с черепашью голову, еще минута — и я вся буду…

Я вцепилась в пояс шортов и дернула изо всех сил. Что-то треснуло, шорты соскользнули ниже колен, я подхватила их, не давая упасть на пол, Вэн плюхнулась на стульчак, и из ее кишок извергся вулкан. Я отшатнулась, ударившись локтями о дверцу кабинки.

— Неужели нельзя… — начала я, но отодвинуться мне было некуда, Вэн закряхтела и снова опорожнилась. Ее задница влажно чмокала. Тяжело дыша, Вэн оперлась ладонями о стенки кабинки; еда рвалась из нее нескончаемым потоком. Я, сидя на корточках, держала ее за ноги — там, куда упали шорты. Мне хотелось зажать нос, выскочить наружу, но все уже закончилось. Вэн затряслась от хохота. Из унитаза поднималась жуткая вонь.

— Господи боже мой, — сказала Вэн. — Я не курю, но сейчас не отказалась бы от сигареты. Момент как раз подходящий. — Она снова рассмеялась, а следом и я.

— Ну что, как сыр? — поинтересовалась я, прослезившись, хотя и непонятно, от чего именно, от вони или от смеха. — Оно того стоило?

— Однозначно стоило. — Вэн облокотилась о колени, опустила голову. — Господи, как же у меня из жопы воняет. Кто бы мог подумать.

Я выпустила ее шорты и выпрямилась. Взглянула сверху на спину Вэн. Нежные костяшки позвоночника. Вдохи и выдохи. Шорты, растекшиеся вокруг лодыжек, взрыв разорванной ткани, исковерканной молнии. В эту минуту дверь туалета отворилась, послышалось цоканье каблуков. Впрочем, далеко эта женщина, кто бы она ни была, не продвинулась. Секунда-другая — и каблуки зацокали вон. Дверь закрылась, прихлопнув гул вечеринки, и снова наступила тишина.

— Вот именно, — подтираясь, сказала Вэн. — Спасайся кто может.

Но теперь нам точно надо уйти.

— Дай попробую молнию. — Я снова опустилась на корточки, перенесла вес с одной ноги на другую и левым коленом — в лилово-бурой россыпи шрамов на густо-смуглой коже — прижалась к голени Вэн. Я не отодвинула ногу. Вэн закончила вытираться. Я взялась за ее шорты, за молнию, но, слабо дернув несколько раз, сдалась. Выпитое вино дало о себе знать. Голова гудела от натуги, я пристроила ее на плечо Вэн. Потом уткнулась лбом в ямочку над ее ключицей. Мы замерли. Дыхание: моя голова, ее шея. Я чуть приподняла голову, наши уши соприкоснулись; наши шеи, ее влажная. Я подняла голову, понимая, чего добиваюсь. Мои губы скользнули по пушку на ее щеке к ее рту.

Верхнюю ее губу усеивал пот. Вэн приоткрыла рот, я тоже, мы прижались губами друг к другу. Я и не думала, что ее губы окажутся такими мягкими и незнакомыми, наши влажные языки встретились на мгновение, толстые, теплые от слюны и общего горячего дыхания. У меня горело лицо. Наши губы не разъединились. Сильнее прижались друг к другу. Потом мы разделились.

Вскоре мы уже шагали друг за другом по пыльной дороге, убегавшей от парковки. Сгущались лиловые сумерки. Мы отставляли вверх большие пальцы в желтых лучах нагонявших нас фар, мы разулись и шли босиком, спиной вперед, чтобы видеть лица тех, кто не удосужился нас подвезти. Наконец рядом с нами со скрипом затормозила машина.

Там сидела пожилая пара с пепельно-седыми волосами. Отвисшие подбородки в складках, пигментные пятна. Женщина с длинным лошадиным лицом и такой яркой помадой, что губы казались фальшивыми. За рулем мужчина, из коротких рукавов синей тенниски торчали морщинистые руки с расплывающимися мышцами. Оба улыбнулись, сказали, что по себе помнят, каково это — оказаться в таком вот местечке, когда ты молодой и в кармане у тебя пусто, и предложили подвезти нас до самого Сан-Диего.

Мы сели, и машина с хрустом покатила по грунтовке, которая вела к шоссе.

С той минуты в туалете мы не сказали друг другу ни слова. Я чувствовала губы Вэн на своих губах. Их идеальный изгиб, какие они были мягкие и чуть липкие от помады. Я чувствую их до сих пор — всякий раз, как хочу вспомнить. Можно говорить о чем-то снова и снова. Или смотреть фильмы, слушать песни, которые как раз об этом, правда? Но все это меркнет в сравнении с взметнувшимся в груди вихрем крови, когда понимаешь, хотя бы — минимум — на миг, что кто-то хочет тебя так же сильно, как ты его.

Вэн устроилась поудобнее. Кожаное сиденье застонало. Ее ладонь лежала возле ее бедра. Я вытянула руку так, что мои пальцы касались ее. Нежная кромка ее кутикул, тонкая, едва различимая. Вэн взяла меня за руку, наши пальцы переплелись.

— Кауи, — сказала Вэн, будто сделала какое-то открытие.

Машину тряхнуло: мы съехали с пыльной грунтовки на твердый прямой асфальт. Поворотник защелкал, мы влились в поток автомобилей. Мы с Вэн держались за руки до самого дома.

10

ДИН, 2008. СПОКАН

Шесть часов утра, горит свет, мы работаем на конвейере, грузим и грузим. Повсюду картонные коробки громыхают по железным поддонам и желобам, внизу шестеренки и резиновые ремни, все жужжит, звенит, стучит. Внутри этого всего я провожу свои восемь часов, гружу, гружу, гружу. Либо с конвейера в открытые кузова грузовиков, либо в глубине, вожу на погрузчике или тележке палеты со всяким разным, быстро складываю в аккуратные стопки, бух-бух-бух, коробка на коробку.

Работаю грузчиком, ага, но учился при этом я на водителя, там и деньжат побольше, и на складе торчать не надо, вот и ездил по городу с напарником, смотрел как чего в доставке. Было это в апреле. Разумеется, одна из первых же доставок в университет, я такой, типа, не поеду туда. А Карл, водитель, сказал: “Ты о чем вообще?”

Когда он это сказал, я заметил, что у него не хватает зуба справа в глубине, в самом углу рта. И губы все потрескались. Он со своей вечно обветренной кожей выглядит как настоящий пират, еще и не бреется неделями. Лысый потрепанный хоуле. В первый день, когда я поехал с ним, Карл сплюнул остатки снюса в обрезанную банку из-под газировки и спросил из-под странных голубых глаз:

— Ты кто?

Я такой, типа, чё.

— Я так понял, ты черный, но кто там тебя разберет. Глаза китайские, волосы как у одной моей знакомой девчонки. Она вроде была еврейка.

Я решил, что тут же втащить ему по роже будет неправильно, и ответил:

— Филиппинец с Гавайев.

Я то же отвечаю всем и везде кроме дома.

Во вторую нашу поездку Карл уже явно забыл, кто я такой. Приехали мы в университет, а я так и сижу на пассажирском месте в грузовике. Припарковались сзади у клуба, куда обычно привозили письма и посылки, Карл пошел в кузов, я же пытался сообразить, вдруг знаю кого из проходящих мимо студентов, точнее, на самом деле меня волновало, не знают ли они меня.

— Помоги выгрузить, — крикнул мне из кузова Карл. — Вдвоем быстрее.

C минуту я думал, не спрятаться ли в кабине, сесть на пол, свернуться клубком, но во мне шесть футов пять дюймов, меня нигде не спрячешь. Да и прятаться я никогда не любил, так что когда мимо начали ходить студенты, я просто старался не встречаться с ними глазами. Хотя на нас и так вряд ли кто-то смотрел — я сам студентом на почтовые грузовики внимания не обращал — то есть я был невидимее прежнего. Я вылез из кабины и полез к Карлу в кузов.

— Тут я, — сказал я.

— Медаль тебе за это. — Карл складывал коробки на тележку. Его лысая голова блестела от пота.

— Я раньше все время проводил в клубе, — сказал я. — Заходил перекусить на ночь, ну и так далее. А сзади ни разу не был.

— Как же, как же, знаю я твою историю, суперзвезда, — сказал Карл. — Мы все ее знаем. Ну вот, теперь ты оказался сзади. — Он указал подбородком на одну из самых больших коробок в кузове: — Тащи ее сюда.

Мы покатили тележку к клубу, Карл распинался о том, что нужно, чтобы стать классным водилой: ездить строго по навигатору, потому что навигатор всегда прав, парковаться как можно ближе к входу, включить аварийку и разгружаться, и всегда всегда всегда запирать кузов перед тем как нести посылку. Чем чаще срезаешь путь не превышая скорость, тем выше премия по результатам атестации.

Мы вкатили тележку вверх по наклонному пандусу, а Карл все говорил. Мы прошли мимо мусорных баков, заполненных молочной жижей, и связанных пачек картона, а Карл все говорил. Мы с визгом и грохотом поднялись на тяжелом грузовом лифте на второй этаж, а Карл все говорил. Мы зашли в почтовое отделение, где работали в основном студенты, совмещая с учебой, и, разумеется, парень с девушкой на приемке меня узнали, хотя с моей последней игры прошло целых два года.

Толстуха с неприметным наштукатуренным лицом и родинками на шее, у парня ярко-розовые волосы, краска уже смывается, остренький нос, в ухе две крупные серьги. До сих пор вижу, как это было. Они поднимают глаза, смотрят на меня, типа, я обычный курьер, и потом переломный момент, они такие опа, да это никак Дин Флорес. Парень даже улыбнулся. Будто ему не терпелось доработать смену и сказать дружкам, угадайте, кого я встретил сегодня на почте, нет, вы не поняли, он посылки привез. Да еще скажет это так весело, потому что раньше я играл вторым номером, а этот сопляк был простым студентом хоуле, а теперь вон оно чё. Я не мог этого так оставить.

— Чё вылупился? — спросил я его.

Сопляк резко перестал улыбаться. Я видел, что он испугался.

— Что? — переспросил он, как будто не слышал, что я сказал.

Я хотел было ответить, но Карл посмотрел на меня так хмуро, что весь аж сморщился, чисто изюм.

— Парень, — сказал он, — тащи остаток.

Я зыркнул на сопляка в упор, чтобы понял, что к чему. Потом пошел за угол, к двери, через которую мы попали на почту, забрал остаток коробок, принес обратно. Я чуствовал то, что Карл за мной наблюдает, поэтому не делал ничего такого, и мы уехали.

— Вторая поездка, а ты уже нарываешься на увольнение? — спросил Карл, когда мы сидели в грузовике, движок урчал, пахло картоном и старым кофе.

Я покачал головой, но не извинился.

— Ты знаешь того парня?

— Не-а.

— Тебе лучше сюда не ездить по каким-то своим причинам? — спросил Карл и посмотрел на меня пристально, эдак по-отечески.

— Поехали, — сказал я. — Теряем время.

* * *

Спросите меня, как так вышло.

Как так — держал мир за яйца и вдруг отпустил.

А ведь все так просто, что не будь я таким тупым, обязательно догадался бы, к чему идет. На втором курсе, когда я разыгрался в полную силу, наша команда в турнире дошла до конца, до самого “Финала четырех”, я был первым по очкам и третьим по передачам, дабл-дабл легко как в раковину поссать. После такого сезона разве я мог не понять, кто я?

Ну и типа во мне родилось что-то такое, а потом становилось все больше, тут чуть чуть, там чуть чуть, а потом офигеть, вообще офигеть что такое, до черноты перед глазами. Ну и типа регги, типа передай косячок, типа мы с первокурсницами крутим жопами в гостиной и басы качают. Ну и типа я жутко скучал по пляжу и хотелось чтобы снова алоха[87]. Ну и типа если сильно постараться, можно сделать пляж где угодно, даже в Спокане в несезон, немного пивка и много пивка и пара смуглых парней и правильные биты, девки в коротких шортах и в майках сиськами наружу и понеслось. Весеннюю сессию я еле еле сдал. Ну и типа теперь я понимаю, что долго так делать нельзя, никому еще не удавалось. Ну и типа теперь я вспоминаю когда надо было бы задуматся, началась летняя лига и я на площадке прыгаю как мангуст, пытаюсь поймать поток, но он вялый и медленный как сироп. Как такое может быть, мне же всего двадцать? Ну и типа любовь островов не безгранична, по крайней мере ко мне, на тренировках я спорил с тренером, он вечно указывал мне что делать и ошибался через раз, вот правда, и даже Роун с Грантом и Де Шоном, не знаю, что случилось, но они перестали со мной разговаривать, ну и я с ними тоже. Соберись, чувак, чё за сопли, ты потерял скорость и набрал вес. А ведь когда то я был как бритва, острый и ярко блестящий, но потом взял и сам себя затупил.

* * *

Теперь вот посылки развожу. Целый ряд утренних смен, я снова катаюсь с водителем. Босс говорит, может, скоро и сам начну. И грузчикам помогать не придется, ну разве что совсем чуть чуть, чтобы сложить посылки как мне нравится, первые недели у меня в кузове был капакаи[88], я упихивал большие коробки на ближние адреса слишком далеко, ящики ложил неправильно и всегда приходилось за ними тянуться ну и все такое. Но я учусь. Никто не верит, что я могу, а я учусь. И Карл скорее всего кому-то что-то сказал насчет университета, потому что меня больше туда не посылали. Наверное, просто это его маршрут.

Картонные коробки пушистые, когда я беру их в руки, чуствую пальцами типа как волоски на шкуре животного, о котором я должен заботиться. Когда я забираюсь в кузов своего грузовика, он со скрипом проседает подо мной, углы, края, серебряный блеск стен внутри когда солнце встает, а я развожу посылки. Я развожу посылки.

Часто мы с Эдди Кирком и парнями встречаемся ненадолго на парковке отдохнуть после работы, как будто собираемся на игру или типа того, стаскиваем майки и кайфуем. А потом кому-нибудь из парней пора ехать, потому что они живут на окраине, все вместе в маленьком домике, мы стоим у машины Эдди, в дальнем конце парковки, и берем банки пива из багажника.

— Кто-нибудь идет сегодня на игру? — спросил Эдди.

И все замолчали.

— Ах да, — сказал Эдди, не глядя на меня. — Извини.

Щеки у Эдди круглые, как у белки, и мерзкие усики как у педофила. Он поднял банку пива, и все остальные тоже. Одни парни торопливо глотают пиво, потому что им пора домой к жене и детям, другие тянут неспеша, как будто мы в баре и стараемся продлить удовольствие, чтобы не заказывать еще, а просто сидеть и слушать музыку.

11

НАЙНОА, 2008. ПОРТЛЕНД

Семнадцатилетняя девушка с коллапсом легкого дышала не кислородом, но смертью, я сохранил ей жизнь. Рабочий-строитель с резаной раной на левой руке впал в гиповолемический шок, я его удержал. Парки в нескончаемой сырости холодной поздней весны с серыми алкоголиками, срывающими с себя одежду в горячке гипотермии, в бреду от холода и выпитого, сердца их стучали отчаянно, температура тела опускалась ниже девяноста[89], они желтели, как воск, сворачивались эмбрионами под скамейками, но я не давал умереть даже самым заледеневшим. Нам звонили с геморроем, мнимыми инфарктами, желудочным гриппом, да, уличные сумасшедшие и избитые в драке подростки, все они снова и снова звонили в “скорую”, каждый день, каждый час, тупо наклоняешься над предполагаемым пациентом, проглядывая список симптомов, гадая, что скрывается за всеми этими “легкое недомогание”, “в груди свербит”, “мне как-то не по себе”, — когда же попадалось что-то существенное, то, чего нам с Эрин хотелось, пусть мы в этом никогда бы и не признались, наши легкие, сердца, черепа гудели от адреналина, когда мы приезжали на очередной случай с кровопролитием и криками, когда выпадали такие вызовы, я с каждым разом становился все лучше, вламывался во владения смерти, все дальше и дальше отодвигая ее границу.

Я погрузился в работу. Суматоха и борьба в салоне “скорой”, сущности, переполнявшие меня, вошли в привычку, требовали внимания, говорили: еще немного, дай нам еще немного, каждый день, так что вскоре другие дела — навестить Хадиджу и Рику, помочь с уроками, распечатать счета и вынести дома мусор, купить продукты, постирать белье, куда я сегодня вечером, к Хадидже смотреть кино или один в спортзал, — отступили на второй план по сравнению с тем мигом, когда “скорая” катапультировала меня к очередному умирающему телу.

Недели шли за неделями. Хаос дежурств, долгая череда бессмысленных действий, легкие случаи, на которые даже не требовалось выезжать, потом настоящие вызовы на серьезные травмы, пальцы попали в ломтерезку в подсобке ярко-белой кулинарии супермаркета, перелом плеча при падении онкобольного с домашней лестницы, машина на не слишком большой скорости сбила велосипедиста…

Когда я начал понимать себя, узнал, на что способен, сразу выяснилось, что все эти примитивные травмы я вполне могу заживить. Приходилось слегка маскировать заживление, потому, когда мы на “скорой” привозили пациентов в больницу, их искалеченные тела уже выглядели совершенно иначе, здоровее, но не настолько, чтобы это походило на чудо. Могу лишь догадываться, сколько травматологов, сняв окровавленную повязку, обнаруживали, что рана под ней не настолько уж и серьезна, как следует из документов.

Какое-то время Эрин помалкивала, но в конце концов как-то раз после дежурства остановила меня возле нашей станции.

— Ты должен кому-то сообщить, — сказала она. Изо рта у нее сладковато пахло колой, от наших тел после очередной долгой смены несло компостом.

— Сообщить о чем? — уточнил я.

— Не держи меня за дуру, — сказала она. — Мы не можем так продолжать.

— Мы? — спросил я.

Она поджала губы.

— Ты.

— А поконкретнее? — сказал я. — О чем именно мы должны кому-то сообщить?

Уборщики швыряли в баки мешки с медицинскими отходами, похожие на огромные шары из попкорна.

— Ты что-то делаешь с нашими пациентами.

— Что именно?

— Не знаю. Возвращаешь их к жизни.

— И ты хочешь всем сообщить: “Найноа делает что-то, не знаю что”?

Она сунула руки в карманы, помотала головой.

Дежурство закончилось, башку распирало от злости и острой боли из-за нехватки воды, мне хотелось, чтобы Эрин поняла это, смирилась с тем, что совсем меня не знает, и оставила в покое.

— Я знаю, ты что-то делаешь, — продолжала она.

— Я делаю свою работу.

— В том-то и проблема, — сказала Эрин.

— Что?

— Не в этом смысле. Я имею в виду… — она откашлялась, — разве для тебя не найдется места получше?

— Эрин…

— Мы в одном из худших районов города, и все равно, по-моему, от нас толку чуть…

— Не тяни, — перебил я.

— Тебе не место на этой станции, — ответила Эрин. — Тебе бы, я не знаю, работать где-нибудь в полевом госпитале или… в Калькутте. Где тысячи. Миллионы.

— Я не Иисус, — ответил я. (До и после дежурств я видел на шее у Эрин золотой крестик, весной — пепел на лбу[90].)

— Я этого не говорила.

— Я хочу работать здесь.

— Никто не хочет работать здесь, — возразила Эрин. — Кроме тех, кого больше нигде не ждут. Мы же толком не лечим. Подумай обо всех…

— …тех людях, которым я мог бы помочь, да, я знаю, ты уже это говорила. Я ценю то, как ты видишь мою жизнь, — сказал я. — Твое мнение очень важно для меня, ведь оно исходит от девушки, которая в свободное от работы время только и делает, что запоем смотрит сериалы.

Эрин нахмурила лоб, стиснула зубы и отвернулась, так что я видел ее лицо в профиль; она уставилась вдаль, за две улицы от нас, где ветер носил по воздуху полиэтиленовые пакеты да сорняки прошивали растрескавшийся серый пустырь.

— Вау, окей, — сказала она.

Внутри меня бушевали бури всех зверей и людей, к которым я прикасался, так что да, я стоял на улице, попирая бетон, в легких моих был воздух, пропахший салфетками с кондиционером для сушки белья, я разговаривал с ней, с Эрин, и одновременно я был вздымающимися ребрами той совы с кладбища в Калихи, что знала лишь зеленое есть спать гадить летать летать дышать есть размножаться размножаться летать охотиться дышать летать и красное драться драться хватать летать бояться, и еще я был старухой, которую лечил на одном из прошлых дежурств в Портленде, она упала по пути в парк, и ее голубые вспышки сорок лет просыпалась с того бока от мужа по утрам мы лежали свернувшись под одеялом, оранжевые, розовые, коричневые укачивала малыша он дремал у меня на груди в теплом опьянении после молока и долгая белая боль ее сожалений, проносившихся так стремительно среди всех остальных, кишащее множество жизней, все одновременно внутри моего тела, все до единого мои пациенты. Они обитали во мне постоянно и не покидали моей головы, и хотя обычно я ощущал их присутствие волнами, словно они то приходили, то уходили, в последние месяцы, после случая с наркоманом, я чувствовал их намного сильнее. Чем лучше я понимал, из чего мы все состоим, тем чаще каждый, к кому я прикасался, оставался во мне, кричал, показывал свои раны снова и снова и снова и снова.

— Только не ври, будто знаешь, каково это, — сказал я.

Эрин вскинула руки.

— Я вообще жалею, что начала этот разговор, — ответила она, развернулась и направилась прочь. — Пока.

Мне хотелось постоять, подумать о том, что она сказала, но я понимал: если останусь, она решит, будто ее слова повлияли на меня, потому взял кошелек, телефон, кое-какие вещи из шкафчика и пошел домой пешком. Если устану, сяду на автобус, но сперва мне нужно было все осмыслить.

Эрин хотела, чтобы я добился большего, равно как и моя семья, да и я сам, в общем-то. Но я не мог, не был способен. Мое место здесь. Я решил, причина в том, что пока мне не хватает знаний. Я не могу переключиться на что-то другое, поскольку еще толком не знаю себя, а если будущее потребует от меня больше, чем я могу…

Такие вот мысли крутились у меня в голове, пока я переходил дорогу на красный свет, наискось перебегал оживленные улицы. Вдруг что-то привлекло мое внимание. В проулке между двумя зданиями, в какой-нибудь сотне футов от дороги, я заметил лежащее на земле исковерканное тело лабрадора.

Я понятия не имел, что с ним случилось, но в том, что он мертв, не сомневался, я чувствовал трупное окоченение, сковавшее туловище, его изгиб, жесткий, как тронутые морозом холмы, а когда коснулся трупа, то услышал внутри лишь лиловый и иссиня-черный шепот. Собака была давно мертва. Я все равно обшарил тело изнутри от носа до хвоста, отыскал рваную рану на черепе, раздавленном, вероятно, колесом автомобиля (впрочем, тут я мог лишь догадываться). Даже зажмурясь и устремив все свои силы в собачье тело, я понимал, что не справлюсь, оно не слушалось меня, как другие тела, с нетерпением дожидавшиеся моих путаных объяснений, чтобы исцелиться. Я снова подумал о том, что сказала Эрин, на что всегда намекали родители, чем мне суждено было стать, и еще больше сосредоточился, пытаясь уговорить жизнь показаться хоть на миг, чтобы мне было за что ухватиться. Что-то лопнуло в моей голове, отозвалось горечью, спину ожгло огнем, скрутило болью, я изо всех сил старался уговорить череп узнать себя, захотеть снова стать целым, но чувствовал лишь пустоту, а потом эхо пустоты.

Я нырнул глубже, забыл о себе. Непроглядная чернота, могу ли я что-то начать, я пытался, но тщетно, все равно что докричаться до озерного дна. Я поднатужился, все мое тело ухватилось за мысль, за желание жить, могу ли я вернуть сюда жизнь, и ты вернешься. Я ахнул, на секунду открыл глаза. Тот же серый проулок, стены в пятнах отвалившейся штукатурки, перед глазами плывут узоры, которые я видел внутри, под мышками, на шее, в паху болотца ледяного пота. Я снова сосредоточился, закрыл глаза, напрягся что было сил.

Мелькнула искра, что-то шевельнулось в собачьем теле, пробежала электрическая дрожь — все, что осталось от жизни, но хоть что-то, жизнь вернулась туда, где мгновением прежде не было ничего, я уцепился за нее и за раны — осколки черепа, кровавое месиво челюстей и зубов, — поднажал сильнее. Электричество вспыхнуло и погасло, собака в моем сознании потемнела, болела голова, я скрипел зубами, в носу что-то хрустело. Я не мог отступиться, нет, реанимировав хоть проблеск души. Я не убирал рук с собачьего тела, держал эти лапы, которые мягко ступали, сгибались, носили отчаявшееся голодное чрево меж темных цилиндров помойных баков, утешительного жара недавно припаркованных машин, — лапы, которые поддерживали дрожащее, привычно гадящее туловище, лапы, которые загребали, рыли, топтали мусор, которые бежали, настигая котят и крыс; этот зверь знал радость, ужас и время, и я могу вернуть его к жизни. Искра внутри превратилась в ровную струйку света, струйка в поток, и сияние залило тело животного, точно город после включения заново электричества.

Я открыл глаза. Череп был цел, собака дышала, поводя оттаявшими боками, теплая, точно кожаный ботинок, забытый в нагретой солнцем прихожей. Лабрадор встал, вздрогнул, потряс головой с такой силой, что уши захлопали по идеальному черепу, и потрусил прочь из проулка.

Мне хотелось окликнуть собаку, попросить остаться, я мог бы забрать ее домой, но изнеможение охватило меня так стремительно, что я шлепнулся на задницу, потом повалился на бок и зажмурился.

Проснулся я от холода, он впился мне в ребра, ключицы, коленные чашечки; на зубах скрипела земля. Я лежал в том же проулке, на том же месте, где прежде была собака, только солнце спряталось за домами и унесло с собой тепло; я с трудом поднялся на четвереньки, дрожа всем телом.

Никогда прежде мне еще не удавалось вернуть того, кто ушел так далеко, будь то человек или зверь. Смерть оказалась именно такой, как я и предполагал, — тишина, пустая чернота, и оттуда-то я извлек искру жизни.

Сидя на корточках, я привалился к кирпичной стене в растрескавшихся прожилках раствора, в сером небе порскали птицы, воняло полдничным жиром раскалившейся кухни, в дальнем устье проулка мелькали стайки мешковатых парнишек, а с другого конца, непрерывно пища, на меня пятился фургончик доставки. В кармане засветился, зажужжал телефон. Сообщение от Хадиджи: “Не хочешь поужинать?”

В голове моей гудели галактики истощения, но я все равно ответил — может, слишком поспешно: “Хочу, ты дома?”

Так же быстро пришел ответ: “А я не приглашала тебя на ужин, просто спросила, не хочешь ли ты есть, ха-ха-ха”.

— Черт, — выругался я вслух, но Хадиджа тут же написала: “Шучу. Приходи”.

“Ненавижу тебя, — написал я в ответ. — Сейчас приму душ, моя уке, и приду”.

И отправился прочь на дрожащих квадрицепсах, дельтовидные мышцы гудели от слабости.

* * *

Дверь мне открыла Рика, телевизор работал, на экране болтали друг с другом звери-марионетки, потом вспышка, и дрожащие пухлые цифры повели обратный отсчет от десяти, потом в кадр с противоположных сторон улицы, застроенной муниципальными домами, вошли две яркие куклы.

— Мама делает карри, — сообщила Рика, отвернувшись от экрана. В углу возле диванчика валялся ее школьный рюкзак.

— Тебе разве не надо учить уроки? — спросил я.

— Да ладно тебе, — с кухни подала голос Хадиджа, — этому ребенку и так весь день говорили, что делать. Дай девочке посидеть спокойно.

— Спокойно посмотреть телевизор, — уточнил я.

— Да, — крикнула Хадиджа. — Лучше иди помоги мне.

— Ты же вроде сама справляешься, — откликнулся я.

С кухни донесся лишь скептический смешок.

— Похоже, ты влип, — заметила Рика, не отрывая взгляда от телевизора.

— Она ничего не ответила, — сказал я.

— Ага, — сказала Рика. — Точно, влип.

Я взъерошил девочке волосы, она возмущенно увернулась.

— Ты-то откуда знаешь, — сказал я. — Тебе всего шесть. — И направился в кухню.

Там стояла Хадиджа, высокие скулы, ясные глаза, затейливые арабские серьги раскачивались, касаясь темно-шоколадной шеи, кудрявые волосы были забраны в привычный пучок на затылке. Она надела футболку с треугольным вырезом, но по-прежнему была в строгих черных брюках, обтягивавших ее толстые бедра. Хадиджа смотрела на карри так, словно оно ее оскорбило.

— Как дела?

— Карри чуть пригорело, — ответила она, обернулась и замерла, увидев меня. — Господи, Ноа.

— Что?

— Вид у тебя изможденный, — пояснила Хадиджа. — Я знаю, что мне не следует так говорить, но все же.

— Спасибо, — ответил я. — И раз уж мы говорим откровенно, эти брюки тебя полнят.

Она рассмеялась.

— Извини. Ну правда, Ноа, у тебя такой вид, будто ты пробежал марафон, причем на одних сигаретах. — Она прикрыла улыбку ладонью. — Даже не верится, что я это сказала. (Телевизор в гостиной болтал без умолку, на экране появились новые марионетки и какой-то гигантский робослон; кажется, они беседовали о том, откуда берется дождь.) Ты меня слышишь? — спросила Хадиджа, и я понял, что слишком долго таращился на экран. Она подошла ближе, коснулась моего плеча своим плечом — гладким и теплым, как щека.

— Я сегодня нашел собаку, — начал было я. — Она…

Хадиджа вопросительно подняла брови, положила руку мне на живот, и мне захотелось рассказать ей обо всем, но я вспомнил, что было в прошлый раз, когда люди меня узнали. Все соседи, кто слышал о произошедшем, сразу стали во мне нуждаться, и родители приносили домой банкноты…

Я покачал головой:

— Не обращай внимания. Такой уж я: вечно все преувеличиваю. Всё как обычно — дети-аллергики, наевшиеся арахисового масла, застрявшие на дереве кошки, симулянты, выдумавшие инфаркт, чтобы не сидеть в суде присяжных.

Хадиджа улыбнулась — вежливо, холодно.

— Я здесь, — сказала она. — И могу выслушать тебя.

— Знаю, — ответил я, но добавить мне было нечего.

* * *

После ужина Рика, чтобы ее не отправили мыться и спать, привычно пошла на хитрость: попросила меня поиграть на укулеле, которую я у них оставил.

— Поздно уже играть, — ответил я Рике. — Да и ты просишь меня поиграть, только когда хочешь от чего-нибудь отвертеться.

— Укулеле, — нараспев проговорила Рика. Я снова отказался. “Укулеееелееееее!” — громко заканючила она.

Я встал, притворно нахмурясь, Рика вскочила, схватила уке и принялась терзать струны. Уке стоила полторы тысячи долларов, даже больше, подарок родителей на окончание Стэнфорда, понятия не имею, откуда они взяли деньги, все ответы, которые я мог придумать, разрывали мне сердце, так что я играл, даже когда совсем не хотелось, и она говорила мне об акулах, кладбище и том будущем, которое намечтали родители. Я скорчил рожу, пошевелился, Рика выбежала в коридор, забилась в угол своей комнаты и хотела было снова ударить по струнам, но я ее опередил.

— Отдай, — велел я.

— Она теперь моя, — ответила Рика, хотя держала уке неправильно, грифом вправо, и, пытаясь взять аккорд, промахнулась по струнам. — Я лучше всех в мире играю на укулеле. В сто раз лучше тебя.

Она снова занесла пальцы над струнами, но тут я выхватил у нее уке и крепко зажал в руке. Рика потянулась было к гитаре, но я отвернулся, прикрыл собой уке, подожди, сказал я, подожди чуть-чуть. Я взял пару аккордов, подтянул колки.

— Ты ее расстроила.

Тут я почувствовал, что в дверях за моей спиной стоит Хадиджа, ее тень, ванильно-цветочный запах.

Стоило мне взять уке, и обе обращались в слух; я понимал, что Хадиджа влюбилась в меня еще и поэтому, я знал это. Я часто играл у них в гостях, иногда после ужина, иногда мы с Хадиджей, уложив Рику, сидели вдвоем в гостиной, пили джин с имбирным элем или не пили ничего, я доставал уке и играл, пел неплохо, Хадидже нравилось, теплый мед. Я кайфовал от того, каким становлюсь для них.

Я спел несколько песен, прямо тогда, прямо там, “Желе из гуавы”[91], “Улетаю на реактивном самолете”[92], каждый следующий аккорд лучше предыдущего, россыпь лишних нот, чтобы мелодия звучала дольше, я вошел во вкус, Рика просила “Где-то над радугой”[93], но я отказался, эта песня мне надоела, вместо нее я сыграл “Неси свой бокал”[94] с переходом в “Поддай жару”[95], причем сыграл так, что понравилось бы и Марли с его хриплыми причитаниями, лучшего окончания вечера нельзя было и придумать, когда затих последний аккорд, я сказал Рике, ну все, хватит, хватит, маме пора тебя купать.

— Почему все время меня? — возмутилась Рика. — Ты вот никогда не купаешься.

— Мы с твоей мамой иногда купаемся. — Ухмыльнувшись переполошившейся Хадидже, я взял несколько аккордов. — Так и делают детей.

— В ванной? — спросила Рика.

— Нет, — ответила Хадиджа. — Ну, иногда. Слушай, — сказала она, — я тебе потом расскажу, когда подрастешь.

— Я тебе завтра расскажу, — пообещал я. — И картинки нарисую.

— Круто, — ответила Рика.

— Найноа, — одернула меня Хадиджа.

— В ванную, — велел я Рике, с трудом удерживаясь от смеха, вышел из комнаты в коридор и попытался разглядеть в темноте проем двери.

Сколько таких вечеров у нас было? Сколько времени я по-дурацки верил, что так будет всегда? В том-то и беда с настоящим: удержать его невозможно, только наблюдать, и то позже, с такого гигантского расстояния, словно память — звездная россыпь в сумерках за окном.

* * *

Потом сентябрь, я перешел в ночную смену, с шести вечера до шести утра, однажды после полуночи нам позвонили, беременная, тридцать шесть недель, кровотечение, угроза преждевременных родов, по дороге в больницу попала в аварию.

— Здорово, — сказала Эрин, когда диспетчер отключился и в машине остался лишь треск помех да мы. — Похоже, дело плохо. — Она включила сирену.

— Всего лишь угроза преждевременных родов и травма от удара тупым предметом из-за столкновения на высокой скорости, — заметил я. — Что уж такого страшного?

— Напомни мне, когда вернемся на станцию, чтобы я вставила тебе в задницу кулер для воды, — ответила Эрин. — А потом обсудим, легко ли рожать.

— Я сто раз его туда запихивал, — ответил я. — Спроси у Майка.

— Ты невыносим, — сказала Эрин. — Поехали уже.

И мы поехали. Дождь шел порывами — то хлестал, то моросил, то снова хлестал. На шоссе образовалась пробка, до аварии оставалось четверть мили, нас пропускали так медленно, что быстрее было б дойти пешком. Добравшись наконец до места, мы увидели сплющенную в гармошку машину с волдырями подушек безопасности, развернутую в противоположном направлении, повсюду блестели осколки стекла, все было залито дождем. Второй автомобиль, большой пикап, занесло на другую сторону дороги, капот его практически не пострадал — по сравнению с первой машиной. Водитель пикапа сидел спиной к разделительной полосе, подтянув колени к груди, и что-то бормотал допрашивающему его полисмену. Мы вышли из “скорой” в сиянии множества фар, стояла странная тишина, абсолютная, только дождь пятнал наши форменные куртки, пахло сосновой мульчей, рассыпавшейся из кузова пикапа, полыхали оранжево-розовые цветы полицейских фальшфейеров. Мы приблизились к разбитой машине.

И увидели женщину, пусть даже теперь и трудно вспомнить все так подробно, как мне хотелось бы, положение ее тела, дышала ли она, где заканчивался остов машины и ткань и начиналось ее тело, резкий запах желчи, почти черная кровь из глубоких артерий, ядовитая вонь горелого металла, электроники, нам удалось извлечь женщину из машины, зафиксировать шею, уложить на каталку, из женщины что-то лилось сперва на сиденье машины, потом на асфальт, потом на белоснежную простыню.

Эрин что-то шептала беременной, я ощупывал тело, отыскивая источники кровотечения. Лицо, шея, грудь под обрывками хлопковой рубашки были в глубоких царапинах, точно от когтей. Наконец я ее почуял, жизнь в ее теле была как очаг лесного пожара, я ощущал лишь красную эвакуацию, оранжевые прорывы, лопающиеся кровеносные сосуды и подкожную ткань, изогнутый позвоночник, потом внезапные синие проблески ребенка внутри нее, тающее детское естество.

Я сидел в салоне “скорой”, пальпировал тело, мы отъехали с полквартала от места аварии, и я крикнул Эрин, чтобы она остановила машину.

— Шутишь? — Эрин обернулась и уставилась на меня. “Скорая” под ее управлением продолжала неспешно лавировать между автомобилями, что ехали перед нами.

— Если мы повезем ее в больницу, то ребенок умрет, — сказал я.

— Иди нахрен.

— Им придется выбирать между матерью и ребенком. И ты знаешь, кого они выберут.

— Это их работа.

— Я могу сделать больше, — сказал я.

— Нет, — ответила Эрин.

— Я сохраню их обоих, — настаивал я. — И никому не придется делать выбор.

Эрин покачала головой.

— Эрин, ты меня знаешь. — Больше мне сказать было нечего. Я даже сам себя не знаю, но пришлось прикинуться лучшим, чем я есть, напомнить Эрин обо всех кровавых дежурствах, что нам довелось пережить.

Мы свернули к тротуару и остановились. Эрин закрыла глаза ладонями, процедила “чертчертчертчерт” — видимо, других слов у нее уже не нашлось; мы стояли у здания, и в окнах его мелькали красно-сине-красные огни нашей мигалки.

— Три минуты, — сказала Эрин и стукнула по рулю. — Не больше, ты слышишь?

Я вернулся к осмотру, естество ребенка таяло, как и его мамы, тело ее из пожара превратилось в реку лавы, черная патока, тихий гул, вибрации отдавались мне в ладони. Я не мог отыскать ни крупицы света, желания жить. Все и сразу распадалось на части, слишком много, не удержать, и у меня появилось смутное предчувствие, что обе их жизни готовы отлететь.

Я снова устремился сознанием в ее тело, я разыскивал искру, которая, как и раньше, теплилась, но ускользала. Я пытался найти их обоих, мать и дитя, удержать их одновременно, собрать воедино осколки, как сделал с собакой в проулке. Но тщетно; все было тихо. Мозг мой напрягся так сильно, что я почувствовал резь ниже пояса, жар окутал мои квадрицепсы, и лишь тогда я сообразил, что это моча с какой-то ржавой примесью, которую выбили из моих почек усилия вернуть жизнь в тела под моими ладонями. И все равно я не смог обнаружить в матери ни единого источника света.

— Еще чуть-чуть, — соврал я.

— Время вышло, — рявкнула Эрин. — Я еду в больницу.

Наконец-то, а вот и проблеск, за ним другой, далекая вспышка молнии на самом материнском горизонте, я бросил туда все силы, каждую частицу себя, что могла побороться за ее жизнь, убедить ее остаться, исцелиться, я пытался представить, как должно выглядеть исцеление: начать с порезов и рваных ран, заклеить их, потом собрать тромбоциты, сверху фибрин, тромбы, пожалуйста, тромбы, пожалуйста, тромбы, твой кислород ребенку, разряд в сердца и мозги, чтобы я снова почувствовал, как все пульсирует и гудит, потом снова раны, сшивай себя, сшивай себя, но тут свет потух.

— Подожди, окей, подожди, пожалуйста, ты холодная. Не сейчас, — умолял я, — ты холодная. Не сейчас. — Я смутно осознавал, что “скорая” едет. Рев сирен. Я снова очутился снаружи ее тела, обитатель собственной оболочки, окинул взглядом тело матери и начал реанимировать, как нас учат, — единственное, что оставалось.

Когда мы примчались в больницу, кровь в артериях матери потемнела, замедлила ток, кожа стала землистой, стенка матки по-прежнему изгибалась там, где в нее упирался затихший ребенок. Все мои попытки ее оживить — дефибрилляция, непрямой массаж сердца, искусственное дыхание — наталкивались на холод и вялое безразличие. Мы резко затормозили перед приемным покоем, Эрин открыла дверцы и всхлипнула, увидев пепельно-синюю мать, к машине бросилась бригада медсестер, нас волной накрыли грохот, рывки, хриплые крики: мать покатили прочь, но я уже знал, что здесь будет ее последнее пристанище.

12

КАУИ, 2008. СКАЛЫ ИНДИАН-КРИК

Той осенью мы обитали в пейзаже. Мы карабкались по краям древних горных хребтов, некогда изборожденных ледниками, огромными, как города. Мы цеплялись ступнями и пальцами за бритвенные обломки камней, заползали в прожилки трещин отвесных скал из гранита, базальта, известняка под пологом мозговидных грозовых туч. Я чуяла прежних обитателей здешних мест. Земля, в которой покоились поколения шошонов[96], по-прежнему оставалась здесь, под нашими палатками, так ведь? Стылый воздух со снежных вершин, некогда бывший дыханием кайова[97], теперь проходил через нас.

С Вэн, с Хао, с Катариной мне вдруг захотелось рискнуть жизнью в Смит-Рок[98]. Забраться на Тотемный столб[99] в Австралии и на Эль-Потреро-Чико[100] в Мексике. И на Стену Салате[101], и на скалы в Эль-Чорро[102]. Чем чаще я лазала по горам, тем глубже во мне укоренялось это желание. Проникало под кожу.

Случилось и кое-что лучше. В те ночи после трудных восхождений, когда я падала без сил в нашей пахнущей мокрой псиной палатке и погружалась в черную пучину сна, мне снились гавайские боги. Во всяком случае, я думаю, это были они. Женщины, высоченные и далекие, как вулканы, с кожей темной, как плодородная почва, толстые, гладкие и проворные, точно дельфины, полные радостной силы. Спутанные волосы ниспадали на кроны деревьев, так что нельзя было отличить локоны от лозы; синие, зеленые, золотистые — без белков — глаза сверкали. Стоило им коснуться земли, и она прорастала в них, кожа сливалась с почвой — не разобрать, где кончалась одна и начиналась другая.

Тогда-то, наверное, я и танцевала. По крайней мере, так говорила мне Вэн поутру, всякий раз, как мне снились подобные сны, особенно в самом начале. Вот как она описывала мне это: я крепко спала на спине, спальный мешок сбился в ноги, я танцевала хулу в палатке. Сплетала руки, изгибала под острыми углами, время от времени взмахивала ими вдоль тела, качала бедрами в ами, двигала коленями в увехе. Вэн уверяла, что ей приходилось отодвигаться и уворачиваться, чтобы я ее не задела.

Она спрашивала, что мне снилось. Рассказывать ей про женщин не было смысла — вышло бы просто глупо, — но и свои ощущения я описать вряд ли сумела бы. Меня несло, будто я попала в отбойную волну и мощное течение волокло меня за собой неизвестно куда, как на крепкой веревке.

* * *

Скалы Индиан-Крик никогда уже не будут для меня прежними — из-за того, что мы делали там. Теперь-то я понимаю, это было начало конца. Мы отправились туда на осенних каникулах. Песчаник на утреннем солнце отливал медью. С дальнего озера доносился запах монет. Хао и Катарина тоже там были, но мы все чаще разделялись парами для восхождений: Хао и Катарина, я и Вэн. Я и Вэн. Мы лезли на скалы, точно вели разговор. Она была изящна и точна. Неутомима. Я была напориста и энергична — широко расставляла ноги, с силой подтягивалась, повисая на согнутой руке. Мы демонстрировали это друг другу, она отвечала мне, я отвечала ей, мы побуждали друг друга выкладываться по полной, даже когда любовались друг другом. Мы превращали друг друга в тех, кем мечтали бы стать, вместе переживали приключения, о которых я и не подозревала, как сильно хочу их, пока не попробовала.

— Надо двигаться более плавно, — крикнула Вэн, когда я ползла по скале, цепляясь за трещины. — Плыви по течению. Не нужно все время так напрягаться, разве что на самых трудных участках.

А я: иногда мне не хочется двигаться плавно. Тем более когда цепляюсь за трещины, там я вообще была как на войне. Я нашаривала мельчайшие неровности в камне, мышцы спины сводило от натуги, я прижималась к скале, подтягивалась, перестав дышать и стиснув зубы. Вэн юркала змейкой наверх впереди меня. Широко расставляла колени, отводила свободную ногу в сторону, чтобы поймать равновесие, аккуратно передвигала жумары. Я танцую хулу, сука, хотелось мне сказать. А потом я это сказала, и Вэн рассмеялась, так? Потому что мы знали друг друга.

Я так полюбила скалолазание потому еще, что оно опасно, а именно это мне и надо было. На второй день в Индиан-Крик я сорвалась со скалы и пролетела пятьдесят футов. К горлу подкатила тошнота, как на море во время качки, трос ослаб и болтался в воздухе подо мной. Я падала, падала, пока трос не зацепился за два тряских механизма и я не повисла над самой головой Вэн. Если бы снаряжение не выдержало, я сломала бы себе спину. Мы обе долго молчали. Окей, я болталась в воздухе и дрожала всем телом.

— Надо было захватить подстраховщиков, — хладнокровно пошутила Вэн.

— Так лучше, — ответила я. — Думаешь о последствиях.

Этого я и хотела. Взять меня и Вэн: я не знала, кто мы, и в этом незнании что-то было. В игре на грани. Вот и в скалолазании так. Снова и снова мы делали это, играли на грани катастрофы. Пока мы на кампусе, с нами все ясно безо всяких последствий, верно? Да и на занятиях тоже. В первые семестры я создавала себе репутацию, зарекомендовала себя одной из лучших студенток по всем предметам, увлеченно познавала механику мира: что я могу выстроить с помощью своего мозга, науки. Если захочу, я сумею построить здания, мосты, двигатели. Я никогда не задавалась вопросом, что у меня на душе.

Только с Вэн. Прошло полтора месяца с той вечеринки, и я хотела ее до судорог. И то, что мы жили с ней в одной комнате, лишь подливало масла в огонь: мы то и дело сталкивались ненароком, касались друг друга, передавая ручку, учебник или пульт от телевизора, или когда протискивались к своим кроватям-чердакам.

За неделю до поездки в горы Вэн вышла из душа, закрыла дверь нашей комнаты и сбросила полотенце. Я сидела на своей кровати, подтянув колени к груди, читала “Статику и динамику”. В наушниках играл Ти Ай[103] — как раз началась “Писанина”, я помню это, потому что теперь, стоит мне услышать “Все, что захочешь”, и я сразу переношусь в тот день, вижу ее тело. Мята и цветы, даже белый запах мыла. Меня интересовало не ее тело как таковое. Поверхность и так далее. А то, как она держалась, — напряжение, кривизна, асимметрия, плотность. Мне запомнились несколько черточек. Переплетенные, точно корни растений, волосы на ее небритом лобке, ее толстые запястья и предплечья, тонкие вены на пружинистых мышцах скалолазки. Изгиб ее шеи. Она стояла голая. У меня внутри все переворачивалось. Вэн нагнулась, достала трусы из ящика и натянула на себя.

В любом химическом растворе, состоящем из двух и более компонентов, есть вещество растворяющее и растворенное. Я это знала. Я все время что-то такое учу, окей? Растворитель выполняет свою роль, вызывая кислотный ожог. Я говорила себе, что с Вэн я растворитель, но кого я обманывала? Чаще всего я чувствовала, как растворяюсь.

Мы лежали в палатке у подножия скал под широкой россыпью полуночных звезд, мы вдвоем с Вэн, по другую сторону костра стояла палатка Хао и Катарины, до нас долетали их негромкие разговоры. Они не умолкали ни на минуту, но это, скорее, напоминало общение брата с сестрой. Вэн повернулась ко мне в спальном мешке.

— Сегодня опять будешь танцевать хулу? — спросила она.

— Отвали, — ответила я.

— Не злись ты, — сказала она. — Мне это нравится.

Я пожала плечами, потому что не знала, как еще реагировать.

— Я же это не контролирую, — сказала я.

— И в жизни почти всё так, да? — поддела меня Вэн.

Я скептически нахмурилась.

— Да, философия — явно не твое.

— Я серьезно, — сказала Вэн.

— Я тоже, — ухмыльнулась я.

Вэн потянулась ко мне и чмокнула в щеку, эдак легко, по-европейски, как будто пожелала спокойной ночи. От нас воняло солнцезащитным кремом, солью, дымом костра. Мы два дня лазали по скалам и были все в грязи. Но я все равно чувствовала ее губы, на удивление мягкие и незнакомые.

Вэн отстранилась и, не глядя на меня, расстегнула спальник до самого низа. Я медленно сделала то же. Потянулась к ней рукой, провела по ее телу, начиная с плеча. Я смотрела не в лицо Вэн, а в пространство за ней, в угол палатки, где пробивался свет фонарей Хао и Катарины. Я коснулась талии Вэн. Положила руку ей на бедро. Она перехватила мою ладонь. Сунула себе под рубашку, прижала мою ладонь к своему животу, выдохнула, потянула мою руку выше, подалась ко мне, и я нащупала маленький теплый бугорок ее груди. Мои пальцы играли с ее твердым соском. Она снова выдохнула. Сунула свою руку себе в трусы, зашевелила пальцами.

— Продолжай, — попросила Вэн.

Лицо ее раскраснелось, глаза были закрыты. Другая ее ладонь лежала поверх моей, ласкавшей ее сосок. Я продолжила. Повторяя вслед за ней, сунула руку себе в трусы. Голова была горячая и кружилась. Живот тоже крутило. Мы с Вэн поймали ритм, ласкали себя и друг друга. Я стала ею, она — мной, здесь и сейчас, и наконец во мне словно развернулась туго стянутая пружина.

Не знаю, танцевала ли я в ту ночь хулу. Не было музыки в моих снах. Но я помню, что чувствовала. Будто бы я росток, что проталкивается сквозь темную землю. Я была голодной силой, пробивающейся во мраке к дождю и солнцу.

Я поняла это позже. В самом конце.

13

НАЙНОА, 2008. ПОРТЛЕНД

Вот я, растерявшись, стою в продуктовом ряду магазина, среди кулачков брокколи, гладких клубков желтых, красных, оранжевых, зеленых перцев, здесь или где-то еще, какая разница, ведь оно находило меня везде. Оно накрывало меня у Хадиджи, когда я читал Рике книжку или рассказывал в гостиной анекдот, набрасывалось на меня в автобусе по дороге в спортзал, жалило меня, когда мы выключали свет и Хадиджа массировала мне шею, вцеплялось и не отпускало, это мгновение, тело матери, нежный, но отчаявшийся ребенок внутри, когда все ускользнуло.

Я не сумел, и неумение мое убило мать и дочь, поскольку я по глупости не осознал пределы собственных сил. Я уничтожил не только их настоящее, но и прошлое — что проку теперь от воспоминаний о них? Может ли муж поцеловать память о жене? Накрыть ладонью воспоминание о ребенке в ее животе, почувствовать воспоминание того, как он толкается? — ну и конечно, я отнял все, что могло бы случиться потом, их бессонные ночи с новорожденной, школьные пьесы, каникулы в национальных парках с дерьмовыми селфи. Я отнял все, чем мог бы стать отец, я отнял все, что заслужили дед и бабка, любови, злости, шутки, которых лишился ребенок, будущие годы со всеми их артефактами: песнями, историями, пусть даже переписками. Все это я отобрал.

Взамен мне дали отпуск за свой счет — не из-за появившихся подозрений (никто меня ни в чем не подозревал, Эрин сказала то, чего я не ожидал, меня полностью оправдали), а потому что в последующие дни я ходил сам не свой. Мне сказали: “Отдыхайте, сколько вам потребуется”, но я знал, что это значит “не больше месяца”. Однако же месяц прошел, а ничего не изменилось, я по-прежнему почти не выходил из дома и возвращаться на работу не собирался.

Порой Хадиджа делала что-то — например, мерила серьги перед напольным зеркалом в спальне, снимала висюльки, надевала простые гвоздики, потом снова висюльки и спрашивала:

— Я права?

— В чем? — отвечал я.

Она опускала руки и молча смотрела на меня.

— Ты даже не слушал.

— Слушал, конечно, — возражал я, неловко пытаясь ее убедить, она продолжала рассказ, а я говорил: “Сегодня же вернусь на работу”.

— Тебе нравятся эти серьги? Они похожи на крестики. Не хочу, чтобы люди думали, будто я христианка, — говорила она. И добавляла: — По-моему, в этом нет ничего хорошего.

— В том, чтобы быть христианкой?

— В том, чтобы вернуться на работу. — Она гладила меня по щеке, смотрела мне прямо в глаза, тогда этот жест казался мне театральным, теперь же я понимаю, что он был совершенно искренним, в отличие от меня самого — что тогда, что теперь. — Тебе нужно время.

— Им нужен я, — не соглашался я. — Какая разница, что нужно мне.

Но на работу не возвращался.

Однажды утром (накануне я остался у Хадиджи) мы с Рикой сидели за столом на кухне, я смотрел, как она болтает смуглыми ногами в крапчатых носочках, заглядывает в коробку с хлопьями, берет двумя руками стакан апельсинового сока, — очередной учебный день.

— Почему ты все время молчишь? — спросила Рика.

— Думаю о том, что будет дальше, — ответил я.

— Я пойду в школу, что же еще.

— После этого, — пояснил я. — Со мной.

— Ты вернешься домой и будешь грустить, да?

— Что-то типа того, — улыбнулся я.

— Мама говорит, у тебя какой-то период, — продолжала Рика. — Она мне так и сказала: “У Найноа сейчас трудный период, попытайся это понять”. — Рика произнесла это низким голосом, получилось смешно, она явно шутила, и раньше я уловил бы шутку, теперь же юмор превратился в чужой язык, на котором я когда-то бегло изъяснялся, а сейчас не мог вспомнить простейшие существительные и глаголы — вертится на языке, однако на ум не приходит.

— Твоя мама права, — только и выдавил я.

* * *

На работу я так и не вернулся, вдобавок лишился сна, украл со станции портативную рацию, принес к себе домой и целыми днями слушал вызовы, сообщения о нарушениях сознания и показателях жизнедеятельности, сухие отчеты скучающих парамедиков, описания мест аварий, я надеялся услышать ошибку наподобие той, что допустил сам. Неверно зафиксируйте шею, думал я, пусть интубатор застрянет в голосовых связках, забудьте проверить, расширяются ли зрачки. Ко мне приходили цвета, золотые, зеленые, серебристые пульсы умирающих сов в Калихи с их охотиться охотиться летать есть гадить есть спать прятаться охотиться летать летать, отравленных собак с их лиловыми и коричневыми тащить тащить стоять кусаться дышать лаять скулить дышать пить пить пить мучиться бежать бежать бежать, здешних пациентов, бури желтого яда в венах наркоманов, темно-синие воспоминания о последних совместных ужинах и долгих утрах в постели, пока кого-то не сбила машина. Снова, снова, снова и снова они приходили ко мне.

— Ох, — сказала Хадиджа, я вздрогнул, обернулся и увидел ее. Я стоял у себя в гостиной, прижав рацию к уху. — Ох, Найноа.

— Что? — спросил я и заметил ее взгляд. Она оглядела меня, комнату, и я сразу почувствовал, как жжет глаза, наверняка они все в красных прожилках, ощутил щетину на лице и отросшие волоски на шее, я не брился несколько дней, заметил вонь, скопившуюся у меня под мышками, и грязь на ногах, рваные пачки из-под печенья и лакрицы, четыре полупустых стакана с водой, общий запах квартиры: мокрая псина и кукурузные чипсы. Меня вдруг осенило, что утекло ведь уже немало времени, я повзрослел, не знаю, сколько дней я провел вот так, но все они были похожи.

Хадиджа стремительно и плавно приблизилась ко мне, положила ладонь мне на шею, так что ее большой палец оказался под моим ухом.

— Найноа, — сказала она, словно пытаясь меня разбудить. Я по-прежнему прижимал к уху рацию, и Хадиджа нежно взяла меня за эту руку.

Я отдернул руку.

— Не надо, — ответил я и крепче прижал рацию к уху, оттуда доносился треск, чей-то голос выкрикнул позывные, сообщил, что они приняли вызов: сбит велосипедист, предположительно перелом в районе третьего шейного позвонка.

— Найноа, — повторяла Хадиджа и, как я ни поворачивался, все время оказывалась передо мной.

Она снова протянула руку к рации и на этот раз цепко ее ухватила, я рванул рацию к себе, Хадиджа к себе, рация выскользнула и, перевернувшись в воздухе, с глухим стуком упала на пол. Хадиджа обняла меня до хруста костей, уткнулась лицом мне в шею.

— Прости, — сказала она. — Прости-прости-прости. — Почувствовав, что я не шевелюсь — я не прижался к ней, не обнял ее в ответ, но и не отстранился, — Хадиджа подняла голову и вытерла слезы. — Я могу забрать тебя отсюда, — предложила она. — Ведь могу же?

Я резко вскинул руки, разрывая объятие, Хадиджа отступила на шаг, я взял ее за правый бицепс и сдавил.

— Да что ты можешь? — спросил я и сжал ее руку крепче, она понятия не имеет, кто я такой, понятия не имеет, я сжал еще крепче, представляя, как горит кожа, как больно Хадидже, точно перекачали манжету тонометра, мне хотелось сдавить ее руку изо всех сил, чтобы лопнули вены и капилляры, хотелось сдавить ее так, чтобы все, что было во мне, передалось и ей, чтобы она почувствовала, но это было невозможно. — Ничего ты не можешь.

Хадиджа высвободила руку, чуть наклонила голову и впилась в меня злым взглядом. Мы оба тяжело дышали, зрачки ее — кончик ножа — расширились кругляшом, разлились лужицей, слезы потекли по щекам, она уже не вытирала их, смотрела и смотрела на меня. Потом выпрямилась и сказала:

— Еще раз так сделаешь — и я уйду.

Но еще до того, как слова сорвались с ее губ, мы всё поняли: Хадиджа видела, я осознал, что сделал ошибку, что я сам — ошибка, и обуревавшая меня жажда причинить ей боль испарилась.

— Найноа, — снова сказала Хадиджа, — я хочу тебе помочь. Можем мы это сделать?

Я не ответил, цвета приходили и уходили, бежать бежать летать есть спасаться есть спать бежать летать там мой ребенок где мой муж вот мое тело гибнет на вашей каталке, и мать, и ребенка, я всё уничтожил, Хадиджа, тебе никогда не прочувствовать этого так, как я чувствую, я на острове в темном океане, который тебе никогда не переплыть. Я молчал.

У Хадиджи вытянулось лицо; она злилась на меня, и справедливо, но теперь вся ее злость пропала. Хадиджа задрожала, попятилась, открыла входную дверь, вышла и аккуратно притворила ее за собой. Едва дверь закрылась, как я тут же подошел и прислонился к ней, к этой дешевой шершавой фанере, я чувствовал, что по ту сторону двери стоит Хадиджа, но потом послышались шаги — она спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Я простоял у двери до самого вечера, в комнате потемнело, заметно похолодало, я прошелся по квартире, включил свет и, когда лампы зажглись, узнал собственную гостиную, продавленный диван, стопки рекламных рассылок, ящики из-под молока, приспособленные под книжные полки, а рядом с ними укулеле.

И я обратился к музыке — как давным-давно в нашем гараже, как в Стэнфорде в самые трудные дни, как в гостях у Хадиджи. Открыл футляр с укулеле, провел рукой по корпусу инструмента, сделанному из коа, краски пылали в свете люстры моей гостиной, окна были приоткрыты, в стекла билась мошкара, но октябрь уже ждал в воздухе.

Я сыграл несколько гамм, чтобы размять пальцы и запястье, чтобы струны нагрелись и зазвенели. Начал с песен, от которых публика в гостиной всегда приходит в восторг, — “Гад”[104], “Когда моя гитара тихо плачет”[105], “Алоха Оэ”[106], — потом перешел к “Канака Уай Уай”[107], как ее исполняет “Оломана”[108], мой дядя показал мне сольную версию, и я иногда ее играл, пальцы порхали над грифом, я сильнее бил по струнам, даже немного спел, хотя голоса у меня нет совершенно, но если когда и нужно спеть, то сейчас был как раз такой момент. Я представлял себе небрежный аккомпанемент на клавишных, звучные печальные голоса настоящих гавайских певцов, я пытался им подражать, перебирая струны. Я вспомнил клочки дождевых лесов, которые добрались до нас, от пали[109] вдоль ущелья и до ограды складов; в засуху ручеек в ущелье тихонько журчал, когда же приходили дожди, ревел. Я вспомнил розовые облака на закате над Коолау, идеальную температуру ко времени ужина, мы, дети, сидим за столом, пукаем, перебрасываемся шутками, игнорируя родительские понукания: ешьте, ешьте. Я вспомнил Сэнди-Бич и как волны вздымались засасывающей стеной в стеклянистых прожилках всех оттенков синего, как обрушивались на нас бетонной толщей, но мы с Дином успевали нырнуть глубоко, задерживали дыхание, загоревшую дочерна кожу саднило от солнца, наши кости смирялись с тем, что вытворял с нами прибой, еще я вспомнил, как однажды Дин схватил меня за щиколотку, чтобы посоревноваться, кто дольше выдержит под водой, и я едва не утонул. С водой мне вспомнились и акулы, тупая морда, жуткий оскал, но потом акула бережно взяла меня в зубы, ее тело с гипнотической силой извивалось в воде. Я играл и думал об этом, и воспоминания обернулись призывом, но не голосом, а смутным желанием, что зародилось в моей груди и распространилось по телу, точно лекарство, достигнув самого мозга.

Домой. Возвращайся домой.

Песню я не допел.

14

ДИН, 2008. СПОКАН

Я никак не ожидал, что позвонит Ноа. Обычно мы планировали звонки еще когда Кауи делала все как скажет мама (“Вы должны поддерживать связь, поверьте мне, материк попытается вас разлучить”) и мы время от времени созванивались втроем. Правда, во время таких звонков Кауи с Ноа соревновались, кто знает больше умных слов. Я же мог включить громкую связь и дальше спокойно чистить ногти на ногах или делать еще чего-нибудь, пока они трепались, забыв обо мне.

Но после того как у меня начались проблемы в универе, Ноа стал звонить чаще. Сперва я даже не понял, чего это он. Он не спрашивал меня ни о баскетболе, ни о том, что я намерен делать дальше, вообще ни о чем, в отличие от других. Просто рассказывал, как прошел его день.

Он говорил о том, о чем не хотел говорить при Кауи. Мы болтали о работе, девчонках и всяком таком. Кажется, мне первому он сказал о том, что начал встречаться с Хадиджей, он звонил и говорил, чувак, пришел я к ним, а Рика несется голышом по коридору, только что выкупалась, пыталась убежать, на скорой я весь день с больными и сломленными людьми, а у них дома во мне словно вспыхивает фейерверк. Мы говорили о детстве на Гавайях и как мы боролись в парке, будто чемпионы смешанных единоборств, о странных соседских детях, которые вечно воняли рыбой и ели козявки, как я отбирал у них конфеты и делил поровну с Ноа, соучастником преступления.

Постепенно он стал отпускать замечания и задавать вопросы про меня, хотя все остальные давно уже перестали говорить о моем будущем. Ноа говорил, ты еще многого можешь добиться. В жизни есть не только баскетбол. Я такой: ты не понимаешь, нет баскетбола, нет меня.

А он такой: ну ты же еще можешь выиграть. Тебе типа надо отдохнуть хорошенько. Тебе обязательно повезет, соберись, на тренировках не ленись.

Я не понимал, как относиться к его словам. Они меня ободряли, но этого было мало. Сказать по правде, чем больше он говорил хорошего, того, что я хотел слышать, тем больше меня тянуло в обратную сторону. Я как будто до сих пор с ним боролся: если он решил стать лучшим братом, я непременно его оттолкну. Я запутался и не понимал, как отношусь к Тренеру и команде и почему мне опротивел баскетбол, так что хочется их всех сжечь, ну я и жог, и в конце концов мне нашли замену а потом и вовсе выгнали.

Ноа это, впрочем, не остановило. Он продолжал звонить мне даже после того как Кауи перестала устраивать общий созвон. Иногда я почти все время молчал, Ноа говорил без умолку, и все равно нас сближало то, что мы слышим друг друга в трубке, пусть недолго.

А тут он позвонил и я даже теперь хотел бы вернуть все назад. Я не сделал того, что надо было сделать.

— Что случилось? — спросил я, когда он позвонил.

И сразу же повисла пауза.

— Ничего, — ответил он. — Просто решил тебе позвонить.

Ох епт, подумал я, очередной такой звонок. Я снова начал смотреть спортивный канал, но показывали в основном хоккей, хоуле швыряли друг друга на борта вышибая мозги, папы и мамы с детьми на плечах орали от радости, брызги крови с площадки летели к ним в стаканы с пивом.

— Чем занимаешься? — сказал Ноа.

— Лечу рак, попутно обдумывая, как добывать ядерную энергию из собственной задницы, — сказал я. — А ты?

— Не знаю, — сказал он и не то вздохнул, не то всхлипнул.

— Ты там плачешь, что ли? — спросил я, и Ноа сказал, что да, но как-то странно, будто с воздухом разговаривает и не важно, слушает кто или нет. — Ноа, бро, в чем дело?

— Я сделал ошибку, — сказал он.

— Ошибку, — сказал я. — Типа назвал одну девушку именем другой. Я один раз так ошибся, видел бы ты…

— Они были — и нет, — сказал он. — У меня почти получилось. Но лучше бы даже не пытался.

А я сказал, чё за херня, я понятия не имел о чем он, а он сказал, была авария, в одной машине беременная, она умерла по пути в больницу, когда он пытался ее спасти. Ребенок тоже умер.

— Ты сделал все что мог, — сказал я, ну то есть меня там конечно не было, но я же знаю своего брата.

— Помнишь тот Новый год? — сказал он.

— А то.

— Я думал, это начало, — сказал он. — Думал, я знаю, что будет дальше.

— Ноа, — сказал я, но он ничего не ответил. В трубке повисла тишина, даже холодом потянуло. Как будто он мне из холодильника звонит.

— Как ты думаешь, кто я такой? — спросил Ноа.

— Кто ты такой? — сказал я. — Умник, вот кто.

— Нет, — сказал он. — Ты понял, о чем я.

— Ты имеешь в виду то, что в тебе, — сказал я.

— Да, — сказал он.

— И что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил я. — Ты же вроде делаешь то, что должен? Лечишь людей, как в Калихи? Разве не так? Или ты хочешь стать крутым кахуной и королем, как думает мама?

— А вдруг они все ошибаются? — сказал он. — Что если это должен быть не только я?

— Чего?

— Ты когда-нибудь что-нибудь чувствовал? — спросил он. — Дома, на островах. Или даже потом, в Спокане.

Когда он спросил снова, всерьез, меня вдруг охватило это чуство. Тогда я не понял что это за чуство, но теперь понимаю. Я испугался, вот что. Я подумал, что если скажу да, если скажу я тебе верю, это будет значить что это правда, то, что мама папа и все дома думают о нем и что они думают обо мне. И во мне закипела прежняя злость.

— Это ты мне объясни, — сказал я. — Ты же у нас умный.

После этого разговор как то завял. Я прям почувствовал как Ноа отстранился.

— Извини, — он вздохнул, — я ничего такого не имел в виду. Просто у меня было чуство. Я не считаю, что дело только во мне. Мне нужно съездить домой и все выяснить.

Я ничего не ответил, и он спросил, чтобы не молчать:

— Ты веришь в судьбу?

Мне достаточно было чуть-чуть повернуть голову, чтобы увидеть пару кроссовок, которые мне сшили на заказ в университете, в цвет к нашей баскетбольной форме.

— В смысле, — сказал я, — типа, достаточно оказаться в нужное время в нужном месте, и все будет как надо? — Кроссовки были почти новые, стояли себе в углу под старыми журналами. — В эту чушь я больше не верю.

Ноа кашлянул, но как-то натужно.

— Так и думал, что ты это скажешь, — ответил он.

Верните меня сейчас в тот разговор, и я все сделаю правильно. Я буду мужчиной, каким мне следовало быть, а не мальчишкой, как тогда. Наверное, я был не готов. Хотя должен был.

Верните мне тот звонок.

— Рад был с тобой пообщаться, чувак, — сказал мой брат и повесил трубку.

15

НАЙНОА, 2008. КАЛИХИ

Первые несколько дней родители верят всему, что я им рассказываю, — я приехал домой в отпуск, мне нужно отдохнуть, я скоро вернусь в Портленд. Мы подолгу ужинаем втроем, шутим, непринужденно болтаем, я вру о том, как живу с Хадиджей и Рикой, родители рассказывают о дядюшках, кузенах и прочих ханаи[110] на островах, в воздухе витают сплетни и банальности. На столе кацу, терияки, саймин, чили из кафе “Зиппи”, строганый лед, выпечка от “Леонарда” и даже классика, поке и пои[111]. Днем, когда родители на работе, я брожу под синим небом по бетонному Гонолулу: какофония и суета уличных рынков Чайнатауна[112], тихая ярость городка бездомных в Какаако[113], лощеный буржуазный продукт Вайкики[114]. Я дома, но я не дома.

Хадиджа звонит, снова и снова, я не беру трубку. Она принимается названивать маме, Хадиджа в этом смысле умная, не первый год живет и просто так сдаваться не намерена, недели идут, она звонит реже, но все равно не прекращает.

Я разъезжаю по острову как турист. Посещаю мемориал линкора “Аризона”, парк морских животных, Халейву[115], блошиный рынок на стадионе “Алоха”. Брожу в толпе, смотрю на лица людей, которых не знаю и не хочу, чтобы они стукались друг о друга у меня в мозгу, точно бильярдные шары, чувствую коллективный ритм противоречащих друг другу желаний и состояний, пытаюсь представить, будто ничем не обязан Гавайям. Обгораю на солнце, как никогда прежде, и снова чернею, как когда-то; больше ничего не меняется.

На третьей неделе мама останавливает меня на пороге ванной, у меня во рту холодок от зубной пасты.

— Ты должен с ней поговорить.

Мама имеет в виду Хадиджу.

— Нет, — возражаю я. — Она не понимает.

— Но хочет понять, — отвечает мама.

Я пожимаю плечами.

— Я знаю, что ты, как вернулся, поездил по старым местам, — продолжает мама. — Как ощущения? Как в детстве?

— Когда-когда? — переспрашиваю я.

— Когда ты был ребенком.

— Я этого не помню, — говорю я.

— Чего не помнишь?

— Чтобы я когда-то чувствовал себя ребенком.

Я вижу по маминому лицу, что мои слова кажутся ей чушью, и в другой день, другому своему ребенку, Дину или Кауи, она сказала бы: “Соберись, нытик” — с присущей ей язвительностью и грубоватой прямотой. Однако мама молчит, смотрит мне в лицо, точь-в-точь как Хадиджа, но решительнее, пристальнее, настойчивее, словно видит не только того меня, какой я сейчас, но и прежние версии меня, которые все эти годы были здесь, с нею. И спрашивает:

— Что происходит?

Больше ничего не говорит, я тоже сперва отмалчиваюсь, но потом меня прорывает: я рассказываю, что учился делать с собой на “скорой” и как был близок к тому, чтобы раскрыть механизм человеческой жизни, но вместе с тем начал презирать пациентов за слабость, а потом по глупости и самонадеянности упустил жизнь матери и ребенка, бросил Хадиджу и Рику.

— Я это ненавижу, — говорю я. — Ненавижу то, что во мне.

— То, что в тебе, — повторяет мама. — То, что в тебе, это дар.

— Лучше бы им наделили кого-то другого, — я повышаю голос, — тебя, например, раз ты так за него благодарна.

Мама криво улыбается, смотрит мне прямо в глаза.

— Знаешь, ведь я могла давным-давно уехать отсюда, даже после того, как встретила твоего отца, — говорит она. — Я тоже могла перебраться на материк. Как все вы, трое моих кейки. Я ведь была отличницей.

— Так почему же ты не… — начинаю я.

— Не перебивай меня, Ноа, не сейчас, — говорит мама. — Я была на материке, ездила в Сан-Франциско, Чикаго, Нью-Йорк. Здесь, на Гавайях, есть нечто большее, чем все эти места из сериала о жизни богатых и знаменитых. То, что вызвало тех духов древних воинов. То, что вытащило тебя из воды и посылало животных к тебе умирать, что дало тебе все эти дары.

— Боги, — говорю я.

— Можно и так назвать, — пожимает плечами мама.

— Все истории, которые ты мне рассказывала, — говорю я. — Какой-то древний предок, что парит надо мной в облаках, оборачиваясь животным, когда мне требуется его помощь, направляет мою судьбу. Я ничего такого не чувствую.

— Я не знаю, отчего и как это бывает, — отвечает мама. — Послушай, Ноа. Если б я только могла, сняла бы эту ношу с твоих плеч. На свете много людей и мест, которые нуждаются в том, что у тебя есть. — С каждым словом мамина уверенность крепнет. — Я не сомневаюсь, ты можешь быть тем, кем нужно.

— Ты меня будто не слушаешь, — отвечаю я. — Я больше не хочу этим заниматься.

Мама снова кривит губы в улыбке, словно кто-то пошутил за моей спиной.

— Значит, не хочешь, — говорит она. — Прекрасно. Но скажи-ка мне вот что. После того, что случилось в Портленде, ты мог поехать куда угодно. Почему же ты вернулся сюда?

— Бесплатная еда, — неискренне отвечаю я. — Бесплатное жилье.

Мама качает головой, она все понимает, мне даже не нужно ей ничего объяснять.

— Я просто почувствовал, что так нужно. Что так будет правильно.

— Это чувство о чем-то свидетельствует, — отвечает мама. — Ты слушай его, Ноа. — Мама порывисто обнимает меня. — Мы рады, что ты дома.

* * *

Вот я и слушаю. Оставив бетонно-туристические места, езжу в долины, парки, на побережье, слушаю синие, зеленые, золотистые песни, что рассыпаются в лесах вокруг меня на восходе и на закате. Контрабандистские тропы, пустые полоски песка, все потайные места, которые я знал подростком, — места, где прятались дети, чтобы выкурить косячок без остатка, поиграть с телами друг друга или что-нибудь отчудить. Я передвигаюсь пешком, на автобусах, на попутках, пересекаю остров из конца в конец, и вот случается это.

Однажды ранним утром я оказываюсь в наветренной части острова, на крутой тропе между мысом Макапуу и лагуной, которая в прилив заполняется водой. Песчаная коса уходит в полночно-синюю воду, я ныряю, позволяю потоку унести меня на глубину. Волны окатывают мои плечи, бьются в дрожащую грудь, вода подо мной чиста и прозрачна.

Меня так сильно тянуло приехать сюда, войти в воду, этот порыв действовал, как гравитация, и вскоре я замечаю то, что меня поджидало.

Солнце только-только встало, и я вижу в воде четыре тени, которые мчатся прямо ко мне, и чем ближе они, тем скользят медленнее и плавнее. Это акулы, и на мгновение меня охватывает страх, надо бежать, надо бежать, еще успею, однако в глубине души я так устал от бегства, что замираю на месте. Я медленно иду в воде, и меня окружают акулы.

Они движутся по часовой стрелке, темноперые серые акулы, я перечисляю их части: морда, грудной плавник, спинной, хвостовой. Морда, грудной плавник, спинной, хвостовой. Они сонно кружат, чуть покачиваясь в воде. Они смотрят мне прямо в глаза, и мое сердце сжимается от восторга и страха.

Я протягиваю руку, акулы смыкают круг, чтобы я мог дотронуться до каждой из них, тела их гладки, как лед, полны угрожающей силы, я касаюсь их, и меня словно прошивает разряд, от кончиков пальцев до самого плеча, я чувствовал это, когда работал на “скорой”, но теперь я вижу не то, что внутри у других, а то, что снаружи меня, — Вайпио, реки, лои[116] с мясистыми зелеными побегами кало, с зарослями в долине, а посреди этого всего моя семья и множество прочих — на песчаных пляжах, на берегах реки, в лесах среди деревьев. Очертания наших тел превращаются в тени, искажаются, скрываются в полях, реке, заливе, мы как будто сделаны из той же воды, мы стремимся в поток плавно, как эти акулы, сливаемся друг с другом, и все потоки сходятся во мне, а я перетекаю в них.

Я открываю глаза: акулы исчезли.

Я здесь один, по грудь в океане, холодная вода, теплый рассвет, но теперь я знаю, куда мне идти, — конечно, туда, где все началось. В долину.

16

МАЛИА, 2008. КАЛИХИ

Если бог — тот, кто обладает абсолютной властью над нами, то в этом мире много богов. Те, которых мы выбираем, и те, которых не избежать; те, кому мы служим с охотой, и те, кто открывает охоту на нас; богами становятся мечты, прошлое, ночные кошмары. Чем я старше, тем мне яснее, что я знаю далеко не всех богов, и все равно приходится быть начеку, чтобы они не воспользовались мною, или я потеряю их, сама того не понимая.

Взять деньги: бабушке бабушки моей бабушки, канака маоли[117], не было никакого толка от бумажек с печатными изображениями чужедальних хоуле. Деньги ей были ни к чему. Ей нужна была пища, которую давала земля, лекарства, которые давала земля же, дом на этой земле и понимание собственного места в мире. То, что возделывали и запасали. Но корабли из далеких портов привезли в своем чреве нового бога, от дыхания этого бога вскакивали мокнущие волдыри, целые поколения горели в лихорадке, пальцы у этого бога были как ружья, а голос звучал как договоры, дожидавшиеся, когда их нарушат. Этого бога звали “деньги”, он был из тех, кто охотится за людьми, предъявляет требования и хватает так цепко, что Ветхий Завет писается от зависти.

В конце концов нас заставили поклоняться этому богу, хотим мы того или нет. Мы с твоим отцом до сих пор ему поклоняемся.

Взять язык: олело гавайи[118] не имел письменности, его передавали из уст в уста, в нем было меньше букв, чем в английском, который вскоре заглушил его своим ревом, однако же в нем было куда больше маны Гавайев, чем в любом чужом языке, как его ни ломай. Что прикажете делать, если поно, целебное слово, сильное слово — слово, которое заключает в себе и чувства, и отношения, и предметы, и прошлое, и настоящее, и будущее, тысячи молитв разом, слово, которое стоит восьмидесяти трех слов английского языка (добродетель, мораль, процветание, превосходство, ценности, ресурсы, удача, необходимость, надежда и так далее и тому подобное), — запрещено? Когда запретили наш язык, олело гавайи, запретили и наших богов, и молитвы, и идеи, и сами острова.

Взять тебя, сынок. Ты не бог, но через тебя проходит что-то такое, что вполне может оказаться богом. Возрождает ли оно то, что было раньше, или строит новое? Не могу сказать.

Но когда ты вернулся из Портленда с разбитой надеждой, я сделала все, что могла, чтобы тебе помочь. Трудно советовать в том, чего не чувствуешь сам, а на современных Гавайях я слишком часто не чувствую ничего. Но когда ты рядом, я все же смутно чувствую что-то. Нечто яркое, теплое, открытое, и я ощущаю его точно нежную волну, за которой миллионы фунтов мощи океана.

Потому-то я и посоветовала тебе съездить в долину, да-да. Я поверила в то, что ты чувствуешь, в то, что, последовав за этим чувством, ты раскроешь таящееся в тебе. Видишь? Надежда тоже может быть богом. Ей тоже можно молиться.

17

НАЙНОА, 2008. ДОЛИНА ВАЙПИО

Два дня, как я покинул дом и по-прежнему иду, по-прежнему слышу призыв, ощущаю гравитацию, с каждым днем все сильней. Я здесь, на Большом острове, пересекаю долину Вайману, вторую после Вайпио, меня обуревает предчувствие, будто я что-то найду сразу за следующим поворотом, сразу за деревьями хала, на песчаной узкой тропе, комары и мошки щекочут мне кожу, ускользая из-под ладони.

Солнце не пробивается сквозь несущиеся по небу серые пятна облаков, кустарники шипят от порывов ветра. Я приближаюсь к горному хребту, за ним обычно уже никого не встретишь: по ту сторону Вайману, в долинах, не имеющих названий, говорят, тропа разбита, не пройти. Я шагаю в тумане и грязи, размахивая мачете, я прорубаю дорогу, я уверен: если двигаться дальше, что-то обязательно узнаю и наконец пойму, кем мне суждено стать.

В сумерках становится ясно, что я не один. Я пробирался сквозь лес весь день напролет, идти было тяжело, насквозь пропотевшая рубаха захлопала на ветру, когда я прорвался сквозь густой подлесок на поляну. Столько свободного пространства я не видал с утра. До меня долетел яичный металлический запах горящей походной плитки. Впереди, в пятидесяти футах, хижина, доски в струпьях мха, ржавая жестяная крыша в опавших листьях и ветках кажется медной. С моей стороны нет окон, но я слышу приглушенные голоса и пересекаю поляну.

Приблизившись, я заворачиваю за угол хижины и оказываюсь перед дверью. Постройка отмечена на картах — вероятно, раньше здесь укрывались от непогоды спасатели, проводники или работники, поддерживающие тропы в порядке. Передняя стена выглядит точно после обстрела, сквозь огромные щели можно заглянуть в дом, там сухо и тепло, а деревянный пол, хоть и гнилой, наверняка мягкий.

Изнутри пробивается бледный флуоресцентный свет, голоса теперь слышны четче, какой-то европейский язык. Свет бьет мне в лицо, я закрываюсь ладонью от белой вспышки.

— Да, окей, привет, — доносится из хижины мужской голос с тяжелым акцентом. — Что ему нужно, у него мачете, не приближайтесь.

— Я услышал вас с тропы, — оправдываюсь я, но свет по-прежнему слепит глаза. Я делаю шаг к двери хижины.

— Стойте, — говорит мужчина, и я останавливаюсь.

Мужчина перебрасывается с кем-то отрывистым шепотом, второй голос выше, мягче — видимо, женский.

— Можно войти? — спрашиваю я. — Последние два дня я спал на земле. И очень устал.

Снова перешептывания.

— Может, вы нам что-то расскажете?

— Что вам рассказать?

— Откуда вы родом, по какой шли тропе, что-нибудь такое.

Я вздыхаю, по-прежнему прикрываясь рукой от бьющего в глаза света.

— Я родом отсюда, — говорю я. — Вырос в Хонокаа.

— А…

— Шел по тропе из Вайпио. После Вайману начинаются заросли. Чтобы добраться сюда, мне пришлось прорубать дорогу.

Они снова шепчутся; я не жду, мне плевать, просовываю мачете в дырку в стене, оно со стуком падает на пол, прервав их разговор.

— Если хотите, на ночь оставьте его у себя.

Теперь, когда я без клинка, тот, в хижине, удовлетворен. Отворачивает свет от моего лица, и я захожу внутрь. Голые стены, закопченные окна, за деревянным столиком сидят мужчина и женщина.

Я чувствую их запах даже за вонью плесени. Органический смрад, как от прогретой солнцем компостной кучи, уксус, лимонные шкурки, старая кофейная гуща, чертовы хоуле, невольно думаю я. Так выразился бы Дин, будь он здесь, он всегда разделял здешние взгляды на белых людей — непроходимо дремучих, неловких, нечистых, — и хотя я не сторонник стереотипов, однако иногда они бьют наотмашь. Темные спутанные волосы мужчины собраны в куцый хвост, бородка жиденькая, как лобковая поросль, он сутулится, будто новичок в школе, женщина — блондинка с короткой мальчишечьей стрижкой, во рту частокол кривых зубов, я замечаю их, когда она шепчет. Поджарые, как спортсмены, сплошь пирсинг — у обоих проколоты уши, у него еще бровь, у нее нос и губы, — под глазами круги от недосыпа.

Их походная плитка, фактически железный кулачок, по-прежнему шипит. Тут же мятые металлические тарелки и ложки-вилки. Я указываю на стол; мужчина и женщина кивают, я сажусь. Выпрастываюсь из лямок рюкзака, и силы вдруг покидают меня, глаза слипаются, я роняю голову на сложенные руки, стараясь не заснуть.

— Может, поедите? — предлагает мужчина.

Я поднимаю голову и бормочу, да, я поем, я не ел, у меня тут кое-что есть, сейчас, расстегиваю рюкзак, достаю скомканную одежду, под которой прячется котелок. Из котелка на стол вываливаются припасы: упаковки готовых макарон с сыром, банки консервированного тунца, шуршащий пакетик с разноцветными конфетами.

— Нет-нет-нет, — улыбается женщина. — Не нужно. Мы поделимся с вами едой.

— Это никогда не помешает, — отвечаю я, протягиваю им банку тунца, и мужчина, пожав плечами, подвигает ее на их сторону стола. Мы сидим и смотрим, как котелок извергает пар.

* * *

Наши желудки полны горячих макарон и острого тунца. За едой мы обсудили тропу, потом вкратце рассказали о себе. Они вышли на несколько дней раньше меня, собирались пересечь все долины до самой Пололу[119], но на второй день пути тропа стала настолько неухоженной и размытой, что двигаться дальше они не рискнули, опасаясь погибнуть. Они из Германии, пробудут на Гавайях еще полторы недели, потом посетят кое-какие места на материке, а оттуда неспешно домой, в Мюнхен. Саския (так звали женщину) призналась, что очень хотела увидеть вулкан, спросила о моем “детском времени” на Гавайях. Она жевала с открытым ртом, почесывала подмышку, она была блондинка, и все равно я, глядя на Саскию, видел Хадиджу, не потому что они похожи, а из-за того, как ее присутствие влияло на Лукаса: казалось, воздух между ними полон невидимых нитей, которые соединяют их друг с другом. Даже если один встает, чтобы поставить тарелки на покосившиеся полки или пойти облегчиться, чувствуется, что все внимание второго сосредоточено на нем. В этом я узнал нас с Хадиджей и Рикой, воспоминания нахлынули, громоздясь друг на друга, и вот уже я играл в пул с Хадиджей перед самым закрытием усыпанного пеплом бара, смотрел, как она склоняется над столом, как, сосредоточась, приоткрывает губы, как ее пальцы направляют кий, — те самые пальцы, которые смахивали ресничку с глаза Рики, когда мы возвращались с пикника в парке, пропахшие сэндвичами с индейкой, ленивые, пропитанные полуденным солнцем.

И я почувствовал, что вспомню их еще не раз, что их отсутствие останется во мне, как соль под кожей, вытопится из пор и засаднит в глазах, когда мне меньше всего того хочется.

— Там что-то есть. — Слова Лукаса выводят меня из задумчивости.

— Что? — спрашиваю я.

Саския нежно обращается к нему по-немецки, Лукас отвечает ей шутливо, возвысив голос на добрую октаву.

— Что-то в этой земле, — поясняет Саския. — Она и человек, и животное, и другое, не знаю. — Она кладет голову Лукасу на плечо. — У нас нет веры, — говорит она мне, — но мы оба считаем, что это место вроде такого.

И меня охватывает пьянящее чувство счастья. Если уж эти двое что-то чувствуют, если уж они думают, что эта земля особенная…

— Да, — говорю я, — здесь что-то есть… — И начинаю рассказывать, слишком быстро, слова срываются с губ, не коснувшись мозга, я выпаливаю все, что хотел сказать о том, как чувствую себя здесь. Наконец ловлю себя на фразе: “Это может сделать лучше весь мир, правда? Если за дело возьмется правильный человек”.

Они улыбаются, но как-то вопросительно, приподняв брови, недоуменно наморщив лоб. Все, что было между нами, вдруг кажется мне банальным.

— Постойте, — говорю я, хотя никто ничего не делает. — У меня идея.

Я вынимаю из рюкзака пакетик разноцветных карамелек, аккуратно разрываю, предлагаю Лукасу и Саскии. Оборачиваюсь к рюкзаку, достаю укулеле, открываю футляр.

— Вы слышали наши песни?

Я снова протягиваю им конфеты, каждый берет по одной. Лукас кладет карамельку в рот, хмурится, что-то говорит Саскии, и она тут же выплевывает конфету в ладонь, жестом велит ему сделать так же, подходит к окну и сквозь дырку в стекле выбрасывает конфеты в темноту.

— Мы можем послушать песни, — говорит она, — но такого больше не надо, — она показывает на пакетик карамелек, — пожалуйста.

Я смеюсь.

— Это всего лишь конфеты, — говорю я. — Разве у вас в Германии нет конфет?

Саския достает из своего рюкзака плитку темного шоколада в красивой обертке, разворачивает фольгу и отламывает всем по дольке.

— Вот, — произносит она, — мы это делаем правильно.

— Что ж, дайте нам ваши песни, — добавляет Лукас. Глаза его блестят. — И расскажите об этом месте.

Я поднимаю руку, чувствуя все и сразу, от призраков древних воинов до настоящего момента. То, что у меня во рту, касается моего языка и расцветает, темное, сладкое, горьковатое.

* * *

Наступает утро, я просыпаюсь в углу хижины, во влажном кармане спального мешка. На рассвете лачуга выглядит хуже: почерневшие доски, от половиц тянет сыростью, вьется гнилостный парок, потолочные балки в ошметках птичьих гнезд изогнулись, провисли. Столик, который накануне вечером, когда мы за ним сидели, казался достаточно прочным, качается, белесая столешница покоробилась. Гниль проела в потолке дыры, и когда облако над головой рвется на части, сквозь эти дыры бьют косые лучики белого света, рассыпаются по стенам и полу.

Я встаю, подхожу к столу, на котором стоит зеленая пластмассовая миска, полная овсянки. Накрываю миску ладонью, чувствую последнее тепло. Они оставили мне кашу, и я невольно улыбаюсь, хотя ложки нет. Сажусь на скрипучий стул, слушаю шелест листьев, зачерпываю овсянку пальцами, как пои, и ощущаю, что тело мое гудит, пробуждаясь к жизни.

С тех пор как я убрал руки от тела той умирающей матери, ощущение связи — с физическим миром, людьми, с которыми я говорил или жил по соседству, — исчезло. Где бы я ни был, в переполненной комнате или на пустой улице, на “скорой” или дома, рядом со спящей Хадиджей, я завершался на кончиках пальцев. Я ничем не делился и не передавал другим, ничего у них не брал, я был один, окутанный голосами, воспоминаниями, душами животных и людей, прошедших через меня. Однако сегодня утром все это затихло, вытесненное светом, упрямым порывом, желанием, но не голосом, манившим меня слиться со всем: я дома.

К полудню я уже не мог сказать, как и сколько прошел с утра. Помню, что тратил силы, шагал, поднимался и спускался вместе с тропой, кое-где прорубался сквозь заросли, я шел той же дорогой, что и Саския с Лукасом накануне, но тогда совершенно об этом не задумывался. Я вспотел, мне хочется пить, но не останавливаюсь, не могу, долина открывается передо мною, словно приглашает. Ветви отворачиваются, не цепляются за одежду, грязь твердеет под моими ногами, комары не роятся вокруг меня, летят прочь. Каждый следующий шаг пружинистее и легче предыдущего.

Вот он я, приходит мне на ум, и мысль эта не заявление, а предложение. Вот где мне следовало быть все это время, остаться на островах и усерднее прислушиваться к ним. Почему же я думал, будто чего-то добьюсь в одиночку, зачем чинил сломанные тела на материке? Эти края научили меня большему, чем целая вереница пациентов; сейчас я без всяких усилий подмечаю взаимосвязи. То, как мой пот подхватывает смешанные с грязью частички кожи и роняет наземь, как туман окутывает деревья и деревья впитывают его, как солнце освещает туман и забирает его в воздух, как дышат растения, как их выдох становится моим вдохом — так когда-то жители островов в знак приветствия прижимались друг к другу лбами и дышали одним воздухом.

Тропа вдруг обрывается. Впереди поляна, и я иду к ней, упорно пробираюсь вперед, протискиваюсь между деревьями, рюкзак гнет и ломает ветки. Я хочу увидеть долину с неба, я хочу увидеть океан, он там, за поляной. Отлогим уклоном спускаюсь к краю обрыва и понимаю, как далеко зашел. Просторные Вайману и Вайпио так далеко и вместе с тем так близко, что кажется, будто их можно потрогать рукой; зеленые расселины, буруны в изрезанных бухтах.

Я стою высоко над долиной, смотрю вниз, и земля уходит у меня из-под ног. На мгновение я чувствую себя невесомым, точно подпрыгнул, потом живот сжимается от ускорения, пятно травы, порыв ветра, что-то дергает и рвет меня за плечи, спину опаляет жар, хлопок, мое распростертое тело раскачивается, перед глазами то ли небо, то ли океан далеко внизу, что-то хрустит, моя бедренная кость, я кувыркаюсь, снова невесомый, порыв ветра, погоди, погоди…

Часть III

Уничтожение

18

КАУИ, 2008. САН-ДИЕГО

После нас с Вэн в Индиан-Крик я летела вперед, как синкансэн по свежим рельсам. Сообщила всем преподавателям, которые раздавали нам задания для групповой работы, что не хочу участвовать в группе — парни, опять парни, снова парни, всегда одно и то же, я сражаюсь с каждым из них за право голоса — и буду выполнять все задания в одиночку, пусть даже их будет в четыре раза больше, окей? Я занималась одна и входила в один процент лучших студентов по всем трудным предметам.

Если не удавалось выбраться из кампуса, по ночам мы с Вэн (и Хао, и Катариной) залезали на здания. Порой мы с Вэн сидели на полу нашей комнаты спина к спине, да, писали, читали, подчеркивали основное в учебниках, касаясь друг друга лопатками, как мне хотелось бы руками. Но мы больше не заходили так далеко, как в Индиан-Крик. Мы словно стояли на вышке в бассейне, смотрели на воду, которая нас поглотит и остудит, но не прыгали. Мы вернулись к чему-то меньшему, но все-таки это было что-то. Меня от этого лихорадило, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не умолять Вэн о близости.

Как-то вечером позвонила мама. Разумеется, насчет Ноа. Только на этот раз все было иначе.

— В каком смысле пропал? — Я знала только, что у него на работе был какой-то несчастный случай. Кто-то умер в его дежурство, возможно, по его вине, и Ноа вернулся на Гавайи, чтобы время и расстояние помогли ему справиться с этим. Но уж дома-то безопасно? На то он и дом.

Мама объяснила, что он уехал на Большой остров. Я так поняла, отправился в поход по глухим и священным местам в долины у Хонокаа.

— Его туда призвали, — говорит мама.

— Призвали? — спрашиваю я, а сама думаю, о нет, опять эта чушь.

— Аумакуа, — отвечает мама. — Дома он отчетливо их почувствовал. Его ждали в долине.

— И вы теперь его ищете?

— Мы вылетаем сегодня вечером. Дин скоро приедет. Там уже работают спасатели из округа.

— Я тоже приеду, — говорю я.

— Нет, — возражает мама, — тебе нельзя бросать университет.

— Ты же сама только что сказала, что Дин приедет.

Мама вздыхает, точно я ляпнула глупость.

— Дин уже не в университете, — говорит она.

— Угу, — с деланым равнодушием отвечаю я. — Ты хочешь сказать, что у меня есть возможности, которых не было у вас?

— Думай, что говоришь, — парирует мама.

— Ты знаешь, чего я хочу, и заставляешь меня сделать наоборот, — не унимаюсь я.

— Все, благодаря чему ты попала туда, на материк, в университет, — отвечает мама, — ты ведь добилась этого не в одиночку и не можешь вытворять что вздумается.

— Еще как могу, — возражаю я. — Я сама распоряжаюсь своей жизнью.

Наверное, мои слова все же убеждают маму. Она ведь могла и наорать на меня, и спокойно съязвить. Но вместо этого говорит кое-что очень странное, я до сих пор вспоминаю ее фразу, даже сейчас, когда все позади.

— Кауи, — говорит она, — я тебя знаю. Я была тобой. Оставайся. Сама подумай, что будет, если ты вернешься домой и не закончишь семестр?

— Не знаю, — отвечаю я, но чем больше об этом думаю, тем больше понимаю, что мама права. Чтобы нагнать пропущенное, мне придется заново проходить как минимум один семестр. А тогда мой долг увеличится на пятизначное число. Для меня это серьезная сумма. Нет, я, конечно, могу улететь на Гавайи. Но я же прекрасно знаю, что там будет. Ноа вернется из долины верхом на каком-нибудь единороге, пердящем радугой, осыплет семейство новыми чудесами, историями, тут же хлынут деньги, и вновь воссияет прекрасный золотой свет. Если я вернусь домой, буду лишь зрителем, и то в лучшем случае, окей? За брата я не переживала.

И меня охватывает не что иное, как облегчение, огромное, бесконечное. Я не поеду домой. Я им там не нужна. Облегчение облегчение облегчение. Что же я после этого за сестра?

* * *

Я убеждаю себя, что так будет лучше для всех, не только для меня. А если даже только для меня, что с того? Я возвращаюсь к занятиям. Дни напролет учебники, лекции, семинары, с Вэн отношения чисто платонические, и я гадаю, где и как мы наконец прыгнем в воду. Чей ход, мой или ее.

Но после маминого звонка все почему-то меняется, я клянусь. Как будто сглазили. Ничего не происходит. Вэн больше не ночует в нашей комнате в общаге и не отвечает на мои звонки. Мы планировали вместе слушать этот дурацкий обязательный курс, Христос и крестовые походы, что-то такое. Я думала, увижу ее на лекции, спрошу, в чем дело, правда? Но на лекции она не ходит. Я отправляю ей одно сообщение и сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не отправить второе.

Меня охватывает зуд желания, пропадает сон. Я чувствую ее пальцы в своих. Взрыв ее смеха. То, как мы были мягки и одновременно жестки друг с другом. Ее песчаный голос, когда я взбираюсь на голые скалы. Выше, выше, выше. Все ночи это проходит сквозь меня, я сплю часа четыре от силы. Едва не заваливаю контрольную по строительному проектированию — набираю семьдесят процентов.

“На вас это не похоже”, — приписывает на полях преподаватель.

Я спрашиваю о Вэн у Хао и Катарины, они пожимают плечами, говорят, она переменилась, с ними тоже не разговаривает. Через два дня после маминого звонка я поджидаю Вэн в студенческом клубе в тот час, когда она обычно заглядывает туда за кофе. Сижу на диванчике в углу, напротив доски объявлений. Окей, вскоре появляется Вэн с рюкзаком за широкими плечами. В темно-синем худи, без надписей. Шагает расслабленно, широко, нечесаные стриженые волосы перепутались, она отпивает кофе, показывая неровные зубы. При ее приближении я встаю. Вэн замирает.

— Кауи.

— Привет.

— Чего тебе? — Она отводит глаза. — У меня занятие.

Лучше было сдержаться, да? Сама знаю. Найти ласковые слова. Но сердце мое пересиливает.

— Врешь.

— Что? — хмурится Вэн.

— Что-то происходит.

— У меня занятие, — повторяет она и направляется прочь. Я молча выхожу следом за ней из клуба на парковку.

Мимо проносится скейтер. Колеса грохочут по бетону. Мы смотрим ему вслед. Белые трусы торчат из его приспущенных джинсов, точно кекс из формы, задний карман бугрится контурами бумажника. Мы глядим на парня, будто он лучший скейтер на свете, провожаем взглядом, но ничего не говорим.

— Почему ты не приходишь ночевать? — спрашиваю я.

— Мне нужен перерыв, — отвечает Вэн и отхлебывает кофе. Сколько раз я вот так провожала глазами жидкость в ее теле: розовое тепло ее рта, вниз по веснушчатой шее, в грудь, потом в живот, за пупок. Теперь же то, как она пьет, кажется мне совершенно обычным делом. Вэн не глядит на меня.

— Мой брат пропал, — сообщаю я. — Ушел в долину и не вернулся. — Сама не знаю, зачем я это говорю, — наверное, мне кажется, что это нас сблизит. Хоть немного. — Ну то есть мы не знаем, хватит ли ему припасов, взял ли он карту и все такое.

Вэн засовывает руку в карман… Кожа над ней белеет: джинсы тугие.

— Мне очень жаль, — отвечает Вэн и вынимает руку. — Мы вроде никогда особо не обсуждали наши семьи? — И добавляет: — Я помню, он играл на укулеле.

— Играет, — поправляю я. — Вэн, твою мать, мне от этого не легче.

— Очень жаль, — повторяет Вэн. — Я не знаю, чем помочь. — И делает шаг ко мне, ага? Хочет обнять, но так неуверенно и напряженно, что меня блевать тянет.

— Не надо, — говорю я.

Свободной рукой Вэн массирует себе шею.

И я решаюсь высказаться начистоту, окей? Я не деликатна и прикидываться не собираюсь, тем более с Вэн.

— Не делай вид, будто мы с тобой не ехали в машине после той вечеринки, — говорю я. — Не делай вид, будто тебя не было со мной в палатке. И в нашей комнате в общаге.

Я наблюдаю за Вэн. Хочу посмотреть, как среагирует. Она продолжает массировать шею, потом ставит стаканчик на тротуар. Проводит рукой по волосам. Наклоняется, берет кофе.

— На вечеринке я напилась, — поясняет она. — Сама не знаю, о чем думала. Это была случайность. Коннор такой козел, и когда я плюнула на него… — Она смеется. — А все, что потом, просто потому что мне пока надоели парни. Но это не значит, что я лесба.

Разве же это про нас? — думаю я. Провонявшие кислятиной вечера в набитых битком комнатушках и коридорах с другими студентами, после пяти банок пива кружится голова, нас шатает, уходим вдвоем. Вот так. Смеемся над остальными, делим на двоих наушники и печенье, сидим бок о бок перед телевизором. Карабкаемся на скалы, ходим по горным тропам. Одна из нас всегда лезет первой, внизу болтается трос. Вверх, вверх. Да, порой приходится долго падать. Вэн выходит голой из душа, и даже после Индиан-Крик мы без смущения переодеваемся друг при друге. Наши тела всегда находили друг друга, снова и снова, и тогда в горах мы нырнули в животный голод. Это же не значит, что я только и думаю о теле Вэн, о нашем сексе, физиологической механике этого всего, окей? Когда я вижу ее, все вокруг вдруг заливает яркий свет, окутывает тревожное, полное надежды тепло. Мы принадлежим друг другу. Лесба? Это всего лишь слово, два слога, пункт в списке. Я к этому не свожусь.

— Я не лесба, — отвечаю я.

— Да ладно, — печально улыбается Вэн. — Это нормально.

— Себе скажи, — огрызаюсь я. — Видела бы ты, что я вытворяла с парнями. Не думаешь же ты, что знаешь меня лучше, чем я сама?

— Наверное, ты права. — Вэн тянется ко мне, замирает. — Прости, — говорит она, — мне надо было раньше с этим покончить. Я запуталась. Мне было хорошо, потому что это ты, но я не… я не такая.

Во мне все леденеет. Я отворачиваюсь от Вэн, почесываю руку.

— Бля, — отвечаю я. Одно-единственное слово.

— Кауи…

Вэн осекается, но я слышу, что она хочет сказать, хоть она и молчит. “Кауи, не надо так. Кауи, не унижайся. Кауи, мы не говорим о любви. Признавайся в чувствах кому-нибудь другому. Мы с тобой прогибаем мир под себя, а не наоборот. Кауи, соберись”. Я слышу, как Вэн произносит все это, хотя губы ее даже не шевелятся.

— Знаешь… — начинает Вэн и смотрит на меня с таким выражением, какого я прежде у нее не замечала. Грустно и… и…

С жалостью?

Вот оно что. Кишки мои скручиваются — не обосрусь, так сблюю. Надо уходить. Я разворачиваюсь. Шаг. Другой. Третий. Не беги, говорю я себе. Не беги. Просто уходи.

— Эй, куда ты, постой, — окликает Вэн.

Но я не отвечаю и не оглядываюсь. Иду дальше. Мимо арок в стиле испанского колониального возрождения с их высокими пикирующими тенями. Мимо зияющих стеклянных фасадов. Квадратный двор, песок, лестницы. Порой понимаешь, что этот день останется в тебе надолго. Меня пробирает озноб: утро слишком холодное для этого времени года.

19

ДИН, 2008. СПОКАН

После одиннадцати музыка в клубе грохочет так, что в ушах гудит и хочется прилечь, не иначе после шестого стакана. Мы с парнями сидим в баре, по телевизору идет спорт, напротив нас ресторан, между баром и рестораном крутятся разноцветные прожекторы, сцена и типа танцпол, как будто заведение не определилось, бар оно клуб или ресторан. Официанты обходят пары, которые крутят задницей в полумраке танцпола.

Но музыка из колонок доносится приличная, мы с Тревисом Билли и парнями бухаем часов с восьми вечера, и вскоре я сам уже тупо кручу задницей на танцполе с девицей не то с ближнего востока не то какая-то дикая смесь, грива как у льва. Красивые ленивые глаза всегда полуприкрыты, мы болтаем, хотя кого волнуют слова.

Чаще всего мы так тесно прижимаемся друг к другу бедрами, что можно пересчитать мелочь в карманах. Мы раскачиваемся вертимся расходимся сходимся, в туалете я ссу как из шланга, на лаймовых стенах выцарапаны имена, снова пьем в баре с Тревисом и остальными парнями, перекрикиваем музыку, какого хера ее сделали еще громче. Потом возвращаемся на танцпол и вскоре я говорю парням, мне тут кое-что нужно сделать, я отойду на немного, девица сунула руки мне в задние карманы, щупает меня за задницу, мы двигаемся к выходу, ее приятели рты раскрыли от изумления, барная стойка красно розовая и блестит.

Мы в такси, потом дома, я пинаю с крыльца рекламные рассылки, проходим через темную гостиную, вокруг телевизора стоят грязные вчерашние тарелки, идем прямо ко мне в спальню.

Девица хихикает, я лижу ее шею.

— Сумасшедший, сумасшедший, что за бред, я никогда…

— И плевать, — говорю я. — Ты никогда, а я всегда.

Она снова смеется, я прижимаю ее к стене, мы уже без штанов, шуруем друг у друга в трусах вместо того чтобы их снять, потом путаемся ногами в простынях, растянувшись на матрасе, я кладу ее ногу себе на плечо, вторую ногу она вытягивает вверх и рукой вправляет меня в себя, мы раскачиваемся ловим ритм туда сюда снова и снова и снова и снова и снова.

Утром мой телефон взрывается шумом, девица еще не ушла, слишком рано, звонит мама и я такой, черт.

Я выворачиваюсь из-под вялой руки вчерашней девицы взять телефон.

— Извини, что так рано, — говорит мама.

— Я как раз делал зарядку, — отвечаю я.

— Что с голосом? — спрашивает мама. — Простыл?

— Угу, — говорю я. — Немного.

— Ну тогда извини, что звоню, но у меня не было выхода.

— Звякнешь попозже? — спрашиваю я.

— Не получится, — отвечает мама.

* * *

Вскоре после этого я звоню всем кому нужно, авиакомпания дает мне скидку в связи с трагическими обстоятельствами, мы в воздухе и уже почти прилетели, потому что я вижу внизу Оаху и ночной Гонолулу. Забавно, я раньше считал его большим городом, дома выше десяти этажей были для меня в диковинку, уличные фонари бульвары и все такое, теперь же гляжу вниз, а он маленький и огоньки светятся в одном крохотном уголке, все остальное темное, ночной океан и бесплодные долины. Куда ему до Лос Анджелеса Сиэтла и даже Портленда, те так сияют что ничего кроме света не видно.

Я не хочу на Гавайи. В прошлый мой приезд была вообще жесть (меня как раз выгнали из команды и из университета, лишили стипендии) я натыкался на всех знакомых, а они все как на зло читали газеты и смотрели новости спорта про университет и турнир, местный парень прогремел на всю Америку. Какие-то чужие люди лучше меня помнили подробности разных матчей, вплоть до того делал ли я там кроссовер бросал ли из под кольца или в прыжке или как то еще. И все спрашивали меня об одном и том же, а мне приходилось снова и снова давать одни и те же сраные ответы: да, я помню эту игру, нет, я уже не играю, в Спокане дела так себе, да, у родных все хорошо.

И теперь вот снова возвращаюсь. Мама звонила сообщить что Ноа пропал во время долгого похода по Большому острову, он в одиночку собирался обойти весь остров или типа того. Мама говорила, он что-то видел и хотел выяснить что к чему, сказал куда идет, а на сколько не сказал, потом ушел и пропал на неделю, потом еще неделя, ни слова, и тогда мама позвонила в полицию.

Женщина в соседнем кресле за весь полет не встала ни разу. Хоулейшая из хоуле: странная белая кофта, обтягивающие штаны цвета хаки, грудь морщинистая, вся в конопушках, курносая как я не знаю кто, выговор будто она с фермы или типа того. Ясное дело, под гавайским солнцем сгорит до красна и будет пить май тай[120] в каком-нибудь дурацком барчике на пляже Вайкики.

Женщина замечает, что я на нее гляжу.

— Мы тут впервые, — говорит она.

— Ни за что бы не подумал, — говорю я.

— Вы рады, что летите домой? — спрашивает она.

— Конечно, — говорю я.

— У меня к вам вопрос, — говорит она, поворачивается, смотрит на меня в упор и два раза моргает. — Вы играете в баскетбол?

Этот вопрос. Каждый раз.

Сигнал предупреждает, что идем на посадку. Мы откидываемся на спинки кресел. Самолет с ревом режет воздух, наклоняется и пикирует к земле.

* * *

В аэропорту меня встречает дядя Кимо с усталым и замкнутым лицом, будто мы на похороны собрались. Мы швыряем мою сумку в кабину пикапа и едем домой к дяде. Большой остров пуст: фонари не горят, дорога узкая, мы поднимаемся на холм, на склонах обширные пустые пространства между которыми горстки огней городов. Дядя Кимо ставит Боба Марли, мы едем вперед, окна приоткрыты на щелочку, мы молчим, остров выпрыгивает на нас в свете фар.

Потом дядя Кимо убавляет звук и начинает рассказывать про Ноа, вроде бы тот вернулся домой в Калихи весь измученый, как был тогда по телефону, у него в скорой умерла беременая пациентка. Я так понял, пока Ноа был на Оаху с мамой и папой, увидел что-то такое от чего решил вернуться на Большой остров. А когда вернулся не поехал проведать дядю Кимо и вообще никого из охана[121]; что именно произошло не знает никто. Известно только что он отсутствовал слишком много дней и не звонил, и мама в конце концов обратилась в полицию.

С тех пор его ищут по всем долинам. Засада в том что ни в Вайпио ни даже в Вайману, которая за ней, его не нашли, то есть он забрался дальше Вайману, а это плохо, там не пройти. Дорога все хуже и хуже, полно диких животных, незаметных обрывов и заросших тупиковых троп, его ищут уже три дня, стараются как можно быстрее проверять каждую долину, в Вайману летают на “Зодиаках”[122], на вертолетах, подключены отряды спасателей из округа и все такое.

Дядя Кимо говорит то, что все равно рад меня видеть, он и забыл какой я оказывается высокий. Потом прибавляет звук радио и глядит на дорогу перед собой. Играет регги о бездонных ямах о перепадах давления и подъемах. Меня осеняет: на острове типа Ямайки наверняка разбираются в жизни получше большинства жителей нашей страны. Я все думаю о нашем с Ноа разговоре по телефону, никак не могу забыть, наши голоса и скрытый смысл, а дядя ведет машину.

* * *

— Рад тебя снова видеть, — говорит папа, когда мы приезжаем к дяде домой. Папа на несколько часов вернулся из долины. В темноте там не нащупать обеими руками собственную задницу, тем более что луна почти всегда закрыта облаками. Вот ему и пришлось вернутся. Папа переменился с тех пор как я был дома в прошлый раз, потолстел, похож на пожилого футболиста — пузо нависает над ремнем. Усы отросли, на лице морщины и шрамы, которых раньше не было.

— Смотрите, кто наконец приехал домой, — говорит он, и я такой, ну пап, опять ты за свое. Я думал он подождет, но видимо папа устал от поисков и раздражен.

— Лететь долго, — говорю я.

— Сколько лет мы уже тебя не видели?

— Ну пап.

— Три, — он оттопыривает три пальца. — Целых три года.

— Вы ведь могли приехать в Спокан, — говорю я.

— Можно подумать, тут деньги на дороге валяются.

— У меня тоже нет денег, — говорю я. — За билеты платил кредиткой, едва не исчерпал лимит. Да мне придется вкалывать минимум год, чтобы покрыть этот полет.

— Ну и что, — говорит папа. — Наверняка такой парень, как ты, может себе что-то где-то найти.

— Нет, — говорю я. Мы стоим на ланаи, опершись о перила. Пологий участок перед нами спускается к деревьям, они раскачиваются и шумят, за ними утесы и внизу океан. Наверху по шоссе с грохотом и ревом проезжает грузовик. — Единственное, чего у меня в избытке, так это хоуле.

Папа расплывается в улыбке.

— Ты хоть еще моешься на ночь или как?

— Иногда.

— Я слышал, они неделями не моются в ванне. Так, лицо ополоснут, и все. Ну и душ по утрам.

— У одного моего соседа ноги воняют грязным молоком, — говорю я.

Папа хохочет.

— Дураки эти хоуле. Но ты ведь не принимаешь душ? Наверняка иногда по утрам да. И по дому теперь небось в обуви ходишь? — продолжает он. — И сумку на поясе носишь?

Папа не унимается. Перечисляет все, что думает о хоуле: масляные лица, выговаривают каждый звук, в рис кладут сливочное масло и вечно торопятся. Говорит, что я тоже теперь такой.

— Тебе нравиться фрисби. Ты бросаешь фрисби с друзьями.

— Пап… — Меня это все уже малость заколебало.

— И сандалии носишь, поди. В них и приехал? А крем от солнца не забыл?

Папа опускает голову к парапету и хихикает тоненько как девчонка, дурацкий смех, при этом очень заразительный, но я не смеюсь, уж не знаю почему, не смеюсь, смотрю как папа смеется и мне кажется, с ним что-то не так, он не в себе.

* * *

Год умирает, но на следущий день мне хватает ума не сказать об этом. В Спокане все как раз начиналось бы: листья как монетки сыплются с деревьев, воздух ледяной словно разбитые в кровь пальцы, на Гавайях нет времен года как в Спокане, и все равно мне не хочется, чтобы Ноа тоже стал частью этого времени года. Мы идем по тропе, все замерзли как цуцики и устали. Мы на дальнем конце Вайману, направляемся к выходу из долины, склон крутой как прочие, но тропинки считай что нет, плетемся по грязи сквозь деревья и кусты.

С нами окружные спасатели, два человека в клевой синей форме, рюкзаки все в застежках, в них снаряжение, карты, сигнальные ракеты, у них с собой собака, она бежит впереди, обнюхивает землю, тянет нас за собой.

За спасателями идут папа, дядя Кимо и остальные, я вместе с ними, мы перемазались грязью до лодыжек и устали до зубов, каждый раз когда дорогу не разобрать мы больше всего боимся наткнутся на тело Ноа.

Мы прорубаем себе путь, идем и снова рубим ветви, отталкиваем их от наших лиц, листья царапают нас через одежду, под ногами хлюпает грязь. Склон становится круче, каждый шаг дается нам труднее, мы, нагибаясь, продираемся вперед, некуда толком поставить ногу, чтобы на подошвы не налипла грязь и чтобы сделав шаг вперед не соскользнуть назад. Едкий сладковатый запах переспелой гуавы мешается с исходящей от земли навозной вонью, которую доносит холодный ветер. За день долину завалило облаками и сейчас они похожи на почерневшие мозги. Спасатели останавливаются, командуют собаке сесть. Все понимают, что будет.

— Времени осталось мало, к тому же собирается дождь, — говорит женщина-спасатель. Она хоуле, заплетенные в косички волосы собраны в хвост, синяя бейсболка надвинута на глаза. — Пожалуй, на сегодня хватит.

— Да ну нахер, — говорю я. — Еще светло. У меня есть налобный фонарик.

Папа стоит рядом. Мешки под глазами в глубоких морщинах. Папа прислоняется к дереву и глубоко вздыхает. Я смотрю на его руки и вижу то, что они дрожат, будто его бьет током. Я вижу это и снова думаю: что-то не так.

Дядя Кимо снимает шляпу и запускает руку в густые черные волосы. Серая рубашка на груди потемнела от пота. Все выглядят так словно с радостью присели бы отдышаться, но сесть тут некуда потому что повсюду грязь, а тропка узкая.

— Мы должны спуститься в долину, чтобы нас забрал вертолет, — говорит спасательша. — И я не буду гонять Помая всю ночь. — Она ласково похлопывает по боку немецкую овчарку. Внутри у собаки что-то гулко ухает.

Начинается дождь. Падают робкие первые капли, потом расходится посильнее.

— Я остаюсь, — говорю я.

— Мы все спускаемся, — говорит папа и отходит от дерева, к которому прислонялся.

— Он до сих пор где-то здесь, — говорю я. — И вряд ли получит передышку из-за дождя.

— Нам надо возвращаться, — говорит спасательша и разворачивает собаку. Второй спасатель, японец, но здоровенный и похожий на копа, тоже разворачивается и начинает спускаться.

— Я заночую на этой сраной тропе, — говорю я им в спину, но все уже шагают вниз по тропе. Бросив моего брата или его тело — нет, моего брата — пропадать под этим ливнем. — Трусы, — говорю я, но меня никто не слушает.

Когда мы возвращаемся в базовый лагерь, лупит серый дождь и тучи смыли все солнце. Палатки стоят бок о бок под какими-то деревьями, за ними виднеется озеро и много кустов.

Папа говорит с дядей Кимо и остальными, что надо бы отправить “Зодиак” в долину Вайпио за дополнительным снаряжением, спасатели кучкуются у своих палаток и о чем-то болтают, а я стою один под железным деревом и на меня моросит дождь.

Я впервые задумываюсь о том что быть может Ноа больше нет. Я уже думал обо всем за что хочу извинится перед ним, за все разы когда ставил ему подножку толкал или бил чем под руку попадеться когда он был маленький. Я хотел показать ему что из нас двоих у меня вся мана, хотя мы оба знали что это не правда. В универе нам читали лекции по философии и препод говорил о силе. Типа люди думают что сила и власть одно и то же, но на самом деле силу используют те у кого нет власти. Я думаю про меня и Ноа и такой, я же всю жизнь использовал силу. Кто я после этого?

За спасателями прилетел вертолет. Он опускается, лопасти рубят воздух и каждый удар толкает меня в грудь, проходит по всему телу, оглушает хотя до меня футов триста. Вертолет в красно желтую полоску, не как “Блэк хоук”[123] или в кино, а меньше, жук без крыльев. Но громкий. Каждый удар раскалывает небо, а под ним серебристый визг. Трава ложится и колышется по краям. Спасатели бегут с собакой к вертолету, ветер с дождем треплет их куртки, леди впереди которая сказала нам что больше не может искать моего брата цепляется обеими руками за бейсболку, они с напарником смешно пригинают головы крадутся как грабители, залезают в кабину лопасти ускоряются трещат громче, трава совсем полегла, спасатели поднимаются в небо и развернувшись уносятся из долины.

20

МАЛИА, 2008. КАЛИХИ

Неделю назад мы с Оги вынуждены были вернуться в Калихи. С Большого острова мы с ним уехали в свою жизнь — еще один день, еще один доллар — не по доброй воле, я ведь знаю, сын мой по-прежнему жив, он где-то в этих долинах, и я хочу быть там, когда он придет назад. Но, останься мы на Большом острове еще хоть на день, потеряли бы все: нашу работу, нашу съемную развалюху, нашу раздолбанную машину. Мы сложили вещи в чемодан и дорожную сумку и ранним утром вышли на гравийную дорожку у дома Кимо под равнодушное белесое небо и щебетание птиц.

— Мы его найдем, — сказал Кимо. Глаза его покраснели от бессонных ночей в долине, когда он шагал рядом с Оги, прорубая себе дорогу.

— Ага, — ответил Оги. — Так или иначе, но найдем.

— Ладно тебе. — Кимо положил мясистую лапищу на плечо Оги.

— А может, и не найдем, — продолжал Оги. — Вдруг его больше нет, а? Вдруг одна из этих долин поглотила его с головой?

— Ладно тебе, — повторил Кимо. — Чё ты как этот.

— Если его больше нет, — не унимался Оги, я видела, как он изо всех сил держит лицо, чтобы не выдать истинных чувств, — мы попробуем снова. — Он с ухмылкой ущипнул меня за задницу: — Сделаем еще одного Найноа, а, детка?

И расхохотался.

— Ах ты грязный похотливый пес. — Я рассмеялась вместе с ними. — Только и думаешь о том, как бы зарыть свою кость поглубже.

— Я не могу иначе, — ответил Оги и хихикнул. — Давай-ка в дом, Малиа, мы по-быстрому. Кимо, погоди пять минуток.

— Оги! — одернула я, и мы все снова расхохотались.

Этот смех помог нам перенести дорогу до аэропорта. Кимо вез нас в своем пикапе мимо ферм на холмах, клонящихся деревьев, по краю долин в Ваймеа, мимо длинных ногтей пляжа и чешуйчатых черных полей лавы в Южной Кохале[124]. Но, разумеется, в конце концов нам пришлось остановиться у бетона и визжащих двигателей аэропорта, и мы поневоле почувствовали себя так, словно бросаем нашего ребенка. Самолет взлетел, мы описали дугу в облаках и приземлились в Гонолулу, который вдруг стал каким-то пустым и опасным. Теперь у нас могли отнять что угодно, ведь у нас и так почти ничего не осталось.

Я все еще здесь, говорю я себе. Я все еще здесь, как и мой сын, я клянусь.

* * *

Шли дни, а новостей все не было, мы знали только, что Дин, Кимо и остальные продолжают поиски, и вот я в конце очередной смены веду свой автобус обратно на станцию. Пустой и большой, он летит по ночным дорогам, подрагивая от скорости. Самое мирное время. Я люблю ездить в темноте, выключаю освещение в салоне и кабине, так что мерцает только приборная панель. Есть что-то успокоительное в том, чтобы рулить такой махиной.

Я на шоссе Пали почти у съезда на Нууану[125]; меж деревьев у подножия пологих зеленых склонов Коолау в желто-красном мареве полночных огней вырастает Гонолулу.

Фары автобуса ярко освещают дорогу впереди, передо мной асфальт, еще асфальт, потом отбойник, потом огни фар выхватывают из мрака сутулую фигуру на шоссе. Полуголый мужчина, бото и бедра прикрывает мало[126], необутый, с голой грудью, кожа смуглая-пресмуглая. На голове леи по’о[127], листья торчат, точно корона, голова странно клонится набок, глаза в черной тени.

Я принимаюсь тормозить, жму на гудок. Мужчина стоит как вкопанный. Тело его дрожит и скользит, размывается, словно телевизионный сигнал в непогоду, потом мужчина вдруг прыгает футов на десять вперед, навстречу автобусу. Я различаю на его груди соляную корку, а на ладонях лиловые полосы — вроде тех, что бывают от веревок, теперь такое и не увидишь. Выжимаю тормоз до отказа, раздается жуткий скрежет, автобус содрогается, меня швыряет вперед, ремень безопасности врезается в грудь. Автобус останавливается.

Я ничего не почувствовала я никого не сбила я ничего не почувствовала. Впереди в свете фар пустая дорога.

Черт бы его подрал.

Сворачиваю на обочину, включаю аварийку. Сигнал тикает, как часы. Тормоза с шипением выплевывают воздух. Я поворачиваю ручку, передняя дверь складывается со скрипом. Спускаюсь по стальным ступенькам в густой ночной туман. На капоте никаких следов, ни вмятин, ни брызг крови, ни ошметков плоти.

Я обхожу автобус: если я сбила мужчину, тело должно остаться сзади. Он по-прежнему стоит на шоссе, силуэт чернеет в неверном свете луны. Мужчина снова мерцает, вздрагивает, шарахается от меня; да это же свинья, она мне примерно до бедер, шкура ее в грязи, свинья с визгом и хрюканьем убегает в папоротники и кусты на обочине.

Приближаются фары машины. Она проносится мимо меня, мимо автобуса, припаркованного у дороги. Я долго стою, дожидаясь, пока лед, сковавший мой позвоночник, растает, дожидаясь, пока успокоится частящий пульс. Я вспоминаю ту давнюю ночь, когда мы с Оги занимались любовью в долине и увидели призраков древних воинов. Этот мужчина — не древний воин, но я знаю, что явился он из тех же краев, из-за границы природного мира, куда людям заказан путь. Я чувствую, как давит на голову бессонница, ум мешается от недосыпа и отупляющего автобусного маршрута. Не знаю, сколько минут я так стою.

* * *

Я медленно возвращаюсь домой. Ничего не чувствую, ничего не соображаю. Если я действительно видела то, что видела, то почему это случилось сейчас, через столько лет после того, как мы встретили призраков в сотнях миль отсюда, на Большом острове. Интересно, что скажет Оги, впрочем, что я могу ему рассказать, — он, в отличие от меня, почти в это не верит, да и все остальные тоже, — тут я ловлю себя на том, что надеюсь: если вдруг расскажу кому-то о случившемся, то окажется, что это правда, а не какой-то полубезумный сон.

К тому времени, когда я загоняю автобус в парк и на нашем дребезжащем “джипе чероки” возвращаюсь домой в Калихи, уже темно хоть глаз выколи. Я паркуюсь на подъездной дорожке и врываюсь в дом. Везде горит свет, телевизор работает, но я сразу же понимаю, что Оги нет.

Ну разумеется.

Началось это вскоре после возвращения из Хонокаа с поисков Ноа. Оги повадился просыпаться среди ночи — в два, в три часа — и тишком уходить из дома. Куда — не знаю. Уходит, возвращается через несколько часов, крадется по скрипящим половицам в спальню, оставляя след: листья в коридоре, сырой запах земли и папоротников на коже. Хрустнув коленями, садится на край кровати, да так и сидит, и я чувствую, как дрожит матрас от его беззвучных рыданий.

Пока что я с ним об этом не говорила. Почему, сама не знаю. Уж очень хрупок этот секрет его прогулок, точно вся тяжесть того, чем мы станем, держится на нескольких тоненьких нитях тайны. При этом он уверен, что Найноа мертв, я же знаю, что наш сын жив. Мы никогда не говорим об этом прямо, разве только намеками. Так что Оги бродит и скорбит в одиночестве. Он никогда не допускал, чтобы я видела его таким. Только смех или озадаченно нахмуренный лоб, но никогда — кривые зубы горя.

Ох уж эти мужчины, внезапно думаю я. К чему они вечно глотают боль, загоняют внутрь себя, в укромные уголки души, сжимают ее, как мышцу? Так поступил — поступает — Найноа, уйдя в долину, и еще раньше, когда по телефону вяло цедил общие фразы: “В Портленде все в порядке, очередной день автомобильных аварий и бытового насилия”, но достаточно было увидеть, как он играет на уке, и становилось ясно, что сердце его вот-вот разорвется. Так поступает и Дин, болтает о том о сем, над всеми подшучивает, с виду крутой, на все найдет ответ, но стоит ему вспомнить о баскетболе — и глаза сияют. После того случая он ни разу меня не ударил — вообще ни на кого из семьи больше не поднимал руку, — и все равно я не могу забыть, что он способен выйти из себя. Теперь вот и муж. Все время шутит, конечно же. Когда мы только начали встречаться, мне это в нем нравилось больше всего. Он шутил, смеялся, да так заразительно, что смех его пузырился у меня в легких, и мы хохотали до слез. Потом-то я поняла, что смех — всего лишь первая стена, которую он выстроил, чтобы защититься от боли мира. И сейчас он бродит по лесу, потому что стена эта рухнула.

Вот я, вот он, скрипнул дверью, застыл на пороге. Веки набрякли, глаза в красных прожилках, но щеки по-прежнему круглые, мясистые. Хлопковая рубашка обтягивает грудь и выпирающий живот, единственную часть его тела, которая после нашей свадьбы росла медленно, но уверенно; старенькие джинсы того и гляди порвутся на коленках. Шоколадная кожа, согретая солнцем, блестит даже ночью. Он снимает тапки, вытирает рукой тонкие усики, которые отпустил недавно.

— Где ты был? — спрашиваю я.

— Там, — отвечает он. — Там-там-там. Там… — Голос осекается. Оги проходит мимо меня на кухню. Кровь бросается мне в лицо; я не готова уступить без спора и иду следом за мужем.

— Может, хоть раз поговоришь со мной? — спрашиваю я. — Ты совсем со мной не разговариваешь.

Нырнул в холодильник, будто и не слышал. Барабанит пальцами по верху двери.

Оги таращится в холодильник. Уже всю кухню выстудил. Стоит, барабанит пальцами по открытой двери. За это время можно было изучить весь холодильник.

— Там ничего нет, — говорю я.

Бутылка молока, всегда — всегда — недопитая на треть; вялый латук, который мы растягиваем на неделю с лишним; на дешевом пластмассовом подносе курица хули-хули — в глазури, с обгоревшей до черноты кожей, — которую Оги никак не доест; полпакета моркови; упаковка с бутылкой пива, вокруг горлышка пластмассовое кольцо, — шестая, последняя из улова; кетчуп, майонез, четыре яйца и прочие мелочи, ни одной полной пачки.

— Там никогда ничего нет, — говорит он наконец. — Только эта курочка, — Оги тычет пальцем в остатки хули-хули, — курочка курочка говно куриное говно. — Он выговаривает в последнем слове “ха” вместо “га”. Хавно. Я слышу, как он тихонько шепчет “куриное говно, куриное говно”. Взгляд серьезный, словно смотрит на первую страницу школьной контрольной и жалеет, что не подготовился.

Оги чешет живот, рубашка сборит на запястьях. Волосики шуршат под ногтями. Оги смотрит в стену. Я жду. Иногда он подолгу не может перейти к главному и сказать то, что хочет, рассуждает о спорте, рыбалке и мерзком цвете рубашек в “Хило Хатти”, припоминает, сколько туристов видел на Калакауа-авеню, когда ездил в гости к старым друзьям, которые живут неподалеку от Вайкики, потом вдруг свернет на то, как сильно меня любит и скучает по тому, как мои волосы рассыпаются ночью по нашим подушкам.

Но ничего не происходит. Оги качает головой: что-то вспомнил, но не скажет. Он же сломался, осеняет меня, я его теряю.

— Слышишь? — спрашивает он. Оборачивается к коридору, в дальнем конце которого светится квадрат нашей спальни и, не смолкая, скрипит потолочный вентилятор. — Как песня. — И когда он это произносит, я вдруг вспоминаю, что видела на дороге, чувствую что-то знакомое. Тот же запах, так пахло от того мужчины на шоссе Пали: мокрые папоротники, плодородная почва, душистая, бурая, полная семян, лужайка после дождя, поле во время жатвы. Вот чем тянет от Оги.

— Эй, — говорю я.

Оги направляется в коридор, бросив через плечо: “Ммм?”

— Оги, постой.

Он скрывается в спальне, я иду за ним, останавливаюсь на пороге. Оги сидит на кровати.

— Куда ты ходил? — спрашиваю я со всей кротостью, на какую способна.

Он стаскивает рубашку через голову.

— Гулял, — отвечает он, и я сквозь изношенную рубашку вижу, как шевелятся его губы. — Все время вверх, вдоль реки. Вверх по тропе. К облакам, к Пали. Чем дальше заходишь, тем выше дома, а? Мы с тобой хотели купить двухэтажный дом с большой ланаи наверху, чтобы любоваться рассветом. Чтобы любоваться рассветом. Помнишь? Солнце встает, мы будем любоваться на него с нашей ланаи?

Это была наша с ним мечта, в которую мы убегали отдохнуть, как туристы приезжают отдыхать на эти острова и сохраняют воспоминания для холодных суровых городских зим, — сине-золотая утешительная красота того, что, быть может, случится в ближайшем будущем: с ланаи собственного дома высоко в горах мы смотрим вниз, на зеленые хребты гор, за которыми океан.

— Никогда у нас не будет такого дома, — говорит Оги, отшвыривая рубашку. — Нет-нет-нет, куриное говно, у нас будет только это куриное говно, только шкафчик, узенькая кровать, эта вонючая старая развалюха, не дом, а куриное говно. Так мы и сдохнем.

Голос его четок — впервые с тех пор, как он пришел. Оги словно очнулся. Запах, который он принес с собой, стремительно исчезает. Его рука на колене дрожит. Я опускаюсь на колени рядом с ним, беру его за руку. Он не глядит на меня. Я прижимаюсь коленями к его коленям, мое плечо под его подбородком, из груди его вырывается всхлип. Потом еще один. Мне хочется рассказать ему, что я видела из автобуса и как это внушило мне надежду. Я ведь чувствую: то и другое как-то связано. Куда он ходил ночью? Что пытается до нас достучаться?

— Останься со мной, — прошу я его. — Пожалуйста, Оги, пожалуйста. Останься со мной. Останься, — повторяю я снова и снова, как будто это и есть та музыка, которую он слышал, словно именно это давно крутится у него в голове.

21

ДИН, 2008. ДОЛИНА ВАЙПИО

Месяц, вот сколько это продолжается, ага, то есть работы в Спокане у меня уже не осталось, а вскоре кончатся и деньги, нечем будет оплатить за жилье, но мне все равно, я вдоль и поперек исходил Вайпио, забрался в Вайману и дальше. Я теперь могу пробежать всю тропу, сегодня утром вышел на рассвете и к тому времени когда первые серферы отправились рассекать океан я уже почти дошел по извилистой тропе[128] до другого конца, ноги мои работали как поршни. Подо мной растилается зеленая долина, волны катятся одна за другой, бьются о камни и песок, с шуршанием отползают.

Я по прежнему ищу Ноа, теперь в одиночку потому что спасатели родные и друзья вынуждены были прекратить поиски. Иногда со мной ходит дядя Кимо с приятелями, но я хожу гораздо быстрее их и они отстают на много часов.

С тех пор как я уехал с Гавайев мне по большей части было плевать, кто там и что там Ноа, меня интересовал только баскетбол. Но раз уж я все просрал, то какой от меня толк? Зарабатывать на пиво в службе доставки и ждать — чего? Когда же маме с папой пришлось вернутся в Оаху иначе они потеряли бы работу, а Ноа мы так и не нашли, — помню, как они сидели на задней ланаи у дяди Кимо, лица у обоих опухшие, глаза красные от недосыпа, и молчали, потому что стоило кому-то из них заговорить, как они начинали плакать, — плевать на мою говеную работу и убогую комнатушку в Спокане, я снова им понадобился. Ну вот он я. По прежнему продолжаю поиски и кто знает что со мной будет дальше.

Я не останавливаюсь. За гребни холмов Вайпио, через тринадцать оврагов, по дну которых текут речушки, от воды идет холод. Перехожу в брод с берега на берег, чувствую подошвами острые камни, потом мои ноги засасывает по щиколотку, грязь вонючая как свинья, но я все равно иду. Даже и побыстрее. Надо ж добраться до дальнего края Вайману и снова начать поиски там.

Мили в гору и с горы, вниз по передней стороне Вайману в долину, там почти никого кроме горстки туристов которым хватило ума приехать сюда зимой. Хала, серый песок, черные камни похожие на яйца размером с холодильник. Хоуле садятся на корточки у кромки океана или у грязного озера или водопада от которого жопа стынет. Я каждый раз только головой качаю. Добро пожаловать на Гавайи, придурки, здесь мокрые скалы, говеная походная жрачка и пустая долина.

Я иду мили и мили. До другого конца Вайману как по часам. Засовываю в рот энергетический батончик, жую так что за ухом щелкает. Я уже прочесал все эти части тропы, поэтому сейчас пробегаю их не глядя. Джинсы шуршат, хлопает привязаное к рюкзаку мачете. Лодыжки до сих пор сильные от баскетбола. Хоть это осталось. Да еще я за время поисков нехило похудел, все бегаю, по горам лазию, а ем мало. Никаких тебе больше корейских ребрушек и белого риса. Мне чертовски легко, я снова двигаюсь как мангуст, как будто у меня в ладони баскетбольный мяч.

Потом замедляюсь. В этой части тропы я еще не был. Я обыскал дальний край долины у водопадов, проверил все места где мы раньше ставили палатки в долине и на берегу. Исходил все дорожки куда он мог свернуть, прорубал себе путь сквозь новую поросль, хрустел бурьяном и тяжелой травой. Вчера нашел эту старую развалюху, наверное, раньше ею пользовались смотрители парка. Дыры в крыше и стенах, пол просел. Его там не было и вообще никого, дальше я уже не пошел, пора было поворачивать.

Теперь же когда я добрался до этого места меня вдруг как будто что-то потянуло. Я опять поймал поток как раньше когда носился мангустом по баскетбольной площадке. Все что вокруг прячется с глаз и я вижу только одно, но на этот раз мое тело движеться не между игроками а между деревьями. Листья отклоняются, земля не засасывает и не качается под ногами, а держит, пружинит с каждым шагом, я вам клянусь лианы и трава расползаются в стороны и открывается новая тропинка через грязь жуков и зелень.

Там поляна. Деревья и трава доходят до самого края словно не привыкли останавливаться, на краю огромные полосы земли и грязи все в трещинах, даже камни какие то обкусанные будто недавно сломались, потом крутой склон длиной футов в тридцать и за ним отвесный обрыв высотой в тысячу футов, а под ним шумит прибой.

И вот на этом склоне перед самым обрывом вижу в грязи торчит какая то странная кочка. С минуту соображаю что это может быть потом до меня доходит: ботинок. Склон отвесный, не спустится, свалишься в океан. Рядом растет деревце, я обхватываю его ногами как будто еду на лошади только вниз головой. Зацепившись за ствол опускаюсь, голова кружится, тяжелая как будто сиропу в нее налили. Но зато я дотянулся до ботинка, возле него у края утеса вырвана трава и выворочены куски земли. Одной рукой хватаю ботинок выгибаюсь и сажусь на дереве. Отодвигаюсь от края. Внутри ботинка листья, грязь ну и конечно бурые пятна старой крови, на пятке и вокруг щиколотки.

Я делаю передышку. Я вижу, что в руке у меня ответ. Снова оглядываю склон. В грязи из которой я вытащил ботинок торчит тряпка. Я осторожно ставлю ботинок, снова обхватываю ногами ствол дерева, переворачиваюсь и тянусь за тряпкой. Хватаю, не идет. Дергаю, рою, дергаю, тащу, комки грязи катятся вниз по склону и падают вниз, я слышу шорох и треск. Дергаю в последний раз и вытаскиваю рюкзак. Красно оранжевый, как мама с папой говорили спасателям когда мы только начали искать. Подтягиваю рюкзак к себе, жилы в руках горят и болят от натуги, выпрямляюсь на дереве. Перед глазами звездочки от того что висел вниз головой.

Я беру рюкзак на колени. Он порван в паре мест, я открываю главное отделение. Фольга, как от энергетического батончика, распрямляется и блестит на свету будто лезвие ножа. В рюкзаке грязная одежда, часть походной газовой плитки, несколько нейлоновых мешочков с веревками и прочим, я отодвигаю их в сторону, под ними его укулеле. В мягком чехле, я растегиваю чехол, уке чистая и целая.

Я кладу ее бережно, как младенца. Возле ботинка с ржавыми пятнами крови. Далеко внизу шумит и бьется о скалы прибой.

* * *

— Вернулся? — спрашивает дядя Кимо, когда я на следущее утро выхожу из комнаты у него дома.

У меня нет сил отвечать, даже голоса нет. Я качаю головой.

— Эй, — дядя Кимо серьезно смотрит на меня, — эй, Дин, что с тобой, бро?

Я трясусь. Трясусь не переставая, меня будто током бьет, как после хорошей тренировки в спортзале, как после второго овертайма, когда тебя подбрасывает распирает и ты готов к прыжку. Но сейчас по другому, такая тоска, накатит, уйдет и вымотает совершенно, я провожу рукой по столешнице, хочу сказать “Я вроде выяснил что случилось с Ноа”, а слова не идут.

И чего я трясусь не переставая?

Ухожу в комнату, возвращаюсь с ботинком, рюкзаком, укулеле, кладу на стол. Грязь осыпается на пол.

— Окей, — дядя глубоко вздыхает. — Окей.

Мы стоим ждем, дядя думает, потом говорит:

— Надо собрать народ и принести тело. Твоим родителям тоже скажем.

— Нет.

— Нет?

— Тела нет. Я нашел место, там обрыв, за ним скала. И больше ничего.

— В смысле ничего? — спрашивает дядя Кимо. — Должно же быть что-то. Ты туда спускался или как? До конца обрыва?

— Нет там ничего, — говорю я. — За тем местом, где был зарыт ботинок и рюкзак.

— Ты должен…

Я отвечаю ему что больше ничего делать не собираюсь, вообще ничего. И ничего я никому не должен. Я и так все время находился здесь. До и после, когда все остальные уже вернулись назад ко всему что у них есть, я почти каждый день торчу в долине, среди грязи, говна и многоножек, снова и снова из Вайпио поднимаюсь в горы по блестящему влажному асвальту, вижу погнутые отбойники и мятые черные остовы машин внизу, пьянчуги вылетели с дороги и погибли превратившись в кометы, их останки гниют в лесу, и больше нет никого, только я продолжаю поиски. И все впустую.

Когда акулы вернули нам Ноа, я первый дотянулся к нему с лодки. Обычно я об этом не говорю. Тогда, как акулы подплыли к нам, было дико тихо, команда перегнулась через перила, первая акула подтолкнула Ноа на верх, на борт, не укусила, не набросилась а просто подсадила его как можно ближе к нам. Капитан с матросами обвязали Ноа тросом и акулы уплыли, темнее темнее темнее тени в дали и в конце концов слились с синевой. Я был там. Папа с матросами затащили Ноа через перила на палубу, и я сдавил брата в обьятиях, тут же откуда не возьмись появилась мама и обхватила нас обоих. Мы стояли втроем крепко прижавшись друг к другу, и пахло горчицей и чипсами и фруктовым пуншем который мы пили за ланчем, наши пульсы заглушали друг друга, наши руки и ноги были притиснуты друг к другу, наши с мамой и Ноа, так что было непонятно где кончался один и начинался другой.

Я вроде как старший брат, но после того дня мне казалось что он растет быстрее, и уже я стал типа как младшим братом. А теперь я принес обрывки его одежды с пятнами крови. Дядя Кимо смотрит на меня блестящими от слез глазами и дрожит.

— Надо позвонить твоим маме с папой, — говорит он.

— Позвоню, — говорю я и вижу, что он мне не верит потому что дядя Кимо умный мужик. — Я сам все сделаю, — говорю я. — Это я его нашел, а не ты.

— Понимаю, — говорит он.

— Нет, не понимаешь, — говорю я.

Дядя Кимо начинает что-то говорить и замолкает. Выходит на ланаи, потом во двор, держится за голову словно пытается отдышаться после долгого бега. Я иду к приставному столику, на котором у дяди до сих пор стоит стационарный телефон, и сжимаю трубку так долго что белеют пальцы.

Начинаю набирать мамин номер. И нажимаю отбой.

Начинаю набирать папин номер. И нажимаю отбой.

Снова начинаю набирать мамин номер. Дохожу до последней цифры и нажимаю отбой.

Возвращается дядя Кимо, смотрит на меня из гостиной.

— Никто не отвечает, дядя, — говорю я, выхожу из за стола, беру кроссовки и иду к двери.

— Куда ты? — спрашивает он.

— Пройдусь, — отвечаю я.

Дядя скрещивает руки на груди.

— Позвоню как вернусь, — говорю я. — Все равно они не спят до поздна.

— Даже не думай брать мой пикап, — говорит дядя Кимо. — Мне после обеда нужно вернутся на работу.

Я отмахиваюсь через плечо.

— Отлично, спасибо за помощь, дядя, — говорю я, выхожу из дома, шагаю вверх на шоссе и голосую. Иду в сторону Хило, минут через пятнадцать передо мной на обочину сворачивает машина. Водитель хапа японец, одет будто работал в саду, спрашивает куда мне.

— Куда угодно лишь бы отсюда, — говорю я.

— Вам же должно быть куда то надо, — говорит он.

Никуда мне уже не надо, едва не говорю я, но вместо этого забираюсь в машину.

— Тогда в Хило, — говорю я. — Спасибо.

* * *

В Хило я иду вдоль берега, смотрю на океан и волнорез. Вода серая, мутная, точь в точь как в долине Вайпио после дождя, только тут длиный изогнутый залив с баржами и круизными лайнерами в том конце где гавань, а за нею Кокосовый остров с отелями. Я смотрю на пальмы надо мной, их шипастые листья лениво шумят. Вдоль набережной старомодные заведения с вывесками от руки. Захожу в первое попавшееся.

Бар довольно большой и почти пустой. Сажусь за стойку, беру холодное пиво, выпиваю в два глотка.

Заказываю еще пиво и бармен такой:

— Полегче, гаваец.

— Да да да, — говорю я. — Все равно я не за рулем, так что оставь меня в покое.

— Давай полегче.

— Не парься, — говорю я. — Ничего не случится. Буду вести себя как сын которого у тебя никогда не было.

— Сыновей у меня трое и всех пришлось вышвырнуть из дома, — говорит бармен. — Так что…

Я смеюсь.

— Ладно, я не подведу.

— Вот и они так говорили.

Я поднимаю руку, мол, хватит, бармен отходит и принимается тереть блестящую часть стойки. Барчик то дешевый, смекаю я, значит и та часть стойки наверняка пласмасовая, искуственый хром и все такое. Хочу даже сказать об этом, но хватает ума промолчать. А вот его сыновья наверняка ляпнули бы.

Пропускаю еще несколько кружек, заходит пара чуваков и садится в дальнем конце стойки. Оба в кислотно желтых рубахах, то есть я так понимаю работают на стройке, а когда один из них поднимает руку из рукава выглядывает четкая линия загара. Я пью, они жалуються на жен и на то что у берега теперь хорошую рыбу не поймаешь. Время идет, а они не унимаются: “Вечно она пытается заставить меня что то поменять, то рубашку то стрижку то футбол по воскресеньям не смотри”.

Один из них поворачивается и смотрит на меня. Потом оба продолжают разговор.

Я встаю, иду к ним, беру чувака за плечо. У него маленькие уши и мясистые щеки с жиденькой как у японца щетиной.

— Эй, маху, — говорю я, — какого хера ты на меня вылупился? Смешно тебе?

Он дергает плечом, сбрасывает мою руку.

— Глухой что ли? — спрашиваю я.

— Иди домой, — говорит он не поворачивая головы.

— Ага, — говорю я. — Ты на меня смотрел так будто хочешь попросить телефончик. Нового парня себе ищешь, пидор?

Чувак который сидит ближе ко мне вздыхает как собака которая пытается заснуть на полу.

— Ты уже в говно, — говорит он. — Иди домой. — И бармену: — Джерри, этому больше не наливай.

— Жены у вас те еще суки, — говорю я. — Оставте меня с ними на пять минут. Я им вставлю мозги на место. Я им так вставлю, закачаются.

Чуваки смеются, бармен кажется тоже смеется, но потом говорит:

— Бро, заплати за пиво и иди себе ссы на стену.

Я достаю из кармана пачку денег. Я знаю там купюры по доллару и этого даже близко не хватит, поэтому швыряю их на пол, говорю чувакам чтобы пососали у козла яйца и выталкиваю себя на солнце.

Что то не так. Никак не пойму где я. Солнце как головная боль и ноги не очень то слушаются голову. Вдалеке белый каменый павильен, круглый, у автобусной остановки. Я пытаюсь повернуть тело к нему, отыскиваю на пол пути что то, к чему направить ноги. На перекрестке железный фонарный столб, дохожу до него, обхватываю и жду когда загориться зеленый. Такое чуство что если отпущу столб свалюсь с планеты.

Загорается зеленый, но кто то хватает меня за плечо и разворачивает кругом. Тот придурок строитель из бара. Размахивается и бьет кулаком меня в подбородок, у меня перед глазами белый взрыв, я резко сажусь на тротуар но не падаю. Сижу типа расслабился, а придурок торчит надо мной.

— Уже не смешно, да? — говорит он.

— Я по прежнему… — начинаю я, но потом думаю зачем говорить встаю и бью его кулаком по горлу. Он выдыхает так: “кхыыы”, всегда приятно услышать такой звук от того кому врезал. Чувак качается, ноги дрожат как у куренка но тоже не падает.

Мне хорошо. Так и хочется чтобы все сломалось.

И когда этот придурок снова бросается на меня я опускаю руки и жду удара. Он бьет, черный хруст, снова искры из глаз и я качнувшись плюхаюсь на лопатки. Открываю глаза, я лежу на тротуаре, вижу небо, потом трава, окурки, обертки, ботинки этого придурка, он делает шаг вперед. Я слышу как по улице за нами едут машины. Он бьет меня еще два раза. Такое ощущение будто мой череп раскололся о бетон, голова наливается тупой болью. Перед глазами пляшут красные круги.

Кто то кричит, с визгом тормозит машина. Чьи то голоса что то говорят друг другу, потом этот придурок говорит кому то на улице: “Иди в свою машину”. Кажется это творится позади меня. “Мы с братом разговариваем, — говорит придурок. — Он упал”.

Я в основном смотрю в небо, где сквозь серый то и дело проглядывает голубой, но потом на меня падает тень. Придурок наклонился к моему лицу.

— Уже не смешно, да? — говорит он сквозь пивную отрыжку.

— Спасибо, — говорю я и замечаю боль, такое чуство что у меня лоб толщиной в десять дюймов, наверное шишки вскочили. Язык как дохлый кит. — Идеально, — говорю я.

— Больной ублюдок, — говорит он, уходит и остается только небо.

Я закрываю глаза. Кто то подходит спрашивает вам помочь, потом другой голос, женский, говорит: “Мы на набережной возле автобусной остановки. Да. Видимо, драка. Он весь в крови”.

Тот первый голос снова спрашивает вам помочь. Я не открываю глаза и просто слушаю.

* * *

Приезжает скорая, но никуда меня не увозит, у меня только синяки ссадины и шишки, мозги в порядке. Ссадины мне заклеивают прямо там, дают пакет с каким то холоднющим гелем чтобы я прикладывал к шишкам, самому не вериться но я сажусь на следущий автобус. Когда я захожу водитель замечает мое разбитое лицо но даже бровью не ведет. Полно свободных мест, я сажусь на солнечную сторону и откидываю голову на обвисший подголовник. Воняет из пепельниц, старая виниловая обивка скрипит когда я ерзаю на сиденье. В салоне гаснет свет и мы уезжаем из Хило.

22

КАУИ, 2008. САН-ДИЕГО

Боже, пожалуйста, дай мне забыть эту зиму. Декабрь, безобразный конец семестра. Мы с Вэн как чужие в нашей комнате, общаемся с помощью самого краткого словаря, на который только способны, отвечаем односложно. Стараемся быть в комнате, только когда другой там нет. Каждый раз, когда мы вынужденно делим друг с другом этот пятачок, мне кажется, будто меня душат, так? Мы изо всех сил пытались рассинхронизироваться, одна пришла, другая ушла, а вместе, только когда выключен свет и пора спать. Экзамены по векторному анализу, физике колебаний и волн, непройденные материалы висят над моей головой, как окровавленный нож гильотины.

Посреди всего этого ада позвонила мама. Всё кончено. Ноа больше нет. Дин обнаружил оползень, заканчивавшийся на краю отвесной скалы, под которой море: вот так погиб Ноа. Нам остались только его рюкзак да рваный ботинок. Я говорила по телефону с мамой, говорила по телефону с папой, говорила по телефону с Дином. Сказать друг другу о жизни нам было нечего. Разговоры заполняло пространство тишины. По-моему, мы сосредоточились на дыхании. Вдох-выдох, потом еще раз. Каждый день я билась над словами и символами в домашних заданиях, тех самых заданиях, что должны были дать мне возможность чего-то добиться, кем-то стать; мир же вокруг, который я считала незыблемым, рухнул. Не было больше Вэн. Не было больше Ноа. На очереди университет. Да и пусть.

Но экзамены я в итоге как-то сдала. Причем все.

Теперь зимние каникулы. Дин вернулся в Спокан, надолго ли, сам не знает. Денег на то, чтобы слетать домой, у меня нет. То есть, как бы это сказать, их нет, но они есть, я могла бы оплатить билеты кредиткой, если бы не лазила по горам, не покупала всякую ерунду для учебы и едва не превысила лимит. Зимой билеты на Гавайи стоят кучу денег, даже из Сан-Диего. В общем, сейчас эти сраные зимние каникулы, для начала я выпрашиваю себе несколько смен в “Романском стиле”, и очень удачно: в первый же рабочий день, буквально накануне того, как меня должны вышибить из общаги, я знакомлюсь с официанткой по имени Кристи. Она подрабатывает на стойке регистрации в хостеле для вчерашних европейских школьников, одержимых мечтой посмотреть Америку в целом и Калифорнию в частности. Нищих студентов из соседнего кампуса в хостеле не ждут, но Кристи сдает мне койку до конца каникул, причем дороже, чем это стоит, а если хозяин спросит, что я тут делаю, она ответит, что я вот-вот съеду. Обычно в середине рабочего дня я сажусь на автобус и еду на пляж. Дрожу под поцелуями холодного солнца, когда туман рассеивается над песком, или торчу в хостеле, а щедрая европейская молодежь, немыслимо белобрысая, одуревшая от счастья, что попала в Америку, угощает меня едкой выпивкой. Я ем саймин, дешевые хлопья, блюда из долларового меню, которые покупаю двойными порциями и складирую в холодильнике. Один из уборщиков посуды в “Романском стиле” собирает для меня остатки еды. Полюбуйтесь-ка, папа с мамой, как я машинально выучилась крутиться, годами балансируя с вами на краю финансовой пропасти.

На Рождество я снова звоню домой. Теперь беседы с родителями даются нелегко. У каждого из нас собственный язык смерти и скорби, не поддающийся переводу. И вот еще что странно: я общаюсь с папой намного меньше прежнего — мама каждый раз находит причину, по которой он не может подойти к телефону. Странно, правда? Разговоры наши превратились в настольную игру, никто не знает, как в ней победить, зато прекрасно знает, как проиграть — достаточно упомянуть Ноа. Поэтому мы обсуждаем всякую чепуху. Сколько стоит молоко. Новый маршрут, по которому мама водит автобус, и схемы движения транспорта. В какой обуви мои колени после смены в “Романском стиле” не будут болеть, точно в них налили цемент. Я объясняю, что такое хостел.

Каждый раз одно и то же, но я все равно звоню. И в Рождество.

— Пиццерия в центре, что будете заказывать? — говорит голос.

— Привет, пап.

— Папы у нас нет, зато есть пицца с индейкой. Сегодня специальное рождественское меню.

— Я думала, это Гавайи, — говорю я. — Добавите ананас?

— Ананас! — восклицает папа. — Это дерьмо давно пора запретить законом.

— Как и дурацкие папины шуточки, — отвечаю я, но все равно улыбаюсь.

После моих слов пауза, а потом папин голос стихает, переходит в свистящий шепот, я не понимаю, что он говорит.

— Пап, что?

Голос еще звучит. Воздух в трубке вибрирует. Я это чувствую, уши закладывает, как будто спускаешься с высоты. А потом папа исчезает.

— Пап…

— Привет, дорогая. — Мамин голос.

— Мам, что происходит?

— Ничего.

— Я имею в виду, с папой.

— Ах, с папой! Он… пошел открывать дверь, к нам пришли.

Во мне сжимается кулак обиды. Я знаю, что она врет.

— Мам, — говорю я.

— Как проходят каникулы? — спрашивает она. — У тебя все хорошо?

Она и раньше в таких случаях меняла тему, с чего бы ей сейчас вдруг отвечать? Я решаю не придавать этому значения.

— Конечно, — говорю я. — Наверное. Рада, что дотянула до конца очередной смены, не плюнув никому в тарелку.

Мама смеется.

— Прекрасно тебя понимаю, уж поверь, — говорит она. — Но нужно уметь абстрагироваться. Пришла на работу — представь, будто запираешь Кауи в шкафчике вместе с уличной одеждой и рюкзаком. До самого конца смены.

— Я уже привыкла, — отвечаю я.

— Вот и хорошо, — говорит мама. — Я привыкала долго. Очень долго.

— К тому же, — продолжаю я, — осталось всего две-три недели, а там снова начнутся занятия.

— Везет тебе, — говорит мама.

Господи Иисусе, думаю я. Начинается.

— Можно хотя бы на Рождество обойтись без этого? — спрашиваю я. — Я… Здесь никого нет, мам. Только я.

— Твоя правда, — отвечает мама. — Легче не становится никогда.

— Знаю, — говорю я.

Повисает пауза. Я догадываюсь, что по нашему ритуалу мама сейчас спросила бы о Ноа, как раньше спрашивала каждый раз, но теперь-то спрашивать не о чем. Мы обе знаем о нем все, что только можно знать.

Разговор завершается. Вскоре все мысли в моей голове стираются в порошок под натиском очередного дня в Сан-Диего. Хостел, двойная смена в “Романском стиле”. Хостел. Сраные туманные утра и беготня между столиками в ресторане. Хостел. Все мои силы направлены на то, чтобы выжить в каждом из мест, сначала пережить смену, а после пережить пропасть молчания и одиночества.

Рождественская и послепраздничная хрень на материке накатывает огромной волной, сливается в одно сплошное “принесите-принесите-принесите”; незаметно подкрадывается Новый год. Я работаю в ресторане в вечернюю смену и возвращаюсь домой на последнем автобусе, да? Мы проезжаем мимо людей на бульваре — мятые черные коктейльные платья, развязанные галстуки качаются на ветру. Все торопятся сделать последний заказ. Возбужденные, веселые, бездумные. Разноцветные огни, фейерверки; когда я возвращаюсь, в хостеле по телевизору показывают “100 лучших моментов года”. Что же я делаю? — спрашиваю я себя. Кто меня так — Вэн, Ноа или я сама с собой такое сотворила? Ведь не так давно мне казалось, будто я раскрыла раковину жизни и обнаружила в середине сияющую жемчужину счастья. Прошло совсем немного времени, а у меня уже такое чувство, будто жемчужина рассыпалась.

Боже, пожалуйста, дай мне забыть эту зиму. Пожалуйста, дай мне забыть эту зиму. Пожалуйста, дай мне забыть эту зиму. Время идет. Что ж, хорошо. Начинается новый семестр. Возвращается Вэн.

Первый вечер, когда мы обе снова в общаге, в комнате тихо, я и Вэн сидим в наушниках, уставившись в экраны ноутбуков. Повторяется конец прошлого года, верно? Мы сидим за своими столами возле окна спиной друг к другу, и каждая делает вид, будто другой здесь нет. Вэн жжет свечку, запах смолистый и пряный. Вдруг я чувствую на плече ее руку: Вэн пытается привлечь мое внимание. Интересно, в чем дело, думаю я, можно ли мне надеяться. Между нами словно что-то смягчается, сердце мое стучит: окей, окей, окей. Я снимаю наушники и оборачиваюсь.

Вэн пристально смотрит на меня, длинные ресницы ее легки. Лицо разгладилось — значит, отсыпалась. Черт, какая же она красивая. Я разворачиваюсь на стуле.

— Чего тебе? — спрашиваю я.

— Он умер? — спрашивает она.

— Да, — выпаливаю я, изумляясь тому, как быстро отвечаю. — Умер.

Слова повисают в воздухе.

— Ясно, — говорит Вэн и пальцем, как дулом пистолета, тычет в висящие на шее наушники. Там кто-то щебечет, будто колибри возле сиропа. — Слышала эту песню? Тебе точно понравится.

Я мотаю головой: нет, не слышала. Вэн снимает наушники с шеи и надевает мне на голову.

Это Коммон[129], “Сводишь меня с ума”. Я слышала ее. Но Вэн об этом не говорю, заглатываю наживку, пусть скользит по строчкам Коммона пронзительный голос Лили. Я принимаюсь кивать в такт, свешиваюсь набок, теперь я в атмосфере Вэн, так? Я закрываю глаза, сейчас они мне не нужны. Есть лишь ее запах, наушники обнимают музыкой мою голову. И всё. Когда трек заканчивается, я говорю:

— Хорошая песня.

— У меня есть весь альбом, — отвечает Вэн. — Помнишь предыдущий?

— Помню.

Мы возвращаемся к домашней работе, царапаем ручками бумагу, щелкаем клавиатурой, шелестим страницами учебников. Наушники так и не надеваем. Доделав задания, я встаю и иду к холодильнику под моей кроватью-чердаком. Достаю молоко, которое стащила из университетской столовки, заливаю последнюю оставшуюся порцию дешевых хлопьев и сажусь по-турецки в центре ковра.

Едва я принимаюсь хрустеть хлопьями, как Вэн выходит из-за стола и садится на пол рядом со мной. Кивает на тарелку. Я отдаю. Вэн засовывает в рот ложку хлопьев и возвращает мне тарелку; пальцы наши бегло соприкасаются. Я зачерпываю ложку хлопьев, жую, глотаю и снова протягиваю ей тарелку. Она берет ее обеими руками, набивает рот хлопьями, отдает мне тарелку. Ложка звякает о фарфор. Я снова зачерпываю хлопья, подношу ложку к губам и чувствую вкус Вэн. Ее тепло. Ее аромат. Я глотаю все вместе — молоко, хлопья, ее. Мы словно творим молитву.

— Окей? — спрашивает Вэн.

— Окей, — отвечаю я.

Я так и не прочувствовала смерть Ноа. По крайней мере, как должна была бы — тяжело, драматично. До самой этой минуты. Переживание обрушивается на меня, точно поднявшаяся во всю свою высоту волна на берег. Господи Иисусе, его больше нет. Он ушел навсегда. Мы никогда уже не позвоним друг другу, он не будет умничать и меня раздражать. Не будет живой связи меж тем, какими мы были в детстве, с ханабата под носом, забудется, как вместе читали и смеялись, лежа на диване. Не будет больше иллюзии, будто все это может вернуться или повториться в будущем, только сильнее и ярче. И мама с папой не будут сиять от гордости — пусть не за меня, но я хотя бы могла немного погреться у разведенного другим огня. Никогда, никогда, никогда. И меня однажды не станет. И всех, кого я люблю. Ничего.

Эта мысль меня оглушает. Я едва не роняю тарелку, но Вэн подхватывает ее, и наши руки встречаются. Уверенно и сильно.

— Ой, — только и говорю я. Едва ли Вэн это слышит. Я не хочу, чтобы она убирала руки.

Она и не убирает.

* * *

Ощущение потери не проходит. Становится такой же частью меня, как все остальное. Но отдаваться ему некогда. Я день-деньской занята, выкарабкиваюсь из ямы прошлого семестра, становлюсь лучшей в группе по термодинамике, пару раз выбираюсь полазить по искусственным скалам с Хао, Катариной и Вэн. Несколько недель спустя, на выходных, мы все вчетвером несемся поздно вечером на велосипедах. Туман липнет к щекам и ко лбу. Дорога пульсирует сквозь руль. Мы хохочем, вопим, мчимся по улице во весь дух, словно нас только что спустили с поводка. В некотором смысле так оно и есть: Вэн принесла пакетик кокса, у Катарины мы выпили пива и решили поехать на велосипедах на вечеринку к знакомым. Мы бродим по дому, гулко ухает музыка, в тесных углах лопочут хриплые голоса, время летит, я словно парю над собственным скелетом.

В доме полным-полно незнакомого народа, но много и тех, кого мы знаем. По крайней мере, в лицо. Но хоть мы и знаем их в лицо, люди за этими лицами… как бы это сказать… На таких вечеринках все будто одинаковые: стремятся принять красивую позу, красиво одеться, сделать красивую фотку. Всем хочется, чтобы вечеринка прошла идеально, а так никогда не бывает, и они пробуют еще раз, да? Снова и снова.

Мы наталкиваемся на других гостей, находим наши места, в доме и снаружи. Мы танцуем, пихаем друг друга локтями, бедрами, пьем то, что принесли с собой в рюкзаке, дружно вываливаемся на улицу из задней двери.

Вообще-то мы планировали вчетвером вернуться к Катарине и продолжить гробить здоровье — выпить еще пива, посмотреть кино. Но когда появился трезвый водитель, они уехали без нас. Мы с Вэн опять вдвоем, окей, от выпивки кружится голова. Она снова такая, как после той вечеринки с вином и потом в туалете, а то, что Вэн сказала, будто не чувствует ко мне того же, что я к ней, кажется ошибкой: настоящие мы сейчас. Да, я будто бы оживаю, пусть немного. После бури, бушевавшей во мне из-за смерти брата.

Я беру Вэн за руку. К моему удивлению, она сжимает мою ладонь.

— У тебя рука теплая, — говорит она, пьяно покачиваясь.

Не знаю, кто из нас кого ведет, или мы обе ведем друг друга, но только мы вместе возвращаемся в дом.

Внутри пахнет мятой и окурками. Свежеразрезанным лаймом и пролитым пивом. В коридорах толпится народ. Наверное, все смотрят на нас, как будто догадываются, что между нами, почему мы держимся за руки, но мне плевать, окей? Мы снова на танцполе, сжимаем друг друга в объятиях. Потом на кухне, где разорванная пачка чипсов из тортильи клонится в лужицу на крытом формайкой столе. Достав из-за раковины две стопки, наливаем друг другу водки. Я не чувствую вкуса, потому что перед этим мы успели занюхать дорожку. Со столика в ванной. Мы снова танцуем, моя нога между бедер Вэн, ее нога меж моих. Потом поднимаемся по скрипучим ступенькам, которые отбрасывают нас на стены и перила. Навстречу нам спускаются трое или четверо, но мы протискиваемся наверх. Находим пустую комнату с кроватью, одеяло и простыня наполовину задраны, посередине матраса мокрое пятно.

Мы оглядываем комнату, поворачиваемся то к одной стене, то к другой, словно на смотровой площадке.

— Та последняя стопка, — говорит Вэн. — Я не чувствую. Не чувствую себя. — Она хихикает. Тычет пальцами в свои щеки, в губы, и когда дотрагивается до губ, они выпячиваются, я вижу линии, изгибы, до чего же они розовые.

Я со смехом тоже тыкаю пальцем в ее щеки. В полумраке моя смуглая рука кажется такой темной на фоне ее кожи. Я тянусь к Вэн, облизываю ее губы. Растрескавшиеся, соленые, выпуклые, они воняют. Но Вэн приоткрывает рот и принимает меня. Наши влажные губы встречаются. Я чувствую ее вкус, говорю себе: такой ты ее запомнишь.

— М-м-м, — тянет Вэн.

Голова у меня тяжелая. Нагруженная всем тем, что я в нее запихнула. Я прислоняюсь к Вэн, которая, как и я, с трудом держится на ногах, а Вэн прислоняется к стене. Я чувствую, как мы прижимаемся друг к другу, сливаемся в одно, становимся целым.

Мгновение Вэн покачивается со мной, потом напрягается и отстраняется.

— Нет, — говорит она.

Я отодвигаюсь.

— Что?

— Противно, — отвечает она. Глаза полуприкрыты, но взгляд жесткий, злой. Я не узнаю ее. — Я тебе уже говорила. — Вэн смеется, поднимает руку, отталкивает мое лицо. — Ты мне противна.

Все во мне обрывается, будто я падаю со скалы. Хотя я не шевелюсь, да. Пытаюсь подобрать слова. Вэн шагает к кровати, словно из последних сил старается управлять телом. Плюхается на спину.

— Вэн, — говорю я.

Я пячусь к выходу, стукнувшись локтем о ручку двери. От удара руку охватывает гулкий металлический зуд. Я поворачиваю ручку, выхожу в коридор, на свет, яркий до головной боли. Стыд жжет глаза.

— Эй, — окликает меня кто-то, когда я закрываю дверь. Сзади через мое плечо тянется чья-то бледная толстая рука, придерживает дверь, не дает закрыть. Я оборачиваюсь. Это Коннор, тот парень, с которым Вэн крутила на той давней вечеринке. За ним к стене прислонились еще двое. На меня они даже не смотрят.

— Там, внизу, вы обе вроде были не прочь оттянуться как следует, — говорит Коннор. — Не передумали? — Он кладет ладонь мне на талию, как будто хочет меня увести. От него воняет кислым пивом и сигаретами с ментолом.

Кашлянув, я сбрасываю его руку. Двое других парней отталкиваются от стены, выпрямляются. Один из них поправляет член через карман джинсов.

— Отъебитесь от меня, — говорю я. — Вы все. — Я повторяю это громко и многократно. И еще раз. Чтобы все слышали. Особенно Вэн. Которая валяется в отключке на кровати. Какое-то время мы стоим и ничего не делаем — ни я, ни парни. Потом они проходят мимо меня, как вагоны скорого поезда, которые многие мили движутся без остановки. Я срываюсь с места и лечу вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Не торможу и не падаю.

Химия пульсирует в моих венах, кружится голова, в животе сжимается и разжимается кулак тошноты, когда я думаю о нас с Вэн. Я выпрашивала ее ласку, как подачку. И то, как она мне ответила, эта злобная грубость… наверное, сегодняшняя пьянка не первая, вдруг понимаю я. Они с Катариной и Хао и раньше выбирались тусить без меня, может, даже смеялись надо мной за столом.

И лишь двадцать — а может, пятьдесят или миллион — кварталов спустя холодный воздух раскалывает мой мозг и меня осеняет. Господи, она же осталась там одна. Практически без сознания. И трое парней.

Я бегу, тротуар кренится и раскачивается. Сама не понимаю, что с моими ногами; я спотыкаюсь о бордюр и валюсь на мокрую траву, ударившись коленом. Поднимаюсь, держась за изгородь, чтобы скорее восстановить равновесие. Через несколько кварталов падаю опять. Пытаюсь встать, опираюсь на мусорные баки и лечу вместе с ними на тротуар вся в сверкающих брызгах стекла и обрывках картона. Поднимаюсь и снова бегу. Бесконечная улица зияет передо мной. Но я добираюсь до задней двери того дома, где вечеринка. Когда я вваливаюсь внутрь, люди смеются, ухают, кричат “ни фига себе!”. Тела, слова, я пробираюсь сквозь толпу, и вот оно: лестница, за ней дверь, но дверь распахнута настежь, в комнате пусто. Ни Вэн. Ни парней.

Я выхожу на улицу, позади меня никого, с кем хотелось бы пообщаться, в квартале передо мной горстка золотистых огней в окнах домов. Темный и гладкий пустой тротуар скользит в ночь.

23

МАЛИА, 2008. КАЛИХИ

Две ночи назад Дин вернулся с Большого острова с последними вещами, которые касались тебя, пока ты был жив, — твой рюкзак и походный ботинок, — и теперь рассказывает мне историю твоей гибели. Я сразу же понимаю, что все это чистая правда. Если честно, я давно уже чувствовала, что тебя больше нет, но твердила себе: я ошибаюсь, и вообще — откуда мне знать.

Но я знала, конечно же. Тебя больше нет.

Невозможно объяснить, что такое материнство. Чего ты лишаешься, когда кровь, мышцы и кость вытаскивают из твоего — вскормившего их — тела в мир, и эта новая жизнь делает первый вдох. Как в первом триместре тебя сбивает бульдозер изнеможения, как тошнит по утрам, как набухает, вздувается и трескается то, что некогда было тугим и нежным, и вот уже кажется, это не твое тело, а нечто, что нужно перетерпеть. Но это лишь физиология. Дальше еще трудней.

Какая-то часть меня перетекла из моего тела в твое, и теперь у нас одна душа на двоих. Я так думаю обо всех моих детях. Отцам никогда не понять, как глубоко вы прорастаете в нас, так глубоко, что часть меня навсегда останется частью тебя, куда бы ты ни ушел. Сколько бы бессонных ночей ты ни изводил нас плачем, требуя молока, сколько бы ни визжал по дороге в машине, сколько бы ни было царапин, ссадин, истерик в торговых центрах, простуд, когда я всю ночь прижимала тебя к груди, чувствуя, как трепыхаются твои легкие, стараясь одолеть жар, сколько бы пятен поноса ни случалось на простынях рождественским утром, или, помнишь, мы с папой в нашу годовщину заказали столик в ресторане, а ты сломал запястье… в общем, несмотря на это все, в материнстве таится ни с чем не сравнимое совершенство. Ты просыпался у меня на руках, и в твоих глазах светилось изумление и любопытство, твоя невозможно гладкая кожа касалась моей щеки, ты так жадно впитывал новое. Как я баюкала тебя, сидя на подоконнике. Как щекотали мне нос твои первые волосики, когда я нюхала тебя, сонного. Как ты просиял при виде первой гусеницы, которую мы нашли на земле, как ты захлебывался от смеха, когда мы дули тебе на животик, как мы всей семьей собирались в пять утра под одним одеялом и дремали, впитывая сны друг друга. Целый мир отражался в твоих глазах, на твоей идеально смуглой мордашке. Все создавалось заново раз за разом. Эта святость и совершенство так поражали меня, что я без всякой молитвы знала: боги с нами и в нас.

Нам бы в голову не пришло, что твоя жизнь оборвется прежде нашей. Ведь это ты должен был закрыть нам лицо простыней и сказать: все хорошо, вы можете уходить, вы сделали все, что нужно. Так обязана закончиться жизнь родителя. Но не закончится — по крайней мере, для нас. Мы провожаем тебя первым на ту сторону. Именно это мы делаем, предавая тебя земле.

Разумеется, не твое тело. Его мы, наверное, уже никогда не найдем. Вместо него у нас венок из огненно-рыжих цветов пу хала, самый большой, который мне удалось сплести, низка плотная и тяжелая, как книга в моих руках. Чтобы сделать его, я протыкаю каждый из листьев хала, продергиваю сквозь него нить: так пронзила меня твоя гибель. Чередую их с листьями лауа’е[130], для красоты и чтобы кололи каждого, кто посмеет к ним прикоснуться. Такие дела. Я протыкаю и нанизываю.

Несколько часов я просиживаю над венком в нашей спальне, но слез нет. Только работают руки. Проткнуть, надеть, вытянуть нить. И все.

Когда леи готов, мы плетемся к машине — твой брат, твой отец и я, — едем на восток, к тропе Каиви.

Выбираемся из машины, бредем по мощеной тропе туда, где засуха вызолотила траву, а ветра, точно плети, хлещут низкорослые деревья. Оставляем мощеную тропку и толпы туристов, которым легко угодить, забираемся в дебри, к колючим кустарникам и чертополоху, к песчаному склону, что спускается к океану и оканчивается крошащимися ступенями небольшого лавового поля. Волны плещутся о черные хребты, ветер воет у нас за спиной, там, где седловина приземистых гор баюкает солнце.

Мы стоим возле самых скал, черный лавовый берег весь в пене, у каменного столба под названием “трон Пеле”[131], который не дает волнам себя повалить. Мы стоим у подножия столба, смотрим, как волны накатывают на берег.

Твой отец сильно сдал за эти дни без тебя. Он все реже и реже разговаривает со мной, все чаще слоняется по ночам, бродит по лесу, как одуревший монах. Напевает что-то себе под нос. В теле его все меньше радости, когда он шатается по дому. Меньше ясности. Я боюсь, что он покинет меня.

Но сегодня отец здесь, пришел сюда вместе со мной, как и Дин. Мы втроем стоим у подножия трона Пеле, мы принесли леи из листьев хала. Жаль, я не знаю правильной песни, подходящего напева, который завел бы кахуна, — быть может, так получилось бы внушительнее.

— Окей, — говорю я Дину и твоему отцу. — Пора.

Мы задерживаем дыхание. Потом одновременно делаем вдох и не выдыхаем, сколько хватает сил. Но воздух выходит. Мы шагаем туда, где лава сменяется мягкой почвой. И роем ямку, чтобы уложить леи. Земля теплая и темная. Она сохранит тебя.

Помнишь, какие в первый год жизни у тебя были пальчики-завитушки, какие ямочки на тыльной стороне кистей? Как крепко и серьезно твои пальчики обвивали мои? Как ты часами лежал у меня на груди, растопырив ручки и ножки, точно лягушонок, и мы оба сладко спали? Как твоя покрытая младенческим пухом щечка касалась моей?

Теперь мы стоим на коленях, твой отец, твой брат и я, мы кладем леи в эту яму, и земля закрывает его, точно веко — глаз, которому уже не суждено открыться.

* * *

Несколько дней никому из нас не хочется ничего. Тишина окутывает дом в Калихи. Мы приходим и уходим. Работа, дом. Дешевые хлопья. Саймин и яичница. Готовая пицца, разогретая в микроволновке. Быстрый душ, стопка просроченных счетов.

Хадиджа все звонит нам домой — с тех самых пор, как ты пропал. Не знаю, сколько времени вы с ней были вместе, но мне кажется, это страсть. Приятно знать, что до своего исчезновения ты успел с кем-то сблизиться. Мне трудно ей сказать. Но, по-моему, она, точь-в-точь как я, знала ответ еще до того, как задать вопрос.

— Могу ли я чем-то помочь? — спрашивает Хадиджа.

— Чем тут поможешь, — отвечаю я. — В память о нем мы зарыли в землю леи. Мне жаль, что вас не было.

— Мне тоже, — говорит она. — Но Рика, работа… не так-то просто вырваться, не то что раньше.

— Понимаю, — говорю я. — Но если решите приехать, мы всегда будем здесь.

— Спасибо.

Она позвонит снова, а может, я сама позвоню ей. Мы будем поддерживать отношения — что-нибудь из этого да получится.

* * *

Дин сколько может откладывает возвращение в Спокан, переносит дату вылета, чтобы вышло дешевле, хотя нам и так в связи с гибелью близкого дали скидку чуть ли не на всю стоимость билета.

Но дальше тянуть не получится.

— Все равно от меня здесь никакого толку, — говорит Дин. — Лучше вернусь в Спокан.

— И что, опять бросать коробки? — спрашиваю я и тут же жалею об этих словах, заметив, как морщится Дин.

— Это же не навсегда, — говорит он.

— Здесь ты можешь устроиться не хуже.

— Не могу. Сама знаешь, каково это. Там куча разных возможностей заработать деньги. Не то что здесь.

— Это твой дом, — говорю я. — Разве же дело только в деньгах?

— Тут я бессилен что-либо изменить, — говорит он.

— Это твой дом, — повторяю я.

Он прячет глаза. Смотрит в окно, в пол, куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом со мной.

— Мне нужно ехать, — говорит он. Вещей у него почти нет, но он все равно собирает сумку. Мы отвозим его в аэропорт.

* * *

Тянутся дни — тоскливые, долгие, напряженные. Наконец я просыпаюсь утром — алоха, наконец-то пятница, пассаты разогнали остатки ночного шторма. Листва свежая, влажная, воздух чистый, соленый, как будто только что обрушилась волна.

Мы не обязаны и дальше так жить.

Мы с твоим отцом сравниваем рабочие графики и выкраиваем выходной в субботу. Звоним Крише и Нахеа, Кеахи и Майку с ребятами, друзьям, с которыми видимся реже, чем хотелось бы, зовем их в парк Ала Моана, привозим с собой хибати и кто что может из еды — макаронный салат, жареный рис, Криша взяла стейк, который мы подрумяниваем на хибати, Кеахи захватил две сумки-холодильника с пивом, “Кона” и “Мауи”, ну прямо король королем. Впереди, за деревьями, у кромки прибоя рассыпаются и шипят волны в песчаной лазури. Люди бросают мячики своим собакам, дремлют на полотенцах. Позади, в центре города, высятся деловые центры из блестящего стекла и чистого белого бетона, мы ни разу не были внутри и гадаем, каково оно, жарим мясо и пьянеем от пива.

Сколько историй мы рассказываем друг другу? Как долго смеемся, когда Кеахи не может найти открытый туалет и носится по прибрежному тротуару, сжимая рукой ширинку? Мы киваем головой в такт и включаем радио громче, чтобы понять, кто поет. Мы подставляем смуглые тела потокам солнца, в волосы и в глаза нам намыло морскую соль, мы прыгаем с камней в синий, как языки пламени, океан, словно мы снова молоды и спортивны.

Тем, кто остался, поможет выжить алоха.

24

МАЛИА, 2009. КАЛИХИ

“Гаркинс Пропертиз Лтд.”

5142 Хинклстон-плейс

Портленд, ОР 97290

10 февраля 2009 года

Уважаемые мистер и миссис Флорес,

Доводим до вашего сведения, что один из наших квартиросъемщиков, Найноа Флорес, просрочил арендную плату, и вы, как сопоручители, обязаны выплатить причитающуюся сумму.

В связи с накопившимся долгом по арендной плате квартиросъемщик считается нарушившим правила найма. Это третье предупреждение, которое наша компания посылает вам. Если арендная плата не поступит в кратчайшие сроки и в полном объеме, квартиросъемщик будет обязан освободить жилье и передать его в дальнейшее пользование не позднее 28 февраля 2009 года. Если квартиросъемщик не выполнит этих условий, мы примем меры, предусмотренные законодательством для подобных случаев, и выселим его по решению суда.

Также извещаем вас, что в соответствии с договором аренды ответчиками по всем настоящим и будущим финансовым претензиям в связи с внесением арендной платы выступает не только квартиросъемщик, но в равной мере и вы как его сопоручители.

Надеемся на ваше понимание.

25

КАУИ, 2009. САН-ДИЕГО

Утро врезается ледорубом в мой замороженный мозг, я просыпаюсь, как всегда, проспав пару-тройку часов, потому что нужно жить дальше. Я сплю на диване у Саада, мы познакомились на тренировках по скалолазанию, раньше я помогала ему с уроками. Он дал мне ключ от своего дома, и, как только стемнеет, я украдкой пробираюсь к нему ночевать. А утром мой будильник срабатывает раньше, чем у него и его соседа, так что я ухожу, ни с кем не столкнувшись.

Бывает, вместо дивана я сплю на полу. Если хочется лежать на жестком. Иногда мне кажется, что ничего другого я не заслужила, или мне просто хочется почувствовать что-то твердое и каждую косточку в теле. Как когда-то в горах, будто я снова в Индиан-Крик. Руки в магнезии и грязи, до мяса впиваешься ногтями в трещины в скале. Мы с Вэн под нейлоновой крышей палатки, ага, лежим, прижавшись друг к другу, снаружи шастают медведи.

В мусорных баках возле общаги я откопала полпузырька викодина и не поверила своей удаче. Затолкала в себя столько таблеток, сколько советовали в интернете. Несколько часов будто плавала в теплом сиропе.

Так. Встать с дивана. Семья Саада опережает мою на миллион лет. Дом ломится от денег. Мебель блестит, точно смазанная сливочным маслом. У шкафов тонкие хромированные ручки. Тяжелые двери остаются под тем углом, под которым ты их раскрыл, отворяются и затворяются плавно, точно ворота замка. Если бы меня спросили, что значат деньги, я бы ответила так: с деньгами твой мир устоит, что бы ни случилось.

Заглядываю в холодильник. Можно подумать, за ночь там что-нибудь появилось. Ага. Кувшин фильтрованной воды, воняющей пластиком, шесть банок “Пепси” в упаковке, девять банок пива, маргарин, сирача[132], запотевшая банка с маринованными огурцами, гладкие пустые контейнеры для фруктов и овощей. В углу початая коробка соды. В шкафчиках все те же шуршащие пачки сладких крекеров и кукурузных палочек со вкусом сыра, шоколадной глазури и овощных чипсов. Дела у ребят не лучше, чем у меня.

Я останавливаюсь перед зеркалом. В смысле, время от времени полезно в него заглянуть. Вот она я: истинно гавайские кудри, которые я, едва взглянув, тут же принимаюсь сворачивать в пучок, нос толстый и сплюснутый от переносицы до кончика, мышцы рук и ног чуть одрябли. Подняв руки, я вижу живот, и он вовсе не плоский. И даже в Сан-Диего я ухитрилась утратить загар.

Но я здесь. То есть окей.

Все разладилось после той вечеринки, на которой я оставила Вэн одну. Я постоянно без сил, даже если всю ночь спала, и боюсь любых закрытых пространств, где можно столкнуться с ней, или с теми парнями, или с кем-то еще, кто знает. Мне кажется, что слухи облетели всю округу и на меня поглядывают косо даже те, с кем я незнакома.

По пути на занятия я почти никогда не встречаюсь ни с кем из тех, кто знает наверняка, в этом нет ничего сложного, ведь я учусь в основном по утрам. Но как ни стараюсь, порой все равно наталкиваюсь на Вэн, Катарину или Хао и прячусь за ближайшим углом. Как таракан, юркаю в свою комнату в общаге, когда лампы уже не горят, а утром юркаю прочь; так же и в дом к Сааду. Усаживаюсь на заднем ряду аудитории, чтобы видеть всех, кто сидит впереди. И так уже три недели. А правда в том, что я даже не представляю, кто именно и что знает, потому что мы все были пьяные и обдолбанные.

Но я знаю самое главное: теперь я знаю, кто я. Я хотела Вэн, а когда не смогла получить, бросила ее одну с этим зверьем, Коннором и его дружками. Раньше я думала, что всех переросла — и Ноа, и маму с папой, которые даже близко меня не понимали и не знали, чего мне желать, да вообще все острова. Теперь же мне остается лишь скатываться по наклонной.

Впервые за несколько дней я меняю одежду: футболка грязнее некуда, под мышками расплылись светлые круги соли. Я таскаю с собой в рюкзаке чистые трусы, тампоны, зубную пасту, ноутбук и фляжку, в которой перекатываются последние капли виски. Ни бритвы, ни пены для бритья. Сперва мне хотелось сбрить все лишние волосы. Будто я примерная девочка, верно?

Я натягиваю чистую футболку, и все вдруг переменяется. В зеркале уже не мое отражение, я вообще не в ванной, а на травянистом плато. Вокруг возносятся зеленые холмы, веет ветер, древние женщины танцуют хулу. Мы в юбках пау из колючей капы[133]. Юбка царапает поясницу; выше пояса я обнажена. Леи поо сжимает лоб. Волосы густые и длинные, до самой задницы. Просоленная пыльная кожа бугрится крепкими мышцами. Древние люди, хула — как же давно я не чувствовала этого всего. Мы на равнине, я и два ряда женщин, паху[134] грохочет, точно кулак Пеле в землетрясение. Мы поем и танцуем. Небо словно перевернутая чаша яркого зноя, больше белое, чем голубое.

Тут у меня верещит телефон, и я возвращаюсь в теперешнюю Кауи. Это Дин. Я жму на кнопки, включаю автоответчик и замечаю, что Дин уже звонил несколько раз. Ну и плевать. Сама я больше никому не звоню. Ни маме, ни папе, ни Дину, ни Вэн, вообще никому.

Дин снова звонит. Я понимаю, что он не уймется, и отвечаю на звонок.

— Наконец-то она взяла трубку, — говорит Дин.

— Она взяла трубку, — повторяю я.

— Тебе что, трудно ответить? А если у нас пожар?

— У тебя сейчас пожар? — уточняю я.

— Еще какой, твою мать.

— Дин.

— Что?

— Мне некогда слушать эту херню. Если ты мне названиваешь, значит, чего-то хочешь.

— Почему сразу “чего-то хочешь”? — спрашивает Дин. — Что ты как мама. Может, я просто хочу поболтать.

— Что ж, давай поболтаем, Дин, — говорю я. — Давай потреплемся. Пошутим по-братски. Поржем.

— Ты там пьяная, что ли? — помолчав, спрашивает Дин. — И почему ты шепчешь?

— Не пьяная, а обдолбанная, — поправляю я. — А шепчу я, потому что вломилась в чужой дом. Ты мной гордишься?

— Чертовски, — смеется он.

Я включаю громкую связь, убираю волосы в пучок и крашусь остатками косметики, чтобы хоть немного привести себя в порядок.

— Значит, тебе все-таки что-то нужно?

— Ты почему родителям не звонишь? — отвечает Дин вопросом на вопрос.

Я опускаю глаза, смотрю на свои кроссовки. По полу вонючей лужицей растеклась моя потная майка, из раскрытого рюкзака торчат оранжевые пузырьки с обезболивающим.

— Дел было много.

— Догадываюсь.

— Вряд ли.

— В Портленде тоже много чего происходит, — говорит Дин.

— В Портленде? — переспрашиваю я, и Дин говорит, что вещи Ноа конфискуют. Говорит, там большой долг за квартиру, а выплачивать маме с папой.

— Сама понимаешь, что это значит.

— Нельзя же взять и конфисковать вещи, если человек не заплатил за жилье, — говорю я. — Для этого нужно постановление суда и прочие бумаги. Теперь никого просто так на улицу не выгоняют.

— Они звонили маме. — Дин словно пожимает плечами.

Судебная процедура, говорю я. Права квартиросъемщика, говорю я. Достаточная возможность выплатить долг, говорю я.

— С чего это ты вдруг юристом заделалась? — удивляется Дин.

— С того, что смотрю по кабельному “Закон и порядок” двадцать четыре часа семь дней в неделю, — говорю я.

— Заткнись уже, — обрывает Дин. — Хватит придуриваться, это не шутки.

— Окей, окей, — говорю я. — Успокойся. Адвокату звонил?

— Некогда мне с тобой ругаться, — отвечает Дин. — Я должен все уладить. Мне мама звонила.

Он подчеркивает первое слово — дескать, мама звонила не кому-нибудь, а мне, значит, мне и разруливать. Теперь-то я вам покажу, какой я хороший. Но в голосе его слышится укоризна. За то, что я вернулась в университет, а он остался дома и бродил по лесам, прорубая себе дорогу. Я оглядываю ванную комнату: бритвы парней в засохшей окровавленной пене; возле унитаза, в держателе для журналов, — прошлогодний выпуск “Свимсьют”[135]; в углу смятый коврик, мокрый насквозь. Все это у меня перед глазами, окей? Я смотрю на это изо дня в день. Кочую от дивана к дивану, лишь бы не встретиться с Вэн, Катариной и Хао. С начала семестра таскаю за собой рюкзак с вещами. Прячусь от всех, как крыса, из-за того, что сделала — или не сделала.

— У Ноа тот же адрес? — спрашиваю я.

— Какой всегда и был в Портленде, — отвечает Дин. — А что?

Я нажимаю отбой. Засовываю свои пожитки с пола обратно в рюкзак, завязываю кроссовки. Уходя, бросаю ключ Саада в почтовый ящик.

26

ДИН, 2009. ПОРТЛЕНД

Рядом с Ноа я всегда чуствовал себя дураком, хотя он даже не разу не обозвал меня так, просто рассказывал о чем то типа как плавят сталь или как по латыни называется нерв и прочее ля ля, я же молчал всю дорогу и все равно чуствовал себя так, словно он обозвал меня дураком. Все утро я думаю о том что сказал бы Ноа будь он со мной, я заглядываю в окно его квартиры и в пятнацатый раз трясу дверь как будто меня не пускают домой. Я даже не подумал о том что мне понадобятся ключи когда мама позвонила и я ломанулся сюда на автобусах и попутках, мне казалось, что дверь будет распахнута настеж или хозяин будет на месте красить стены или типа того. Если бы Ноа был здесь он бы как пить дать что то сказал, но его нет а я все равно чуствую себя дураком. Мне ведь даже негде будет остановится если я не открою эту дверь.

Я снова дергаю за ручку, просто чтобы почуствовать как вздрагивает дверная рама и услышать как метал лязгает по металу. Я тяну и тяну, дверь скрипит и гнется, аж дыбиться по краям. Но не ломается. Я сажусь на ступеньки крыльца и думаю, что придеться сломать и кого вызовут соседи когда я это сделаю.

Наконец я замечаю что на другой стороне улицы припаркована машина. Простая, маленькая и серебристая. Хлопает водительская дверь, выходит крупная дама и выпрямляется во весь рост. На висках у нее тугие черные косички, сзади кудри забраны в пушистый хвост. Широкая черная блузка спадает с одного плеча и видно как оно блестит. Дама шагает ко мне цокая коблуками по бетону.

Я узнаю ее хотя мы ни разу не встречались.

— Это вы, — говорю я.

Надо отдать ей должное, она смотрит мне прямо в глаза, не отворачивается.

— Мне звонила ваша мама. — Женщина стоит возле крыльца на котором я сижу. — Неужели это правда вы?

— Зачем она вам звонила? — спрашиваю я.

— По поводу Ноа, — отвечает женщина и указывает на дверь. — Сказала, его выбрасывают на улицу. Точнее, — хмурится она, — его вещи.

— Да я не об этом, — говорю я, — что вы можете сделать чего не могу я?

Она улыбается точно я пошутил. Я не обращаю внимания.

— Дин, — я протягиваю ей руку, она пожимает мою ладонь.

— Знаю, — говорит она. — Хадиджа.

— Знаю, — говорю я.

Мы расцепляем руки.

— Я звонила шерифу. Мне сказали, единственный выход — заплатить четыре с половиной тысячи долга.

— Блин, — говорю я. — Как думаете, если я приглашу его на свидание, он нам сделает скидку?

Она оглядывает меня с головы до ног.

— Только не в таком виде.

— Я прекрасно массирую спину, — говорю я.

— Удивительно, до чего Найноа в вас ошибался, — говорит она.

— В каком смысле? — спрашиваю я.

— Он говорил, что вы обаятельный. — Она смеется над собственной шуткой.

— Да ладно, — говорю я, — хватит вам…

Но тут из-за угла выползает фургон с надписью “Грузчики Брэнтона” на борту. Останавливается, будто задумался. Потом снова едет вперед и снова останавливается. Наконец подкатывает прямиком к подъезду Ноа. В кабине угадываются темные силуэты двух человек. Я слышу как скрипит и дрожит руль, как щелкает переключатель скоростей при переводе в режим парковки. Выходят два мужика в обтягивающих синих джинсах и хлопковых куртках типа как у плотников. Оба хоуле, с короткими стрижками как у солдат и с детскими лицами, меня так и тянет спросить: “Как пройти на родео для геев?”

Замечают нас на крыльце, останавливаются, переговариваются с друг другом, и тот что с каштановыми волосами и кривым носом подходит, выставив вперед руку ладошкой вниз, будто я собака без поводка которую он хочет успокоить.

— Чего тебе, хоуле? — говорю я.

Он такой:

— Прошу прощения?

— Чего тебе, спрашиваю, — говорю я и кивком указываю на его руку: — Я его брат. Я не кусаюсь.

Мужик останавливается. Складывает ручищи на груди.

— Нам тут надо кое-что забрать. На самом деле всё.

Подъезжает еще один фургон и паркуется рядом. В нем сидят пятеро. Я спускаюсь с крыльца, выхожу из под навеса на тротуар, чтобы они видели все мои шесть футов пять дюймов.

— Валите отсюда, — говорю я.

* * *

— Мальчики, — говорит Хадиджа, — давайте это обсудим?

Самое смешное, что эти парни похожи на тех, с кем я в Спокане вкалывал на упаковочном конвеере и на всяких левых садовых работах. Они кажется тоже это понимают, потому что мы все молчим, типа, я же тебя знаю, разве мы не на одной стороне? Но потом это уходит.

— Наше дело — вынести вещи, — примирительно говорит второй парень из фургона грузчиков, тот, у которого волосы посветлее.

— Ножи, пушки есть? — спрашиваю я.

— Дин… — начинает Хадиджа.

— Что? — спрашивает кто то.

— Иначе вы внутрь не пройдете.

Но у них есть кое-что получше ножей и пушек: ровно за вторым фургоном оказывается машина шерифа, которую я не заметил. Шериф стоит на аккуратно подстриженом газоне, похожий на кеглю для боулинга и фигурой, и даже расцветкой — такой же белый, с красной шеей. Руки сложены на груди, на бедре висит пушка, он стоит, наклонясь вперед, будто член такой тяжелый, что тянет его к низу.

— Не надо усложнять, — говорит он.

Что мне остается делать?

Я ухожу с дороги. Хадиджа подходит к шерифу и что то ему говорит. Грузчики таскают пожитки. Всей командой, как будто это самый обычный день, по своим правилам, сперва крупные вещи, закончить в одной комнате и только потом браться за другую, входят и выходят покряхтывая и перебрасываясь словечками, будто меня тут и нет, шериф же вернулся в машину жевать жевачку.

Я смотрю как выносят крупные вещи, а потом начинаются выкрутасы. Грузчики швыряют одежду кучками на тротуар, прикалываются — изображают как бы бросок в прыжке или делают подачу как в бейсболе, скорее всего потому что видели, как я отступил когда ко мне подошел шериф.

— Лови волну! — выкрикивает один из этих мудаков грузчиков, из дверей подстреленой птицей вылетает футболка Ноа и приземляется в грязь. Я вижу эту футболку, я вижу нас, пляжи и Калихи, себя и моего брата Ноа. Я слышу, как мы говорим по телефону когда меня еще не выгнали из универа.

Я говорил ему, что хочу уйти из этой сраной команды.

Еще не хватало, отвечал он.

Я такой типа, да там снова как в школе. Тренер грозится отправить меня на скамью запасных будто таланты на дороге валяются. Пошел он в жопу со своими запасными, никто не умеет забивать как я.

Кто отличился на турнире? Кто почти вышел в чемпионы? Да я был первым в команде весь чёр…

Вот не думал, перебил Ноа, что ты стал обидчивый как девченка.

Чего-чего, говорю.

Баскетбол, говорит. Ты же всю жизнь охотился за этим как акула.

Я такой типа, чувак, и ты туда же.

Ты можешь сдаться, сказал он. Давай. Через несколько лет о тебе никто и не вспомнит.

Пошел ты, Ноа, я думал, ты мне брат, сказал я.

Ты меня не слушал, сказал он.

Что?

Ты вспоминаешь тех акул? — сказал он.

Вспоминаю, конечно, сказал я. Каждый раз как вижу тебя.

Может когда они вытащили меня из воды, они спасали не только меня, сказал он, понимаешь? Может они спасали всю нашу семью.

Я никогда не чуствовал богов о которых вечно твердит мама, но когда он это сказал, я что то почуствовал и чуствовал еще какое то время. Меня это подбодрило. После нашего разговора я вышел из дома и мир снова был светлым и моим. Заберите наркотики, секс и баскетбол, только дайте мне еще раз испытать это чуство. На следущий день был мой последний удачный матч, я превзошел сам себя будто заново родился.

Вот на что был способен мой брат, никто здесь себе этого даже не представляет.

Ну и вот. Я начинаю таскать вещи с газона обратно в дом.

Хадиджа подходит и заговаривает со мной, наверное думает, что сможет меня переубедить. Даже говорит мол хватит, что ты делаешь сам подумай.

— Ты ничего этим не добьешься, — говорит она. — Давай просто заберем что сможем.

— Хер им, — говорю я.

Грузчики не догоняют, что я делаю. Они швыряют вещи на землю, я подбираю и заношу в дом, Хадиджа замечает что я даже ее не слушаю, пощипывает переносицу и отходит в сторонку. Достает телефон позвонить. Я тащу шмотки и какие то стулья обратно в дом, при том что грузчики по прежнему выносят вещи, и мы встречаемся в дверях. В конце концов я волоку ящики в двух руках, навстречу два чувака выносят футон, и мы сталкиваемся на пороге. Тот который впереди спиной ко мне, оглядывается через плечо, чтобы проверить пройдет ли и видит меня. Мы оба останавливаемся.

— Посторонись, — говорит он, рожа красная от натуги.

— Неа, — говорю я.

Грузчик кивком указывает куда то мне за спину и несмотря на то что тащит тяжесть, силиться улыбнутся.

— Похоже кое-кто считает иначе.

Я оборачиваюсь и вижу шерифа который идет ко мне по дорожке и такой:

— Сынок, подумай хорошенько над тем что делаешь.

Я смотрю поверх него и вижу кое-что такое отчего на лице моем появляется улыбка. Шериф думает, что я смеюсь над ним и говорит:

— Тут нет ничего смешного. Я не шучу.

А я не смеюсь над шерифом, я улыбаюсь тому кто стоит на тротуаре позади него и Хадиджи, кроме шуток, это же Кауи в своей дурацкой толстовке с надписью “Готовы к смерти” и с рюкзаком за плечами.

Один из грузчиков возвращается в дом, проходит мимо нее и она что то ему говорит. Грузчик отвечает ей через плечо. Хадиджа направляется к ним: “Ребят, давайте успокоимся, не надо обострять”, но Кауи уже сбросила рюкзак пробежала мимо Хадиджи и грузчика, потом мимо меня в квартиру и накинулась на чувака который держит футон. Я успеваю заметить как мелькают в воздухе ее кулаки, потом футон шумно падает на пол, а за ним и чувак. У меня в руках по прежнему ящики, уж не помню как я их положил, очнулся я только минут через пять в наручниках на заднем сиденье машины шерифа.

Рядом со мной Кауи. В машине шерифа воняет оружейным маслом и средством для чистки салона. В рации трещат голоса, справа от меня сидит Кауи в наручниках как и я и дышит так тяжело что потеют стекла. Печка выключена и сквозь двери тянет гребаной зимней сыростью.

Я потихоньку припоминаю что случилось, упавший футон сработал как звонок на боксерском поединке, у всех уже руки чесались, мы лупили друг друга пока не вмешался шериф и не надел на нас с Кауи наручники и не затолкал по одному в свою машину. Сейчас Хадиджа разговаривает с ним у входа, вытянулась перед ним в струнку и рассыпается в любезностях, а руки сложила как будто она в церкви, а шериф священник.

Потом грузчики снова принимаются выносить жизнь Ноа из квартиры, швыряют ящики с книгами, так что книги разлетаются по мокрому газону, следом обернутые в пищевую пленку упаковки хорошего саймина, бутылки соевого соуса, рамки с фотографиями — все это летит на землю, трескается, разбивается на траве и асфальте. У одного грузчика нос заткнут туалетной бумагой чтобы остановить кровь от моего удара, у другого раздулась губа после того как Кауи ему врезала, но все равно они продолжают работать. Вскоре все грузчики выходят из квартиры с пустыми руками, толкают и пинают кучи вещей Ноа с газона на тротуар. Наконец из квартиры выходит последний грузчик, смотрит себе под ноги, подбирает с земли носок будто это какая то грязная дохлятина и кидает в кучу на тротуаре. Один из грузчиков с папкой планшетом в руках что то обсуждает с шерифом, потом они садятся в фургоны и уезжают.

Как только грузчики уезжают, шериф возвращается к нам. Открывает водительскую дверь и говорит глядя на нас сквозь решетку между задним и передним сиденьями:

— Я могу основательно подпортить вам жизнь.

Кауи фыркает.

— Заведу на вас дело, возьму у грузчиков показания, обращусь в суд, — продолжает он. — Устрою все так, что вы даже ничего из этого не получите, — он указывает на вещи, которые грузчики расшвыряли по газону, — как бы вам этого ни хотелось.

— Шериф, — произносит Хадиджа.

Он оглядывается на нее. Вроде как они достигли взаимопонимания, но он все равно хочет показать ей, кто тут пушку носит.

— Понимаю, — говорит он, оборачивается к нам и продолжает, указывая на Хадиджу: — Она сказала мне, кем он был.

— Кем? — спрашиваю я.

— Вашим братом, — отвечает шериф. — Разумеется, это ни в коей мере вас не оправдывает, — замечает он, — но все же. — Он отпирает замок в нашей двери. — Вылезайте, — говорит он.

Мы выходим из машины, и он снимает с нас наручники. Меня охватывает облегчение, а запястья тут же начинают нестерпимо ныть. Шериф еще о чем то нудно и долго распинается, типа, не заставляйте меня жалеть о принятом решении. Наконец садится за руль, хлопает дверью, мотор его “доджа челленджера” вздрагивает, ревет, машина уноситься прочь и шум быстро смолкает. Мы с Кауи оглядываемся по сторонам.

— По-моему, я забыла с тобой поздороваться, — говорит Кауи. — Как там Спокан?

— Полное дерьмо, — говорю я. — Как там Сан-Диего?

— Теплое дерьмо, — говорит она. — Вы же Хадиджа, верно? — говорит она Хадидже.

— Да, — говорит Хадиджа.

Мы молча стоим среди разбросанных по тротуару вещей Ноа: рисоварка, коробки, серферская футболка и радуга мертвых книг.

— И чё теперь делать, — говорю я, — со всеми этими шмотками.

В ответ начинается дождь. Тихий, легкий, будто кто-то выдохнул, а мы даже не заметили, когда он вдохнул. Дождь еле моросит. Капли висят паутиной на волосах Кауи и Хадиджи, оседают на моей коже. Мы даже его не слышим.

Кауи поднимает глаза к небу. Дождь припускает уже всерьез, плотные струи обрушиваються на нас, гремят по крышам. Мы с Кауи и Хадиджей бежим через двор — “черт, нет!” — хватаем, что можем унести, волочем под козырек, я трясу дверь, но она разумеется заперта. Кауи тащит обратно на крыльцо коричневую картонную коробку из нескольких отделений с прорезанными по бокам отверстиями-ручками. С коробки падает крышка. Дождь мочит фотографии и альбомы. Кауи тянет за крышку, пытается надеть ее обратно и одновременно волочет одной рукой всю коробку, нижний угол впивается в грязную траву и оставляет на ней глубокую борозду как будто расстегивает молнию. Хадиджа бросает одежду которую подобрала с газона, подхватывает коробку с другой стороны. Я выбегаю во двор мы надеваем крышку и тащим коробку все вместе. Мурашки бегают у меня под курткой, под рубашкой, под костями.

Оставшиеся во дворе вещи Ноа гибнут под дождем. Серые подушки футона, мятые комки одежды блестят от воды, на ростовом зеркале брызги грязи. Нам конец, всему этому конец.

— Как же я, блядь, замерзла, — орет Кауи, но обращается не ко мне, а ко двору, к небу.

Я знаю что в соседней квартире живут люди, я видел как они выглядывали из-за занавесок когда здесь были грузчики и шериф, теперь же они сидят внутри с теплым оранжевым светом, как будто не знают, что тут происходит. Я простукиваю ладонью стекла в окнах Ноа, подбираю с газона светильник, чтобы разбить стекло, но Кауи закатывает глаза.

— Что ты как дикарь, — говорит она. — Если мы разобьем окно, все сразу догадаются, что происходит. Оглянуться не успеешь, а копы уже тут как тут. Погоди-ка. — И скрывается за углом.

— Не надо, — говорит Хадиджа, но Кауи все равно уходит.

Через несколько минут дверь с грохотом открывается.

— Заходите, — говорит Кауи.

Хадиджа смотрит на нас.

— Мне еле удалось уговорить шерифа вас отпустить, а вы что творите?

— У нас нет другого выбора, — говорит Кауи.

— Есть, конечно, — говорит Хадиджа. — Например, не врываться в квартиру.

— И что? — говорит Кауи. — Бросить вещи Ноа гнить во дворе? А заодно и отморозить себе жопу?

— Да, но…

— Другого выбора нет, — говорит Кауи. — Нет, и все. — И плечом открывает дверь пошире. Больше ей сказать нечего.

— Я так не могу, — говорит Хадиджа. Дождь шумит громче. — Даже если бы и хотела, а я не хочу, я не могу выкинуть такую глупость.

— А я могу. — Кауи смотрит на меня.

Я иду за ней, Хадиджа ничего не говорит.

Внутри темно и пусто. В гостиной ничего нет, только белые стены и голый темный ковер. Воздух уже спертый, какой-то ватный, будто квартира пустовала годами.

— Иди сюда. — Кауи захлопывает дверь, наклоняется и выглядывает из окна. — По-моему, соседка нас видела. Наверняка она видела нас.

Я иду задернуть шторы, но Кауи говорит, нет, тогда все сразу поймут, что мы внутри, потому что когда мы вошли окна не были зашторены. Я вижу как Хадиджа перебегает через дорогу, ее темные кудри промокли насквозь. Наклонившись, ныряет в машину и закрывает дверь.

— Только к окнам не подходи. — Кауи выжимает свои волосы, вода льет на ковер. Кауи дрожит как лошадь вышедшая из реки.

Мы снова открываем дверь и заносим внутрь еще кое-что. Я смотрю на ту сторону улицы, но Хадиджа уже уехала. На крыльце стоит спортивная сумка и мусорный пакет с одеждой, которую Ноа наверное собирался отдать бедным, и та коробка которую волокла Кауи, с фотографиями альбомами и прочим.

Мы разрываем мусорный пакет, роемся в спортивной сумке, вряд ли что то из этого на нас налезет, но мы не сдаемся. По два три раза ходим из гостиной в спальню, меряим вещи из сумки и из пакета. В конце концов Кауи одевает черные брюки которые на ней трещат по швам — я так понял, это брюки Хадиджи — и свитер Ноа, красный, без фирменых бирок, с капюшоном. Я говорю, а чего ты не померила кофты Хадиджи, а Кауи ответила ей, что сверху все будет мало, потому что она типа накачала спину лазия по горам. У меня та же проблема только еще хуже, я нашел треники Ноа которые налезли мне в поясе, хотя и со скрипом. Но длиной они мне где то до колен. Я беру плащ Ноа, довольно большой, надеваю, он мне как рубашка.

Я смеюсь перед зеркалом когда Кауи говорит:

— Иди глянь.

Я подхожу к ней, пригнувшись перед окном чтобы никто не увидел. Она раскрыла коробку с фотографиями и держит снимок Ноа и Хадиджи на пляже. Хадиджа облокотилась на песок, смуглая как карамелька, с такими же косичками как сегодня забранными сзади в хвостик. Смеется над чем то чего мы не видим. От нее исходит такая мана, типа, хочу и смеюсь, не хотела не смеялась бы, складочки на животе в брызгах воды.

— Ух ты, — негромко говорю я.

Кауи со вздохом забирает у меня снимок.

— Ну Дин.

— Чего?

— Того. У тебя отношения со всеми женщинами начинаются и заканчиваются на кончике твоего хера, да? — Она даже не ждет пока я отвечу, перебирает фотографии и качает головой. С одной из фоток слетает бумажка. Там написано “Хадиджа” и телефонный номер. Я прячу его пока не заметила Кауи.

— Мы с тобой, — говорю я. — Вот тебе отношения без всякого хера.

Она перебирает фотографии.

— Можно подумать, это что то значит, — наконец говорит она. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Что ты имеешь в виду? — говорю я.

Она отрывается от фотографий, поднимает глаза и смотрит в пространство.

— Двадцать четыре целых четыре десятых, — говорит она, и я сразу понимаю, о чем речь, это очки за игру, я хочу ответить, но она продолжает таким типа усталым голосом: — Двадцать четыре целых четыре десятых. Смесь углеводов, поли- и мононенасыщенных жиров, большие порции, здоровая пища, в день до трех тысяч калорий для максимальных спортивных результатов. Нахиа, Риз, Триш, Калани, в миссионерской, раком, шестьдесят девять, девушка сверху, вынуть и кончить на лицо. Скауты университета Южной Каролины и Аризоны на закрытых состязаниях по многоборью в штате Линкольна[136], скауты Техасского университета в Остине и Орегонского университета на твоих стартовых матчах в этих штатах. — Очки за игру в старших классах, диета на которую посадил меня тренер как только стало ясно, что мне светит коледж, кое-кто из девченок с которыми я мутил в школе, скауты на моих матчах, я и не думая все понимаю, просто знаю, когда она все это говорит, это я, все эти факты обернуты вокруг меня как моя кожа. Кауи отводит глаза. — Я могу продолжать.

— Ну да, — говорю я, — все равно этого недостаточно.

— И что это значит?

В коробке откуда она достала фотки, я вижу другие вещи Ноа: стэнфордский диплом, который он получил года за три, вырезки из газет про большие стипендии которые ему платили за успехи в физике и математике, статьи про конкурсы по химии, упоминания о нем в стэнфордских журналах и всякое такое, а стопка все не кончается; в глубине души меня по прежнему так и подмывает сказать Кауи: ты помнишь, что есть он, а есть мы? Но на самом деле для нас обоих теперь все иначе. Раньше то нам с Кауи даже говорить об этом не надо было, и без слов было видно что мы оба бесимся из за Ноа, завидуем всему тому что у него есть, а у нас нет, но со временем мы перестали об этом упоминать. Может это единственное, что у нас с Кауи было общего, тем более учитывая как она сейчас со мной заговорила, но это неправда. Пока мы сидим там меня посещает это чуство. Как в Спокане когда после душа и интервью выходил на площадку, когда не было уже не музыки не толпы, не было суеты. Я шел из раздевалки по изогнутому фое с блестящим бетонным полом, мимо стекляных витрин с трофеями пятидесятых и черно белыми фотографиями баскетболистов хоуле в коротких обтягивающих шортах, открывал дверь в зал, блестящий как намытая задница, уборщики как раз доставали мусор из под кресел и выметали все что болельщики набросали за игру. В такие минуты понимаешь, что зал самое обычное здание и на игру всем наплевать. Вот и сейчас с Кауи я чуствую то же: все это время она была на другой стороне, в другом мире.

— Ясно, — говорю я и кашляю, просто чтобы произвести еще один звук, не останавливаться. — Я был знаменит. Но ведь я уделял тебе внимание.

Она поджимает губы.

— Как скажешь.

— Например, — начинаю я и сам не знаю, что сейчас скажу, я ведь толком ее не знаю, но останавливаться уже поздно, — я знаю что ты… что тебе нравятся девушки.

Ее лицо. Как будто я окатил ее ледяной водой из ведра. Но она быстро справилась с собой, она же типа стойкая.

— Дин, что за херня?

— Это же неважно, — говорю я.

— Я и без тебя знаю, что это неважно, — говорит она. — Незачем было мне об этом говорить.

— Да не в этом дело, — говорю я. — Я это к тому, что куче людей это важно, так ведь?

Она сидела на полу вытянув ноги, но сейчас подтягивает колени к груди и обхватывает руками.

— Разумеется, — говорит она.

— Составь список этих людей, — говорю я. — Я их убью. И их собак тоже. Собак даже дважды.

Она хохочет.

— И чем же ты их убьешь — своей беспомощностью в математике? — говорит она. Я знаю, что это шутка, но кажется, будто нет. — Плохая шутка, — заметив выражение моего лица, говорит Кауи. Я ничего не отвечаю, и она снова перебирает фотографии из коробки.

Я пинаю коробку, из которой она взяла фотографии.

— Не надо так, — говорю я. — Это я остался в долине и неделями искал его, это меня жрали комары, это я мерз ночами в палатке под дождем, пока ты училась в универе. Это мне пришлось увидеть где все это случилось а потом еще сообщить об этом папе с мамой.

Она откладывает фотографии.

— Извини.

Извини, извини, извини, думаю я. Вечно все извиняются. Ты не единственая кто снова и снова и снова лажает.

— Как это было? — тихо спрашивает она.

— Как было что?

— Он, — говорит она. — Умер.

Я откидываю голову на стену у окна. С улицы еще пробивается слабый свет.

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду место. Где ты нашел его.

Дело было в долине. Меня бросало то в холод то в жар, потому что облака проносились над головой, и еще я весь вспотел пока шел по тропе, земля была взрыта и размазана, как будто кто то хотел стряхнуть весь мир с утеса но не успел, я подхожу к краю, заглядываю вниз, живот сводит судорогой точно стягивает веревкой, потому что я вижу шмотки и тянусь к ним, переворачиваюсь к верху ногами, чтобы достать и кровь давит мне на голову. В руке рюкзак, в нем ботинок, в ботинке кровь.

— Дин, — снова говорит Кауи, подползает ко мне и берет за плечо. Из меня будто воздух выпустили.

Я издаю один единственый звук, больше похожий на выдох: “А”. И с него что-то начинается. Когда я туда пришел (туда где он упал) мы с долиной будто бы на минуту прикоснулись к друг другу. Схожее чуство у меня было на баскетбольной площадке. Откуда то донеслось пение. Как когда я в первый раз приехал в Спокан или на той игре в гавайский вечер во время регулярного чемпионата, когда меня охватило зеленое чуство, будто у меня внутри все короли прошлого переплыли океан.

— Тебе никогда не казалось, что ты чуствуешь так же как Ноа? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду? — говорит Кауи.

— У меня иногда бывает такое чуство, — говорю я. — Ну или раньше бывало. Типа сначала это я сам, а потом что то большее чем я сам, все сразу.

И по ее лицу я понимаю — да. Я вижу это. Может, она чуствовала не то же, что я, но все таки что то было. Нет, мать его, Ноа был не один такой. Я даже улыбаюсь.

— Прикольно, — говорю я. — Ноа мне как то сказал, мол, он думает то что акулы были не только ради него. Я ему не особо поверил…

Я замолкаю и жду, изо всех сил стараюсь почуствовать. Услышать. Но ничего не происходит.

— Может, я просто это упустил, — говорю я. — Типа, оно искало меня, не только его, но я так и не понял как ему ответить.

Кауи хочет что то сказать, но тут за окном скользит тень. Такая большая, что кажется, этот человек уже в комнате. Кауи вскакивает на ноги, смотрит в глазок.

— О нет, — говорит она.

Я такой:

— Кто там?

Но она уже пятиться от двери. Я слышу звон ключей и скрежет замка.

Я встаю. Кауи толкает меня, говорит, бежим бежим бежим, и уже не до разговоров, мы убегаем.

27

КАУИ, 2009. ПОРТЛЕНД

Бежим, говорю я. Или мне кажется, что я так сказала. Мы вскакиваем, мечемся как в лихорадке. Хватаем что можно — свои кошельки, мой рюкзак, два фотоальбома поменьше — и рвем оттуда. Дверь распахивается. Кто-то нас окликает, но мы не останавливаемся, не слушаем. Врываемся в спальню, через которую я забралась в квартиру, окно еще открыто. Я выпрыгиваю наружу. Падаю на хлюпающую лужайку за дуплексом. Из открытого рюкзака вываливаются таблетки, скомканные салфетки, пластинки жвачки, тампоны. Я собираю, что успела, и вместе с фотоальбомами торопливо засовываю в рюкзак.

— За угол, — командую Дину, мы заворачиваем за угол и едва не врезаемся в шерифа. Он отшатывается, тянется к пистолету, кричит: “Стойте, стойте, стойте!” Мы бросаемся в противоположную сторону, по двору к проходу меж гаражом и соседним домом. Дождь моросит на ресницы. Я не могу его сморгнуть, и все расплывается перед глазами. Сзади орет шериф. Звенят ключи. Мы бежим, но внутри у меня все сжимается: вот-вот начнется стрельба. В таких, как мы, всегда стреляют.

Однако же нам удается добежать до прохода и нырнуть в него. Свитер Ноа болтается, засасывает меня, он мокрый и слишком большой. Голос шерифа смолкает, я останавливаюсь и оглядываюсь. Он далеко, несется к своей машине. С моих волос льет вода. Изо рта на холоде валит пар.

— Бежим, — говорит Дин, и мы бежим. До меня не сразу доходит, что он имеет в виду “бежим в разные стороны”, и вот я мчусь через соседнюю улицу, а Дин наискосок через двор, и я опомниться не успеваю, как он уже перемахнул через забор и был таков.

По улице летит машина шерифа с включенной мигалкой. Сирены не слышно, не как в кино. Все по-настоящему, мы настоящие. Я разворачиваюсь и бегу дальше, в проход между двумя домами. Раздается собачий рык, прокатывается по мне, отскакивает от стен, но если где-то здесь и есть собака, ее не видно и на меня никто не нападает. Я не останавливаюсь. Визжат шины. Скрипит металл. Все это у меня за спиной. А впереди за домами я вижу открытое пространство.

Я выбегаю туда. Обычный пустырь. Столько воздуха и простора, словно мир переводит дух. Стопки досок под синим брезентом, в холодную землю воткнуты деревянные колышки с оранжевыми ленточками на концах. На пустыре опасно, сворачиваю на новую улицу, пробегаю еще квартал, срезаю путь через чей-то двор. Не слышно ни звука. Я глотаю кислород. Левая лямка рюкзака ослабла, я рывком подтягиваю ее на плече.

Во дворе садовая мебель. Примерно такая наверняка есть у большинства моих однокурсников в Сан-Диего, современная, минималистичная и адски дорогая, да? В таких дворах еще обычно дорожки из серого камня, от патио через лужайку к гаражу. У гаража стоит машина, мотор заведен, работает вхолостую. Внутри никого.

Я слышу сирену шерифа. Она ревет. Та часть меня, которая поумней, хватает другую, ту, что хочет бежать, и говорит: ты сама знаешь, что тебе нужно. Не спеши. Как будто ты у себя в квартале. А этот чистый белый седан с кремовым кожаным салоном — твоя машина.

Ну и вот. Я открываю водительскую дверь, юркаю на сиденье, включаю задний ход. Смешно. Обычно же как представляешь себе угон: темная парковка, шуруешь отверткой в замке, кровь стучит в висках, в общем, что-то невероятное, так? А оказалось, пара пустяков: щелкнул переключателем — и готово.

Я задом вылетаю на дорогу, с ревом мчу по кварталу и так резко сворачиваю за угол, что шины визжат и внутри у меня все перекручивается. И тут же одергиваю себя: не спеши. Это же твой район. Ты едешь за продуктами. Я принимаюсь высматривать Дина. Еще несколько раз сворачиваю, пытаюсь отыскать хоть что-то знакомое. Медленно и спокойно петляю между домами. Мне кажется, что я еду туда, где мы разделились. Снова слышится сирена шерифа. Не сзади, но где-то рядом. Я вспоминаю, как увидела мигалку и поняла, что это за мной, так? Сердце мое дергалось и мельтешило, как эти огни.

Впереди из-за густо разросшейся живой изгороди появляется Дин. Ковыляет, низко опустив голову, плащ Ноа распахнут на голой мокрой груди. Одной рукой Дин вцепился в пояс тренировочных штанов, которые того и гляди свалятся с его задницы. Я подъезжаю ближе, сигналю, опускаю стекло с пассажирской стороны.

— Что ты творишь? — спрашивает Дин.

Смотрю на это его глазами. Я, его взбешенная сестра, не выспавшаяся, голодная, в панике, подкатываю на шикарном белом седане с наклейкой “109.5 Молитва” на заднем бампере, в салоне воняет цветочным ароматизатором.

— Залезай, — говорю я.

Он садится рядом со мной, и мы едем в конец квартала. Такое чувство, будто все это происходит не с нами. Будто я наблюдаю со стороны, как брат с сестрой пытаются убежать, по пути совершают преступление, принимают ошибочные решения. Но это не я, я тут вообще ни при чем, я пыталась сопротивляться.

— Ты эту машину угнала? — спрашивает Дин.

Я включаю дворники. На миг перед глазами все четко.

— Она там стояла, — пожимаю я плечами.

Торможу у знака “стоп”.

— Шутишь?

Дин озирается. Говорит, что теперь нас точно посадят, надо бросить машину. Нет, говорю я. Надо выбираться отсюда, уехать из этого штата, с этого континента, вообще от всего, начиная с того поцелуя, скал и водопропускной трубы, с каждого клочка земли, на котором мы с Вэн когда-либо стояли вместе, с акул, новостей и всех уголков Гавайев, убивших моего брата.

Я еду вперед.

— Можно сесть на автобус, можно поймать попутку. Да хоть пешком идти. — Дин щиплет переносицу. — Но не так же.

Я останавливаюсь на очередном перекрестке. Дорога оказывается длинной, в конце маячит оживленная улица. Наверняка магазины с пижонскими шмотками, сплошь шелк и изящные манекены. Кафе, где за чашечку кофе просят шесть баксов. Бульвар, здания и небо одного и того же оттенка серого.

— Иди, если хочешь, — говорю я. — Обратную дорогу я знаю.

Дин молчит. Закусил губу, повернулся ко мне, чтобы посмотреть мне в лицо. И тут у него в глазах мелькает странное выражение, так? Будто он испугался, но сразу же успокоился, даже расслабился. Он бросается на меня, темнота, что-то упирается мне в грудь, Дин тащит меня, заезжает коленом мне по башке, какие-то ручки или застежки царапают мне ребра и бедро. Я все время обо что-то ударяюсь, а брат все тянет, дергает. Сложил меня пополам. Его ноги, руки, он засовывает меня под себя и перебирается за руль. Я думаю, что сейчас ударюсь спиной о пассажирскую дверь, но там только воздух. С размаху врезаюсь плечом в асфальт. Вода, свет, мне под ноги вылетает мой рюкзак. Дин выбросил меня из машины. Я с трудом поднимаюсь на ноги, а он уже катит вперед с распахнутой настежь пассажирской дверью. Прямиком на него с мигалкой и сиреной летит машина шерифа. С визгом разворачивается и перекрывает дорогу. Дину не убежать.

Мимо меня проносится еще одна патрульная машина. Мотор натужно ревет. Машина отрезает Дину остававшийся путь к отступлению. Убедившись, что Дин в западне, полицейский тормозит. Загораются задние фонари.

Часть IV

Возрождение

28

МАЛИА, 2009. КАЛИХИ

Представь себе мать и отца, которые по-прежнему живут после того, как тебя не стало, и каждый их день проходит словно в тумане: нет пути ни вперед, ни назад, непонятно, что есть что, лишь холодное, тяжелое, бесцветное чувство, будто плывешь по течению, а вокруг пустота. Представь, как они, несмотря ни на что, ходят на работу, как отец таскает багаж с ленты в тележки, а с них — в самолетное чрево; сталь сверкает в флуоресцентном свете, вспышка солнца, чистый жгучий запах авиатоплива, глухой гул вылетов и прилетов. Как мать, за спиной у которой работает двигатель, часами водит городской автобус от просоленных прибрежных улочек к прохладным опрятным зеленым районам и назад, стеклянные небоскребы центра сверкают, точно ножи, дорога дрожит, встряхивает, стучит. Туда, обратно. Представь, как раздается звонок, в таких случаях всегда звонят, и снова о сыне, на этот раз о другом, предъявлены обвинения, дожидается суда в окружной тюрьме, правила и процедуры чужеродные, как сам край — Орегон, — в котором их применяют. Представь себе беспомощность, отсутствие денег, плотный рабочий график, огромное расстояние и как матери с отцом остается лишь слушать издалека рассказ дочери о том, что будет дальше.

Представь иссякший, как в засуху водоем, рассудок отца, ему теперь предстоит осмыслить очередную потерю, уже второго сына, который был, наверное, дальше, чем казалось отцу, дальше телефонного звонка, билета на самолет — и с каждым днем все дальше и дальше. Представь оживленный блеск здорового разума за работой и как потом этот же самый разум — рассудок отца — замыкается, трещит, не справляется с обстоятельствами. Гаснет.

Видит ли это жена? Она видит начало, как муж подолгу блуждает ночами, перешептывается с неведомыми ей призраками. Но она не видит всего, не видит, как безумие охватывает мужа, когда он на работе. Быть может, — она не знает точно — он ковыляет прочь от багажной ленты, прямиком на разлинованное поле, срывает график полетов, ставит под угрозу жизни членов экипажей, пассажиров, свою собственную, наконец. А может, подходит к сетчатому забору, отчаянно тоскуя по ночному саду молитв, который разбил в горах, или просто сидит, сидит, сидит в комнате отдыха, бормочет себе под нос, пока за ее пределами копятся груды сумок, падают с транспортера, когда не хватает рук, и тогда другие грузчики окликают его, требуют вернуться к работе. Всего этого жена не видит, она видит лишь, что униформа уже не покидает шкаф, а машина — обочину возле их дома в Калихи, и банковский счет скудеет.

Представь разговоры с начальством, мольбы матери, вот уж не думала, что до такого дойдет, директор авиакомпании отвечает: “К сожалению, это невозможно. Он больше не может работать”.

Представь себе мать, жену, а ныне последний костяк семьи. Жесткий, старый, холодный, на котором все держится. Не будем называть это надеждой. Это всего лишь труд, и только. Представь себе, как она понимает, что больше не может ходить на работу, за мужем требуется постоянный присмотр, и вскоре она тоже теряет рабочее место. Ни один из них уже не приносит денег. А в городе это значит, что они мертвы.

Ехать им некуда, разве только вернуться на Большой остров, в твои родные края, где по-прежнему живут родственники, брат твоего отца, у него успешная фирма и есть лишний участок земли, а на нем — лишний дом, который приютит нашу поредевшую семью.

Мать никого ни о чем не просит, и все равно в ней чувствуется тихая покорность. Она словно стоит на коленях, протягивает ладони, чтобы в них положили хоть что-нибудь. Руки, которые прежде толкали, хватали и сами брали от мира все, что нужно.

Представь, чем мы стали без тебя, сынок.

Теперь видишь?

29

КАУИ, 2009. ПОРТЛЕНД

Потому что арест. Потому что вторая патрульная машина, мой брат на заднем сиденье. Потому что в участок мне было нельзя и пришлось прятаться, время от времени заглядывать внутрь, где белые стены и клерки монотонно стучат печатями по документам, дело закрыто, дело закрыто. Потому что Дина судили, и он промолчал обо мне, и в нашу последнюю встречу — перед тем как мне пора было возвращаться на юг — мы сидели за столом, спинки пластмассовых стульев врезались нам в позвоночник, и что мы могли сказать? Потому что в наших влажных глазах читалась целая история, и мы знали, что уже не увидимся до самого его освобождения, а может, и после. Потому что у нас ни гроша, нечем внести залог, наша семья бессильна спасти родного снова, и снова, и снова. Потому что я вынужденно наблюдала, как охрана гнала его обратно в камеру, за толстые сине-белые двери, утыканные решетками и замками. Потому что я шла по блестящему от дождя центру Портленда. Потому что в ту ночь холод обглодал меня до костей и единственное сухое место нашлось у входа в многоуровневую парковку, потому что рюкзак с последними материальными частицами жизни Найноа стал мне подушкой, потому что я то засыпала, то просыпалась. Потому что бок мой пронзала боль: бедро, ребра, плечо. Потому что я снова рылась в помойке, на этот раз в поисках какой-нибудь пищи, тут не университет, никто не выбрасывает обезболивающие. Потому что потом был приют для бездомных, над рядами раскладушек вился парок, кто-то бормотал в темном углу, я сжимала под подушкой обмотанную изолентой рукоятку охотничьего ножа, который стащила из шкафчика в раздевалке. Потому что утром стояла в очереди к грязной фаянсовой ванне, за водянистой овсянкой, по маленькому телевизору мультфильмы, изображение скачет. Потому что мышонок взорвал кота динамитом, вогнал в землю кувалдой, будто колышек для гольфа, выбил ему все зубы, дребезжавшие, как клавиши пианино. Потому что раздался звонок, мама сказала, что упустила Дина, упустила всех нас, раз все сложилось так, как сложилось, потому что она сказала: возвращайся в университет. “Ты теперь осталась одна, — сказала она, — больше нам рассчитывать не на кого”. — “Но я не могу, — сказала я. — Мам, я хочу домой. Помоги мне вернуться домой. Я просто хочу домой”. Потому что она где-то взяла деньги, каким-то одной лишь ей ведомым чудом, и я вернулась на Гавайи.

С высоты океан голубой, как пламя газовой горелки, катит волну за волной на древние глыбы черной лавы у побережья Коны, горстка пляжей, белых, как сахарный песок, и кокосовые пальмы. Золотистое солнце повсюду, и даже из самолета чувствуешь, как печет. Мы все ниже и ниже, все ближе к земле. В океане внизу из взрыва воды вылетает горбатый кит, поворачивается в туче брызг, два сизых плавника, улыбка на морде. Шершавая кожа в узлах и наростах. Кит выгибается, вытягивается, словно вот-вот взлетит, словно готов двигаться дальше, в самое небо, без остановки. Но вода скатывается с него, рассеивается мельчайшими каплями, и кит возвращается в океан, взбивая пышную пену.

По рукам и ногам у меня бегут мурашки. “Вот оно. Это Гавайи”.

Мама с папой встречают меня у выхода из аэропорта, подъезжают на незнакомом белом пикапе, “тойота такома” с приподнятым кузовом, дугами багажника и внедорожными шинами. Я сижу под тенистым деревом на стенке из вулканического камня возле магазина леи. Пахнет плюмериями и орхидеями. Розовые, желтые, фиолетовые. Мама выпрыгивает из машины, подходит ко мне, оглядывает с головы до ног. Будто я товар на полке и нужно проверить, цела ли моя упаковка. Я не спрашиваю ее, к какому выводу она пришла. Наконец мама меня обнимает — дольше, чем я ожидала. И я тоже ее обнимаю — дольше, чем ожидала. А когда отстраняюсь, папа по-прежнему сидит в машине.

Мама берет мой рюкзак.

— Не так уж много у тебя вещей, — говорит она.

— Что с папой? — спрашиваю я.

— Он… — Мама замолкает. Мы смотрим на него. Он не глядит на нас. Таращится в небо с пеленой вога[137]. — Не знаю. Сама видишь, — говорит она наконец.

Я подхожу к пикапу, чтобы сесть на заднее сиденье, и папа замечает меня в окне. Взгляд его на миг проясняется — он узнал меня, — но тут же затуманивается. Он не улыбается, не здоровается, не выходит из машины. Губы его, мягкие, гладкие, шевелятся в нескончаемом шепоте.

— Блин, мам, — говорю я, — почему ты мне не сказала?

Она поджимает губы.

— Думаешь, ты бы чем-то ему помогла?

— Возможно, — отвечаю я. — А ты ему помогла? Ну хоть чем-нибудь?

Она бросает мой рюкзак там, где стоит, в десяти футах от машины.

— Сядешь на заднее сиденье, — говорит она, направляясь к водительской двери.

Мы выезжаем из аэропорта по направлению к Хуалалаи, вершина зелено-бурого вулкана уходит в самые облака. Потом сворачиваем на северо-запад, шоссе тянется вдоль побережья, вокруг широкое плато в старых черных потоках лавы. Волны накатывают на берег. На холмах щетинятся шипами мескито, мы поднимаемся выше, к травянистым пустошам Ваиколоа. Всю дорогу папа что-то тихонько шепчет или молчит, моргает, смотрит по сторонам. Кожу под глазами избороздили морщины усталости и тревоги.

— Он теперь всегда такой? — спрашиваю я маму.

— Иногда приходит в себя.

— Ты показывала его врачу?

— Хорошая мысль, — отвечает мама. — Я давно уже взрослая, вырастила троих детей, а об этом как-то не подумала. О враче-то. — И добавляет: — Сейчас запишу.

— Я всего лишь хотела…

— Ничем они ему не помогут, — перебивает мама. — Одни анализы. Больше они ничего не предлагают. Попробуйте один препарат, потом другой, и так несколько месяцев, плюс регулярно сдавайте анализы. А когда я получила счет за первый визит, то поняла, что больше туда не вернусь.

Мы проезжаем Ваймеа, здесь холоднее на двадцать градусов, туман, ветер и косой дождь, да? Выбравшись из машины, люди придерживают шляпы и опускают головы под порывами ветра.

— Кто с ним сидит, пока ты на работе?

— Я работаю по вечерам, — отвечает она. — Когда я ухожу, Кимо время от времени заходит его проведать.

— Ты оставляешь его одного?

Мама раздраженно косится на меня. Потом отворачивается и снова смотрит на дорогу. Окей, дворники качаются и скрипят.

— Обычно он спит, — говорит она. — По-другому нельзя. Иначе я бы вообще не смогла зарабатывать.

После этих ее слов я вспоминаю себя в приюте. После того как Дина увели, так? Как я звонила из обшарпанной приемной с написанными от руки объявлениями, кислым запахом пота и плесени, резкой вонью хлорки. Я просто хочу домой. И мама не раздумывая оплатила мне билет. Теперь-то я понимаю, что она, скорее всего, долго прикидывала, вычисляла. Снова и снова считала, во что это обойдется.

Мы движемся вниз с вершины Ваймеа, эвкалипты, высоченные деревья, я опускаю стекло и дышу воздухом Хамакуа. Слушаю, как шуршат поля тростника. Наконец мы у дома дяди Кимо, там огромное огороженное травянистое поле, деревянные карнизы в свежей краске, чистые панорамные окна смотрят на участок, на холмы, которые кончаются у скал северо-восточного побережья.

А в дальнем конце участка ютится домик поменьше, с крошечной ланаи, тоже окнами на океан. Без изящной отделки, в отличие от большого дома. Но при этом нет ощущения, что он медленно разрушается, как наша берлога в Калихи. Мама едет по дорожке к задней двери этого домика.

Я замечаю, что она смотрит на меня. Ждет, что я скажу.

— Чего? — спрашиваю я.

— Мне пришлось продать наш компьютер, чтобы переехать сюда. — Мама паркует пикап. — Так что лучше даже не начинай.

— А я и не собиралась, — говорю я.

— Отведи его в дом, да рюкзак свой не забудь. А я отгоню машину к дому Кимо.

* * *

Мы с папой входим, и я вздрагиваю. Внутри пустота. Голые стены. Шкафчики не покрашены, стены в грунтовке. В углу выцветшее ротанговое кресло, два плетеных коротких диванчика. Шаткий обеденный стол из какой-то фанеры. Господи боже, думаю я, других слов у меня нет. Неужели всегда было вот так?

Вдруг слышится звук, как будто струя жидкости бьет в пол. Я оборачиваюсь, окей: папа писает, не снимая штанов.

— Не надо… — говорю я.

Но он не может не. Стоит и писает. Мама заходит, когда я снимаю с него резиновые шлепанцы.

— Полотенце, — говорю я.

— Нет, — отвечает она. — Сними с него одежду.

— Я? — спрашиваю я.

— Он тебя уже обрызгал. Джинсы, ноги.

Она права. И все же.

— Мы годами вытирали тебе задницу, — добавляет мама. — В этом нет ничего такого.

— Скажешь тоже, — говорю я.

Мама делает два пружинистых шага. Они напоминают мне о том, какой она была: сильная баскетболистка, крепкие бедра, спина. Но в движении ее нет угрозы. Она лишь хочет подойти ближе, чтобы я почувствовала ее слова.

— Кауи, — говорит она, — вот такая у нас жизнь. А значит, и у тебя тоже, раз ты теперь здесь. Помоги мне, черт подери.

Я начинаю стягивать с отца рубашку. И он даже помогает мне — сжился с этим порядком действий. Он сам достает руки из рукавов. Под рубашкой мелкие комариные укусы и старые шрамы, багровые гладкие царапины на смуглом стволе его тела. Под штанами я вижу места, где вытерлись волосы. На выпуклостях икр. Сверху на бедрах — от джинсов и шортов.

— Дальше я сама, — говорит мама. — Отведу его в душ. Ты не обязана учиться всему в первый же день.

Я ей благодарна и не возражаю. Смотрю, как мама ведет отца в ванную. Он передвигается самостоятельно, но и только. Как будто лишь пилотирует свое тело, а все остальное оставляет нам. Я вспоминаю, каким он был, как они вдвоем-втроем с мужиками таскали пианино. Как много лет назад он играл в американский футбол — одновременно и защитником, и нападающим. Как валил тростник, как рубил мачете заросли в нашем старом дворе. Как обтягивали его мощный торс рубашки, когда он таскал камни и полол сорняки. Когда выжимал из наших ржавых машин очередной год службы. Я вижу все это и сомневаюсь, сумею ли прижиться здесь.

Вечером у нас простой ужин — спэм, рис с японской приправой фурикакэ. На десерт свежая папайя. Мы разговариваем — ну, то есть, я вижу, что мама шевелит губами, и сама шевелю губами, но меня там нет. Я за три тысячи миль. До ужина я отправила сообщение Вэн: “Привет”.

Ответ пришел не скоро. “Заходил народ из универа, говорят, им надо отправить тебе твои вещи”.

“Ага, — написала я. — Побуду здесь какое-то время”.

“Тяжело дома?” — спросила она.

“Везде тяжело”, — ответила я.

Шли минуты. На экране мигало изображение, обозначавшее, что Вэн набирает текст. Потом замерло. Потом замигало снова, она что-то писала. И снова остановилась.

“Что ты помнишь о той вечеринке?” — спросила я.

Снова пишет, снова останавливается. Пишет, останавливается.

Наконец ответила: “Ты меня бросила”.

“Я же вернулась”.

“Только после Катарины и Хао, — написала Вэн. — Этот мудак Коннор пытался залезть на меня. Я мало что помню, но я помню, кто пришел на помощь”.

Я сжала телефон так сильно, что заныли плечи. Так и подмывало написать ей, что я тоже тогда напилась, но этого я писать не стала. Набрала: “Прости” — и удалила. Написала: “А ты помнишь, как сказала, что я тебе противна, ты правда так думаешь?” — но тоже удалила.

И выключила телефон.

* * *

По вечерам мама уходит на работу. Убирать офисы в Ваймеа и Вайколоа. Я сплю на коротком диванчике в гостиной или на полу, для мягкости постелив на деревянный пол полотенца, вот и сегодня я только-только начинаю засыпать, как вдруг раздается стук, дверь закрывается, свист и грохот дверной сетки. Я сажусь, включаю свет, вижу, что папа направляется во двор. Окей, я влезаю в одежду, следом за ним выхожу на ланаи. Он не ушел далеко. Сел во дворе, скрестив ноги. Сразу за квадратами света из окон дома, которые лежат на темной траве. Он сидит как монах, да? Я молчу, он никуда не идет, никого не достает. Вижу, как он наклоняется, прижимается ухом к земле и надолго замирает. В конце концов я спускаюсь во двор, говорю ему:

— Пап, вставай, что ты делаешь? Холодно же.

Он сидит как сидел, будто и не слышит.

— Пап, пошли в дом, я принесу тебе воды.

Его не так-то просто поднять. Он приник к земле, будто в молитве. И слушает. Глаза прищурены, рот приоткрыт. Наконец мне надоедает тащить его, говорить что-то. Я сажусь на траву лицом к нему и тоже прикладываю ухо к земле.

Но ничего не слышу.

— Слушаю, слушаю, слушаю, — шепчет отец.

— Окей, пап, — говорю я. — Окей. — Трогаю его за плечо.

Он злобно зыркает на меня, отмахивается от моей руки, садится прямо.

— Слушай, — говорит он. — Слушай, слушай, слушай. Это не просто танец.

С тех пор как я вернулась домой, он впервые заговорил со мной обычным голосом. Я растерялась.

— Это не просто танец, — повторяет он.

Хула. Меня пробирает озноб.

— Что не просто танец?

— Как они выглядят, когда приходят к тебе? — спрашивает он. — Ты должна слушать. Как я.

— Что слушать, пап? — спрашиваю я.

Но что-то уже изменилось, окей? Лицо его обмякло, как после семи банок пива, хотя он, разумеется, никакого пива не пил.

— Пап, — говорю я, — останься со мной.

Но где там.

30

ДИН, 2009. ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА, ОРЕГОН

После приговора я попал сюда, думал сперва то что здесь только банды дерутся и долбятся в жопу, на деле же страшнее всего тишина. Чаще всего в тюрьме вот так:

А в промежутках бело голубые стены, и все. Окружная тюрьма, кругом бело голубой, все бело голубое. Эти два цвета, белый и голубой, здесь повсюду. Под бело голубым я вижу слова которыми мы все покрываем стены пока умираем, пока губим себя здесь, потому что именно этим люди и занимаются в тюрьме, губят себя, и даже когда нашу писанину закрашивают, слова, вырезаные на стене заточеным краем ложки которую мы спрятали в ладони и незаметно вынесли из столовой, мы вырезаем их снова, весь бред который выходит из головы, пока сидишь съежившись на тонком матрасе, часть из этого фигня типа “Ябба-дабба-ду!”[138], а часть настоящая типа “Бог подал Ною радужный знак, в следующий раз огонь, с водой больше никак”.

Вот их не стереть, не по хорошему не по плохому, они все равно проступят под краской, как не замазывай.

Камера пять шагов от двери до нар, четыре от стены до стены, между ними холодный стальной унитаз без крышки и холодная стальная раковина боченком, и вообще на моей памяти вся атмосфера холодная и стальная. Взять хотя бы мои нары, слишком короткие зато верхние, доска вмурована прямо в стену и повернута в бок так что я головой упираюсь в одну стену а ногами в другую, а сверху и чуть с боку надо мной узкое оконце.

В первый день нас всех загнали в душевые и заставили наклониться, охрана такая, типа, я хочу через жопу увидеть твой рот, парень, ну и мы поворачивались нагибались и нагибались и разводили руками булки. Охрана искала наркоту и все остальное, проверяли нам пальцы ног, рук, зубы. Когда они закончили нам раздали робы, голубые с розовыми рукавами, тонкие, в катышках, и дешовые шлепанцы, как будто мы в гостях у стариков хоуле. Я одел новую форму и пришел в камеру, там никого не было, я уж думал эти сто восемьдесят дней пройдут легко, но следом за мной привели Мэтти. Я и двух минут не пробыл один как он явился со своей собственой простыней, чтобы одеть на матрас, светлые кудри торчат во все стороны как будто он только что проснулся. Толстые лодыжки в шрамах, руки все в веснушках и растяжках, плечи сутулит, как будто раньше занимался борьбой но уже сам об этом забыл. И вот он под охраной заходит в камеру. Я на взводе, готов набросится на него, вспоминаю фильмы которые видел. Особенно сцены в тюрьме.

Чё вылупился, сказал я.

Мэтти остановился. Прямо на пороге. За ним столпилась охрана в древесно зеленой форме и такие типа иди, иди давай, а мне: охолони, если не хочешь загреметь в изолятор. А Мэтти стоял улыбался. Но не зло а на расслабоне, широко, и сказал мне: чувак, давай без вот этой вот гангста рэперской хуйни. Ты не Фифти Сент в том фильме.

Он был прав. Я рассмеялся.

Мы с Мэтти особо не говорим. Когда оба в камере, лежим на нарах читаем или отжимаемся от пола, холод бетона сквозь ладони поднимается в мышцы рук, или по очереди срем в унитаз стараясь не смотреть друг на друга.

Атас, сказал как то вечером Мэтти в кромешной темноте, свет уже выключили, вскочил с нар и пошел к унитазу, сегодня давали тако.

Сто восемьдесят дней минус то что отсидел до суда. Вот сколько мне дали. Арестовали двадцать шестого февраля и на следущий день предъявили обвинение. Я думал типа сперва тебя привозят в полицейский участок, потом отпускают и гуляй до суда, но меня — после того как я вломился в чужой дом, потом угнал машину и меня взяли с полными карманами травы, — меня, разумеется, не отпустили. Сегодня утро пятнадцатого апреля и сидеть мне еще сто тридцать два дня. Вот где прорезалась способность к математике — глядите, как я ловко вычитаю. Здесь много какие таланты просыпаються.

Двадцать шестого февраля я вышвырнул Кауи из машины и поехал прямиком к шерифу будто что то хочу передать. Шериф, а потом и другие копы медленно подошли ко мне в мешковатых черных пальто и обступили машину. Я щурился от красно синих огней полицейских мигалок. В рациях трещал ветер, копы что то бормотали себе в пальто пока окружали машину не сводя с меня глаз. Я же держал руки на руле и старался дышать медленно. И вспоминал все когда либо слышанные рассказы о том что нужно делать, чтобы тебя не пристрелили.

У нас с Кауи не было времени на разговоры. Да, мы снова могли убежать, бросить машину и скрыться в городе. Не знаю, наверное я дошел до точки и решил что пошли они все нахуй, никуда я больше не побегу. Раньше мы говорили про Ноа, акул, что он чуствовал, что мы чуствовали и нет ли в нас того же что было в нем. Ну, если его больше нет, это еще не значит что все кончено. Но посмотрите на Кауи и чем она занималась и посмотрите на меня, что сделал я?

Ответ прост. Я сделал то, что было нужно всем нам.

Все это произошло на глазах у Кауи, нехорошо, конечно, но другого выхода просто не было. Она в универе выучила кучу всякого, типа, как строить разные штуки. Как делать разные штуки. И не надо ей все это — полиция, пакалоло, кража, бегство.

И вот когда я и копы, когда они меня остановили, самое худшее было ждать. Я вам клянусь. У меня было такое чуство, что они могут проделать со мной все что захотят и никто им не помешает. Я сидел и смотрел пока они рассматривали машину. Шериф наверняка пробивал ее по базе угонов, он чего то писал в блокноте и нажимал на кнопки рации на плече. Треники Ноа сползали с моей задницы, до того они были малы. Швы кусались и врезались в кожу.

Наконец шериф махнул, мол, опусти стекло. Я опустил.

Он такой: руки на руль.

Я и не убирал, говорю.

А сестра где? — спросил шериф.

Да она мне весь мозг вынесла, сказал я, пришлось выбросить ее из машины. Не знаю куда она пошла.

Ну и он такой типа, когда я вас отпустил, думал то что все кончится хорошо.

Ага, конечно, ответил я, это вы еще меня не знаете.

* * *

У стойки раковины в камере край с ребром. Я где то читал что тайские боксеры на тренировках дубасят себя палками по берцовым костям, чтобы убить нервные окончания укрепить кости и не чуствовать боли. И потом им якобы вообще не больно. Вот и я проходя три с половиной шага от двери до нар поворачиваюсь и тыкаюсь голенью о край стойки. Совсем легонько. Чтобы убить нервы. Три с половиной шага, тык. Три с половиной шага, тык. В первый раз когда я стукнулся о ребро, меня пробрало аж до зубов, боль взорвалась как хлопушка с конфети, мне показалось, что я увидел как покраснели вены в голове, иглы вонзились в кости. Но потом когда я некоторое время побился об это ребро (три шага, тык, три шага, тык) боль и правда поутихла.

— Ну ты, Рокки, — говорит Мэтти с нар, голос у него спокойный и мягкий, ему бы диктором на радио работать, — может, хватит, утром потренируешься. Ночь на дворе, блин.

— Я думал ты спишь, — говорю я, не оборачиваясь. Сквозь окошко в двери пробивается тусклый свет. Холод от пола поднимается по ступням, но голени горячие, пульс бьется милионом мельчайших нитей боли.

— Я вообще-то пытался подрочить, — говорит он так, словно это обычное дело. — А это трудно когда кто то пинает сраную раковину.

Я улыбаюсь в темноте. Я все так же стою спиной к Мэтти и нарам, но все равно улыбаюсь.

— Ладно, — говорю я, — дрочи дальше, игрок.

Он хотя бы делает это под одеялом. Я возвращаюсь к нарам, забираюсь к себе на верх, и снизу тут же доноситься мерный негромкий скрип, рама гнется и качается. Может, Мэтти прикалывается, конечно, но я все равно лежу наверху пока он не заканчивает, ага, таращусь в стену и думаю: может, если долго смотреть, я разберу написаные там слова, пусть даже без света.

* * *

— Я так понимаю, ты мне толком не рассказываешь о том, каково тебе там, — говорит мама по телефону. Осталось двенадцать минут, потому что я сначала разговаривал с Кауи.

— Здесь скучно, мам, правда, — говорю я. — Вообще ничего не происходит. Мы просто сидим, сидим, сидим.

— Телевизор смотрите?

— А то. Хочешь хохму? — Я едва удерживаюсь от смеха. — Раньше, когда я работал на складе, по выходным иногда только и делал что смотрел телевизор. А теперь я это дело терпеть не могу.

— Вас там разве не гоняют на работу? Вроде я что-то такое читала, что заключенных используют в качестве бесплатной рабочей силы.

— Да, есть такое. Но тут целая система, чтобы попасть в команду, которая работает на свежем воздухе, ну, в лесу и все такое. Сперва тебя ставят только на работу в помещении, а потом, если все нормально и ты вел себя хорошо, тебя могут отправить туда. Может, и моя очередь подойдет. Охрана тут вечно говнится и при первой же возможности норовит тебя этого лишить.

— А.

— Так что, может, я и сам туда не хочу. Не знаю.

— Понятно. — Она легонько кашляет. Просто чтобы заполнить паузу. В трубке слышен глухой стук, шуршит бумажный пакет, и я вспоминаю продуктовые магазины, как там светло, просторно, и как это было раньше, в “Дж. Ямамото”.

— Тут никому нельзя давать повода к тебе прицепиться. Понимаешь? Как только у кого-то появится повод к тебе прицепиться, все, кранты, ты проиграл.

— Ты скоро будешь дома, — говорит мама. Она говорит это каждый раз, когда не может придумать, что еще сказать.

— Как папа? — спрашиваю я. — Кауи говорит, он… не знаю. Что у него проблемы.

— Твой отец, — говорит мама.

— Да, мам, — говорю я. — Кто же еще?

— У него все в порядке.

— Мам.

— Мы справляемся, — говорит она. — У нас тут то же самое, что и у тебя там.

— Ага, то же самое, — говорю я. — Хрена с два.

— Нет-нет, — говорит мама. — Не в этом смысле. Я имею в виду… ты же не рассказываешь мне, как ты там на самом деле.

— Ну, может, не все, — говорю я и даже улыбаюсь.

— То есть мы оба умалчиваем, — говорит мама. — Что я и хотела сказать.

— Окей, — говорю я. — Ага, окей.

— Если бы я только знала, что ты попадешь в тюрьму. — Мама опять за свое.

— Мам.

— Я бы тогда сделала все иначе, еще когда ты учился в школе…

Она распинается еще с минуту, старая песня, мама заводит ее каждый раз как я звоню отсюда, так что я не слушаю. Осталось восемь минут. Мне вроде как и хочется ее успокоить, мол, все путем, а вроде как и не хочется. Фигня, да? То есть мне хочется чтобы она поняла, что да, надо было сделать все иначе, зря она тогда так верила в Ноа и аумакуа. Лучше бы верила во всех нас.

— Теперь уж ничего не поделать, — говорю я. — Дело прошлое.

Она что то говорит в сторону, Кауи, потом в трубке странный механический скрежет как будто у нее там глючит связь.

— Мам, — говорю я, когда она возвращается к разговору.

— Что?

— Не звони мне больше.

— Дин.

— Просто когда мы с тобой говорим, я вспоминаю, как оно там снаружи, — говорю я. — Не надо мне сейчас об этом думать. Так только хуже, понимаешь? Ну и если ты по ком то скучаешь и тебе хреново, здесь это сразу чуствуют.

— Зря ты так, — говорит она. — Мы ведь хотим тебя поддержать.

— Не-а, — говорю я. — Ни фига не зря.

— Дин.

Можно подумать она теперь может меня отругать.

— Все равно будет по моему, — говорю я. — У тебя нет выбора.

И на этом все.

* * *

Но кое-что с наружи до меня все таки добирается: тут за забором есть двор, да? Такой, с бетоным покрытием, а вокруг него беговая дорожка с пучками желтой осенней травы. И баскетбольная площадка, черт подери, в тюряге конечно паршиво, но щиты прочные, кольца тоже и сетка есть. Я слушал чмоканье с которым мяч пролетает в кольцо каждый день с тех самых пор как меня впервые вывели во двор на прогулку. Мячи новые, накачаные, и проходит наверное месяца два прежде чем я позволяю себе ступить на площадку. По бокам возле колец стоят два охранника.

Кто то играет в рваных шортах или джинсах, типа гангстеры с головными повязками и всякая такая херня, выглядят ну просто обхохочешься. Я все смотрел как эти парни пихаются локтями, спотыкаются друг об друга и делают вид, будто они Джордан, хотя они даже близко не, я гораздо круче.

— Так и знал, что этот длинный рано или поздно к нам выйдет, — говорит Роско, я его толком не знаю. У него густые мексиканские усы, он состоит в одной из тюремных банд.

Я смотрю в пол, не поднимаю глаз. Здешние парни в этом смысле как псы: лучше на них не пялится.

— Все равно у Брайана колено болит, — говорит какой то хоуле из другой команды.

— Пошел ты, ничего у меня не болит, — говорит Брайан.

— Да ты прыгаешь как беременная бегемотиха, — говорит хоуле.

— Смотрите, кто заговорил. — Это снова Роско. Он кивает на парня который говорит. — Сам то все в библиотеке книжки читаешь, готовишься к выпускным экзаменам, а, Тони Тоун?

— Еще бы, — говорит тот парень, Тони или как его. — Читаю как выпустить тебе кишки.

Так они базарят, прикалываются типа кто чем занимается и что толку от их занятий, если они не в состоянии обыграть другую команду, ты на счет хоть посмотри, ну и всякая такая фигня.

— Может, отдохнешь, Брайан, — говорю я.

— Сначала полижи мне яйца, — говорит он.

— Попридержи язык, Вестон, — выкрикивает охранник. — А то лишишься прогулок.

Народ на площадке дружно стонет, все вытягиваются в струнку как перед сержантом на учениях. Все мы чоткие и дерзкие, ага, пока не заговорит охранник.

Брайан уходит с площадки, сложив руки спереди в замок как примерный мальчик. Мне кидают мяч.

Просто дотронутся до него. Такое ощущение будто я сто лет его в руки не брал. Все то время в Спокане после того как меня вышвырнули из команды, я не прикасался к мячу, ни разу не играл в команде. Я тогда думал, всё, ушел из баскетбола навсегда, и раз я скатился — пью пиво на парковке, курю, не сплю до поздна, валяюсь на диване перед телевизором, не бегаю, — то и не хотел знать каково это, не хотел вернутся на площадку и почуствовать, какой я медленный и толстый.

Но сейчас у меня в руках мяч и что. Едва я коснулся его как меня подхватил поток. Как будто мышцы мои готовы к прыжку, каждая часть меня. Как будто я какой то лев. Снова король как те, что переплыли океан. Только на этот раз я не знаю услышу ли, дотянусь ли отсюда дотуда.

— Вбрасывать и разыгрывать ты не будешь, — говорит мне Тони, хоуле с волосатой как у горилы грудью и смазливой мордашкой как у поп звезды. — Будешь центровым, длинный. Давай сюда мяч, я начну.

Я улыбаюсь.

— Освободи дорогу, — я обвожу рукой площадку, — и увидишь, на что я способен.

— Дай сюда мяч, — повторяет он.

— Освободи дорогу, — говорю я, и другие парни из команды, кажется, братья улыбаются, будто что то заметили, и тоже говорят ему, мол, освободи дорогу, пусть играет, поглядим как оно. Все равно ты хреново пасуешь, говорят ему.

И я начинаю.

Может в чем то я и не самый быстрый, да, но только не сейчас и не на этой площадке. Я двигаюсь плавно и легко. Мы играем еще двадцать минут и я ношусь по всей площадке, будто не пропустил не дня тренировок, как будто никто кроме меня не понимает как это. Я беру мяч прорываюсь меж двух парней, они пытаются меня перехватить, но я отталкиваю их плечом, томагавком[139] отправляю мяч в корзину с такой силой что он едва не отскакивает мне в лицо, и повисаю на кольце. Веду низко, пасую братьям и даже Тони, провожу мяч между ног у этих лошков, делаю кроссовер. Ребята тут медленные, слишком много наркотиков, слишком много бухла, слишком много весят и недостаточно бегают, и теперь они все мои. Я бросаю в прыжке от щита. Добиваю их трехочковыми как хочу. На автомате. Окей, раза два, может, три мажу, спина и колени горят и болят, как будто я старик и играю в первый раз, но мне плевать. Я здесь. Я сейчас.

Когда я ухожу с площадки, все уже знают, кто я такой.

* * *

После этого дни идут чуток полегче. В столовке, на работе в бригаде парни кивают мне, пропускают вперед, а поскольку я не треплюсь и не устраиваю дурацких розыгрышей, не бью себя в грудь типа я тут самый умный и не борзею, меня уважают. Общаются спокойно, ровно, иногда наезжают будто не уважают, говорят мне всякое на площадке, но я знаю, что они говорят это потому что им до меня еще расти и расти. Меня уважают даже охранники. Двое дежурят во дворе чаще остальных. Первого зовут Трухильо, он обычно кивает и что то тихо говорит напарнику, когда я прорываюсь к щиту и забрасываю мяч в корзину. Я сам видел как он кивает и все такое.

И это наверное наводит меня на мысль. Вернувшись в камеру я снова хожу туда сюда, три с половиной шага, воспоминания преследуют меня как обакэ, я снова и снова пинаю умывальник. Три с половиной шага, удар по раковине. Три с половиной шага и мои кости поют по железу.

— Тебе бы О.С., — говорит Мэтти. — Тогда пинал бы умывальник всю ночь и ничего не чувствовал.

Я перестаю пинать.

— Я и так уже почти ничего не чуствую. Мой мозг как бы видит что сейчас будет больно и отключается. — Однако же чуствую, как напряглась челюсть потому что я скриплю зубами. Но Мэтти этого не говорю.

— Кстати об О.С., — говорит Мэтти. — Ты хоть знаешь, что это такое?

— Тот сериал с парнями и девушками хоуле, да? “Одинокие сердца”. Про богатеньких в Голливуде, что то типа того?

Мэтти смеется. Даже прям ржет.

— Оксикодон[140], сынок, — говорит Мэтти. — Я бы сейчас отдал за него свое левое яйцо. Сейчас бы ширнуться разок. Расплющить все это местечко в одну тихую линию и проспать до самого конца. Я скучаю по нему сильнее, чем по родной маме.

— И что, ты не можешь его здесь достать? — говорю я. — Ты бы поспрашивал.

— Да я первым делом спрашиваю у каждого, кого вижу, — говорит Мэтти.

— Вот раньше, типа, в школе, я б тебе его достал с полпинка, — говорю я. — А так я даже не знаю, что это такое. Но все равно раздобуду.

Он фыркает.

— Посмотрите на него, мнит себя Санта-Клаусом.

— Сказал же, достану, — говорю я.

Вот так и началась вся эта затея. Трухильо кивал наблюдая за моей игрой, Мэтти мечтал о наркотиках. Схема сама приплыла ко мне в руки.

* * *

Ну и когда в следущий раз мы играем во дворе и в конце прогулки Трухильо приходит остановить игру, я сам иду отдавать ему мяч. Я играл как в одной из десятки лучших команд, в конце зафигачил обратный данк, от которого все такие аааааа.

— Давай сюда мяч, Флорес, пора, — говорит Трухильо.

Он в форме цвета хаки, эспаньолка и усы уложены волосок к волоску, брови и все такое, стрижка под морпеха. Мне нужно лишь расположить его к себе. Когда то я мог расположить к себе кого угодно.

— Вы ребята тут вкалываете ого го как, — говорю я.

— Мяч, — говорит Трухильо.

— Смены длинные, и мы такие весь день вас достаем, — говорю я. — Мне то не часто приходится видеть всякую хрень типа чуваки срут и ссут на пол и все такое, дерутся и так далее. Я слышал, Чокнутый Эдди плюнул на кого то из ваших, чтобы заразить гепатитом С.

— Ты и половины не знаешь, — говорит Трухильо.

— Я сам с Гавайев, — говорю я.

— Мяч, — говорит Трухильо и протягивает руки.

— Я с Гавайев, — говорю я.

— Не заставляй меня повторять, — говорит Трухильо.

— Я вот о чем: ты когда в последний раз был в отпуске? Я про отпуск знаю все, сколько чего стоит и так далее.

— Флорес, — говорит Трухильо, будто устал и я мешаю ему лечь в кровать, но не раздражается, а слушает, а это значит я все делаю правильно. Окей, я не разу не выиграл кубок в Спокане. В смысле, самый главный, хотя столько лет. Столько времени, пота, боли и палу[141]. И как мы тогда с мамой и Ноа подрались в кухне, и молча дрались потом. И как я улетел в этот сраный штат ледяных дождей, все ради баскетбола. Все для того чтобы стать первым. Теперь вот даже похвастатся нечем. Долгое время здесь меня мучила вина — прости мама, прости папа, прости Ноа. Я повторял это мысленно каждый день, теперь же не чуствую никакой вины. Я еще выиграю в другом.

Веришь ли ты в судьбу, спросил меня тогда Ноа по телефону. В то что нам с самого начала предначертано кем то стать.

Типа, может то что он чуствовал на островах и я на площадке, на самом деле одно и то же и я могу стать как он.

Теперь уже поздно, Ноа. Но я все еще могу сделать то что нам нужно. Раньше был баскетбол, теперь вот это. И то и другое по идее должно принести деньги.

— Слушай, — говорю я Трухильо, — я помогу тебе выбраться в отпуск.

* * *

А дальше уже было просто. Смотрите. Когда я был на Гавайях я знал чуваков, которые могут кое-что сделать, кое-что принести особо не задумываясь. Так я получал что нужно в старшей школе, те чуваки уже понимали, что есть самые разные штуки которые можно получить, если хватит смелости их взять. Я и сейчас знаю таких чуваков. С этого все начинается. Потом за дело берется Трухильо.

Я глазом моргнуть не успел как Трухильо и может еще пара охранников стали проносить нам разные вещи, причем за недорого, у них еще и местечко нашлось в тюремном магазинчике где можно все это припрятать, не могут же они вперется в караулку с коробками в которых ношеные трусики чьих то подружек, кокаин и всякое такое. Про тайник в магазинчике знаю только я, Трухильо и его ребята. Но у нас ведь и не федеральная тюрьма строгого режима где сидят чуваки с татуировками на рожах присягнувшие на верность MS-13[142] или типа того — у нас тут в основном дебилы вроде меня, которые накосячили по глупому или просто не умеют держать себя в руках.

Я думал у нас в основном такие. А потом за обедом ко мне подсаживается Рашад.

— Мы тут решили сказать тебе все как есть, — говорит он. — Дикая Восьмерка считает что тебе неплохо бы прикрыть лавочку.

— Дикая Восьмерка, — говорю я.

Рашад смеется.

— Именно.

— Это те два жирдяя, которые на прогулке вечно торчат возле беговой дорожки? И еще тот чувак с большими ушами…

— Они почти все время шляются туда сюда по тюряге, их несколько человек. Чаще всего новички, потому что обычно это какая-нибудь фигня. Но все равно.

— И я должен тебе поверить, потому что…

Рашад очередной наш довольный клиент, он получает через меня и Трухильо сироп от кашля по какому то особому рецепту от которого удалбывается как рэп-звезда. Так что видимо не врет.

— Послушай, — говорит он. — Я знаю одного чувака…

— Все мы знаем одного чувака, — говорю я. — У каждого есть такой чувак…

— Послушай, — говорит Рашад. — Его зовут Джастис. Он типа законопослушный. Костюмы, чистые ногти, все такое.

— Ну и?

— Сам он сюда не пойдет, — продолжает Рашад. — Но у него есть ребята, которым можно позвонить, они умеют разговаривать с такими как эти Восьмерки. Пока не началось. — Он потирает загривок. — Хотя вообще то оно уже началось, это просто ты ничего не знаешь.

— То есть у нас тут внезапно намечается “За кровь платят кровью”[143], — говорю я.

— Мое дело сказать, — говорит Рашад. — Может, конечно, у нас и не дойдет до заточек из ложек и драк в душевых. Джастис не такой. Кстати, здешние негритосы хотят сбежать, ты в курсе? Охраняют то здесь не как смертников.

— И что, — говорю я, — мне то ты к чему все это рассказываешь.

— Да просто эти мудаки из Дикой Восьмерки тут сами торгуют, вот и все, — говорит он. — Делиться они не хотят. С тобой уж точно.

Выдыхаю сквозь зубы, ну да, мог бы и догадаться к чему все идет.

— Я не преступник, — говорю я.

Рашад смеется, острый нос, отличные зубы. Если б не сидел мог бы сниматся в рекламе.

— Знаю, — говорит он. — Я тоже. И даже Кевин. Эй, Кевин, ты за что тут? — кричит он.

— Ничего не смогли доказать, — говорит Кевин, хоуле с длинной острой бородкой и возбужденным взглядом, такому впору играть тяжелый металл. — Ниггер не смог доказать, что я его душил.

— Я тоже тебя люблю, — орет в ответ Рашад и поворачивается ко мне. — Видишь? Здесь преступников нет. Только настоящие джентльмены.

Я молчу целую вечность.

— Ну что, будешь звонить? — спрашивает Рашад.

Снова настал момент, да? Как тогда мы с Кауи в машине. Когда можно сделать так, а можно этак, ты либо садишься за руль либо нет.

— Людям нужно всякое разное, — говорю я. — Я им это доставал, и только. Больше ничего.

Рашад поднимает руки, потом снова опускает их на стол.

— Ну, теперь уже не только. Ладно, как хочешь.

31

МАЛИА, 2009. ХОНОКАА

Каждый день я вспоминаю в одиночестве и никому об этом не говорю; сижу в спальне, уткнувшись носом в одежду, которую ты носил, перед тем как ушел в долину. Больше всего я люблю хлопковую рубашку, она лежала глубже всего в ящике, от нее до сих пор сильно пахнет тобой, и я чую твой запах.

Никто не может мне это запретить. Пытаться хотя бы так стать ближе к тебе, хранить твой аромат, думать о моем сыне и дыре, которую ты оставил во мне, — она словно и не затягивается, а наоборот. Рыдай, хочу я сказать этой дыре. Поглоти весь мир, и меня поглоти.

Но на краткий миг, что я здесь, с твоей одеждой, если не слишком принюхиваться и не открывать глаза, то даже кажется, будто ты дома, мы в Хонокаа, еще до той прогулки на лодке, до акул, когда твой отец работал на плантации тростника. Сколько же мы смеялись! Нас не волновали грязь, школьные оценки, счета. И новости тоже не волновали…

— Что ты делаешь?

Голос Кауи. Ты уплываешь от меня, я оборачиваюсь, открываю глаза и вижу твою сестру. Мы обе не двигаемся. В руках у меня по-прежнему твоя рубашка, я прижимаю ее к себе.

— Я могу что-нибудь придумать, — говорю я, — но ты и сама все видишь.

Кауи открывает было рот, но тут же закрывает и скрещивает руки на груди.

— Ты меня осуждаешь, — говорю я. — Не суди…

— Нет, — перебивает она.

— Вот станешь матерью, тогда и поймешь мои заскоки, — продолжаю я. — А пока…

— Мам! Не в этом дело.

— Когда твой ребенок…

— Ты меня не слушаешь, — снова перебивает она.

Я спрашиваю, в чем же тогда дело. Что она увидела.

— То, что ты по нему тоскуешь, это нормально, — говорит Кауи.

— Когда ты вошла в дверь, мне так не показалось, — говорю я.

— Все в порядке, — говорит она, — я просто удивилась.

— Я тебе не верю, — говорю я. — Я же вижу, как ты на меня смотришь. — Я повышаю голос.

— Все в порядке, — повторяет Кауи, отворачивается и почесывает руку.

— Ты вошла, увидела, что я нюхаю его вещи, — говорю я. — И так на меня посмотрела…

— Из-за меня ты бы так не делала, — говорит она. — Вот и все.

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, если бы это я исчезла, — поясняет она. — Если бы это я погибла.

— Ты правда так думаешь? — спрашиваю я.

— Вряд ли бы ты так делала, — говорит она.

Меня охватывает печаль, внезапно и очень ясно. Я спрашиваю, верит ли она в то, что говорит, она отвечает — верю, конечно, и верила с детства, еще с Кахены, чувствовала себя невидимкой, говорит она.

— Ох, Кауи, — говорю я. — Все совершенно не так. Разумеется, мы бы тосковали по тебе.

Она старается не встречаться со мной глазами — смотрит то в пол, то в стену. Рукой сжимает свое плечо. В ответ лишь тихо говорит “угу”.

— Ты никогда не задумывалась, — спрашивает она, — что он, может, и не был тем, кем ты его считала?

У меня все еще в руках твоя рубашка. Я все еще помню тебя, все о тебе, тот день, акул, Новый год, соседей, кладбище, то, как все это ощущалось. Даже чуть-чуть оживляюсь — впервые с тех пор, как ты исчез.

Я пожимаю плечами.

— Он был особенный, — говорю я. — Ты так не думаешь?

Она не отвечает. Вздыхает негромко и выходит из комнаты.

Твоя сестра. Я многого в ней не понимаю. Она так меня осуждает. Я вижу это по ее глазам, когда она возвращается домой с фермы, а я весь день сидела с твоим отцом, слушала его шепот, таращилась в маленький телевизор — что угодно, лишь бы час за часом дотянуть до вечера и пойти убирать офисы белых воротничков. Она видит меня такой и наверняка считает, что я ленюсь — физически, умственно, эмоционально.

Может, она права. В лучшие дни я так не думаю, но сегодня не лучший мой день.

Я слышу, как в соседней комнате Кауи говорит твоему отцу простые фразы: ванна готова, я помогу тебе помыться.

32

КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Теперь мои дни начинаются иначе. Мы с папой вдвоем бежим по обочине шоссе из Хонокаа в Вайпио. Еще один мой способ позаботиться о нем, так? Кажется, ему это на пользу. И я ему тоже на пользу. Но этого я обычно никому не говорю, окей, может, даже самой себе. Я до смерти ненавижу все это — быть дома, быть кем-то вроде няньки или сиделки. Это не то, чем мне хотелось заниматься в жизни. И однажды я найду себе другое занятие. Но пока что вот так.

Первые недели мы с мамой не ладили. Она холодно на меня поглядывала, заставляла делать всякое — убирать, готовить, покупать продукты на те гроши, которые ей платили за уборку, да. Я не справлялась, швырялась предметами, ныла. Мама говорила: чего ты от меня хочешь, ты же сама напросилась приехать, я тебя отговаривала, я хотела, чтобы ты осталась на материке, пока была возможность.

Все так, но и в Сан-Диего мне уже делать нечего. Скоро март, а там и весенние каникулы. Я засыпала Вэн сообщениями. Один раз даже позвонила, сердце билось в горле, думала, сблюю. Но она ни разу не ответила. Наверное, заблокировала мой номер. Что ж, я это заслужила.

* * *

В общем, такие дела: я здесь сраная домохозяйка и сиделка. Мы бежим. Шлепаем кроссовками по асфальту, вдоль отбойника, внизу брызги зелени, за ними океан до самого горизонта. Судя по тому, как отец бежит, мыслями он где-то в молодости. Смотрит перед собой, стиснув зубы и прищурив глаза в воспоминаниях о теле, которое когда-то было на это способно. Теперь он смуглый, потрепанный жизнью — родинки, глубокие морщины, шрамы — и толще, чем следовало бы. На нем старая майка, в которой он в старшей школе играл в футбол, светло-серая, с ярко-зеленой надписью “Драконы”, а шорты слишком короткие, окей? Широкие бока под майкой с каждым шагом собираются в складки. Но прежний Оги все еще где-то здесь, и мы с ним бежим из последних сил. От пота грудь его в пятнах, как у трехцветной кошки. Растрепанные волосы слиплись от утренней жары и оттого что он вытирает их руками. Усы, как прежде, аккуратно подстрижены. Теперь их стригу либо я, либо мама.

Он бежит, я тоже бегу и вижу, что взгляд его устремлен вперед. Или назад, верно? Он вспоминает, как лидировал на пятничных вечерних матчах. Играл в американский футбол и тайт-эндом[144], и лайнбекером[145]. Мы ускоряемся по асфальту с горы, бежим по ровным отрезкам шоссе в Вайпио мимо шуршащего и клонящегося сахарного тростника. Длинные тени эвкалиптов, высаженных со стороны маука. Ритм нашего дыхания, наш пот. Темный запах земли. Розово-синий рассвет.

— Ему не становится лучше, — говорит мне мама. Мы в доме, папа на крыльце смотрит на океан поверх холмов и скал Хамакуа. Дядя Кимо уехал на работу, вернется только вечером. Я даже не знаю, какой сегодня день недели. — Даже, по-моему, хуже.

Мы с мамой стоим у стола на кухне. В руках у нас кружки с кофе. Пар вьется и исчезает, как и наши мысли. Окей, есть два варианта папы, я точно знаю. Один — тот, которого мы видим сейчас, похожий на запертый в теле сон, и тот Оги, который некогда был водителем грузовика на плантациях тростника, грузчиком в аэропорту, отцом и мужем. С тех пор как я вернулась домой, повидала их обоих, это я и говорю маме.

Она улыбается. Улыбка ее печальна.

— Мы с Кимо тоже это заметили. Иногда твой отец оживлялся и снова становился прежним. Как будто щелкнули переключателем, и он опять почти нормальный. А потом снова скатывался. Прошло немало времени, и остался только один.

— Но с тобой-то он по утрам не бегал, правильно? — говорю я. — Он по-прежнему с нами, мам.

— Возможно, — говорит она.

— Что еще нам делать? — спрашиваю я. — Не сдавать же его в интернат.

— Ты меня оскорбляешь, — говорит она, но как-то беззлобно. Блин, может, и правда подумывала сдать его куда-нибудь. Мама уставилась на свою ладонь, как будто там что-то написано, да? Наконец оперлась подбородком на руку.

— Ему уже лучше, — говорю я. — Со мной ему лучше.

Она качает головой:

— Думай что хочешь. Еще не хватало, чтобы я тебя разубеждала.

— Ты сама-то себя слышишь? — спрашиваю я. — Ты говоришь так, будто сдалась.

Мама разглядывает свой кофе. Над нами вьется сладкий пар от кружек. На ланаи врывается день. Трава и деревья мокрые от ночного ливня, который принес пассат. Они зеленее зеленого. Окей, мне хочется сказать матери, что я постараюсь. Мне хочется сказать, что и ей тоже надо бы. Но мы уже миллион раз это обсуждали и единственное, к чему раз за разом приходили, — что еще одного чуда не случится. Мне хочется кричать: и где теперь все эти гавайские боги?

Но она меня не услышит. Она никогда меня не слышит.

* * *

Сегодня вторник, а это значит, что я иду на ферму Хоку. У Хоку обгоревшее на солнце лицо с двойным подбородком и широкополая соломенная шляпа. Он в джинсах с пятнами краски и грязи, с заплатками на коленях, у него небольшое пузцо, как у тех, кто в пау хана любит выпить пива. Я начала работать у него на следующий день после того, как мы встретились в продуктовом.

* * *

В тот день я стояла в магазине, рассматривала бумажные полотенца всех видов и расцветок, а Хоку заговорил со мной.

— Ты же дочка Малии и Оги, да? — спросил он.

— Да, — ответила я.

— Значит, это был твой брат, как его бишь, который упал.

— Точно, — сказала я. — Его так и не нашли.

— Соболезную твоей утрате, — кивнул Хоку.

Я пожала плечами.

— Мне говорили, ты ищешь работу, — продолжал он.

От недоверия и стыда у меня закололо уши. Я уже забыла, как люди общаются, когда все друг друга знают. Хонокаа.

— Может, и так, — сказала я.

— Что, даже не улыбнешься, ничего? — спросил он.

— Я не обязана вам нравиться, — сказала я. — Мое лицо — мое дело.

— Окей, окей, — сказал он. — Полегче, землячка, не кипятись. У меня есть ферма, я пытаюсь ее раскрутить. Может, гидропоника, может, что-то нормальное, латук, папайя, все такое.

— Окей, — сказала я.

— Мне нужны люди.

— Сколько?

— Что — сколько?

— Сколько вы платите?

Он кашлянул. Потер загривок.

— В том-то и дело, — сказал он. — Я только раскручиваюсь.

Я едва не влепила ему пощечину.

— Вам нужна бесплатная рабочая сила и вы решили обратиться к девчонке, у которой умер брат?

— Не в том смысле, — ответил Хоку, — я обмениваюсь товаром с другими фермами, типа того, что если у них остаются излишки урожая, то они отдают мне.

Это меня заинтересовало, как ни противно признаваться. Если мы на что и тратим кучу денег, так это на продукты. Я уже слышала, как мама скажет: ты уехала в колледж и вернулась, чтобы работать где? Но дело не только в продуктах, которые мы получим. Для меня важно и другое. Работа. Мои руки, моя голова. Я снова буду делать что-то, к чему-то стремиться, а не только менять простыни, полотенца и подавать папе мочалку. Порой мне стыдно перед людьми за то, что я хочу большего — совсем как раньше, еще в школе. Но в тот день в продуктовом мне было наплевать.

— И сколько продуктов они вам отдают? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Больше, чем я могу съесть.

— А вы, похоже, проверяли, сколько именно это будет, — я махнула на его пузо.

Он рассмеялся.

— Ты мне нравишься, — сказал он. — Девушка с характером.

* * *

Так я устроилась на работу. По утрам я на ферме Хоку. Копаю, пашу, сажаю. Рою канавы, нагружаю землю в тачку, везу, сбрасываю. Натираю мозоли, получаю занозы, устаю так, что болит все тело. В сандалии набивается куриное дерьмо, заползают сороконожки, волосы пропитались теплой вонью, да? Избавиться от нее так сложно, что я уже и не пытаюсь. По крайней мере, так сразу ясно, кто я теперь.

К вечеру я ухожу домой. Чаще всего с трудом поднимаюсь к шоссе из Хонокаа в Вайпио, там ловлю попутку. На ферму и с фермы я всегда езжу с мачете. Не то чтобы там было очень опасно. Неприметные медленные дни с неприметными медленными людьми на дороге. По-моему, самая опасная здесь я.

В первые дни, когда я возвращаюсь домой, мама встречает меня на пороге — в грязной одежде, с пустыми руками. Ни чека, ни наличных, ни прибавления на банковском счете. И она вздыхает, а раньше я думала, что так она вздыхает из-за одного только Дина. Опять замечания из-за поведения на уроках или несделанные уроки, так? Теперь вот и дочь — очередной день в полях не принес денег, а потому следует долгий медленный выдох через нос. Мамин вздох словно проносится по всему дому, заполняет пустоту между нашими предложениями. Но в конце концов я приношу домой продукты за первую неделю. Два рюкзака и мешок из-под риса с разноцветными остатками — латук, помидоры, кало, папайя. С негромким стуком выкладываю все это на стол. Чтобы она слышала вес. Чтобы она слышала реальность. Это звучит как ответ, даже если мне это не нравится.

33

ДИН, 2009. ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА, ОРЕГОН

В наш последний разговор с Ноа когда он спросил меня, что он такое, я не додумался задать ему такой же вопрос о себе. Теперь я знаю ответ: что я умею, так это быть плохим парнем. Смешно то что я только сейчас это понял, но если вспомнить обо всем с самого начала, то и не удивительно.

Теперь дела так: здешнему народу нужно всякое, а я знаю как раздобыть им то что нужно. Тут куча парней которые интересуются чем угодно. У меня теперь есть влияние, я говорю чё как, а мои новые друзья делают свое дело — угрожают, нагибают, дают взятки, играют в разные пацанские игры, я не вникаю, — чтобы чуваки из Дикой Восьмерки отстали от меня и больше не приставали. Я плачу моим людям их долю. Ну и мои друзья, Джастис и прочие на воле, передают что нужно Трухильо и кого он пошлет, а те проносят внутрь ко мне. Я здесь типа Амазона. Иногда мы с Восьмерками цапаемся, но поскольку наш уговор с Трухильо в силе я и не парюсь. Такая вот новая жизнь и в этой новой жизни две сети, Восьмерки торгуют со своими, а я со всеми остальными.

Бывают дни когда я думаю о маме и папе и Кауи на воле, обо всем что им нужно, Ноа то теперь нет. Давным давно я говорил себе, что все будет иначе. Может это с самого начала была просто тупая мечта. Может ничего никогда и не было бы кроме вот этого вот.

И эта мысль вмазывает мне прям по настоящему. И я знаю, что мне делать. Когда нас выводят на прогулку я иду к телефону и звоню одному из ребят Джастиса, не знаю как его зовут на самом деле. По телефону говорит что Пол.

— Привет, братан! — говорит он. Судя по голосу конченый хоуле. — Надеюсь… ты там держишься. Ну то есть мотаешь срок.

— Кстати о сроке, — говорю я. Надо придумать, как объяснить ему мою идею. — Сдается мне, он затянется больше чем я думал, понимаешь? Иногда мне кажется что я выкину какую-нибудь глупость, влипну в неприятности, просто чтобы остаться здесь.

Он молчит. Думает.

— Полегче, — говорит он. — Делай что должен. Меня там нет, и я не знаю чё как. Подумай о тех кто на воле, ладно?

Это он так говорит “Мы ценим твои услуги, но не задерживайся там слишком надолго”. Оно и неплохо, я считаю. Значит они думают, что на воле я способен на большее.

— Да, ты прав, — говорю я. — Просто мне и о семье своей нужно подумать, понимаешь. Я хочу чтобы они гордились мной, когда я выйду.

Это я так говорю “Мне нужно посылать деньги семье”.

Мои деньги.

Наши деньги.

— Понял тебя, — говорит Пол.

Как только на счете в банке накопится более менее значительная сумма, она отправится прямиком на Гавайи. Я знаю что Джастис с ребятами в этом мне помогут.

После разговора я начинаю думать, как задержатся тут на подольше. Здесь куча законов, которые можно нарушить, а уж это я умею.

Вот-вот. У меня все получится.

34

КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Теперь трудятся только мои руки. Земля. От земли испаряется сладковатая вонь куриного дерьма. Резкий запах срезанной травы, исходящий от поля растительный зной. Вот уже пять недель я занимаюсь этим, так? Рано-рано являюсь на ферму Хоку, вечерами сижу дома с папой, пока мама идет убирать. Окей, раньше я ненавидела так рано вставать. Теперь же научилась больше всего наслаждаться этими утренними часами. Из свежего воздуха еще не выдышали кислород, в ушах моих чистейшая тишина. Небо окаймляет бледно-желтая глазурь. Легкий холодок там, где я чувствую волоски сзади на шее, ниже пучка на затылке.

На маленькой ферме работаем только мы с Хоку. Мы выпалываем сорняки. Мы пашем землю и вносим навоз. Другие природные удобрения. Мы убираем камни. Вырубаем тростник. Мне нравится, как лежит в ладони мачете. Как от его удара стебли падают, затрещав. Как с топотом и шуршанием мы таскаем охапки тростника, как под вырубленными побегами оказывается нечто более органическое и обычное, когда земля — это просто земля. Которая ждет, когда ее вспашут. У Хоку длинная узкая полоска земли. В одном конце он построил сарай из гофрированной жести, вкопал шесть столбов и натянул над ними брезентовое полотнище для гаража и верстака. В другом конце нашего надела изгородь, на которую клонится тростник и кустарники. Окей, Хоку хочет как можно быстрее подготовить поля к посеву — уж не знаю, то ли чтобы потом продавать урожай, то ли чтобы снова начать есть, или еще ради чего. Я ни разу не видела его с пищей. Пьет он только пиво, которое продается со скидкой в магазине продуктов. Мы особо не разговариваем. Он просто дает мне указания, и я, к собственному удивлению, чаще всего выполняю их, не говоря ни слова. Мы обрабатываем землю. Мы выпалываем сорняки. Мы пилим. Мы стучим молотками. Мы обливаемся потом. Мы все в занозах. Мы работаем.

Я обрабатываю землю, позабыв обо всем. Опьяненная острым запахом бензина и срезанной травы, гулом двигателя, тем, как дергается в руках культиватор, переворачивая землю. Я двигаюсь как во сне и вдруг вижу пальцы ее ног, которые вот-вот попадут под ножи культиватора.

Я отшатываюсь, останавливаю культиватор. И вот она. Копна черных курчавых волос. Смуглая кожа, плоское лицо уроженки Гавайев. Голая по пояс, сисястая, с круглым животом, кожа блестит от пота после целого дня работы. Она стоит лицом ко мне и, не мигая, смотрит на меня. Совсем как статуя, окей? Даже не дышит.

Потом делает шаг.

Мне снится хула, думаю я. Это я.

Она делает еще шаг. У меня обрывается сердце: я вдруг отчетливо понимаю, что она пришла не с добром.

— Погоди, — говорю я.

Она снова делает шаг.

— Погоди, — повторяю я и пячусь. Но в руках у меня по-прежнему культиватор, двигатель по-прежнему тарахтит и гудит. Вокруг ни ветерка. Запах, которого не было раньше, — сильный запах дыма от мескитовых деревьев. Словно рядом из ниоткуда появился горящий лес. Но здесь только женщина, и пока я сообразила, что запах ее, она снова шагает ко мне. Приближается к культиватору, встает между рукоятками. То есть прямо у меня между рук.

Я отскакиваю от рукояток, начинаю говорить, но вдруг чувствую, что я тонкая, сильная, древняя, как птица из кожи. Я прошла миллионы миль. На спине у меня ребенок, завернутый в кусок тапы[146], перехваченный гладкой веревкой из коры. Мне легко: я носила таким манером целые поколения детей. Я иду в гору вдоль реки, от которой исходит холодный минеральный запах, поднимаюсь по утопающим в грязи тропинкам к туману и зубчатым вершинам горной гряды. То ли Коолау, то ли Ваихее, то ли любой другой гавайский хребет, так? Я поднимаю вязанки кало, волосатые корешки щекочут мое запястье. Оглядываюсь и вижу, что сахарного тростника здесь нет и никогда не было. Растения высотой с динозавра и самых безумных расцветок. Их сильные корни ветвятся в щедрой почве — но тут мне вдруг словно что-то давит на легкие и глаза, и слышится голос Хоку: “Эй, эй, эй!”

Синева. Я смотрю в небо. Зернистые комья земли холодят спину. Сознание расширяется: я очнулась. Окей, надо мной стоит Хоку, загораживая облака. Он наклоняется ко мне, и рубаха пузырится у него на груди. Хоку опускается подле меня на колени, оглядывает мое тело.

— Наркотики, что ли? — спрашивает он. Изо рта у него воняет кислятиной — смесь кофе и хот-догов.

— Решила прилечь на минутку, — говорю я. — Полюбоваться облаками, знаете ли, и все такое. — Я поворачиваюсь на бок, встаю на колени, выпрямляюсь. Перед глазами все плывет. — Или вы предпочитаете, чтобы ваши рабы вкалывали без продыху, пока не помрут?

— Ты работала всего час, — говорит он. — Еще утро.

— Я знаю, сколько сейчас времени, — огрызаюсь я. И это неправда. Я толком не понимаю, где нахожусь.

— Я за тебя работать не стану, — говорит Хоку. — Сама за себя работай.

Я стою на ровной земле и чувствую, как она качается и кренится.

— Я в порядке, — говорю я. — За работу.

И я снова берусь за работу, окей? Но культиватор, мой скелет и земля словно существуют в разных мирах.

Через некоторое — приличное — время я наливаю в стакан воды из-под крана и сажусь в тени на складной металлический стул с биркой “Собственность средней школы Хонокаа”.

— Хватит на меня смотреть, — говорю я Хоку и отпиваю очередной глоток.

Хоку бросает дела и подходит ко мне. Прислоняется к одному из верстаков. Скрещивает руки на груди и спрашивает: у тебя рак?

— Нет у меня ничего, — говорю я. — Я совершенно здорова.

— Если ты собираешься умереть на моем поле, такая работница мне не нужна, — не унимается он.

Я спрашиваю, где еще он найдет такую дешевую помощницу. Он смеется:

— Это в Хонокаа-то? Да тут чихнешь — и попадешь соплей в безработного.

Я фыркаю, но он прав.

А Хоку изводит меня расспросами. Перечисляет все болячки, которые только может вспомнить. Рак? Шум в сердце? СПИД? Серповидноклеточная анемия? Гонорея? Астма? Опухоль? Хроническая лень? На все вопросы я отвечаю отрицательно, но Хоку все равно мне не верит. Хмурит брови. Сжимает зубы. Либо я скажу правду, либо ноги моей здесь больше не будет.

— С меня хватит, — говорю я.

— Ну и проваливай, — отвечает он.

Мы стоим друг напротив друга. Он кладет ладони на верстак, наклоняется вперед, сводит локти.

— Я схожу к врачу, — пожимаю я плечами.

Хоку рывком надвигает на глаза широкополую плетеную шляпу, но надвинуть ее еще ниже невозможно, так? И отходит подальше от меня.

— Иди домой, — говорит он.

— Не могу, — отвечаю я.

— Это еще почему?

Я не могу рассказать ему о том, что видела. Они здесь. Находят меня, как только я закрываю глаза. Женщины, которые могут быть только канака маоли, с радостно-смуглой кожей, мускулистые от работы, с гордыми скулами и глазами, в которых читается прошлое островов. В нос мне бьет запах их соленого пота с примесью фруктов. Они танцуют на вершине холма. Они танцуют в долине. Они жнут и вяжут снопы, руки вонзаются в темно-бурую землю, которая дарит, дарит и дарит. Все мое тело вдруг оживает. Все во мне словно танцует хулу, которая никак не прекращается.

— Тут что-то есть, — говорю я. — Я это чувствую. Что-то важное.

35

ДИН, 2009. ПОРТЛЕНД

Я выхожу из тюрьмы и это совсем не так, как я ожидал. Плоское небо цвета бумаги, сперва достаточно света чтобы блестели мокрые тротуары, но потом хмурится, и я будто снова в камере. Такое ощущение, что я в Спокане, где октябрь не отличить от марта и буквально чуствуешь как каждый день с твоей кожи сходит еще немного загара. Я стою на крыльце окружной тюрьмы, на мне снова одежда Ноа, эти его штаны на тощую задницу которые заканчиваются у меня на голени, а пояс с каждым шагом трещит и врезается в бедра, толстовку же я так и не смог застегнуть, потому что она не сходится. В общем того и гляди все лопнет по шву.

Я на воле. Никто меня не сопровождает, ни шериф, никакой социальный работник вообще, никого чтобы отвезти меня отсюда в другое место. В руках у меня пакет с вещами, которые были со мной когда меня загребли, там кошелек, один цент, два четвертака, чек из супермаркета, кредитка, мобильник. Интересно кто выдул мои косяки, спорю, что один из этих гребаных копов с женой или подружкой. Передо мной желтовато коричневые покрытые галькой ступени, внизу по улице идут люди с портфелями, дети ждут автобус, в конце квартала дорожные рабочие какой-то жужжащей машинкой скребут металл на влажном асфальте.

Но мобильник сдох, а Джастис никогда не посылает своих людей за теми кто вышел, он меня сразу предупредил. Мне придется самому до него добираться. Прям экзамен какой то. А я ненавижу экзамены, я понятия не имею, что делать дальше. Что то колет мне ногу. Лезу в карман треников, достаю сложеную бумажку, точно ответ от Бога, разворачиваю, а там написано “Хадиджа” и номер. Ну уж нет, думаю я.

На улице холодно, я торчу у входа и нет превращается в да. Плохая идея. Но я все равно это делаю.

Возвращаюсь внутрь, прошу дать позвонить, дама по ту сторону пуленепробиваемого стекла чавкает жвачкой и бросает на меня безразличный взгляд.

— Наверняка вас все время об этом просят, — говорю я.

Она такая:

— Да каждый, кто выходит из этих дверей. Еще и с улицы заходят. Да и родственники… — Она качает головой.

— Красивые у вас косички, — говорю я. — Сами плели?

Она издает короткий смешок — ха! — и ухмыляется, типа, скажешь тоже.

— Можно подумать, у меня три руки и глаза на затылке, чтобы видеть, где их все делать.

— А, — говорю я, — хотел сказать, выглядит отлично, красные косички и ваша темная кожа, чё вы как эта.

Она хлопает жевачкой и снова смеривает меня безразличным взглядом.

— Вы даже чем то похожи на Опру, — говорю я. — Вам это уже говорили? И взгляд у вас такой же серьезный, ага. Когда вы уволитесь с этой работы и найдете что то получше?

Она снова издает короткий смешок — ха! — и закатывает глаза. Приглаживает косички.

— Ты себе даже не представляешь, как быстро я отсюда уйду. — Она пододвигает телефон к стеклу. — В общем, у тебя один звонок, — говорит она. — Две минуты.

— Что вы делаете сегодня вечером? — спрашиваю я и хватаюсь за телефон, но сам начинаю смеятся когда это говорю, она тоже смеется и такая типа:

— Можно подумать я поведу твою задницу в тюремной одежде в кафе. — Показывает на телефон, поднимает два пальца. — Две минуты.

Когда Хадиджа берет трубку я говорю:

— Это Дин, не вешай трубку.

— Кто?

— Брат Найноа.

На том конце молчание.

— Не вешай трубку, я сказал.

* * *

Потом я стою на крыльце и думаю: вряд ли Хадиджа приедет, хоть и обещала, но вот и она, подъезжает в своем седанчике, на ней черный брючный костюм, кудри распущены, а не забраны сзади в пышный пучок как в прошлый раз и по бокам нет косичек. Я хочу сделать шаг к ней на встречу, но тут происходит вот что.

Мне приходится поддерживать треники Ноа потому что они на мне не держатся, но дело не только в этом. Мне словно и не хочется выходить на волю, я как будто боюсь чего то. Я останавливаюсь, оборачиваюсь, за мною тюряга и мне грустно, как такое вообще может быть. Такое чуство, будто я из дома ухожу или по крайней мере из такого места которое значило для меня больше чем все прочие места где я был, то есть опять таки из дома, получаеться. Вокруг меня простор, свет, звуки и все что связано с Ноа, дожидается за углом.

Я вздыхаю, делаю шаг, потом другой. Внизу у лестницы Хадиджа. Она с тревогой смотрит на меня.

— Ты так медленно идешь, тебя там били?

Я фыркаю.

— А ты как думала? Это ж тюряга.

Она играет с цепочкой для ключей, смотрит как та крутится и качается.

— Я здесь только ради Найноа, — говорит она. — Так что не наглей.

Меня корежит от злости.

— Посмотрите-ка на эту добрую подружку, — говорю я, — приехала ради него, не то что раньше когда ему было по настоящему плохо и нужна была поддержка, а ты хлопнула дверью. Повезло ему.

Она окидывает меня взглядом. Сверху вниз и снова наверх. Потом нажимает на газ, машина прыгает вперед, отбросив мои руки с кузова, и катит по улице прочь от меня. Я складываю руки на груди, типа, ну да, ну да, все равно без меня не уедет, но когда машина уже почти в конце квартала, бегу за ней. Треники, и без того драные, трещат и рвутся еще сильнее, я поддерживаю их одной рукой, другой держу полиэтиленовый пакет с пожитками, он хлопает и раскачивается, я ору “эгегей!”, и стоп-сигналы загораются красным.

Я подбегаю к машине, Хадиджа опускает стекло.

— Я отвезу тебя в одно-единственное место, куда тебе нужно, и на этом всё.

Моросит дождь, то припустит, то перестанет, но я не против промокнуть. Хочу почуствовать капли на коже. Это все тюрьма виновата, хочу я сказать Хадидже, это тюрьма затеяла дурацкую свару, а не я, это она сделала меня таким. Но потом понимаю что даже если и расскажу ей, каково там она все равно не поймет, да и все остальные скорее всего тоже, и когда я это осознаю подставляя дождю лицо, то говорю себе: видишь, того тебя который сидел в тюрьме, никто никогда не узнает до конца твоих дней.

— Я ведь и передумать могу, — говорит Хадиджа.

Я открываю дверь и сажусь в машину.

* * *

Единственное место куда мне надо — магазин одежды больших размеров на бульваре МЛК[147]. В пути мы молча слушаем музыку по радио, играет какая-нибудь песня и я такой, чумовой бит, или, ну и голосина у нее, а Хадиджа отвечает, эту песню уже полгода крутят. Для меня же все как в первый раз, так что вскоре я перестаю говорить что либо о песнях. Портленд я толком не видел, поэтому и районы и улицы мне тоже в новинку, хотя конечно город как город. Яркие стеклянные здания, костюмы, галстуки, потом кварталы где круглобедрые эфиопские няньки катают в колясках белых детишек, потом кварталы разрухи, старые кирпичные стены и заколоченые окна, улицы и переулки завалены коробками из-под китайской еды и рваными пакетами с кухоным мусором, и много где — под мостами, в парках, у заборов — спят бездомные возле неуклюжих тележек с кучами одежды, коробок, бутылок молока, как будто в них стошнило магазин “Все за 1 доллар”.

Я выхожу из машины. Дождь перестал, Хадиджа опустила стекло, я наклоняюсь к ней и говорю:

— Я знаю, ты не обязана была этого делать, так что спасибо.

Хотя на самом деле мне хочется сказать: ты бросила нас у его дома и нас арестовали. По моему она догадалась, что я вспоминаю тот день и спросила:

— Так вот куда тебе было надо?

Я развожу руки в стороны, показывая во что одет, типа, а чего ты ждала, и тут рваные треники Ноа съезжают мне на щиколотки. Она смеется над моими голыми ногами и прикрывает рот.

— Не могу же я идти в таком виде, — говорю я, наклоняюсь подобрать штаны и слышу, как стекло поднимается, щелкает дверной замок, и Хадиджа выходит ко мне.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит она.

У меня перехватывает горло, я думаю сейчас она спросит меня каково было в тюряге, как там чуваки среди ночи орут и ругаются пока не охрипнут, как там насилуют и заставляют лизать им жопу и сосать хуй, как я боялся что вот вот стану следущим, и что за пределами машины Хадиджи слишком много пространства и шума, и со всех сторон ко мне кто то идет. Все это проносится в моей голове когда я стою там. Хочется снова очутится в маленькой комнатушке, чтобы ко мне могли подойти только спереди и я их видел. Наверное все это написано у меня на лице, потому что Хадиджа закрывает рот.

Она потирает глаз большим пальцем.

— Знаешь что? Давай не здесь. Прокатимся немного.

Сам не знаю хочу ли я этого. Мысленно я уже составил список того что делать дальше: купить новую одежду, дешевый сотовый телефон или найти таксофон или еще какой-нибудь способ позвонить Джастису, наверняка он что то придумает или знает кого то, кто мне поможет и приютит.

— Я потом верну тебя сюда, — говорит Хадиджа.

Я смотрю на нее и впервые понимаю до чего устал и как безопасно у нее в машине, сажусь обратно, откидываюсь на сиденье, машина шумит и плавно входит в несложные повороты, за окном проносятся облака, город едет и едет и вот наконец мы возле дома Ноа.

Паркуемся напротив, газон акуратно пострижен, занавески на панорамном окне задернуты. Свет не горит. Мы сидим в машине, смотрим на квартиру, не говорим ничего, на меня давит тяжесть всего что держалось на моем брате — мама с папой считают гроши на Гавайях, а ведь выбивались из сил чтобы отправить нас сюда, дать нам шанс, все то что мы были им должны даже еще не начав, — и я понимаю то, что его больше нет. Я делаю радио погромче, киваю в такт битам, еще не хватало расплакаться при Хадидже, но глаза так и щиплет.

Она хочет знать почему Ноа ушел от нее, вот о чем она спрашивает меня. Я не знаю с чего начать и рассказываю ей все что знаю про Ноа, одну большую долгую историю, акулы и как он жил дома, ребенок легенда, о том как он был в коледже и после, я рассказываю только то о чем Ноа говорил мне по телефону или я сам догадался, когда обсуждал его уже потом с мамой и Кауи. И все это время он должен был понять свои способности, чего хотят от него боги и все такое. Найти путь по которому ему следовало идти. Чем больше я говорю об этом тем больше осознаю, что ему похоже было одиноко. Я не понимал то что значит такое вот одиночество пока не угодил за решетку.

— Если у тебя вдруг отнимают то, что ты есть, — говорю я, даже толком не задумываясь, слова сами идут сквозь меня словно всегда были тут, — если то единственное, что и есть ты, часть, которую ты всегда считал лучшим в себе, если это вот отнимают, то потом… — я пожимаю плечами, — потом кажется, что волочешь будующее на спине как труп. На самом горбу промеж лопаток. И когда тебе вот так, трудно что то нормально чуствовать. Я про Ноа. После скорой и той беременной которую он не сумел спасти.

Я подношу к окну кулак, прижимаю к стеклу. Холодное и чистое.

— Наверное это больно, душа болит, — говорю я.

— Он сам тебе рассказал? — спрашивает она.

— Не-а, — говорю я. — Просто, скажем так, у нас с Ноа было кое-что общее.

С минуту мы сидим и смотрим на его квартиру. Как будто он сейчас выйдет к нам из двери или что то типа того.

— Мы и знакомы-то с ним были всего ничего, — говорит Хадиджа. — Вот что я себе повторяю. Но уже понимаю, что, пока жива, не смогу его забыть.

— Вот-вот, — говорю я. — А ведь я раньше думал, что он говнюк. — Она поворачивается и изумленно смотрит на меня. И я такой: — Как, разве с тобой он никогда так не делал — ты что-то говоришь, он тут же перебивает и начинает объяснять тебе твои же слова, как будто он не человек, а словарь? Или какой-нибудь онлайн-помощник напичканый фактами и цифрами которых ты, дурак такой, не знаешь?

Она смеется.

— Может, пару раз.

Так-то лучше. Хоть меньше болит. Тем более что это правда.

— Пару раз, господи боже мой, — говорю я. — Да в школе он постоянно так себя вел. — Я тереблю кнопку, опускающую стекло, чуть нажимаю и сразу тяну вверх, чтобы стекло не двинулось ни туда, ни сюда.

— Не хочу тебя обидеть, — говорит Хадиджа, — тем более что я не имею отношения к вашей семье, а все семьи всегда существуют по собственным законам, которых посторонним не понять. Но мне казалось, вы многого от него ждали. Может, даже слишком многого.

И я типа такой: она что, считает себя лучше нас? Да уж, они с Ноа явно были созданы друг для друга.

— Ты права, — говорю я, — ты ничего не знаешь о моей семье.

— Я же сказала, что не говорю…

— Я слышал, что ты сказала. — Я готов взорваться, меня так и тянет что-нибудь разбить, затеять крупную ссору. А Дин все тот же, говорила мама. Но не в этот раз. Я держу себя в руках. — Я и сам раньше так думал, — говорю я. — Что мама с папой слишком на Ноа давили и это его убило. А потом понял, что больше всех на себя давил сам Ноа, может, потому и облажался в скорой, что слишком много о себе возомнил. Теперь же, — я качаю головой, — мне кажется что наверное и то и другое. Всего по немножку. Ну и не повезло еще.

— Мне очень жаль, — говорит Хадиджа.

Я хмыкаю, чтобы она знала что я слышал ее, но ничего не отвечаю. Мимо проезжает машина, дама-хоуле с прической как модная ваза и тявкающей собачонкой на коленях. На шее у собачонки мерзкий ярко розовый бантик под цвет хозяйкиного пиджака. Машина уезжает и я спрашиваю Хадиджу — видела? Она хихикает.

— Она явно не из этого района, — говорит она. С минуту на улице никого нет, но потом подъезжает чувак не то водопроводчик не то еще кто и заходит в соседнюю с Ноа квартиру.

— Я долго жалел, что у меня нет того что было у Ноа, — говорю я. — Ведь неизвестно что из него вышло бы, понимаешь? Он превращался, я не знаю, в супергероя. Кто же не хочет стать супергероем?

Она не отвечает. Я продолжаю.

— Но он ушел, — говорю я. — А мы остались тут и нам больно. Значит, нужно как то жить дальше.

Она спрашивает, что это значит, что я собираюсь делать. Я не рассказываю ей чем занимался в тюрьме, как отправлял на острова все что зарабатывал, маме с папой на банковский счет. И это было только когда я сидел. Теперь я вышел и могу работать с Джастисом не покладая рук.

— Мне нужен телефон, — говорю я.

— Звони с моего. — Она выуживает из сумочки мобильник и протягивает мне. Я таращусь на него. Если с этого телефона позвонить на тот, наверняка останется запись.

— Лучше не надо, — говорю я.

— А. — Она убирает телефон, смотрит на часы и откашливается. — Мне пора забирать Рику.

— Ага, — говорю я. — Тогда отвези меня, и все.

* * *

Она возвращается к магазину одежды больших размеров, останавливается у тротуара.

— Ты же будешь в городе, если мне что-то понадобиться? — спрашиваю я.

— Что именно? — говорит она.

— Ну если я захочу тебе что-нибудь дать. Например, денег на учебу Рики в колледже или еще что-нибудь. Чего хотел бы Ноа.

Она думает, глядя на улицу перед нами. Потом говорит, да, буду в городе, если что то нужно, звони. Больше ничего не говорит.

— Ладно, — говорю я. — Уже неплохо.

Сам же сижу и думаю. Кредитки мои наверняка уже не работают. А это значит то что я никто. И что мне теперь делать, фиг знает, но и дальше сидеть в машине тоже нельзя.

Я выбираюсь из машины, закрываю дверь. Она хлопает, и в ту же секунду, вы не поверите, небеса разверзаются и дождь льет как из ведра. Я поднимаю руки, смотрю на тучи.

Хадиджа чуть опускает стекло.

— Вечно тут дождь, задолбало, — говорю я. — Когда же он кончится?

— Порой кажется, что никогда, — говорит она и переключает передачу. — А потом вдруг приходит лето. Дождись его и увидишь, как это.

36

КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Этой ночью мне снова не спится, как было уже не раз, и я убеждаю себя, что не думаю о Вэн и Сан-Диего. Но что же тогда меня разбудило? В желудке прохладная тяжесть, будто я наглоталась цемента, так? Давят неудачи, невозможность взлететь — такое чувство, будто поднялась на вершину и поняла, что дальше только вниз. Маленькая ферма. Нищая семья. Одинокая лесбиянка или даже не лесбиянка, черт его знает. Неоконченное высшее.

В доме стоит полумрак. Окей, это мне как раз нравится в том месте, где мы живем. Световое загрязнение не душит лучи и россыпи звезд, естественный черный ночной бальзам. Я тихонько прохожу по маленькому коридору возле моей комнаты. К босым ступням липнет песок. На плите мятно-голубоватым светом мерцают часы.

Сетчатая дверь на ланаи распахнута настежь, чего никогда не бывает. С улицы в дом доносится мощный стремный запах пакалоло, бьет в нос. Мама сидит с ногами на стуле, облокотившись на колени. Как будто ее тело сложилось пополам. В руке лениво зажат косяк. Над тлеющим кончиком вьется дым.

— Не спится? — спрашиваю я.

Мама наклоняет голову.

— Дом крошечный, и все равно ты каждый раз застаешь меня врасплох, — отвечает она. — Я только со смены.

Я задвигаю за собой сетчатую дверь.

— Да уж, если пришел домой, больше идти некуда, — говорю я.

— Правдивее и не скажешь.

Я сажусь, как она, чуть подавшись вперед. Обнимаю колени.

— Дай затянуться.

Мама смотрит на меня. Неторопливо приоткрывает губы, и изо рта медленно выплывает облачко дыма. Поднимается к носу, к налитым кровью глазам.

— Не дам, — говорит она. — Я еще не накурилась.

Окей, я уже готова выхватить у нее косяк и засунуть целиком себе в рот, даже не затушив, но тут мама смеется и протягивает его мне.

— Видела бы ты свое лицо, — говорит она. — Как будто сейчас приставишь мне нож к горлу и отнимешь косяк.

Я вдыхаю пакалоло, чувствую, как дым ползет по трубке горла вниз. Как согревает мешочки легких, и мир становится шире. Выше. Мягче.

— Ты всегда была тита. — Мама отбирает у меня косяк. — Хоть что-то я сделала правильно.

И глубоко затягивается, так? Кончик косяка пульсирует рыжим, белым, рыжим, огонек дышит сам по себе. Коки[148] орут в траве свой дурацкий писклявый мотивчик.

— Вот не знала, что ты куришь, — говорю я.

Мама хихикает.

— Ты много чего обо мне не знаешь, — отвечает она, и из носа у нее идет дым.

— Ты тоже, — говорю я.

— Правда? — с деланым удивлением произносит мама и протягивает мне косяк. — У моей дочери есть секреты?

— Из-за чего ты? — спрашиваю я.

— Из-за чего я что? Завела секреты?

Я киваю на косяк в своей руке:

— Закурила.

— Из-за парней, — смеется мама. — В пятнадцать, после футбола. Я была на парковке с двумя подружками и их парнями, ну и прочей компанией. По-моему, я была единственная, кто еще не курил. — Она шлепает себя по макушке, откидывается на стуле, так что он балансирует на двух ножках. — Ох, какой там был серфер! Он как раз передавал косяк. Достаточно было увидеть его сзади, чтобы захотеть. Такая задница.

— Ну, мам, — говорю я. — Не когда ты закурила в первый раз, хотя это круто, рада, что ты в пятнадцать лет занималась сексом. Я спрашивала, из-за чего ты сегодня-то закурила?

Впрочем, и без ответа понятно. У ее ног лежит укулеле Ноа. Я делаю глубокую затяжку, и пламя обжигает пальцы. Я возвращаю маме косяк.

— Твой брат прислал нам денег, — сообщает она.

— Дин? — спрашиваю я. — Денег? Но он ведь…

— Ты же умница, Кауи, — перебивает она. — Догадайся сама.

Мама опускает передние ножки стула обратно на пол. Оборачивается и смотрит через перила ланаи в чернильную темноту, на огоньки фар, то и дело проплывающие по шоссе вдалеке, слушает долгий шепот шин на асфальте. Окружающие нас деревья качаются и шелестят.

— Мы испортили вам жизнь, дети, — говорит мама. — Причем конкретно.

— Нет, — возражаю я.

— Да, — говорит она. — Я-то думала, может, если отправить вас всех в колледж. Если отправить вас всех на материк. — Она обводит левой рукой все, что тянется позади нас. — И видишь, как оно все.

— Может, дело не в вас, — говорю я. — Ты об этом не думала?

Она фыркает.

— Даже я еще не настолько укурилась. Вы стали теми, кем стали, исключительно из-за нас.

— Ты так считаешь?

— Считаю, — отвечает она. — Дина всегда интересовал только баскетбол. И мы не заставляли его заниматься ничем другим. Ноа умер, потому что… — она откашливается, — мы с отцом не понимали, что ему нужно. Когда он вернулся домой… Наверное, мы никогда не понимали.

Косяк в ее пальцах вот-вот догорит. Она даже не замечает.

— А я? — спрашиваю я.

— Ты здесь, — говорит она, словно это не очевидно. — Помогаешь родителям.

— Только пока дела не пойдут на лад, — говорю я.

— По-моему, — отвечает она, — они уже пошли на лад.

Я смеюсь.

— Что, прямо сейчас, ни с того ни с сего?

— Дин прислал много денег, — поясняет она. — Собственный дом на них, конечно, не купишь, но оплатить счета хватит с лихвой. Когда начинается следующий семестр? Может, летом позанимаешься, наверстаешь…

— Я никогда не вернусь, — перебиваю я.

Она задумывается на секунду. Косяк, похоже, уже поджаривает ей ногти.

— Вряд ли мне стоит удивляться, — говорит она. — Твой брат говорил то же самое.

— Можно подумать, ты понимаешь, — огрызаюсь я.

— Так объясни, — предлагает она.

— А может, я не хочу тебе ничего объяснять, — говорю я.

— Не так-то просто смириться с тем, что ты дома, — отвечает мама. — Мы из кожи вон лезли, чтобы отправить тебя на материк.

Я молчу, так? И довольно долго. Не с чего начать. Даже если бы от воспоминаний у меня не сводило челюсть.

— Я бросила подругу, — наконец выдавливаю я. — Бросила в самом худшем месте.

Мама кивает. Говорит, окей, я понимаю. А я трясусь от накатывающих рыданий и никак не могу успокоиться. Рассказываю ей про вечеринку. Про Вэн. Стоит мне начать, стоит открыться, и закрыться я уже не могу: я рассказываю маме про водопропускную трубу, про то, как мы засыпали вместе в комнате общаги. Про идеальные вечера, когда мы пили, нюхали, плясали и орали. Как круто было вместе ездить в горы, как на заре на вершине горы пробирал холодок. Про неподвластную времени горячую пыль каньонов, золотых от пойманного солнца. Про всякую херню, в которую нас втягивала Вэн. На спор, с риском для жизни быстро залезть куда-то. Но мыслями снова и снова возвращаюсь к той вечеринке и рассказываю про нее маме. Про вечеринку, про комнату.

— Мне хотелось ее бросить, — говорю я. Потом еще раз. “Мне хотелось ее бросить. Мне хотелось причинить ей боль”. — Те парни, — я ладонями вытираю слезы, — те парни были просто как гребаные волки, а я бросила ее.

Дом хлопает, скрипит, изгибается вокруг нас. Он синий и темный. Я спрашиваю маму, бывало ли ей одиноко из-за любви. Чувствовала ли она себя так, словно умирает с голоду в комнате, полной еды.

— Всего-навсего каждый день, — смеется мама, наклоняется ко мне, в пространство между нами, прижимается виском к моему виску. Окей, я чувствую кость, волосы трутся о волосы. Мы все сильнее и сильнее приваливаемся друг к другу. Я реву и наверняка выгляжу как черт-те что. По щекам льются слезы. Мама что-то шепчет, но я не слышу слов.

— Никогда бы не подумала, что могу так поступить, — говорю я. — А оказывается, вот я какая. И другой уже не стану.

Мама кивает:

— Так всегда.

— В каком смысле? — спрашиваю я.

— Всякий раз, когда мне нужно сделать выбор, настоящий выбор… — она отодвигается от меня, на секунду коснувшись моего плеча, — я делаю выбор и потом всегда чувствую, как изменилась. Но всегда чувствую, будто снова упустила возможность стать лучше.

Она будто прочла мои мысли. Даже нечего добавить. Я провожу рукой туда-сюда по носу. Ладонью вытираю глаза.

— Вечно я упускаю возможность стать лучше, — говорит мама. — Не знаю. Но пытаться все равно нужно.

И тоже плачет. Мы сидим и плачем.

— Господи, как же реветь надоело, — наконец произносит мама, встает и кивком указывает на кухню: — Принести тебе бутылочку пива?

— Лучше пятнадцать, — смеюсь я, снова и снова вытираю лицо. — Ладно, давай разопьем одну на двоих.

Мама уходит. Я слышу, как чмокает дверь холодильника. Возвращается мама, ставит у моих ног бутылку пива и кладет уке себе на колени.

Спрашивает, бывали ли у меня мысли о смерти. О том, как там, на другой стороне.

— Конечно, — отвечаю я. — Тем более после Ноа.

— И?

Я отвечаю не так быстро, как ожидала.

— Чаще всего мне кажется, что там ничего нет, — говорю я.

— Это меня не волнует, — говорит мама. — Ну или не пугает. Есть ли что на том свете или нет. А вот сам переход, понимаешь? Та последняя минута, когда ты уходишь, еще жива, но мир уже закрывается вокруг тебя. Эту часть приходится проживать в одиночку.

Мне нечего ей сказать.

— Знаешь, я подумывала покончить с этим, — признается она. — Когда Оги был совсем плох, сразу после Ноа.

— Блин, мам, — говорю я.

— Правда-правда, — отвечает она. — Бритвы, таблетки. Охотничье ружье Кимо. Веревка с потолка.

Она словно перечисляет имена старых друзей, с которыми когда-то тесно общалась. Меня так и подмывает спросить, насколько далеко она зашла. Раз уж все это у нее было.

— Я рада, что ты передумала, — говорю я.

Она смеется.

— Вот спасибо. — Ерзает на стуле и едва не роняет уке. Еле успевает подхватить.

Я указываю подбородком на уке.

— Ты на ней играешь? — спрашиваю я.

Она смотрит на то, что держит в руках, как будто раньше такая мысль ей в голову не приходила.

— Знаю пару песен от силы, — отвечает она. — Лучше пусть твой отец.

— Он спит, — говорю я. — Да и вряд ли нам захочется слушать то, что он теперь может сыграть.

Мама задумывается. По-моему, она чувствует то же, что и я. Будто что-то в нас меняется. Кто мы друг другу. Сколько бы я ни прожила в чужих, далеких краях, остров всегда будет моим домом, а я всегда буду ее дочкой.

Она берет аккорд на укулеле.

Мелодия трещит и спотыкается. Струны немного расстроены. Песня медленная и печальная. По крайней мере, так кажется, но мама продолжает играть, и мотив щекочет мне горло, пальцы и бедра. Я встаю, и начинается она: хула. Я не понимаю, что происходит. Тело словно и не мое, я как пассажир в чужой оболочке. Песня, которую играет мама, не подходит для хулы, слишком медленная и отрывистая. Я сбиваюсь с ритма, отхожу от него, снова ловлю и снова сбиваюсь. Но что-то не дает мне остановиться. Хватит, хочу я сказать маме, но слова не идут. Руки мои плывут, колышутся, застывают. Бедра мои качаются, колени согнуты. Аккорды звенят. Мамины пальцы набирают скорость, добавляют к аккордам вторые и третьи ноты, и плотные затейливые звуки взлетают от струн.

Не понимаю, хочу сказать я, но не могу вымолвить ни слова, так? Будто что-то всасывает мой голос.

Мама начинает новую песню. Отстукивает ритм по корпусу укулеле. Ладонями, костяшками, как по ипу. Потом переворачивает гитару и берет несколько аккордов. Так резко, что я опасаюсь, не порвутся ли струны. А потом, пока звон их еще не стих, снова шлепает по корпусу укулеле, стучит, шлепает, крутит гитару.

Песня превращается в кахико. Древнюю разновидность хулы.

Песня спрашивает: что мы делаем здесь. В этом краю.

Перед моим мысленным взором возникает картина: вода, что прокладывает себе путь от иссеченных дождями ущелий высоко в горах к листьям зеленой кало в долинах. К земле, утомленной жаждой. Я вижу рыб, цветы, симбиоз. Мои руки в той же почве — чуть нарушишь равновесие, и зелень тут же возьмет свое.

Песня спрашивает опять: что мы делаем здесь. Возьмем хотя бы равновесие, которое мы выстраиваем на ферме, говорю я. Говорю это руками и бедрами в хуле. Песня спрашивает, я отвечаю. Раскрываю ладони, трогаю воздух, покачиваю бедрами, медленно ступаю и поворачиваю назад. Я не работаю в поте лица, но от движения кружится голова. Что-то вселилось в меня. Мама бьет по струнам укулеле. Хлопает, стучит по корпусу. Пальцы ее порхают вдоль струн, извлекая аккорды и ноты. Эта ферма, отвечаю я, эта земля, то, кем мы можем быть и чем могут стать острова. Я срываю хулу из воздуха, как срываю листья кало. Мои руки текут, как дождь по земле и рекам. Все как встарь, земля кормит, земля ест. Тот же старый мотив. Я кружусь на месте. Мама играет, песня разбухает от бури нот и ритма, что мгновенно меняется. Я никогда не видела, чтобы она играла так быстро и точно; куда только девалась печаль. Я вижу свои руки, они летят. Я вижу свои ладони. Снова измазаны, но под ногтями теперь земля, а не магнезия, маравшая их в Сан-Диего. Я качаю бедрами, взмахиваю ногами в такт. Я падаю на колени, вскидываю и опускаю руки. Я наклоняюсь. Мама извлекает последние ноты, быстрее, чем те, с которых начинала.

Нас заливает тишина. Я плюхаюсь на стул. Так, что едва не ломаю его и не падаю. Постепенно осознаю, где я и что я. Снова кричат коки.

— Мам, — говорю я, — что это было?

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, белки белеют в темноте.

— Не знаю, — отвечает она. — Я никогда в жизни этого не играла. — Она осторожно кладет укулеле себе на колени. Разжимает ладони, шевелит пальцами. Словно хочет убедиться, что они на месте.

— Ты тоже это видела? — спрашиваю я. — Ты тоже это чувствовала?

— Да, — говорит она.

Я вспоминаю всю хулу, которая крылась во мне. С того первого вечера в кафетерии, потом в колледже, с Вэн, и теперь. Сердце мое стучит: жива, жива, жива.

— Кауи, — медленно произносит мама, — что происходит на этой ферме?

37

МАЛИА, 2009. ХОНОКАА

Я теперь стараюсь лишний раз не надеяться. Приучила себя верить, что будущее наше не зависит от богов — есть ли они, нет ли, — да и настоящее с прошлым тоже. На что мне эти боги без Найноа? Да и не глупо ли вообще ожидать чего бы то ни было? Ведь это-то и губит. И вот вам пожалуйста: все равно на что-то надеюсь, места себе не нахожу, а все из-за вчерашней музыки. Что-то здесь происходит, не знаю что, но оно связано с богами, нами и Найноа. И вот я сижу в кузове пикапа Кимо на жестком сиденье рядом с дочерью, спиной к кабине, лицом назад, к дороге, мы передаем друг другу термос, от кофе чуть пахнет пластмассой, как когда открываешь старый холодильник, но он вкусный, из зерен кона, мы по очереди отпиваем из термоса, когда пикап не козлит по ямам проселка. Нос и рот мы от пыли повязали банданами и смахиваем не то на бандитов, не то на “Калек”[149] и “Кровавых”[150] из рэп-альбомов Кауи. Через банданы все пахнет старым хлопком и кофе, мы приподнимаем их, чтобы сделать глоток, снова опускаем и передаем друг другу термос. За машиной клубится дорожная пыль. Пикап козлит и взбрыкивает. Мы резковато входим в поворот, Кауи едва не падает, проливает кофе себе на пальцы и на ногу.

— Ну и мудак! — кричит она.

— Ты о дяде? — спрашиваю я.

— Ага, — говорит она. — Ведет как мудак. Убить нас хочет.

— Дай сюда термос, если не пьешь, — говорю я, отхлебываю глоток, мы въезжаем на ровный участок дороги, и я долго пью, причмокивая и постанывая от удовольствия после каждого глотка. — Видишь, ничего сложного. Понятия не имею, чего ты ноешь.

— Да и фиг с ним, — говорит Кауи.

— Далеко еще до фермы?

— Почти приехали.

И вот мы на месте. За последним поворотом я вижу, что высокую траву, старый тростник и эвкалипты вырубили, убрали, на их месте ровное широкое поле, посередине стеклянный купол теплицы, тут и там из земли торчат трубы, точно полузарытые скелеты, а на краю участка сарайчик. В теплице сплошь помосты, с каждого слоновьими ушами свешиваются листья таро. К пикапу подходит мужчина в широкополой высокой плетеной шляпе, песочных ботинках, грязных джинсах, потертой рубахе — вылитый гавайский фермер старой закалки.

— Опаздываешь, — кивает он Кауи.

— Извините, — отвечает она как ни в чем не бывало — точь-в-точь как мне, когда дает понять, что на самом деле ей ни капли не стыдно.

— Да уж, — говорит мужчина и серьезно смотрит на нас из-под густых бровей. У него неряшливые кудрявые усы, борода закрывает подбородок и смуглые щеки. Предки его явно прибыли на Гавайи откуда-нибудь с Окинавы.

— Вы же наверняка только что посрали. — Кауи протягивает ему термос. — Как оно сегодня, мягкой мороженкой или немецкой колбаской? — Она подхватывает рюкзак, выпрыгивает из пикапа и забирает у мужчины термос. Я перекидываю ноги через задний борт и слезаю на землю.

— А это, значит, охана, — говорит мужчина мне и Оги, который выбирается из кабины. Кауи о чем-то болтает с Кимо, потом тот заводит мотор, высовывает из окна руку, складывает пальцы в шаку, и пикап, подпрыгивая на кочках, скрывается в клубах пыли за поворотом.

* * *

Мужчину зовут Хоку, он показывает мне ферму и все, что сделали они с Кауи. Сплошь аквапоника, биореакторы, постройки для солнечных коллекторов и микроветрогенераторов, лопасти которых висят, как листья на деревьях, и крутятся от легчайшего ветерка. Он объясняет, я то слушаю, то не слушаю, улавливаю не все, да и то, что он говорит, мне по большому счету неинтересно. В конце концов, ферма и ферма, что тут непонятного? А пока мы ходим, Кауи вовсю работает: загружает коровий навоз в широкий черный барабан, который крутит с помощью рычага с двумя рукоятками, подрезает побеги, возится с трубами. Волосы у нее собраны в узел на макушке, тело изгибается с каждым тычком лопаты, глаза, прищурясь, всматриваются в нити труб, черная футболка на спине взмокла пятнами, как на шкуре трехцветной кошки.

Хоку смеется.

— Неужто не понимаете?

— По-моему, обычная фермочка. — Я трогаю листья таро, его еще называют “кало”, и это второе название мне нравится больше: я сразу вспоминаю ночное шествие воинов, богиню Пеле и аумакуа. Получается, надежда тихонько дремлет в сердце, а потом вдруг снова просыпается.

— Надо же с чего-то начинать, — говорит Хоку. — Большое всегда начинается с малого.

— Вы сами-то работаете? — интересуюсь я. — Или только экскурсии проводите? — И улыбаюсь ядовито. Кауи возится с очередной трубой, руки двигаются, как поршни в двигателе, — сильные, мускулистые, полные солнца, как тогда, когда она была еще кейки. Я помню. Рядом с ней стоит Оги, его волосы треплет ветер.

— Вы просто прелесть, совсем как ваша дочь, — говорит Хоку. — Полегче, мэм. Я всего-навсего по-быстрому показал вам ферму.

— Угу, — откликаюсь я.

— Вы правда не понимаете?

— Да что тут понимать-то?

— Ваша дочь. Как ни обидно признаваться, — говорит Хоку, — но это все придумала она.

— Что придумала?

— Все, — отвечает Хоку. — Как все соединить, ну и всякие новые штуки. Все устройства.

Он снова рассказывает об аквапонике, биореакторах, о том, как кало удобряют отходами жизнедеятельности рыб, которых, в свою очередь, кормят отходами от растений, и так далее и тому подобное; это цикл, поясняет Хоку, описав пальцем круг в воздухе. В общем, все и сразу, система сама себя питает, без вмешательства извне.

— Посмотрите, — говорит он, — это же совершенство. — Он спускается с помоста в тень сарайчика. — И еще она всем об этом рассказывает. Эта девушка изменит все сельское хозяйство, уж поверьте. Поможет работать больше и легче. У нее куча идей. — Хоку направляется было к Кауи, но останавливается и оборачивается ко мне: — Что же вы не идете?

Восторженное тепло и чувство вины затопили меня одновременно, словно во мне повернули переключатель. Она ведь не за день стала такой искусной. Эти способности — следствие того, что она занималась чем-то из ряда вон, а мы не замечали никого, кроме Ноа. Шаг за шагом она добивалась успеха. Тихо и яростно. А мы и внимания не обращали, так ведь? И посмотрите-ка на Кауи.

— Я сейчас, — говорю я. — Подождите минутку. Дайте мне минутку.

— Ага, окей, — отвечает Хоку. — Постойте в теньке, если хотите, возьмите в холодильнике попить чего-нибудь холодненького.

— Ладно. — Я прикрываю глаза ладонью, чтобы лучше видеть ее.

Он подходит к моей дочери, и они вместе переделывают одно за другим: открывают крышку большого черного барабана — не то бак с водой, не то еще что-то, — прокладывают ее резиной, подгоняют трубы, волокут куски металлолома вверх по течению, обсуждая, что из них изготовить, при этом Кауи вперяет суровый взгляд в мотор, который они водрузили на доску, лежащую на козлах. Я никогда не видела Кауи такой, никогда так ее не чувствовала — вся эта ферма, вся ситуация кажется продолжением мышц и связок ее организма.

Вдруг я вижу, что Оги отошел в сторонку — точнее, Кауи его отогнала, и он стоит в части участка, отведенной под аквапонику, среди огромных поддонов, в которых густо растет кало. Оги делает странную штуку: подается вперед, чуть касается лбом листа, похожего на слоновье ухо, наклоняется ниже и ниже, так что голова его в конце концов скрывается среди стеблей.

Меня охватывает чувство, глубокое зеленое чувство, и музыка. Я взлетаю над землей, я словно в собственном теле и в то же время вне его. Что-то происходит.

— Оги, — говорю я, направляюсь было к нему, хотя и знаю, что он не ответит, а значит, незачем и спрашивать, — в чем дело?

Оги поднимает руку, голова его по-прежнему меж стеблей, в тени, листья падают ему на плечи, словно хотят утешить. Он поднимает руку — два пальца чуть расставлены, два вместе — с ловкостью, которой я давно за ним не замечала. Уверенно и спокойно, вот как. Сноровисто. Выглядывает из зарослей кало.

— Детка, — говорит он.

Я спотыкаюсь на ровном месте. Он давно не называл меня “деткой”, так давно, что я и забыла, каково слышать это слово. У нас всегда были мы, Оги и я, вместе мы будто переплетались, переплетали наши сущности крепче и крепче, даже если мир вокруг нас трещал и рвался. Больше всего мне все эти месяцы не хватало вот этого чувства — ощущения дома, как я теперь поняла.

— Детка, — повторяет он, как если бы мы и не расставались. — Я хочу тебе кое-что показать.

Я пытаюсь ответить, но не могу вымолвить ни слова. Я подхожу к нему. Он хватает меня за руки чуть повыше локтей, тянет к кустам кало, мой лоб прикасается к листьям, и тут я чувствую всё.

Как и прошлой ночью, в песне, что гудела в моих костях, когда я играла Кауи на уке. Я касаюсь листьев, стеблей и чувствую пение тысяч голосов. Да. Я хватаюсь за стебли, ныряю в них лицом, как Оги. Песни и молитвы. Язык я слышу впервые, но сразу же понимаю, что это язык благодати и природного круговорота — нужно брать и нужно отдавать, — чистейшая алоха. Истинная любовь. Напевы множатся, как разговоры в многолюдном собрании, когда беседы с глазу на глаз сливаются в бормочущий гул, и я касаюсь уже не голосов, не напевов, а гудящей энергии, которая пронзает все, что нас окружает, — поля кало; я чувствую их зеленый голод, их тоску по солнцу, как их стебли сгибаются, прижимаются к влажной почве, как вбирают струйки воды, что стремятся к ним от рыб, я чувствую и рыб, как они взволнованно бьют хвостом, как их сильные тельца непрерывно покачиваются туда-сюда, танцуя в воде, я чувствую грязь на краях резервуара, я чувствую траву, она тоже тянется вверх, наслаждается солнцем, зноем, дождем. Все это прокатывается по мне эхом, нарастает невыносимо, мой разум уже не вмещает происходящее. Я растворяюсь в нем, оно бушует вокруг меня, в нем тонет и то, что я знаю о себе самой, где я, как меня зовут…

Шершавая ладонь Оги вытаскивает меня из листьев. Он смотрит на меня зорко и нежно, совсем как раньше. Он весь со мной.

— Ты это чувствуешь? — спрашивает он, и я отвечаю, да, конечно, чувствую.

— Оно тут давным-давно, ага, — говорит он. — А ты и не знала.

— Что это? — спрашиваю я.

— Всё, — отвечает он. — Всё.

И тут я наконец-то понимаю, что все это время было у него в голове, и если все это было там, настолько громкое и неотвязное, что забивало прочие мысли… оно разрушало его. Сперва понемногу, потом сильнее. То, что он чувствовал на Оаху, а я не чувствовала, и что чувствовала Кауи, что разбудило ее на крыльце, вот она, вот укулеле Ноа, вот мы все. Она это освободила. Эти края, эту землю — раскрыла их. Волна пения заливает нас: это остров требует, чтобы его осознали — нет, освободили. Это всего лишь начало, не так ли, но это — всё, в этом начале — всё. Я впервые по-настоящему понимаю Найноа, и это пронзает мое сердце копьем. До чего же ему всю жизнь было одиноко.

— Оги, — шепчу я.

— Что?

— Это ты сейчас?

— Не понимаю, — говорит он, но мне не нужен его ответ. Я сама вижу. О, мой Оги. Я целую его. Прижимаюсь к нему, чувствую его грудную клетку, мышцы уплощились, как блюдце, ребра заострились, но в ней по-прежнему пульсирует кровь и дыхание; я прижимаюсь грудью к его груди, ртом ко рту моего Оги, влажно скольжу губами по его губам, мы стукаемся зубами, дышим вдвоем. Он здесь, весь, со мной, и этого достаточно. Что-то освобождается.

— Господи, — я отстраняюсь со смехом, прервав поцелуй, — у тебя несет изо рта.

38

КАУИ, 2009. ХОНОКАА

Мы выстукиваем нашу пробежку кроссовками по асфальту, и дорога стучит нам в ответ. Рваный ритм наших движений, мы с папой уже на восьмой миле, и каждый шаг по земле отдается в наших костях и подошвах. Время от времени мимо проползает тростник и эвкалипт, вдали, в полях, виднеются мельницы, изъеденные ржавчиной, точно раковой опухолью, тонут в листьях цинковые амбары. Неухоженные зеленые незасеянные поля спускаются до самых скал. За ними синеет океан в белых барашках пассатов. Мы бежим, и нам больно, окей? Ломит пальцы ног. Икроножные мышцы превратились в тугие узлы, мышцы бедер — в жесткие ленты. Ритм поднимается вверх до самого живота. Шорх-шорх-шорх — подошвы по асфальту. С каждым шагом мы ловим ртом воздух. Наверняка так бежать неправильно, сбиваешь дыхание. Но я не боюсь ошибиться. Или сбить дыхание. Я просто хочу двигаться вперед.

Окей, мы с папой по-прежнему бегаем, как в самом начале, когда я вернулась домой. Тогда я подумала — быть может, от бега ему станет легче. Если усердно и долго бежать, все заглушает напряжение тела, качающего кровь и кислород, в голове приятно гудит. Когда я только вернулась домой, была готова заблудиться с папой. В какие-то дни мы действительно терялись. И ночи.

А потом боль разомкнула себя, папу и землю. Теперь он порой дни напролет такой же, как раньше. Не бормочет, окей? Не таращится в пространство глазами пустыми, как ржавые сараи, мимо которых мы пробегаем. Не обделывает штаны, не уходит в темно-зеленые заросли. Нет. Он целиком с нами: дерни меня за палец[151], сказал он в субботу за ужином. А вчера после нашей утренней пробежки сказал: я так быстро бежал, что думал, твоя мама умрет.

Кстати, о ней. О маме. Я такой ее видела, разве что когда у меня под носом была ханабата. Одно время она совсем опустила руки. Она все потеряла и продолжала вставать по утрам потому лишь, что всегда это делала. А может, решила жить ради меня и Дина. Не знаю. Я знаю лишь то, что Ноа навеки останется ее любимцем, но дело даже не в Ноа, ну или, по крайней мере, не только в нем как в человеке. Для мамы Ноа был не только сын, но и связанные с ним легенды. И это сводило к одной-единственной цели все, что нас донимало, — годы безденежья, переезд в город, дерьмовые работы, на которых горбатились они с отцом. И цель эта была так значительна, что маме даже не требовалось ее понимать — она знала и так, что ей суждено сыграть важную роль. Великая судьба опьяняет.

Шорх-шорх-шорх. Мы с папой все еще топчем дорогу. Что-то шевелится и трещит в листве деревьев, мимо которых мы пробегаем, там, где колючие кусты и ветки жмутся к земле. Капли пота висят на моих ресницах, щекочут шею, дорога поднимается в гору, катится с горы, изгибаясь, скрывается из виду. Предвечерний оранжевый свет. Мы бежим.

Окей, теперь, когда мы бегаем, все совсем по-другому. Я уже не хочу забыться. Я хочу расширить то, что сделала. Я зову это новой ахупуаа[152] — возрождением старой системы. Когда-то алии сверху донизу разделили остров на полосы и все, что на нем производили, отдавали за что-то другое: рыбу из океана обменивали на батат с равнин, выросший на воде с горных хребтов. Только теперь мы с Хоку воссоздали все это на клочке земли, дополнив фотовольтаикой и регенерацией воды. Все само себя питает и обменивается с другими элементами внутри системы, так? Кало, рыба, цветы. Земли мало, плодов много. Я клянусь, этот метод изменит острова. Когда мы только об этом заговорили, когда появились статьи в газете и бортовом журнале местной авиакомпании, к нам стали приезжать люди. Крепкие тетки с растрескавшимися, как кровельный гонт, ногтями на ногах и торчащими из-под мышек, точно вана, пучками волос, с татуировками карпов-кои; они, как и мы, строили целые фермы. Смуглые парни с курчавыми волосами, доходившими до середины спины, с грудными клетками в доспехах мышц. Но привели их не статьи из газет. Они признавались, что тоже услышали зов. Тот самый голос, что явился мне как хула, что струился сквозь отца, как река. Все, кто к нам приезжал, тоже слышали его. Он призывал их сделать что могут. То есть все мы канака маоли и весь наш шум? К нам приезжают даже важные люди: в конце концов, пожала плечами женщина из окружного совета, надо же что-то делать со всей этой землей. Я побывала на заседаниях в законодательных органах, в университетах, вместе с другими фермерами, рыбаками и сторонниками старого образа жизни.

— Вот видишь, — сказал вчера вечером по телефону Дин. Как будто я наконец догадалась о том, что он знал всегда.

— Господи Иисусе, Дин, — ответила я. — Вижу что?

— Ноа был прав, вот что, — заявил Дин. — Дело не только в нем. Даже на том свете он остается самым умным.

Я не удержалась и рассмеялась.

— А как же ты? — спросила я. — Ты тоже услышал зов?

— Знаешь что, — ответил он, — если хочешь поговорить о призвании, послушай вот это.

В трубке раздался глухой шорох, как будто из-под воды. Я догадалась, что он куда-то переместил телефон и переместился сам. Потом в трубку ливнем помех хлынул шум города: гудки автомобилей, сирены, грохот деревянных поддонов и дверей. Громкий стук чего-то тяжелого, что выбросили в мусорный бак. Долгий скрежет и рев городского автобуса. Лязг и шипение. Голоса. Потом эти звуки стихли, в трубке снова раздался шорох перемещения. Я уловила голос диктора из телевизора, что-то о рынках и ожидаемом квартальном росте, прогнозы, оценки, и снова вернулся Дин, так? Его дыхание.

— Слышала, да?

— Я слышала шум, — ответила я. — Я не это имела в виду.

— Шум, — повторил он. — Это деньги. Это я ищу способ их заработать.

Он зарабатывал деньги, присылал все больше, на папином с мамой счете регулярно появлялись новые поступления. Мама никогда не спрашивала, как он их зарабатывает, да и я тоже. Наверняка ответ оказался бы не так ужасен, как мы подозревали. Но мы не спрашивали — вдруг все еще хуже, чем мы думаем?

На его конце провода скрипнула кожа и что-то с глухим стуком закрылось. То есть все время, пока мы болтали, он не сидел на месте. Он никогда не сидит на месте. Наверное, в тюрьме для него самым трудным было то, что у него отобрали свободу передвижения.

— Как там мама с папой? — спросил он.

— Лучше с каждым днем, — ответила я. — Как и все мы.

— Посмотри на себя, — сказал он. — Может, Ноа был не единственным супергероем.

— А он и не был супергероем, — возразила я. — В том-то вся и беда. Хватит с нас спасателей, окей? Это просто жизнь.

— Ага, — откликнулся он и добавил: — Знаешь, я до сих пор думаю о Вайпио. — Мне показалось, я слышу, как он качает головой. — Я ведь торчал там, когда все уже разъехались по домам. Вертолеты, собаки, ничего не осталось, а я все бродил по горам и искал Ноа. Туда-сюда по всем этим тропам. И мне все время казалось, что он тут, за поворотом. Впереди меня. Ведь когда мы были детьми, он всегда был впереди меня. И даже в последний раз, как будто он упал потому, что зашел далеко вперед, туда, где уже никто не ходит. И какая-то часть меня навсегда останется там, в долине. В поисках Ноа. Какая-то часть меня никогда не вернется оттуда. Понимаешь?

Пока мы разговаривали, я ходила по домику, который у нас сейчас, на участке дяди Кимо. Вышла из боковой двери на ланаи. Почувствовала, как древовидные папоротники хапуу, бананы и железные деревья создают собственную атмосферу. И совсем не так, как в Сан-Диего. Как же быстро я вернулась на Гавайи. Вэн и все эти вечеринки, походы в горы. Поездки, скалы, водопропускные трубы. И Вэн. И Вэн.

— Да, — ответила я. — Отлично тебя понимаю.

Он ничего не сказал.

— То есть ты не приедешь домой? — уточнила я.

— Домой, — произнес он, словно уже слышал это слово, но до сих пор не знает, что оно значит. — Когда я был на Гавайях, — продолжал он, — каждый встречный говорил мне, мол, помнишь, как ты набрал тридцать пять очков в матче против Виллановы[153], забросил на последней минуте, еще мяч отскочил от щита. Или: “Когда ты играл за «Линкольн», я ходил на все твои матчи”. На Гавайях же так все время, да? Там помнят меня прежнего. Там только это, долина и везде Ноа. Ну его нафиг, сестра. Что поделать, это Гавайи. Ну его нафиг.

Я ему сказала: попробуй еще раз.

— Ты удивишься, — добавила я, — что эта земля способна с тобой сотворить.

— Меня уже ничто не удивляет, — ответил он.

Ох, Дин. Как был говнюком, так и остался. В другой раз я бы разозлилась, так? А тут подумала — наверное, ему нужно, чтобы в него в кои-то веки поверили. Нужно хоть немного побыть лучшим.

— Кстати, — сказала я, — те деньги, которые ты прислал нам тогда, в первый раз. Они пришли, ровно когда маме они были нужнее всего. Я имею в виду, прям очень-очень нужны. Она уже была готова наложить на себя руки. Ты знал?

Он вздохнул. Судорожно. И ответил чуть хрипло:

— Окей.

— И я помню тот день в Портленде, — добавила я. — Помню, кто сел за руль. В самом конце. Но тебе необязательно продолжать делать то, что ты делаешь сейчас. Мы справимся.

— Да ладно? А как же твоя новая ферма? Попробуй ее раскрутить, это будет недешево.

Окей, он был прав: даже если окружные или федеральные власти нас спонсируют, больших денег таким, как мы, государство никогда не даст. Я сама это говорила. И почувствовала, как его деньги движутся ко мне по проводам. Точно мощное морское течение.

— Вот-вот, — сказал он. — Видишь? Об этом я и говорю. Дела у нас еще не окей. Во всяком случае, пока.

И тут я поняла, что в этом мы с Дином навсегда останемся разными. После всего, что случилось с нашей семьей. Всего, что мы видели и чувствовали от Ноа. Его эхо по-прежнему в нас… Мне хотелось лишь одного — понять. А деньги… что деньги? Откуда-нибудь да возьмутся. Однако Дину этого мало. Ему необходимо лично, своей рукой стереть все, что с нами произошло. Чтобы все уж точно осталось в прошлом. Но на это не хватит всех денег мира.

— Я могу заработать в разы больше, деньги буквально повалят из наших околе, — сказал он. — Что скажешь?

— Скажу, что маме хочется, чтобы ее единственный живой сын вернулся домой, — ответила я.

Он долго молчал. Но слушал. Я это чувствовала.

— Я подумаю, — наконец сказал он. — А пока буду и дальше присылать вам деньги. Намного больше. Ладно, мне пора.

Мне хотелось повторить: нет, не надо больше денег, лучше сам приезжай. Главное, решись, а мы тебя всегда ждем. Но он уже повесил трубку.

39

ОГИ, 2009. ДОЛИНА ВАЙПИО

Ах. Ха.

Я чувствую дыхание жизни в долине.

Ах.

Ха.

Четыре дня и четыре ночи мы уже здесь, где все началось. Ждем. Малиа не знает чего, но я-то знаю. Вокруг нас качается и шуршит кало, стоят железные деревья, а за ними снова кало, взошедшее после дождя, что каждую ночь льется из облаков, которые несут другие дожди в другие части этих островов. Сегодня ночью дождя нет, и я чувствую, как ясная луна, точно мать, наблюдает за мной из дома, куда я однажды вернусь.

Я уже возвращаюсь туда.

Здесь Малиа, здесь Кауи, мы на дальнем краю Вайпио, у начала тропы, которая подняла моего сына к смерти. Наша палатка стоит не у самого берега полиэстер свистит и хлопает на ветру и я снаружи палатки в темном воздухе иду потому что слышу голоса. В этой части долины они громче. С тех пор как Найноа не стало голоса крепнут во мне день ото дня. Они придают краски и запахи цветам в моей голове которые я знаю и чувствую вот только слов для них не подберу. Но я знаю, мы ждем. Малиа и Кауи не знают чего мы ждем а я знаю.

Это будет сегодня вечером. Как и много лет назад. Мы так и не стали теми что были когда отправились из этих мест на тех моторах через море в Оаху с его бетоном и людьми которых там слишком много. Когда-то мы жили здесь и ездили на лошадях когда они бежали то бежали и мы когда они шагали то шагали и мы когда они дышали когда они воняли когда они потели то так же и мы и каждый из нас был пуст или полон как лошадь. Я когда-то был сахарным тростником. Я был тростником и шелестом и сладким как сахар дымом жатвы когда мы убирали урожай и начинали заново на пепелище[154].

Теперь я здесь на песке в долине. Серый прибрежный песок точно сложенная в горсть ладонь на краю деревьев и океана. Вода танцует во мраке и накатывает на меня волной потом отступает и накатывает опять. Океан не холодный. По небу катятся колесом другие солнца других историй что уже завершились. Мои ноги в песке и песок в моих ногах. Слева от меня склон долины и зигзагом поднимается тропа в темно-зеленые и черные заросли долины в деревья и кусты блестящие под луной. Тропа косым шрамом прорезает лицо долины до самого горного хребта.

Там голоса звучат громче всего я чувствую это.

— Не спится, милый?

Это моя Малиа. В свитере с поднятым капюшоном в джинсах и ботинках. Плоский нос торчит из-под капюшона волосы густой волной спускаются ей на грудь. Глаза старые и глядят на меня с тревогой.

Я пытаюсь объяснить, что вижу. У меня вырывается звук похож на шелест кало на запрудах на гул водопадов на лаву скользящую в океан. Малиа смотрит на меня встревоженно морщит лоб и говорит:

— Помедленнее. Ты снова говоришь как сумасшедший.

Я еще раз пытаюсь описать гул голосов. Она протягивает ко мне руку я закрываю глаза и начинаю сначала но не могу пробиться сквозь собственный рот.

— Милый, — говорит она. Ее пальцы на моей щеке я чувствую каждый палец чувствую всю ее руку до локтя и плеча чувствую кости и кровь в горячей сердцевине ее жизни. — Что случилось? — спрашивает она.

Я пытаюсь сказать ей куда я должен уйти. Она перестает говорить она перестает двигаться. Поворачивается лицом к тропе что идет вверх по краю долины помнит ли она ту ночь когда мы сделали Найноа когда мы были в пикапе на том конце и смотрели как факелы поднимаются по хребту помнит ли она шествие древних воинов?

— Туда? — спрашивает она.

Я киваю. Они идут.

За мной.

Она смотрит на тропу и на луну я протягиваю руку и касаюсь ее ладони которая лежит у меня на щеке и снова пытаюсь сказать но уже не ртом и тогда она понимает. Мы беремся за руки она уходит в палатку я слышу как она разговаривает с моей дочерью и потом возвращается. Все это время дыхание долины.

Мы идем по тропе в темноте. У Малии есть фонарик. Но как только деревья остаются позади луна белая и полная и я все вижу. Она явно догадывается и выключает фонарик. Мы идем той дорогой которой шел Найноа. Я многоножка мечущаяся под камнями. Я птица что спит в дупле. Я изгиб и узел дерева. Моя рука в руке Малии мы поднимаемся выше и выше и выше по тропе.

Быстрее.

— Притормози, — просит Малиа но отстает. Ее дыхание. Дыхание долины.

Я знаю что они идут. Мы должны их встретить и я должен буду уйти. Они не станут ждать меня одного всю ночь и тогда я должен буду прийти еще раз. И приходить пока не встречу их снова поэтому я тороплюсь.

Быстрее. Малиа запыхалась мы бежим она отстает. Я оборачиваюсь хватаю ее за руку мы поднимаемся и движемся над тропой как движется воздух. Я воздух. Мы уже не на земле мы движемся над нею. Летим как мысль которая думает о гребне горы я веду нас мимо деревьев над их тенью я веду нас к вершине. Малиа цепляется за меня и говорит: “Ни фига себе, мы летели, мы летели, Оги, что происходит, мы на гребне горы”, спрашивает видел ли я что она видела но теперь когда я пытаюсь заговорить мои слова как комары поют в лесу мои слова как листья отталкиваются от веток.

Мы на гребне горы. Внизу под нами вся долина на другом конце раскинулась смотровая площадка и шоссе и желтые огоньки домов и все что мы оставили за собой. За нами зеленая ночная долина и ветер тянется над долиной туда где сходятся гребни гор.

Но ветер замирает.

Деревья умолкают.

Сотрите с неба все звуки и вот что останется. Звук настоящего. Мы стоим в нем вдвоем я и Малиа на вершине хребта Вайпио.

Потом появляются они.

Малиа хватает меня за рубашку. Я чувствую как кожа моя нагревается от текущей под ней крови. Я пытаюсь сказать что за этим мы и пришли. Я пытаюсь сказать что это так хорошо.

Перед нами колонна канака маоли и каждый из них мертвый. Тут мужчины и женщины они и то и другое и ни то ни другое. Очень смуглые и почти голые вся кожа вышита шрамами. Волосы до плеч или длиннее кудрявые как у нас носы широкие как наши носы лица гордые и напряженные. На их плечах желтые и красные накидки из перьев. У некоторых бедра обернуты тапой. Некоторые в шлемах из выдолбленных тыкв-горлянок с широкими прорезями для обзора. Глаза их не что иное как белый свет и этот свет густой как дым.

Марш древних воинов.

“О боже”, говорит Малиа снова и снова сдавленным голосом у нее нет слов голос ее тих но она все равно пытается говорить цепляется за меня сердце ее как зверь что вдруг очутился в озере и не умеет плавать и я держу ее. Я держу ее и смотрю на воинов а они смотрят на меня. В руке у каждого пучок веток. Эти ветки одновременно вспыхивают с громким хлопком. Каждый словно взрывается пламя трещит гудит бьет вверх. Факелы ярко горят плюются белыми искрами которые не опаляют веток.

Я целую Малию в лоб она дрожит при виде воинов. Не знаю помнит ли она их из прошлого с того первого раза мы увидели их ночью когда сделали Ноа но сейчас мне пора. Я сжимаю ее руку и отпускаю. Занимаю свое место в конце колонны воины устремляют печальные лица и бесконечный свет глаз к дальнему краю долины.

— Куда ты идешь? — спрашивает Малиа. Я пытаюсь ответить но это звук акул что рождают детенышей звук птиц что пикируют на добычу. Я знаю что я возвращаюсь. Я касаюсь ее головы касаюсь ее шеи касаюсь ее плеча и что-то во мне подхватывает ее с гребня и уносит как воздух обратно к нашей палатке в долине. Она будет ждать. Я вернусь и я буду единственным.

Шествие начинается. Стоящие впереди меня вскидывают факелы их глаза дымящиеся огни глядят на хребет и как он уходит вверх. Они шагают и я шагаю с ними. По пути подбираю с земли ветки. Небо усыпано звездами в долине по-прежнему ни звука каждый воин передо мной шагает высоко поднимая факел. Я собираю достаточно веток и думаю о Найноа его с нами нет все эти дни мой сын мой сын я думаю что он покинул этот мир и забрал с собой все дары мысли текут из моей головы через горячее сердце вдоль по рукам до пальцев и ветви которые я держу вспыхивают огнем.

Тогда я вижу то что видят все древние воины.

Я человек по имени Оги я кровь что бьется внутри я песок в который вдохнули жизнь все наши боги я сырая земля долины я зелень что в ней растет. Я берег я течение мира под водой и я осколки что разбрасывает волна. Я воздух что греет грозовые тучи и я прохладный дождь которого жаждет земля. Я сила что направляет руку того кто прокладывает путь кто сажает растения кто режет по дереву. Я ритм что движет бедрами в хуле. Я искра что запускает сердце младенца и я последний стук сердца старика.

Как и Найноа.

Вот он.

Он никогда от нас не уходил.

Благодарности

Дюваль Остин была со мной с самого начала. Умная, очаровательная, упорная, родная. Она и все литературное агентство Aragi, маленькая, но мощная группа женщин, включая Грейси Дитше. Всем хорошим, что есть в этом романе, я обязан работе команды А.

Шону Макдоналду, Дэниелу Васкесу и всем остальным из издательства MCD × FSG спасибо за энтузиазм и вложенные усилия, о которых я не мог и мечтать, правда.

Моей жене Кристине и всей нашей жизни вместе. Я вносил правку, когда у тебя начались схватки, а ты просто дышала и ждала. С тех пор мы дышим вместе.

Бенджамину Перси, который первым в меня поверил.

Элизабет Сторк, которая в меня поверила второй.

Парул Сегал за мастерски проведенное занятие по писательскому мастерству, которое я посетил, и за то, что подбросила мне первую работу, за которую мне заплатили как писателю. И за то, что вы с Адамом продолжали со мной общаться даже после того, как узнали меня получше.

Кэтрин Севидж: лучшая проза, лучшая поэзия, а дружба еще лучше. Я бы за нее охотно подставил себя под пули.

Эмили Фламм, Карлеа Холл-Дженсен, Тому Ирлзу, всей команде Max Plateu. Нигде в Вашингтоне я не отдыхал лучше воскресным вечером. Спасибо, Эм, что позволила мне явиться без приглашения.

Лэнсу Клиланду и всей семье Tin House. Я так рад, что вошел в двери, когда вы открыли их.

Майклу Коллиеру и Bread Loaf Writers’ Conference за признание и поддержку. Мои первые чтения в “Маленьком театре” были даром радости, который я никогда не забуду.

Папе — за то, что говорил мне: “Если бы мне в мои двадцать лет кто-то сказал: тренируйся по полчаса каждое утро — и добьешься всего, чего хочешь, я бы сэкономил кучу времени”. Я прислушался к этим словам.

Кэролин Кюблер из New England Review, пославшей мне самое деликатное письмо с отказом, которое я когда-либо получал: “Я вас вижу, я вас слышу, не оставляйте попыток”.

Катрин Тширги, Габриэлле Ховендон и Кэтрин Карберри, которые однажды летом приняли меня в свою крутую несвятую троицу. Навсегда благодарен за краткое время с худшими из ваших боссов.

Тем, что пришли первыми: Лоис-Энн Яманака, Киана Дэвенпорт, Кауи Харт Хеммингс, Кристиана Кахакаувила, Мэри Кавена Пукуи, Брэнди Налани Макдугалл и все остальные творцы островов, которые сохраняют и распространяют правду о нашей земле.

Всем остальным, кого я, возможно, забыл упомянуть; если я о вас не написал, это вовсе не значит, что я вас не ценю, это значит лишь, что я муж и отец, который вдобавок работает на две ставки. Иногда я на минуту могу о чем-то забыть.

Словарь гавайских слов

Айна — страна, земля

Алии — члены знатных гавайских родов

Алоха — многозначное гавайское слово: любовь, счастье, радость, а также пожелание всего этого

Ами — движение ног в хуле

Аумакуа — в гавайской мифологии: семейное божество, дух кого-то из предков, является в образе животного — например, совы или акулы

Ахи — блюдо из сырого тунца с приправами

Ахупуаа — гавайский термин для большой традиционной социально-экономической, геологической и климатической области

Бату — метамфетамин

Боро боро — потрепанная одежда

Бото — член

Боча — водные процедуры

Вана — морской еж

Ипу — гавайский ударный музыкальный инструмент

Кало — таро, колоказия съедобная

Калуа — поросенок, запеченный в земляной печке иму

Канака маоли — самоназвание коренных жителей Гавайев

Каникапила — спонтанная музыкальная импровизация на семейных или дружеских посиделках

Капа — ткань из внутренней коры или лыка шелковицы, а также других деревьев и кустарников; в древности гавайцы шили из нее одежду

Капакаи — беспорядок

Кахико — древняя разновидность мелодии и танца хула

Кахоло — движение ног в хуле

Кахуна — колдун, знахарь, вообще человек, пользующийся авторитетом в обществе

Кейки — дети

Коа — разновидность акации

Кона — гавайский кофе, разновидность арабики

Куму — учитель

Ланаи — патио или веранда

Лау хала — листья дерева хала (пандана кровельного)

Лауа’е — гавайское название папоротника фиматосоруса крупного

Леи — венок из цветов, ракушек, перьев, листьев, который носят на шее

Леи по’о — венок, который носят на голове

Лои — террасные поля

Лоло — дурачок

Макаи — в сторону океана

Мало — набедренная повязка

Мана — сверхъестественная сила

Маука — по направлению к горам

Маху — геи, трансгендеры, трансвеститы

Обакэ — призраки (яп. — гавайск.)

Околе — задница

Олело гавайи — гавайский язык

Охана — родня

Пакалоло — марихуана

Пали — утес

Палу — рвота

Пау хана — после работы

Паху — барабан, обтянутый акульей кожей

Пеле — гавайская богиня огня, вулканов и сильного ветра

Пилау — гадость

Пои — блюдо из клубней таро

Поке — сырая рыба, нарезанная кубиками

Саймин — гавайский суп с лапшой

Спэм-мусуби — традиционное гавайское блюдо: рисовый шарик с ломтиком спэма (мясных консервов), обернутый лентой из водорослей нори

Тапа — материя из обработанного луба бумажной шелковицы

Тита — здесь: мальчишка

Уве — движение ног в хуле

Уке — укулеле

Халау — школа

Ханабата — сопли

Ханаи — родственники

Хапа — наполовину

Хапуу — древовидные папоротники

Хела — движение ног в хуле

Хоуле — иноземцы (буквально — “белые”)

Хула — гавайский танец

Хули-хули — здесь: голова кругом

Шака — гавайский жест приветствия: большой палец и мизинец отставлены вверх и вбок, остальные пальцы прижаты к ладони

Об авторе

Каваи Стронг Уошберн родился и вырос на побережье Хамакуа Большого острова Гавайев. Его работы публиковали в антологии Best American Nonrequired Reading, сборниках издательства McSweeney’s, в “Рекомендованном чтении” издательства Electric Literature и прочих. В 2015 году его позвали в качестве специалиста на летний мастер-класс издательства Tin House; в том же 2015-м пригласили поработать на ежегодной летней писательской конференции Middlebury Bread Loaf. Живет с женой и дочерями в Миннеаполисе. “Акулы во дни спасателей” — первый его роман.

Примечания

1

Так на Гавайях называют иноземцев (буквально – “белые”). – Здесь и далее примеч. перев.

2

После работы, закончив дела.

3

Здесь: гадость.

4

Здесь: дурачок.

5

Члены знатных гавайских родов.

6

Спонтанная музыкальная импровизация на семейных или дружеских посиделках.

7

Патио или веранда.

8

Дети.

9

Маука – по направлению к горам, макаи – в сторону океана. Здесь: с гор до океана, во все стороны.

10

Район на северо-восточном побережье острова Гавайи.

11

Так в японском фольклоре называют призраков.

12

Гавайский кофе, разновидность арабики.

13

Сопли.

14

Блюдо из сырого тунца с приправами.

15

Геи, трансгендеры, трансвеститы.

16

Задница.

17

Член.

18

Саймин – гавайский суп с лапшой, спэм – мясные консервы.

19

Программа, по которой семьи с низким доходом благодаря государственным субсидиям могут арендовать доступное жилье.

20

“Больше, чем просто слова” (More Than Words) – популярная песня в исполнении рок-группы Extreme.

21

Наполовину.

22

Вид акации, который растет только на Гавайских островах.

23

В гавайской мифологии – семейное божество, дух кого-то из предков. Аумакуа являются в образе животных – например, сов или акул. Существует масса историй о том, как аумакуа в минуту опасности приходили на помощь своим потомкам.

24

Шака – гавайский жест приветствия: большой палец и мизинец отставлены вверх и вбок, остальные пальцы прижаты к ладони.

25

Имеется в виду традиционное гавайское блюдо спэм-мусуби – рисовый шарик с ломтиком спэма, обернутый лентой из водорослей нори.

26

Нечто вроде наших “квартирников”, только основная цель таких вечеринок – не поделиться с друзьями и знакомыми радостью слушать того или иного музыканта, а собрать деньги для арендной платы.

27

Второй по величине торговый центр на Гавайях.

28

Кауи имеет в виду популярную пословицу “К счастью, мы живем на Гавайях” (Lucky we live Hawaii).

29

Камеамеа I (1758–1819) – первый гавайский король.

30

Аналог нашей четверки.

31

То есть в потрепанной (домашней) одежде.

32

Гавайский ударный музыкальный инструмент, обычно его делают из тыквы.

33

Хула – гавайский танец.

34

Учитель.

35

Хела и кахоло – движения ног в хуле.

36

Укулеле.

37

Школа.

38

Морской еж.

39

Движения ног в хуле.

40

Сверхъестественная сила.

41

Листья дерева хала (пандан кровельный).

42

Таро (колоказия съедобная).

43

Страна, земля.

44

Традиционная японская печь.

45

Сеть магазинов одежды.

46

Курица терияки с соевым соусом.

47

То есть на тройку в нашей системе оценок.

48

Соревнования, которые устраивала AND1, компания по производству одежды для баскетбола; их стритбольная команда проводила выездные матчи с лучшими местными игроками.

49

Перевод мяча во время дриблинга с одной руки на другую, обычно перед собой или между ног.

50

Бросок из-под кольца, когда игрок направляет и закручивает мяч кончиками пальцев.

51

Неточный бросок, при котором мяч не попадает ни по щиту, ни по кольцу.

52

Имеется в виду потеря владения мячом.

53

Неудачный бросок, при котором мяч отскакивает от кольца, не коснувшись щита.

54

В профессиональном спорте – работник, который ищет талантливых спортсменов для своего клуба.

55

Разновидность броска сверху (слэм-данка), при котором игрок в прыжке забрасывает мяч в корзину, предварительно пронеся по окружности.

56

Бросок мяча боком к защитнику и кольцу.

57

Марихуана.

58

Знаменитый американский игрок в гольф.

59

Профессиональный игрок в гольф, уроженец о. Фиджи.

60

Метамфетамин.

61

Мемориал линкора “Аризона” на месте гибели корабля в Перл-Харбор.

62

Горный хребет с вулканом на о. Оаху.

63

Куриное филе, обжаренное в панировочных сухарях.

64

Знаменитый американский баскетболист, помимо прочего, выступал за команду НБА “Филадельфия Севенти Сиксерс”.

65

Колдун, знахарь, вообще человек, пользующийся авторитетом в обществе.

66

Хули – переворачиваться, поворачиваться. Здесь: голова кругом идет.

67

От white nigger – белый, который в одежде, речи и поведении старается подражать черным (в частности, рэперам).

68

Город в Калифорнии.

69

Лос-Анджелес.

70

Популярный на Гавайях десерт из ледяной стружки, политой фруктовым сиропом.

71

The Honolulu Advertiser – ежедневная газета, выходила в Гонолулу под разными названиями с 1856 по 2010 год.

72

National Honor Society – общественная организация, объединяющая лучших учеников школ по всей Америке.

73

Леи – ожерелье из цветов, ракушек, перьев, листьев.

74

Поросенок, запеченный в земляной печке иму.

75

“Дьюк Блю Девилз” – мужская баскетбольная команда университета Дьюка, выступает в первом дивизионе чемпионата NCAA (Национальной ассоциации студенческого спорта). 5-кратные чемпионы NCAA.

76

Израэль Каанои Камакавивооле (1959–1997) – гавайский исполнитель песен под аккомпанемент укулеле.

77

Сырая рыба, нарезанная кубиками.

78

Бросок по очень высокой траектории.

79

Двузначная результативность игрока по двум показателям в одном матче.

80

Jedy Mind Tricks – американская хип-хоп-андеграунд-группа.

81

Джейк Шимабукуро (р. 1974) – гавайский композитор, виртуоз игры на укулеле.

82

Водные процедуры (ванна или душ).

83

Имеются в виду электроды дефибриллятора.

84

Парк в центре Портленда (Орегон).

85

Надпись отсылает к известному спиричуэлу “На берегу реки” (Down by the Riverside), который стал гимном многих протестных движений – в частности, антивоенных. Строка “Хватит учиться воевать” (Study war no more) – цитата из Библии: “…не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать” (Ис. 2:4).

86

Здесь: мальчишеской.

87

Многозначное гавайское слово: любовь, счастье, радость, а также пожелание всего этого.

88

Беспорядок.

89

По Фаренгейту (примерно 32 °С).

90

В Пепельную среду, день начала Великого поста в католической церкви, принято рисовать на лбу пеплом знак креста.

91

“Желе из гуавы” (Guava Jelly) – песня Боба Марли.

92

“Улетаю на реактивном самолете” (Leaving on a Jet Plane) – песня Джона Денвера.

93

“Где-то над радугой” (Somewhere over the Rainbow) – песня Израэля Каанои Камакавивооле.

94

“Неси свой бокал” (Bring Me Your Cup) – песня регги-группы UB40.

95

“Поддай жару” (Stir It Up) – песня Боба Марли.

96

Группа племен североамериканских индейцев.

97

Племя североамериканских индейцев.

98

Национальный парк в Орегоне.

99

Столбчатый утес в национальном парке Тасман.

100

Скалы в мексиканском штате Нуэво-Леон.

101

Скала в составе горного массива Эль-Капитан в национальном парке Йосемити.

102

Ущелье в Испании, популярное среди скалолазов.

103

Клиффорд Джозеф Харрис-младший, сценическое имя Ти Ай или Ти Ай Пи (р. 1980) – американский рэпер, актер и хип-хоп-продюсер. “Писанина” (Paper Trail) – его альбом 2008 года. “Все, что захочешь” (Whatever You Like) – песня с этого альбома.

104

“Гад” (Creep) – песня группы Radiohead.

105

“Когда моя гитара тихо плачет” (As My Guitar Gently Weeps) – песня The Beatles.

106

“Алоха Оэ” (Aloha ‘Oe) – песня последней королевы Гавайев Лилиуокалани.

107

“Канака Уай Уай” (Iesu Me Ke Kanaka Waiwai) – песня гавайского музыканта Джона Камеаалохи Алмейды (1897–1985).

108

Olomana – гавайская музыкальная группа.

109

Утес.

110

Здесь: родственники. Изначально hanai – усыновление, однако на Гавайях это понятие толкуют расширительно – так, например, новорожденного могут отдать на воспитание бабушкам и дедушкам или другим кровным родственникам. Ребенок поддерживает связь с родителями, но живет в другой семье. В прошлом по традиции первого сына отдавали на воспитание в семейство родителей отца, первую дочь – родителям матери.

111

Гавайское название традиционного полинезийского блюда из клубнелуковиц растения таро.

112

Оживленный район Гонолулу.

113

Престижный исторический район Гонолулу. Палаточные городки бездомных в парках – одна из его проблем.

114

Популярный туристический район Гонолулу с множеством отелей вдоль пляжа.

115

Район на северном побережье Гавайев, известный своими парками и достопримечательностями.

116

Террасные поля.

117

Так на гавайском языке называют коренных жителей островов.

118

Гавайский язык.

119

Самая северная долина в цепи эрозионных долин у восточного побережья Гавайев.

120

Коктейль на основе рома.

121

Родня.

122

Двухместный одномоторный легкий самолет.

123

Американский вертолет “Черный ястреб”.

124

Кохала – северо-западный район острова Гавайи. Делится на северную и южную части.

125

Исторический памятник и смотровая площадка на шоссе Пали между Гонолулу и Каилуа.

126

Набедренная повязка.

127

Венок, носят на голове, в отличие от леи, который надевают на шею.

128

Речь о тропе Муливаи в долине Вайпио.

129

Лонни Рашид Линн-младший (р. 1972), он же Коммон, – американский актер и рэпер. “Сводишь меня с ума” (Drivin’ Me Wild) – песня с альбома Finding Forever (2007), записана при участии певицы Лили Аллен.

130

Гавайское название папоротника фиматосоруса крупного.

131

Пеле – гавайская богиня огня, вулканов и сильного ветра.

132

Тайская разновидность соуса чили.

133

Ткань из внутренней коры или лыка шелковицы, а также других деревьев и кустарников. В древности гавайцы шили из нее одежду.

134

Барабан, обтянутый акульей кожей.

135

Sports Illustrated Swimsuit Issue – ежегодное приложение к американскому журналу Sports Illustrated. На страницах приложения публикуют главным образом снимки девушек в купальниках на фоне экзотических пейзажей.

136

Речь о Lincoln Invitational – соревнованиях профессиональных спортсменов, которые проводятся в так называемом штате Линкольна. Этого штата еще не существует, но после создания в него предлагается включить части таких штатов, как Вашингтон (восток), Айдахо (север) и Монтана (запад). Столица – г. Спокан.

137

Вулканический смог.

138

Любимая фраза Фреда Флинтстоуна из американского мультсериала “Флинтстоуны”.

139

Прием в баскетболе: игрок подпрыгивает к корзине, подогнув ноги в коленях, одной или двумя руками заводит мяч за голову и бросает.

140

Опиоидный обезболивающий препарат.

141

Рвота.

142

“Мара Сальватруча” (она же MS-13) – организованная международная преступная группировка, одна из самых жестоких, многочисленных и быстрорастущих уличных банд в Центральной и Северной Америке.

143

“За кровь платят кровью” (Blood In Blood Out, 1993) – американская криминальная драма.

144

Позиция игрока в американском футболе, который может как блокировать игроков соперника, так и принимать пасы от квотербека.

145

Один из защитников в американском футболе.

146

Материя из обработанного луба бумажной шелковицы.

147

Имеется в виду бульвар Мартина Лютера Кинга.

148

Вид листовых лягушек.

149

Crips – самое крупное преступное сообщество в США, состоящее преимущественно из афроамериканцев. Враждует с группировками, входящими в сообщество Bloods.

150

Bloods – сообщество афроамериканских уличных банд Южного Лос-Анджелеса (он же Южный Централ). Враждует с группировками альянса Crips.

151

Имеется в виду грубая шутка: тот, кого дергают за палец, шумно выпускает газы.

152

Гавайский термин для большой традиционной социально-экономической, геологической и климатической области.

153

Имеется в виду частный Университет Вилланова в Пенсильвании.

154

На крупных плантациях сахарного тростника его убирают машинами, предварительно выжигая нижний ярус растительности – сорняки.

Content

Каваи Стронг Уошберн
Акулы во дни спасателей

Часть I Спасение

1 МАЛИА, 1995. ХОНОКАА

2 НАЙНОА, 2000. КАЛИХИ

3 КАУИ, 2001. КАЛИХИ

4 ДИН, 2001. КАЛИХИ

5 МАЛИА, 2002. КАЛИХИ

Часть II Восхождение

6 ДИН, 2004. СПОКАН

7 КАУИ, 2007. САН-ДИЕГО

8 НАЙНОА, 2008. ПОРТЛЕНД

9 КАУИ, 2008. САН-ДИЕГО

10 ДИН, 2008. СПОКАН

11 НАЙНОА, 2008. ПОРТЛЕНД

12 КАУИ, 2008. СКАЛЫ ИНДИАН-КРИК

13 НАЙНОА, 2008. ПОРТЛЕНД

14 ДИН, 2008. СПОКАН

15 НАЙНОА, 2008. КАЛИХИ

16 МАЛИА, 2008. КАЛИХИ

17 НАЙНОА, 2008. ДОЛИНА ВАЙПИО

Часть III Уничтожение

18 КАУИ, 2008. САН-ДИЕГО

19 ДИН, 2008. СПОКАН

20 МАЛИА, 2008. КАЛИХИ

21 ДИН, 2008. ДОЛИНА ВАЙПИО

22 КАУИ, 2008. САН-ДИЕГО

23 МАЛИА, 2008. КАЛИХИ

24 МАЛИА, 2009. КАЛИХИ

25 КАУИ, 2009. САН-ДИЕГО

26 ДИН, 2009. ПОРТЛЕНД

27 КАУИ, 2009. ПОРТЛЕНД

Часть IV Возрождение

28 МАЛИА, 2009. КАЛИХИ

29 КАУИ, 2009. ПОРТЛЕНД

30 ДИН, 2009. ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА, ОРЕГОН

31 МАЛИА, 2009. ХОНОКАА

32 КАУИ, 2009. ХОНОКАА

33 ДИН, 2009. ОКРУЖНАЯ ТЮРЬМА, ОРЕГОН

34 КАУИ, 2009. ХОНОКАА

35 ДИН, 2009. ПОРТЛЕНД

36 КАУИ, 2009. ХОНОКАА

37 МАЛИА, 2009. ХОНОКАА

38 КАУИ, 2009. ХОНОКАА

39 ОГИ, 2009. ДОЛИНА ВАЙПИО

Благодарности

Словарь гавайских слов

Об авторе

Примечания