Владимир Апаликов

И АЗ ВОЗДАМ…

ПРОЛОГ

Патрульных было четверо. Двое сразу протиснулись в купе. Стало тесно и душно. Свет керосинки, и без того неровный, от дуновения воздуха запрыгал по стенам, по смутным лицам.

Один из вошедших — очень красивый молодой человек во франтоватом полушубке, перекрещенном ремнями, в папахе из белого курпея — подсел к Маше. Второй — сильно постарше, в долгой шинели, в ломаной фуражке — остался стоять. Он был, видимо, главным в квартете. Жестом показал остальным, чтобы оставались в коридоре. Те кивнули, демонстративно сняли винтовки с плеч.

Владимир начал доставать документы, старший остановил его:

— Не надо бумажек, мне твои золотые погоны уже всё сказали, что мне нужно. Офицер, значит, а?

— Я комиссар Временного правительства, возвращаюсь из длительной командировки по Сибири и Уралу.

— Может, теперь мне перед тобой навытяжку стать? А? — старший достал из кобуры наган. — Так не дождёшься. Нету твоего правительства. Две недели уже как нету. И ты, выходит, не комиссар, а никто. Тебя тоже нету. Значит, и не должно быть? А? — спросил как бы для верности и сам же заключил. — Не должно. А раз так — пошёл на выход, контра!

— Погодите! Послушайте, что вы хотите от нас? — Владимир заволновался. Больше за Машу — красавец в ремнях поглядывал на неё с преувеличенным восторгом. И всё подвигался к ней, будто невзначай. Она совсем вжалась в угол, к стенке.

— От вас? От вас мы ничего не хотим. Ты, барышня, можешь топать домой, — старший добро улыбнулся. — А ежели желаешь, вот и кавалер наш запросто проводит до дому. Желаешь, а? Всё равно этот контрик, — он кивнул на бледнеющего Владимира, — тебе уже без надобности. Он кто тебе был-то? А?

— Он мой жених! — голос у Маши дрожал, она старалась перебороть жуть, прихлынувшую к сердцу, захолодившую его. — И не был. Он есть и останется им!

— Был — может, и был. А вот останется — навряд ли, — задумчиво протянул старший, повернулся к Владимиру, сказал буднично. — Пошли, офицер. Да не трожь ты чемодан, не надо — не понадобится.

— Чего не надо-то? — возразил красавец, глядя при этом на Машу. — Пусть берёт — пригодится.

— И то верно! Забирай своё барахлишко, — согласился старший.

— Но вы как-то должны объяснить, в чём дело, в чём моя вина? — Владимир спрашивал по инерции. В последние дни он уже успел насмотреться на то, что творилось по России, прекрасно понимал, что сейчас произойдёт, смирился. Вот только Маша… Машенька….

— Это тебе лучше наш теоретик объяснит, — сказал старший, повернулся к стоявшему в коридоре молодому человеку в городском пальто и круглой шляпе. — Вот он по всем пунктам разложит. Разложишь, а?

Кивнул ему, сделал плавный жест, точно приглашая на трибуну.

— Собственно, тут не приходится долго объяснять, — тот потёр лоб, как бы подгоняя мысли. — Идёт классовая борьба, в дни революции она особенно обостряется. Народные массы, угнетаемые веками, восстали на своих эксплуататоров, пришли в движение, и движение это никому, собственно, не остановить. Оно сметёт всё, что мешает на пути.

Голос его возвысился до патетических вершин. В прыгающем свете чадящей керосинки лекция звучала странно и дико.

— Послушайте, это всё, может быть, так и есть, — торопливо выдохнул Владимир. — Даже допускаю, что наверное так и есть. Но при чём здесь мы? Вот эта девочка при чём?

— Девушка совершенно ни при чём, и мы отпустили её домой, как вы слышали, — сказал лектор. — А вы, как представитель класса эксплуататоров, подлежите, собственно, немедленному уничтожению.

Маша вскрикнула, подалась вперёд.

— Вот — слышал, а? — старший нетерпеливо дёрнул наганом. — Всё тебе разложили по полкам. Так что, хватит воду толочь. Вставай и пошли.

Владимир встал, застегнул шинель, повернулся к Марии:

— Иди домой, родная, — сказал он. — Что ж, не судьба нам. Прощай.

— Я никуда не пойду, — Мария постаралась сказать это твёрдо, но голос плохо слушался, ей было страшно, очень страшно. — Я с тобой.

— Машенька, тебе надо, надо уходить!

— Нет, нет!

— Маша!

— Нет!!

— Да идите вы уже! — кто-то подтолкнул их в коридор.

На выходе ветер хлестнул в лица мелкой изморозью. Луна дрожала в низком небе, тусклый свет её змеился по рельсам. Машу и Владимира остановили около полуразбитого вагона.

— Можете попрощаться, — сказал старший. — Мы не звери какие-нибудь.

— Вы звери и есть! — закричала Маша. — Как вы можете так?!

— Можем! И только так, — жёстко откликнулся старший. — Вы нас веками мордовали, пришёл наш черёд. Вы будете прощаться? А? Нет? Тогда, барышня, отойди чуток в сторонку.

— Володя! Милый! Неужели так всё и закончится? — Маша не могла поверить, что происходящее не снится ей, что эти люди с винтовками сейчас просто заберут их жизни.

— Маша, я прошу тебя, уходи! Уходи, пока можно, они не пощадят тебя.

— Нет! Мы клялись, что будем вместе, навсегда. Нет! Нет!!

— Маша!!

— Слушайте, мы что — до утра тут будем валандаться? — озлился теоретик. — Не хочет — пусть остаётся. У нас, собственно, служба уже закончилась. А мне ещё конспект по философии надо заканчивать.

— И то верно! — снова согласился старший. — Тогда станови их к стенке. Раз сама не хочет уходить, чего ж заставлять? А?

— Погоди, — вмешался красавец. — Её-то зачем сразу? Такую красоту грех не приласкать. Давай-ка, я её в вагон пока.

— Ну, твоё дело, — равнодушно сказал старший, дулом нагана показал Владимиру. — Становись вон туда. Да быстрей ты! Правда, что ли, до утра тут с вами вошкаться?

— Оставьте, оставьте её! — Владимир рванулся к красавцу, который затаскивал Марию в темноту вагона. Наган ударил его по лицу, двое патрульных подхватили обмякшее тело под мышки, поволокли, притиснули к стене вагона.

Сознание милосердно покинуло Марию, распластанную на вонючих тряпках. Она не слышала залпа, отправившего её Владимира туда, откуда уже никогда не возвращаются. Она не почувствовала грубо вторгшегося в неё самца.

— А с трупом что? — впервые подал голос четвёртый патрульный, почти мальчик, облачённый в бушлат с башлыком. — Здесь оставим?

— Зачем здесь? — возразил старший. — Закинем в вагон, пусть едет куда подальше. Обыщи его.

Четвёртый полез по карманам, достал документы, раскрыл удостоверение.

— Игнатьев Владимир Николаевич, специальный комиссар военного министра, — прочитал он раздельно, повернул удостоверение к ближнему фонарю. — Податель сего уполномочен провести ревизию фонда фуража. Всем организациям и ведомствам оказывать комиссару всемерное содействие. Гляди, и правда — комиссар.

— Федот — да не тот, — веско припечатал старший. — Не наш комиссар. Бери его за ноги, толкай. Эй, ухажёр, ты где там, а? Помогай.

Красавец вынырнул из тьмы, стал тянуть тело кверху. На лице его бегала дрожащая ухмылка. Толкаясь они наконец запихнули то, что было Владимиром Игнатьевым, внутрь вагона. Красавец спрыгнул, хохотнул:

— А невеста-то девкой оказалась.

— Да ну? — почему-то изумился старший.

— Ага. Вот не думал — они ж столько времени вдвоём ездили. И чего он с ней делал в дороге? Турусы разводил? Хороша ведь девка. Жалко только, что не в себе была. Даже не дёрнулась ни разу.

— Ну-ка пойду и я попробую. Может, уже в себя пришла? Подёргается, а? — командир ловко вспрыгнул на подножку, пропал внутри вагона. Через минуту оттуда донеслись неясные звуки, женские стоны.

— Очнулась, кажется. Стонет, — заволновался лектор. — Это как-то… Меняет как-то дело… Я, собственно, следующий.

И не дожидаясь ответа, тоже полез в вагон.

Красавец достал шикарный портсигар, закурил, прислонился к вагонному поручню.

— Очень люблю я это дело, — признался он. — Эта у меня, значит, тринадцатая будет девка. Нехорошее число. Надо быстро исправлять.

— А баб сколько было? — живо заинтересовался бушлат.

— Баб я не считаю. Тут легко со счёта сбиться. Баба — это такая сладкость… — красавец сытно зажмурился, даже губами почмокал. — Особенная это сладкость. Чем больше употребляешь, тем больше хочется. Вот ведь как.

— А как у тебя так получается, что девки и бабы сами на тебя липнут?

— А вот слушай и запоминай, — красавец притоптал папиросу, поправил щегольскую папаху. — Для начала надо ей в глаза смотреть. Долго-долго. Глаз не отводить, дождаться, пока она сама отведёт свои гляделки. Тогда — всё, тогда знай — она твоя. И ты начинаешь…

— Эй, вы чего тут, а? — командир выпрыгнул из вагона.

— Учу вот молодого баб укрощать.

— Вон, пусть лезет в вагон и укрощает, — сказал старший, повернулся к четвёртому. — Сейчас тот кончит, и ты давай. Быстрей только. А то мы тут и так без времени застряли.

— Не-не-не, я не пойду. Так я не хочу, — вдруг заартачился бушлат и даже руку поднял, защищаясь.

— Чего? — искренне удивился старший. — Как это не пойдёшь? Чистеньким хочешь остаться, гад? Мы, значит, чёрненькие, а ты один беленький! Может, ты и заложить нас собрался? А?

— Никуда я не собрался. И не собирался. А только не могу я так, — бушлат помялся немного, собирался с духом. — Я ни разу ещё с женщиной… Не умею… Я потом… Не думайте, вас не выдам… Но с ней не буду, не могу…

— Но так нельзя, — заволновался появившийся в проёме вагона теоретик. — Мы, собственно, должны быть уверены, что никто из нас не пойдёт докладывать. Значит, должны быть все вместе.

— Точно, — согласился красавец. — Нечего тут выделываться. Иди вон на ней выделывайся.

— Да не могу я, — бушлат чуть не плакал.

— А не можешь — тогда рядышком с ними ляжешь, — безжалостно сказал старший, снова вынимая наган. — Выбирай, возгля, с нами пойдёшь — вот мы тут все. Или с ними останешься. Которые там.

— Правильно, — сказал красавец, неожиданно добавил на латыни. — Аут — аут. Тертиум нон датум.

— Датур, — поправил его теоретик, — датур. Третьего не дано.

Трое стали плечом к плечу, глядели темно.

Бушлат положил винтовку на пол, обречённо полез в вагон. Стоны возобновились, нарастали с каждой секундой. Трое удивлённо переглянулись между собой.

— Вот это он наяривает, — весело сказал красавец. — Аж завидки берут. А тоже — строил тут из себя монашку из Новодевичья.

— А ты откуда латынь знаешь? — спросил его теоретик. — Гимназию, вроде, не посещал.

— Откуда ты знаешь, чего я посещал, а чего нет? — почему-то обиделся красавец. — Допустим, у меня книжка специальная имеется про крылатые выражения. На девок безотказно действует. Завернёшь что-нибудь навроде: лямитье ес лямур сан иле. И бери её голыми руками.

— Если это французский язык, то с сильной примесью нижегородского. И что это, собственно, значит?

— Точно не помню, но смысл: в любви не хрен кота за яйца тянуть.

Посмеялись. Красавец снова восхитился:

— Не, ну ты слышишь, что он там вытворяет? А такой скромник, такой скромник рисовался.

— В таких натурах живёт скрытая чувственность. В определённых обстоятельствах она даёт себя знать. И порой чрезмерно — об этом, собственно, Достоевский много писал, — раздумчиво пояснил теоретик.

— Видать, тот ещё был ходок этот твой Достоевский, — снова хохотнул красавец, ему было очень весело. — Туго знал это дело.

— Да, с ним всякое бывало, — согласился теоретик. — В ссылке он сошёлся с одной замужней женщиной и достиг таких вершин сладострастия, что, собственно, во время…

— Погодите вы! — оборвал старший. — Кажись кончил пыхтеть? А?

В проёме, оправляя ремень, показался бушлат. Приготовился спрыгнуть.

— Куда? — остановил его старший. — Вали заканчивай дело.

— Ка-какое дело?

— Обыкновенное дело. Кончай её. Нельзя ведь так оставлять. Нельзя, а?

— Да вы что?! — бушлат волновался всё больше, губы прыгали. — Мне и так до конца жизни хватит того, что сотворил. Не буду я убивать безвинного человека. Не буду. И не маши своим наганом. Стреляй, сволочь. Лучше сдохну, чем душу, ни в чём не виноватую, загублю.

— Да ты и так уже её загубил, она не жилец теперь. А выживет — так нам же хуже, — сказал красавец.

— И пусть хуже! Пусть хуже! — бушлат вдруг завыл, вывалился кулём на землю, забился. — Ааааааа… Мамонька моя родная, что же я наделал?.. Что я наделал, Господи?! Прости меня, Господи! Ааааа…

— Да у него, кажется, падучая! — сказал теоретик. — И что теперь, собственно, делать?

Старший развернул к свету скрючившегося мальчика, всмотрелся внимательно:

— Ничего, оклемается. Вишь, какой впечатлительный. Давайте кончать эту музыку, а!

— И правда, хорош уже тут зады морозить, — сказал красавец.

Вынул из деревянной кобуры маузер, деловито осмотрел. Тьма вагона, словно распахнулась, поглотила его.

Звонко ударил выстрел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИЁМ В ПОСОЛЬСТВЕ

— C’est indécent! Это просто неприлично! — высокая пожилая дама в перьях поджала губы, бросила кипящий взгляд в глубь зала. — Графиня сегодня окончательно превзошла себя.

— Да-да, я думаю, если так пойдёт и дальше, Мари на очередном приёме появится обнажённой, — поддакнула женщина помоложе.

— Господи Боже, избавь нас от подобного наказания! — совсем уже юная девушка в комическом ужасе закатила густо подведённые глаза к потолку.

В окружающей их чрезвычайно пёстрой группке, состоявшей исключительно из представительниц прекрасной половины человечества, прошелестел смешок. Полетели реплики, одна другой язвительнее:

— Бедный, бедный граф фон Вартбург! Ведь он в ней души не чает!

— Ах, что вы, что вы, он давно раскусил её. Ещё когда она выделывала выкрутасы в Японии.

— Она была в Японии? Ах, как интересно! Но что она там делала?

— Говорят, училась побеждать мужчин.

Общий смех.

— Чему в этой области её могут научить японцы? Скорее, она их научит такому, о чём они и не подозревали.

— Нет, речь идёт о физических упражнениях. Она освоила странный вид единоборства, при котором в ход идут, представьте себе, ноги.

— Ноги? Фи! Как можно драться ногами?

— Оказывается, можно. Она оказалась способной ученицей, её там даже наградили каким-то цветным поясом.

— Так вот почему на ней такое короткое платье, даже колени выглядывают. Чтобы удобней было размахивать ногами. Неужели мы удостоимся здесь подобного зрелища?

И снова — общий смех.

Обмен ядовитыми мнениями происходил на приёме, который давало советское посольство в дружественной Германии. Повод был весьма значимым: по случаю заключения советско-персидского договора о ненападении, гарантии и нейтралитете. Официальная часть уже завершилась, развивалась более приятная часть приёма, официанты бесшумно разносили подносы с напитками, гости лакомились лёгкими закусками, беседовали, танцевали.

Объект нелицеприятных выпадов — удивительно красивая молодая женщина лет 23 на вид — находилась в тесном окружении мужчин во фраках. И платье на графине Мари фон Вартбург действительно было…

Ах, что это было за платье! Несравненная мадам Шанель этим маленьким чёрным платьем — little black dress — только ещё начинала революцию в женской моде, далеко не все дамы отваживались надеть его. Мари стала одной из первых в Германии. Строгий чёрный цвет выгодно придавал яркости и бездонности голубым глазам, от которых невозможно было оторваться. Гладкая ткань, усыпанная маленькими сверкавшими бриллиантами, соблазнительно облегала стройную фигуру Мари, не доходя до колен на два (на два! неслыханно!) пальца. На точёной шее вились три яруса бриллиантового ожерелья. Великолепие графини фон Вартбург венчала бриллиантовая же диадема, укреплённая на сложном узле светлых с пепельным оттенком волос.

У неё был тот редкий цвет лица, который оставляет впечатление утренней свежести, притягивая и надолго задерживая на себе посторонние взоры. Мари во всякое время дня и года выглядела так, будто только что умылась цветочным нектаром. Маленькая родинка на левой щеке служила убойным завершающим штрихом в портрете прелестной графини фон Вартбург.

Конечно же, редкая женщина могла бы сохранить хладнокровие при виде этой, дарованной Богом и природой красоты. Злословие являлось всего-навсего защитной реакцией, чтобы не расплакаться от досады на эту счастливицу, столь щедро одарённую; на себя, незаслуженно обойдённую; и на весь мир, так несправедливо, так жестоко устроенный.

О мужчинах говорить не приходилось — кажется, все, кто пришёл в этот вечер на приём, толпились вокруг Мари, источая разнообразные восторги. Дипломаты оставили своих жён ради общества молодой красавицы. Так что, язвительность покинутых супружеских половин была вполне понятна и, разумеется, извинительна.

Тут случилось явление, послужившее пригоршней горючего в и без того пылающий костёр. Правда, теперь разгоревшийся пуще прежнего пожар нелюбезностей, обрёл оттенок крайнего любопытства. В зал вошёл мужчина лет 30 с внешностью кинозвезды Рудольфо Валентино — божественного Руди Вали, чья недавняя внезапная смерть повергла в бездну печали миллионы и миллионы женских сердец по всему миру.

И вот теперь кумир, казалось, воскрес! Высокий, стройный, он — вернее, конечно, его двойник — уверенно скользил по начищенному паркету, глядя прямо перед собой, не отвлекаясь на посторонние шумы, не обращая ни на кого внимания. Безукоризненно сидящий фрак, гладко зачёсанные назад блестящие волосы усиливали сходство с почившим кумиром. Глаза на лице, словно вырезанном искусным мастером из слоновой кости, сосредоточились на одной точке. И точка эта фокусировалась на группе, окружавшей графиню.

— Кто это? Неужели у Руди был брат-близнец. Боже, как он бесподобен!

— Это кажется невозможным, но он исключительно похорошел!

— О, у меня сейчас потечёт тушь. Я снова вижу Руди, и сердце разрывается на части!

— Он тоже направляется к Мари! Есть ли вообще справедливость на этом свете? Ну почему, почему всё достаётся этой выскочке?

— Но что с ней? Она побелела, как мрамор.

— Кажется, она сейчас упадёт в обморок!

— Ах, всё это игра, не более того. Я бы тоже упала в обморок, ради того лишь, чтобы меня подхватил такой мужчина.

Графиня и правда выглядела донельзя потрясённой. Бледная, она беспомощно шарила рукой сзади себя в поисках опоры. Кто-то услужливо подвинул ей стул. Кто-то махал платком перед её лицом. Кто-то просил расступиться и дать воздуху бедной Мари.

Мужчина, похожий на Валентино, резко ускорил шаги, успел подхватить графиню, сползающую со стула. Рука его протянулась в пустоту, нетерпеливо защёлкали пальцы. Выросший рядом официант вставил в руку стакан с водой, он тут же подплыл к полураскрытым губкам пострадавшей.

Графиня отпила глоток, глубоко вздохнула:

— Простите меня Бога ради, господа. Здесь так душно.

— Вы нас напугали, графиня, — сказал подошедший. — Как вы себя чувствуете?

— Благодарю, уже гораздо лучше. Гораздо лучше, — Мари протянула стакан официанту. Тот принял его, бесшумно исчез.

— Прошу простить, но меня просили сопроводить вас к супругу, он в дальних комнатах с… — двойник Валентино чуть замялся. — С одной важной персоной, у которой я являюсь помощником. Меня зовут Владимир Игнатьев.

— Как?! — графиня вновь стала белее мела. — Вы сказали…

— Владимир Игнатьев, — повторил красавец. — Это моё имя.

Графиня остановила на нём долгий изумлённый взгляд. Он не понял значения этого взгляда, но на всякий случай принял выгодную позу. Она прикрыла веки, провела по ним рукой. Тут же опустила её на колени, глаза вновь засияли, заискрились.

— Вам лучше, графиня?

— Да-да, всё уже прошло…

— Вы так посмотрели на меня…

— Просто мне показалось… Я была знакома с одним Владимиром Игнатьевым, — немного растерянно сказала графиня. — Извините меня, пожалуйста, я напугала всех.

Мужчины вокруг протестующе зашумели, выражая полную готовность всегда прийти на помощь. Мари встала:

— К сожалению, вынуждена покинуть ваше общество — долг призывает меня, — она улыбнулась, улыбки мгновенно расцвели на лицах окружающих. — Пойдёмте, господин Игнатьев.

Изумительной они были парой, дополняющей и оттеняющей друг друга. Фрак и вечернее платье, выполненные в одной чёрно-белой гамме, будто создавались только для них. Пара, казалась идеальной, на неё любовались, ей жгуче завидовали, но никому и в голову не приходила мысль, что у одного из участников — вернее, участницы — горела в душе мучительная ненависть к тому, кто шёл рядом.

— Простите меня, графиня, если произнесу банальность, однако не мог ли я видеть вас где-нибудь раньше?

— Вы хотите меня обидеть?

— Что вы, что вы? Ни в коем случае! — испугался Владимир. — Но у меня возникло и не проходит ощущение, что мы с вами уже встречались.

— И я до такой степени была вам безразлична, что вы даже не запомнили меня, — продолжила Мари, тонко улыбнулась.

— О нет, нет! Что вы! — заторопился Владимир, добавил рокочущих тонов в голос. — Вы настолько ослепительны, что любая встреча с вами оставляет незабываемое впечатление, и я…

— А вот сейчас вы действительно ударились в банальность, — Мари заставила себя рассмеяться, шагнула в предупредительно распахнутую перед ней дверь. — Жаль, что мне не удалось её выслушать до конца — мы, кажется, пришли. Нет, господин Игнатьев, мы с вами не встречались.

— Мне показалось, вы хотели добавить «увы»? — Владимир ещё не ковал железо, но уже грел его.

— Увы, — Мари снова рассмеялась, оставив его в недоумении, к чему относилось это «увы»: к тому ли, что ему показалось, или к тому, что они не встречались.

ПЕРВЫЙ

Они встречались. Он был в числе тех, кто расстрелял её жениха Владимира Игнатьева. И он стал первым её мужчиной. И её убийцей. То есть, он хотел её убить, стрелял практически в упор — пуля прошла вскользь, лишив её сознания. Она выжила. Мария Шаховская после многих приключений стала графиней Мари фон Вартбург.

Впрочем, читатель наверняка понял это и без подсказки автора.

По какой-то непонятной то ли иронии, то ли злой насмешки судьбы, убийца жениха Марии являлся почти полным его тёзкой. Отличались лишь отчества. Жениха звали Владимир Николаевич, его убийцу — Владимир Трофимович.

Его отец Трофим Игнатьев служил кучером у князя Николая Жевахина. Мать — Алёна — находилась здесь же в горничных. Здоровая, красивая — из тех, про которых говорят «кровь с молоком». И неимоверно распутная. Не князь соблазнил её, она — тогда 16-летняя уже не девушка — буквально затащила его на себя.

Её, беременную, снабдив небольшим приданым, князь сплавил Трофиму в жёны. И родился Владимир. Так что, по факту он был Владимир Николаевич. Правда, всё равно полным тёзкой своей жертве он не приходился, поскольку фамилию должен был носить — Жевахин.

Мальчик унаследовал от князя изысканную мужскую красоту и аристократизм облика, был его точной копией. За что Трофим накрепко невзлюбил Владимира, каждодневно напоминавшего ему о стыдной сделке. А заодно и доставшуюся от князя жену. Частенько поколачивал обоих. Когда напивался — случалось это довольно часто — бил смертным боем.

Князь не вмешивался в дела семьи своего сына, хотя прекрасно знал, что происходит. У него появилась молодая жена, и он от греха подальше просто выгнал Игнатьевых на улицу. Сунул, правда, Алёне сотенную. «Потрать на сына, своему битюгу не отдавай», — сказал лишь на прощанье.

Деньги были очень хорошие, Алёна тут же начала запрятывать дорогую ассигнацию понадёжней, в самое сокровенное место. Барин поглядел, вздохнул глубоко, хотел было передумать выгонять… И — не передумал.

Игнатьевы сняли комнатушку в одном из убогих жилищ на Хитровке. Трофим попробовал найти занятие по своему кучерскому делу, но оно требовало немалых капиталов, коих негде было взять. Потаённую сотенную, кстати, он нашёл быстро, но всю спустил в короткое время. Алёна попыталась воспротивиться, получила здоровенного леща, смирилась.

Трофим, помыкавшись, связался с какой-то бандой — их на Хитровке промышляло несчётное количество. Принял участие в двух налётах. Его зарезали в разборке, поймав на крысятничестве — припрятал деньги из общей добычи.

Мать и сын остались без копейки. Алёна попыталась найти работу в чистых домах, но, так как князь не дал ей никаких рекомендаций, брать её в семью нигде не захотели. Пришла чёрная нужда. Вот тогда Владимир всей душой возненавидел своего фактического отца, а заодно всех, кто сытно жил и сладко спал.

У Алёны оставался один путь. Она пошла по нему с удовольствием. Недалеко от Хитровки, на Сретенке располагались дома терпимости или, как их иногда называли — блудилища. В одном из заведений Алёну приняли с распростёртыми объятьями, она пользовалась большим успехом. Особенно у подгулявших купцов. Появились деньги.

Владимир же имел невероятный успех у подруг матери, обитательниц дома с красными фонарями на входе. Они на нём вымещали своё материнское начало, совмещая с позывами плоти. Его совратили в 12 лет. С годами половая истома приобрела у него болезненный характер, он дня не мог прожить без контакта с женщиной. Контакта — определённого рода, конечно. Он познал всё, что можно было познать с женщинами. Порочность его не знала границ, но чем больше он развращался, тем лакомее становился для представительниц прекрасного пола.

Его определили в хорошую гимназию, однако учился он из рук вон плохо, учёбу не любил, товарищей презирал. Испорченный вконец, он не находил — да и не искал — общих точек соприкосновения с одноклассниками, чувствовал их духовное, интеллектуальное превосходство, не мог перенести этого и по малейшему поводу кидался в драку. Дрался жестоко, пуская в ход всё, что попадалось под руку. Однажды чуть не убил одноклассника, орудуя крышкой, оторванной от парты.

Его едва не отчислили из гимназии. Мать сумела отвести грозу испытанным способом: предложила себя директору. Тот не устоял — Алёна по-прежнему действовала на мужчин, как валерьянка на котов.

Владимира оставили, но это не прибавило ему желания учиться. А вскоре случилась ещё одна драка, потом ещё одна. На директора нажали, он вынужден был расстаться и с отвратительным учеником, и, к великому сожалению, с его прекрасной родительницей.

Деятельная мама тут же начала хлопотать об устройстве трудного чада в другую гимназию, но по учебным заведениям Москвы уже пошёл гулять слушок о паскудном мальчике, который ни во что не ставит преподавателей и гоняет однокорытников почём зря. Получив отказ в нескольких гимназиях и даже в реальных училищах, Алёна призадумалась. Другая бы на её месте опустила руки, но только не она.

«А вот хера вам всем с перекусом!» — мысленно сказала руководителям московского образования Алёна и обратилась к своему постоянному клиенту Семёну Савенко, более известному в определённых кругах как Сова — иван, атаман одной из хитрованских шаек, промышлявшей разбоем и другим попутным ремеслом.

— Да вот хера им всем с перекусом! — сказал неизвестно по чьему адресу Сова и обнадёжил подругу. — Выбирай, Алёна, какую хочешь гимназию — сами пригласят нашего Вовку.

И Вовку действительно пригласили. Вместе с ним в гимназию пришла его громкая слава, с ним предпочитали не связываться, оставили в покое, и он учился в свободном режиме: хотел — приходил в класс, хотел — погуливал. Тем более что Семён принялся натаскивать его на своё дело, как щенка на охоту. Владимиру стукнуло 16, и это был уже законченный тип хитрованца: наглый, не боящийся ни бога, ни чёрта, ни городового.

Война вырвала из рядов шайки атамана. Семён, уходя на фронт, оставил после себя иваном Владимира. Никто не вякнул — Сова умел убеждать. Да и дела отнюдь не пошли вниз — даже потихоньку потянулись в гору. Чему, конечно, в немалой степени поспособствовала война, втянувшая в себя наиболее сильных и бесстрашных обывателей — обороняться от лиходеев стало некому.

Помогала и необыкновенная внешность атамана. Ну кто бы подумал, что этакий ангельский красавец может обмануть, ограбить, изнасиловать. Между тем, Владимир, перед которым охотно распахивались двери богатых вдов, перестарок, солдаток, творил и первое, и второе, и третье. И всякое другое прочее.

Через полгода появился Семён. В ответ на расспросы — откуда да как? — лишь изрекал любимое: «Да вот хера им всем с перекусом!». Старый иван одобрил многообразную деятельность молодого ивана, дальше жизнь покатилась по испытанному руслу.

В топкое болото Хитровки рухнули обломки старой жизни, не устоявшей под ветрами революции. Волны перемен нахлынули и сюда. Над Семёном снова нависла угроза фронта, но он, помянув всё тот же перекус, нашёл оригинальный выход из ситуации с воинским призывом: однажды появился с кумачовой повязкой на рукаве и надписью чёрными буквами на ней: «Красная Гвардия». Фронт стал ему не страшен — красногвардейцев в армию не призывали.

С собой Семён принёс кипу таких же повязок, и члены шайки в момент стали «Хитрованским отрядом Красной Гвардии имени Карла Энгельса». Ошибся товарищ Сова или хотел соединить в одном названии два славных имени — осталось известным только самому товарищу Сове. Какой-то очкарик из штаба, попытавшийся поправить новоявленного командира красногвардейцев — дескать, надо брать имя или Карла Маркса, или Фридриха Энгельса — получил по очкам, на том политобразование завершилось. В конце концов, неважно под каким именем вливается в общее дело новая боевая единица атакующего пролетариата — Хитрованский отряд имени Карла Энгельса поплыл в революцию дальше.

И в промозглую ноябрьскую ночь Владимир в составе красногвардейского патруля встретил ту самую Марию, которую сейчас, десять лет спустя, с наивозможной галантностью пропускал в комнату, где навстречу привставали из-за стола две мужские фигуры.

ПРИДЁТСЯ ЕХАТЬ В МОСКВУ

Из-за стола навстречу вошедшим привстали две мужские фигуры.

— Имею честь представить вам, дорогая Мари, господина Радека, это имя вам безусловно известно, — сказал граф Вартбург, крепкий, не старый ещё мужчина с правильными чертами лица. По-русски он говорил почти без ошибок. С едва уловимым акцентом, только фразы строил на немецкий манер.

— Как — Радека? — не сумела скрыть удивления Мария. — Но ведь вам, кажется, воспрещён въезд в Германию? Вы здесь столько всего натворили, что вас до сих пор боятся. Как же вас пустили в Германию?

— А мы вовсе и не в Германии, — засмеялся маленький тщедушный человечек, растрёпанные нелепые бакенбарды затрепетали на его щеках. — Говоря де-юре, мы находимся на территории РСФСР, поскольку посольство экстерриториально. Но моё тело де-факто находится здесь и готово упасть к вашим ногам, прекрасная госпожа Вартбург.

И он в самом деле обозначил попытку упасть на колени. Странный был человечек. Большие глаза с припухшими веками казались ещё больше под круглыми очками с толстыми стёклами. Когда он смеялся, изо рта вылезали вперёд редкие кривые зубы. Каждая деталь его лица по отдельности была уродлива, но всё вместе непостижимым образом притягивало к себе внимание. В немалой степени тому способствовал острый ум, светящийся в печальных еврейских глазах.

— Нет-нет, что вы, господин Радек! — Мария наметила ответную попытку удержать его. Оба рассмеялись, довольные друг другом.

— А вы прекрасно говорите по-русски, — заметил Радек.

— Наверное оттого, что я русская, — легко ответила Мария. — Родилась и много лет прожила в Москве. Там у меня и посейчас живёт тётушка, вторая моя мама.

При этих словах Владимир, стоявший у дверей, пристально взглянул на Марию, мучительная работа мысли отразилась на его лице.

— Вот как! Не знал, не знал. Но это прекрасно и весьма даже кстати, — оживился Радек. — Вы мне не говорили, граф, что ваша жена… Однако, что же мы стоим? — спохватился он. — Давайте воссядем рядком, поговорим ладком, да и побалуемся чайком, — тут маленький человечек снова хохотнул. — Владимир, распорядитесь, пожалуйста, чтобы нас снабдили чаем и чем-нибудь ещё. Какое вино вы предпочитаете? — обратился он к Марии.

— На вкус вашего помощника, — ответила та, не раздумывая.

Владимир, не сводивший с неё глаз, наклонил голову, аккуратно затворил за собой дверь.

— Будьте осторожны, граф, я вижу мой помощник затронул струны сердца нашей очаровательной графини, — улыбка всё не сходила с лица Радека, зубы лезли и лезли наружу.

— Мари есть совершенно свободна в своих чувствах, — серьёзно ответил Вартбург. — И, если вы правы, то вашему помощнику можно лишь позавидовать.

— Как и вам, мой друг, и вашим взаимоотношениям, — подхватил Радек. — Завидую и преклоняюсь.

Мария во все глаза рассматривала Радека. Ей было удивительно, что вот этот, почти карлик, некрасивый до уродства, входил в число самых влиятельных руководителей Советской России. Его широко знали за границей, поскольку именно он был главным разносчиком искр революции по ближним и дальним соседям РСФСР.

Да ладно — политика, в ней внешность играет, конечно, свою роль, однако вовсе не главную. Сколько великих уродов помнит история — не счесть. Но вот как он умудрялся влюблять в себя замечательных красавиц — а о громких романах его ходила слава, ничуть не меньшая, чем революционная — это бысть велика тайна. Его победы на любовном фронте возбуждали у женщин изрядное любопытство. А Мария была в первую очередь женщиной.

Вошёл Владимир, пропустил мимо себя официантов, те быстро и ловко накрыли стол, скрылись бесшумно.

— Если не секрет, чем вы сейчас занимаетесь, господин Радек? — Мария чуть отпила превосходного вина из высокого бокала, глянула поверх.

— Просто — Карл, пожалуйста, — попросил Радек. — Тем более что обращение «господин» давно уже не в ходу у нас. Мы все — товарищи. Даже вы — товарищ, прелестная Мари. Разрешите мне так вас и называть — товарищ Мари?

— Лучше без «товарища», — улыбнулась она. — И не Мари — Мария, раз уж мы говорим на русском языке.

— Ну вот и славно, — сказал Радек, — вот и познакомились окончательно и бесповоротно. А что касается моих занятий, то вы видите перед собой ректора КУТВА — коммунистического университета трудящихся Восточной Азии.

— Боже мой, как загадочно звучит! — воскликнула Мария. — Даже мистически: похоже на кутью.

Радек искренне захохотал, долго не мог успокоиться. Глядя на него, засмеялись и остальные.

— Насчёт кутьи вы, Мария, попали не в бровь, а в глаз, — выговорил Радек, вытирая платком слёзы на чудных глазах своих. — Хочу надеяться, что мой университет вырастит деятельных могильщиков капитализма в Азии. Но я всё-таки думаю, что сам он будет жить ещё очень долго.

— Но что же это такое?

— Это учебное заведение, в котором польские и немецкие евреи по-английски читают лекции китайцам о том, как делать революцию по-русски, — назидательно поднял палец Радек.

Теперь уже в голос закатилась Мария. Когда она так смеялась, от неё невозможно было оторвать глаз. Присутствующие охотно присоединились к великолепной гостье.

За угощением потекла светская беседа обо всём и ни о чём. Много смеялись, Радек был в ударе, рассказывал бесчисленные анекдоты, сплетничал. Мария совсем перестала обращать внимания на его уродство и даже прониклась к нему симпатией. Умел Радек завоёвывать слушателей, ничего не скажешь. И получалось это у него легко и приятно. Неслышно вошли официанты, убрали всё со стола, оставив фрукты, удалились. С ними ушёл и Владимир. Мария проводила его долгим взглядом.

— А всё-таки Владимир обратил на себя ваше внимание, — деланно сокрушаясь, сказал Радек. — Придётся его уволить, как ни жаль — ценный работник.

— Дело не во внимании, — запротестовала Мария, — я просто не могу представить его в революции. С ружьём в руках, с саблей, с пулемётом.

— Насчёт сабли не знаю, а вот с ружьём ему приходилось обращаться. И весьма, знаете ли, мастерски. А как иначе прикажете завоёвывать власть в огромной империи?

— Я понимаю, понимаю, — сказала Мария. — вы — большевики, наверное, особые люди?

— Вы абсолютно правы относительно большевиков, — купился на продуманную лесть Радек. — Да, это безусловно когорта сильных, я бы сказал, железных революционеров, которые не щадят никого и ничего. В том числе, и в первую очередь — себя. Вы знаете, Мария, — Радек перешёл на доверительный тон, — у Владимира есть друг, так он даже впал в психическое расстройство от постоянного напряжения борьбы на переднем крае. Товарищ Савватий работал в ЧК. Наверняка вы слышали об этом учреждении?

— Кто же о нём не слышал? — сказала Мария. — Но что это за странное имя — Савватий? Он что — из староверов?

— Да, именно из староверов. Из знаменитых закоренелых староверов — Савватий Прохоров. Товарищ Савва! Но давно, ещё до революции порвал со своими родными, с головой ушёл в наше дело, а потом голова ушла от него, — Радек не удержался-таки от остроты. — Теперь ловит её в Кащенко.

— Однако вы безжалостны, Карл, — констатировала Мария.

— Жалость не входит в число достоинств большевика, — гордо сказал Радек. — Жалость бессмысленна, ибо не способна привести к конкретному результату. А товарища Савву мы поставим на ноги, и он ещё послужит делу всемирной революции.

— Кстати, а чем мы можем послужить вам? — поинтересовалась Мария. — Для чего-то ведь вы пригласили нас?

— А вот пусть господин Вартбург сам и расскажет вам, — Радек поднял узкие ладошки, как бы отгораживаясь от обвинительных ноток, прозвучавших в вопросе Марии.

— Мари, мне придётся ехать в Москву, — сказал граф. — Господин Радек предложил дело, которое требует моего присутствия в Москве. Причём, безотлагательного. Он настоял на том, чтобы сообщить вам об этом здесь же и сейчас же.

— Настояния мои диктуются исключительно желанием познакомиться с вами, милая Мария, с женщиной, о которой говорит весь Берлин и прилегающие окрестности вроде Парижа, Лондона и прочих деревень, хе-хе.

— Я не в претензии, Карл, — отозвалась Маша, — однако я хочу поехать с мужем.

— Но это есть не совсем продуманная мысль, — начал граф…

— Альберт, вы не можете мне отказать, — перебила Мария. — Я сто лет не была на родине, было бы невероятной глупостью не воспользоваться представившейся возможностью. В Москве поживу у тётушки, отнюдь не буду вам докучать. И потом, я боюсь отпускать вас в Россию одного — русские женщины неотразимо привлекательны, — Мария сопроводила шутку пленительной улыбкой.

— Полностью поддерживаю аргументы Машеньки, высказанные к тому же на прекрасном языке, которым в Советской России уже не говорят, — сладко произнёс Радек.

Граф только беспомощно развёл руками.

— Можно в заключение задать вам не слишком, может быть, удобный вопрос, милый Карл? — Маша слегка нажала на двух последних словах.

— Всё, что угодно, всё, что угодно, — растаял Радек.

— Отчего вы носите такие странные бакенбарды?

— Мари, что вы? — укоризненно начал граф…

— Нет-нет, всё прекрасно! — заторопился Радек. — Это лишь доказывает, что Машенька одаривает меня своей дружбой. Что до бакенбард, то я ношу их оттого, милая графиня, что иначе вы не обратили бы на меня ровно никакого внимания. Как, впрочем, и любая другая красавица. Женщины — любопытны, красивые женщины — любопытны вдвойне. Они равнодушно проходят мимо некрасивого маленького человечка, даже не замечают его. Но у него, например, стелются по ветру такие бакенбарды, которых нет ни у кого в мире. И вот — появился интерес. А это уже полдела. Ну а затем всё зависит от самого человечка, как он использует возникший интерес. И будьте уверены — я его таки использую.

Засмеялись снова. Прощались вполне дружески, уговаривались о непременных посиделках за чаем уже в Москве. Но за всеми разговорами в голове у Марии то и дело ворочалась засевшая накрепко мысль: «Это он, это он. Четвёртый. Больница Кащенко. Савватий Прохоров. Савватий». Она не знала, почему была так уверена. Но — была уверена абсолютно: «Это он, это он. Четвёртый. Больница Кащенко. Савватий Прохоров. Савватий»…

ЧЕТВЁРТЫЙ

Савватий родился на стыке 19 и 20 веков. Угодил на субботу. Потому родители, ярые старообрядцы, и дали ему соответствующее имя, означавшее как раз «субботний».

Рос он младшеньким, восьмым сыном в большой патриархальной семье Прохоровых, где слово деда — крепкого кряжистого старика — было главным и последним. Он-то и наладил, было, внука в священники. Благо в 1906 году ограничения для старообрядцев значительно ослабли. Молельные дома и общины, ранее бывшие полулегальными, сейчас обретали право на жизнь и на служение Богу так, как старообрядцы его понимали.

С младых ногтей Савватия начали приучать к религии. Сначала ему читали вслух потемневшие от времени старые книги. Потом, когда малость подрос и обучился грамоте, сам стал часами вчитываться в древние мудрости, осторожно перекладывая плотные страницы с выцветшими рисунками.

Более всего он полюбил читать житие протопопа Аввакума. Его горькая судьба, полная самоотречения и мужества, потрясла мальчика невероятно. Рассуждения мятежного протопопа глубоко проникли в его душу, перевернули её самым решительным образом. Его стали мучить вопросы, несколько странные для мальчика, которому едва исполнилось 12 лет.

Если Бог един в горних высях, то почему был замучен батюшка Аввакум, служивший ему истово и непреклонно? Так ли важно, с какой службой приходить к Господу? Не является ли главным уже то, что ты приходишь к Господу? Разве имеет значение, какими путями приходишь?

И ещё вопрос, которого он боялся и сам: стал бы батюшка Аввакум мучить и казнить своих преследователей, если бы имел такую власть? Боялся до обморока ответить себе: по всему выходит, да, стал бы. Может быть ещё и пуще. Но ведь Бог звал к миру, к любви между людьми. В том числе, и к врагам своим. Так как же совместить несовместимое?

Как же совместить?

Кружилась голова у мальчика, раскалывалась от невозможности выстроить ясную и понятную картину мира. Как же жить, как жить среди людей?

Савватий имел глупость обратиться с мучительными вопросами к деду, был жестоко высечен, на месяц переведён на хлеб и воду. Каждый вечер он выстаивал коленями на соли в тёмном углу. Но наказание лишь подстёгивало его размышления.

Он посещал приходскую школу при Рогожском храме. Не найдя ответов дома, обратился со своими вопросами к учителю, старенькому священнику отцу Евтихию. Тот разъярился так, что его чуть не хватил удар. Последовал донос родителям с прибавлением уничтожающих характеристик как образа мыслей мальчика, так и разврата, видимо, царившего, по мнению отца Евтихия, в доме Савватия Прохорова.

Снова — порка, снова — тёмный угол, житьё впроголодь. И — побег из дома в неполных 15 лет.

Он сумел устроиться на небольшую фабрику ёлочных игрушек с ласковым названием «Ёлочка». Управляющего подкупил облик застенчивого, чистенького мальчика с искренним взглядом. Савватий устроился жить в бараке при фабрике, где было скученно до невозможности. Постоянно кто-то плакал, кто-то пил и непременно кто-то дрался.

Савватий, однако, мало обращал внимания на житейскую суету. В своём уголке он прибил небольшую полку, поставил на неё несколько книг, приобретённых на развале у Кузнецкого моста. Читал и думал, думал, думал…

Однажды, возвращаясь с работы домой, он увидел над подъездом в одном из домов вывеску: «Вечерняя школа для рабочих». Из распахнутых по случаю летней духоты окон на первом этаже доносились возбуждённые голоса, жарко о чём-то споривших. Савватий, не сдержав любопытства, подошёл вплотную к окну, заглянул. В большой комнате за огромным столом сидели люди. Одни что-то писали в тетрадях, другие слушали, третьи возбуждённо жестикулировали, стараясь перекричать друг друга.

У доски, скрестив на груди руки, стоял молодой человек — курчавый, в маленьких очёчках. Он слушал, улыбался, качал головой. Поднял руку — моментально наступила тишина.

— В спорах, разумеется, рождается истина, и всякие роды сопровождаются криками, — весело сказал он. — Но, как правило, кричит лишь одна роженица, все остальные, присутствующие при сем процессе, всеми силами помогают ей. Иначе, собственно, есть риск потерять младенца. Поэтому давайте соблюдём порядок. Кто у нас будет рожать первым?

В комнате дружно захохотали. Засмеялся и Савватий. Курчавый увидел его.

— Что же вы там стоите, молодой человек? Может быть, вы желаете родить?

— Желаю, — неожиданно для себя самого отозвался Савватий.

— Тогда прошу к нам. Прошу!

Так Савватий познакомился со студентом Московского университета Ярославом Емельяновым. От него получил наконец ответы, породившие новые вопросы. И ещё, и ещё…

И главный ответ, объясняющий все его мучительные недоумения, состоял в том, что никакого бога не существует. Не мог милостивый, всемогущий бог, каким его рисуют церковники всех мастей, допустить, чтобы столько зла царило на земле, чтобы повсеместно страдали люди, совсем этого не заслуживающие.

Бога и правда нет. Ни на небе, ни на земле. А раз так, то люди сами должны установить справедливость в мире, где они живут. И служению этой великой цели каждый должен отдать всего себя без остатка.

Савватий без оглядки с чистым горячим сердцем пошёл в революцию. Когда Ярослав позвал его записываться в отряд Красной Гвардии, он не раздумывал ни секунды. И попал в Хитрованский отряд Красной Гвардии имени Карла Энгельса.

В ту ноябрьскую ночь он был четвёртым у Марии.

НАПАДЕНИЕ В ПОЕЗДЕ

У Марии начинали слипаться глаза. Поезд неспешно постукивал на стыках, вагон чуть-чуть качало, пассажиров клонило в дрёму. Время катилось к полуночи.

— Скажите мне, господин Игнатьев, о чём всё время совещаются мой муж и ваш патрон? — Мария усилием воли преодолела сонливость, забралась с ногами на сиденье, накинула одеяло.

В купе они были вдвоём с Владимиром — граф и Радек устроились в соседнем, их не было уже полчаса.

— Разве вам скучно со мной, дорогая Мария? — как всегда в разговоре с красивыми женщинами, Владимир начинал говорить немного в нос. Машу это очень смешило.

— Ну что вы! Конечно, нет. Но, право же, интересно. Как только они сходятся, сразу начинаются секреты, секреты, секреты. Что за секреты такие?

— Государственные дела, милая Машенька. Вы мне позволите так называть вассс? — последнее слово мало того, что прозвучало с неимоверным прононсом, но ещё продлилось и присвистнуло в конце.

Маша энергично закивала, соглашаясь. Киванье было вынужденным — если бы она попыталась заговорить, то всё равно не смогла бы — душил смех.

— О, как мне хотелось бы иметь самые тайные секреты с вами, чтобы иметь возможность обсуждать их наедине, — Владимир принялся развивать достигнутый тактический успех. — И так долго, так долго, как только возможно. Простите мне мою, быть может, дерзость, но le destin aide les personnes courageusesss, — опять свистнул в конце.

Это было уже слишком. Мария взорвалась хохотом, успела, однако, предпринять отвлекающий маневр: вскрикнула, показывая пальцем за окно:

— Смотрите… там… такой смешной… такой…

Владимир приплюснул нос к окну, вглядываясь в густую темень. Недоумение прочно поселилось на красивом лице его.

— Я ничего не вижу, там темно…

— Наверное, показалось. Простите меня ради Бога, — еле успокоившись, сказала Мария. — А вы, следовательно, считаете себя смелым?

— Почему? — не понял Владимир.

— Но вы же сами сказали. Вот только что. На французском: судьба помогает смелым.

— Ах, да. То есть, я не то чтобы… Это может показаться… А, впрочем, да. Не буду хвастать, но трусом я никогда не был.

— Я к тому, что в этом году почему-то участились нападения на советских курьеров, — как бы между прочим обронила Мария. — И именно в поездах. И именно в Польше, на её территорию мы скоро въедем.

— Думаю, вы можете быть спокойны. Вы — женщина. Причём, очень красивая, — не преминул ввернуть комплимент Владимир. — Вы находитесь под защитой трёх мужчин. И, наконец, вы — не курьер.

— Все эти пункты пуля способна перечеркнуть в один момент, чтобы вынести свою убойную резолюцию.

— Ну, пули, положим, имеются и у нас, — Владимир раскрыл портфель, в руках у него оказался маузер. Уже повидавший виды, но сохраняющий свою жутковатую красоту.

— Боже мой! — Мария, сделав вид, что невероятно перепугалась, отшатнулась к стенке, поджала ножки… Словом сделала всё, что обязана была исполнить перетрусившая неженка. — Он — настоящий?

— Он — самый что ни на есть настоящий. И даже может стрелять.

Владимиру понравился её испуг. Он полагал, что испуганная женщина наполовину уже во власти мужчины. Поэтому маузер в его руках стал крутиться, щёлкать и даже чем-то звякать.

— И вам приходилось стрелять из него?

Мария вдруг напряглась. Она вспомнила этот маузер. Хотя тогда в вагоне и было темно, и видела она только ствол, направленный на неё, но каким-то потусторонним чувством поняла, что перед ней сейчас маячит именно тот маузер, чуть было не прикончивший её жизнь.

Владимир ощутил её напряжение, положил руку с оружием на сиденье:

— Мне не часто пришлось стрелять из него, успокойтесь, милая Машенька.

— Но вы всё-таки стреляли? И прямо в людей?

— Машенька, но ведь шла война, на войне приходится стрелять. Если не ты, то в тебя. À la guerre comme à la guerre.

— Да, конечно, на войне, как на войне. Вы не думайте, — Мария заставила себя успокоиться. — я не боюсь. Мне просто немножко страшно. Но ведь со мной вы.

На этих словах Владимир задышал чаще. Что-то собрался сказать…

В коридоре вдруг раздался частый перестук от ног быстро идущих людей. Раскатился громко голос, выкрикивавший команды на неправильном французском: «Всем оставаться в местах. Из купе не выходить. Ослушаться — стреляем, убиваем в месте. Приготовить деньги, ценности, документов!»

Владимир, которому кровь бросилась в лицо, метнулся к двери, держа на отлёте маузер.

— Накаркала сука, — прошипел на ходу.

Поспешно оглянулся на Марию, не слышала ли.

Она, конечно, услышала, но не подала виду — как бы испуганно вжалась в угол. На самом деле — подобралась, готовая вступить в схватку.

— Нас ведь не убьют? — тихо прозвучал её голос.

— Хотелось бы надеяться.

Владимир даже не оглянулся. Лоск слетел с него, сейчас это был битый хитрованец, который прислушивался к тому, что происходит в коридоре. На лбу его выступили капли пота.

А в коридоре творилось непонятное. Чей-то высокий голос зачастил на странном языке с мяукающими интонациями. Чуть погодя топот ног стал удаляться. Марии показалось, что кричит Радек. Это оказался действительно его голос. Через секунду дверь купе отъехала, показался и сам Радек. За ним виднелось встревоженное лицо Вартбурга.

— Мария, вы не пострадали? У вас есть всё хорошо, — тревожно спросил граф, деликатно подталкивая Радека в купе. Тот вошёл, уселся, весело глянул на Марию.

— Что — здорово испугались, милая Маша?

— Стыдно признаться, но — да, — Мария сделала вид, что переводит дух. — Однако, я верила, что мои рыцари придут ко мне на помощь. И они пришли. Но кто это там был? И на каком языке вы с ними говорили? Неужели на китайском? В Японии я слышала его.

— Вы были в Японии? — удивился Радек, — Нет, вы положительно неисчерпаемая женщина и не перестаёте удивлять меня. Граф, снова и снова признаюсь, что категорически завидую вам.

— Я сам себе часто имею завидовать, — отозвался граф.

— Так как же насчёт китайского? — напомнила Мария.

— Ну да, да, я говорил на китайском, — развёл руками Радек. — Признаюсь, это были мои студенты.

— Это что же, они подобным способом проходят практику? — невинно поинтересовалась Мария.

— А вы колючка! — Радек опять улыбался, но глаза смотрели далеко не улыбчиво. — Не будем придавать большого значения случившемуся инциденту. Как говорят у нас: было и сплыло. И мхом поросло. Давайте лучше поговорим о близком будущем, ведь завтра утром мы будем в Москве.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ШИБЧЕЙ, КОММУНИЯ, ПАДЛА!

В Москве на вокзале ждало роскошное авто. Невозможно сияло лаком, издалека было видно широченную улыбку шоффера. Даже когда он выскочил из кабины, чтобы помочь загрузить багаж — занятие довольно обременительное — улыбка продолжала сиять под его усами.

— Мария, прошу, выбирайте место, где вам будет удобнее, — Радек широко раскинул руки, но даже этот, вполне обычный жест, получился у него некрасивым, скрюченным каким-то. — Всё, буквально всё в вашей власти. Прошу вас, злоупотребляйте ею всласть.

Довольный изобретённой сомнительной рифмой — не удержал полезшие наружу зубы.

— Спасибо! Но не следует блудной дочери возвращаться под родные своды, похваляясь достатком. Ей положено приходить в бедности, разутой и раздетой. — Мария дежурно улыбнулась, безразлично глядя по сторонам. — Поэтому я уж по-старинному, на извозчике. Да и Москву хочется рассмотреть получше. Вы же не обидитесь?

— Ни в коем случае! — Радек опять раскинул руки, и снова это у него вышло нехорошо. — Вполне понятное желание, подлежащее немедленному и неукоснительному удовлетворению. Но, честное слово, хотел бы я посмотреть на вас, на разутую и, главное, на раздетую, — он подождал реакции на рискованную остроту, не дождался. — В таком случае, мы пошли грузиться, а Владимир посадит вас на извозчика. Принимается?

Игнатьев уже загрузил свой и другие чемоданы в багажник авто. Водитель активно ему помогал.

— Да, конечно, спасибо, — Мария шагнула к графу, обняла, подставила щеку для поцелуя:

— Вы помните адрес, мой друг?

— Абсолютно! — Альберт прижал руку к нагрудному карману. — У меня он и есть записан: Старопименовский переулок, дом шестнадцать, — прочитал он, нещадно перевирая ударения. — Бог мой, до чего сложны есть русские наименования! Как только я имею быть свободен, сразу буду оказаться у вас на Старопименовском.

Владимир быстро подхватил чемодан Марии, пошёл чуть впереди. Всем видом выражал неописуемую грусть.

— Что с вами, Владимир? — как бы недоумевая, спросила Маша. — Вы на себя не похожи.

— Вы ещё спрашиваете? Вы смеётесь надо мной? — Владимир испустил длинный выдох.

— И в мыслях не было, — Мария пожала покатыми плечиками, сейчас широкими от пальто. — Но вы правда какой-то не такой, каким я успела вас узнать. Киснете отчего-то. Учтите, я люблю сильных мужчин. Вот вы, я уверена, натура сильная. Иначе вы бы не были революционером. И, конечно же, не записались бы в большевики. Ведь я права? Вы сильный человек?

Владимир деланно смутился:

— Я не знаю, что вам ответить — любой ответ прозвучит как бахвальство.

Она показала, что поверила в его деланное смущение. Происходила почти что шахматная партия, в которой, однако, Мария видела и понимала своего партнёра насквозь, предугадывая все его ходы. Он же самоуверенно полагал, что уже выиграл, хотя не умел заглядывать даже на ход вперёд.

— Да, я грустен. Мне тоскливо оттого, что мы расстаёмся, дорогая Машенька, — сказал он, подпустив смиренной грусти в бархатные переливы баритона. — Неужели же, неужто же мы не увидимся в Москве?

— А вы очень этого хотите? — Маша тоже поиграла голосом, зарядив в него толику лукавства, которого он хотел и которого ждал. — Очень-очень хотите?

— Зачем вы спрашиваете? Зачем? — Владимир воспарил — всё катилось по испытанному, много раз изведанному руслу: сейчас эта фря-аристократка поотнекивается, потом будет свидание, ресторан и остальное. Но до чего же она красива! До чего же красива! Он ещё сгустил печаль.

— Вы смеётесь надо мной. Разве вы не видите, что я покорён, что я очарован вами?

— А вы не забыли, что я в некотором роде замужем? — лукавства в голосе красавицы стало чуточку больше, чем нужно, но он опять не заметил игры.

— Да что мне до того? Разве это может иметь хоть какое-то значение для нас?

— Для нас? — Мария остановилась, повернулась к нему, округлила глаза как бы в изумлении.

Владимир уставил взор в эти прекрасные очи, долго смотрел, надрывно дышал, полу-шепнул после долгой паузы:

— Для нассс…

Именно так выговорил: протянув «эс» и как бы поставив многоточие.

Мария не выдержала, захохотала так, что лошадь извозчика, к которому они уже подошли, вздрогнула, повернулась к подошедшим. Засмотрелась на Владимира влажными глазами. Приятный облик человеческой особи неожиданно затронул самые сокровенные лошадиные чувства. Звали её теперь Коммуния. Она жутко завидовала своим товаркам в конюшне — Марусе и Клашке, — сохранившим прирождённые имена, тосковала по своему прежнему имени — Балбеска. Смотрела на красавца, будто ждала, что он наконец-то, прямо сейчас приведёт в порядок этот пошатнувшийся мир.

Игнатьев, приняв обиженный вид, погрузил чемоданы, повернулся к Марии, с трудом ставшей серьёзной:

— Возьмите визитку, Машенька, здесь мои телефоны на всякий случай.

— Спасибо! — Мария затолкала визитку в перчатку.

— Так как же всё-таки? Буду ли я иметь несказанное, неслыханное счастье видеть вас? — не отставал Владимир. — Смею ли надеяться? О, можете не отвечать. Простите мою дерзость, но я смею, я стану надеяться. Однако, лишь от вас одной зависит, буду ли я счастлив? Буду ли? — и на совсем уже невозможном надрыве. — Что же вы молчите? Отвечайте же: буду ли?

Извозчик, ражий мужик, удивился, тоже принялся смотреть на Владимира. Даже рот раззявил. Лошадь выпустила на тротуар тягучую нитку слюны.

— Будете, — Мария еле сдерживалась. — Будет вам счастье, обещаю. Такое, что и не снилось, — вскрикнула, превозмогая смех. — Да бегите уже, вас шеф заждался! — легко поднялась на клеёнчатое сиденье. — Шею сломаешь, борода. Поехали!

Последние слова она адресовала извозчику, который неестественным образом вывернул голову уже к Марии, не сводил с неё глаз. Команда привычно подействовала, мужик нехотя уселся прямо. Кнут хлестнул круглую лошадиную спину, животина плавно взяла с места, почти не убыстряя шаг.

— А пошла шибчей, Коммуния падла! — извозчик ещё и ещё огрел кнутом кобылу. Но та, погружённая в свои мысли, даже и не подумала что-то изменить в своём движении.

Владимир что-то кричал ещё вослед, Мария не повернулась.

КУ-КУ, ОНА ПРИЕХАЛА!

Савватий повернулся на другой бок — его будто что-то толкнуло. Не полностью прогнав ещё сон, стал соображать, что его потревожило. Сначала не сообразил. Всё, кажется, было, как обычно. Но нет! Не всё! У него не болела голова. Совсем-совсем не болела!

Он даже потрогал её руками, пообжимал со всех сторон. Точно! Боли, которая мучила его постоянно, не было. Мысли бежали быстрее обычного, и всё же он не мог понять, что его вырвало из сна. Огляделся. Шторы на окне шевелились под ветерком, залетавшим из открытой фрамуги. Виднелась крупная решётка, в её мокрых после дождя квадратах синело ослепительное небо, разгоралось в нём белёсое солнце.

Савва прищурил заслезившиеся глаза, сердце гулко стукнуло в груди, чуть не вырвалось наружу. Он понял! И обрадовался — его долгое ожидание заканчивалось.

В комнату, осторожно ступая, вошла медсестра в хрустящем белоснежном халате, неслышно приблизилась к окну. Фрамуга мягко поднялась, шторы захлопнулись, скрывая решётки, а заодно и небо с сияющим в нём солнцем.

— Она приехала! Приехала! — ликующе прокричал Савва, сел в кровати, подхватил подушку, игриво спрятал в ней лицо. — Ку-ку!

— Ох ты, Господи! — медсестра испуганно оглянулась. — Вы что же меня пугаете, Савватий Трофимович? Кто приехал?

— Она! Она приехала! — Савва выпростал голову. — Скоро будет здесь. Дашка, что же ты стоишь, как засватанная?

— Не Даша, миленький. Зина я. Не узнали?

— Зина? Ты же Даша была?

— Отродясь не была я Дашей. Как Зиной назвали, так Зина и есть.

— Ну, всё равно. Надо приготовиться, Зина. Её надо встретить, Дашка! Вдруг заблудится, не найдёт. Надо скорее встречать! Она давно в Москве не была.

— Да кто она-то? Кого встречать?

Савватия не на шутку рассердила медлительность медсестры.

— Что ж ты непонятливая такая?! А может, ты нарочно? Саботажница?! Расстреляю контру! Неси сюда мой наган! Сейчас же! Именем революции!

Спрыгнул с кровати, вытянулся во фрунт, запел, закричал, срываясь на фальцет:

— Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…

— Успокойтесь, успокойтесь, Савватий Трофимович! — медсестра подбежала, обняла крепко, стала укладывать. Савва оборвал пение — его затрясло — поспешно улёгся. Зинаида накрыла его одеялом, он свернулся под ним калачиком, заплакал:

— Отдай мой наган, Дашка. Отдай, сучка вражья. Я тебя расстреляю. Потом ты её встретишь. Она придёт ко мне. И всё закончится… Зина, я устал. Я очень, очень устал…

— А ты поспи ещё, поспи, миленький, — Зина погладила его по голове. — Чего так рано просыпался?

ШАХОВСКОЙ СТУЧЯТЬ. ЕВСЕЕВЫМ ЗВАНИТЬ

Москва просыпалась. День начинался тёплый, почти жаркий, совсем не типичный для московского ноября, только что вступившего в столицу. Дождь, ударивший было во всю мочь, тут же убрался в облака. Весело горело солнце, отражалось многократно зайчиками в стёклах домов. На влажных тротуарах Тверской двигалось по всем направлениям множество всякого люда.

За 10 лет облик москвичей сильно изменился. Одеяния потеряли своё многообразие, стали беднее, монотоннее. Преобладали серый и защитный цвета. Хотя, может быть, всё дело было в приближающейся зиме, наступающий холод заставил людей облечься в одноцветные пальто, ватники. Кое-где мелькали уже и полушубки, и даже тулупы.

Но главное, что отличало нынешних москвичей, — всеобщая озабоченность. Улыбок почти не было на встречавшихся и уносившихся лицах. Люди спешили по своим делам, не обращая внимания на тех, кто обретался рядом.

Лошадь неторопливо цокала по мостовой, что-то тихонько мурлыкал под нос извозчик. Мария оглядывала знакомые улицы, всматривалась в прохожих. Искала и не находила в себе никаких чувств. Вообще никаких. Будто попала в совершенно чужой город.

Это своё холодное безразличие она заметила ещё на вокзале. Тогда же удивилась вначале, но потом поняла, что воспоминания десятилетней давности, разбуженные Владимиром, выжгли в ней всё, что касалось прошлого. Она не хотела возвращаться в него, и то, что было связано с ним, отлетало прочь, не проникая в душу, не тревожа её.

Лишь когда увидела родной дом, с сохранившимися ажурными башенками по углам крыши, кто-то, будто куснул за сердце. Даже не укусил — дотронулся остренькими зубками. Сделалось немножко больно, сбилось чуть-чуть дыхание. Но тут же всё встало на свои места.

Мария поднялась на третий этаж, остановилась перед широкой дверью, в которую входила много-много раз. Дверь почти не изменилась, осталась солидной, внушающей уважение одним своим видом. Выдавалась вперёд витая бронзовая ручка звонка.

Ах, как любила она в детстве крутить эту умопомрачительную ручку! Тихонько прокрадывалась из квартиры в подъезд, самозабвенно начинала накручивать бронзовую завитушку, застревая пальчиками в фигурных отверстиях. Ей открывали, ворчали притворно на шалунью — она деятельно изображала раскаяние…

Боже, Боже, как немного нужно человеку для счастья!

Всё было, как прежде. Только темнел прямоугольничек на месте, где раньше сверкала золотом табличка, извещавшая, что проживает здесь князь Александр Александрович Шаховской, профессор истории. Её — Марии — родной и любимый дядя Саша, после гибели родителей при крушении поезда заменивший отца. И дорогая тётя Саша, ставшая матерью мама Саша.

На прямоугольник сейчас была пришпилена криво оторванная бумажка, один уголок разлохматился, болтался под сквознячком, тянувшим снизу от входа в подъезд. Криво слепленные буквы предписывали посетителям: «Шаховской стучять. Евсеевым званить».

Мария усмехнулась, крутанула бронзовый звонок. И ещё раз. И ещё. В глубине квартиры знакомо звякало. Забухали глухо шаги. Дверь приоткрылась, в щели показалось широкое лицо с несоразмерно маленькими глазками, обрамлённое местами рыжей порослью.

— Добрый день! — приветливо сказала Мария.

— Чё надо? — лицо не повелось на приветливость, зачугунело, окрысилось.

— Простите, пожалуйста, Александра Александровна Шаховская здесь проживает? — Мария отнюдь не утратила приветливости, даже ещё добавила её в голос.

Лицо в ответ покривилось гневно, выбросило слова, будто плюнуло:

— Ей стучать, а не звонить. Ты неграмотная, что ли? Написано же русским языком.

— Язык, положим, не очень русский, — Мария резко толкнула дверь, вошла, поставила на пол чемоданы. — Которая её комната? Покажите, пожалуйста.

Оплывшая фигура шатнулась назад, чуть не запрокинулась, но тут же начала распрямляться, лицо пошло пятнами, рот изверг надсадный крик:

— А нууу, пошлаааа вооон, шалава! Да я тебя шас…

Пухлый мужчина кинулся на Марию, вздымая волосатую ручищу. Она быстро шагнула в сторону. Но сделала это так неловко, что изящный ботик её попал между ножищ нападавшего. Да ещё и повернулся резко. Отчего мужчина начал падать, сильно наклонившись вперёд. С разгона врезался головой в косяк, сверху посыпалась какая-то труха, тело рухнуло перед дверью, издавая невнятные междометия.

На шум и крики в коридор выскочила полная женщина, затрубила благим матом.

— Убили! Убили!! Убилииии…

И ещё одна пожилая седая женщина вышла из дальней двери.

— Мама Саша, здравствуй, родная! — сказала Мария. — Как же я рада видеть тебя живой и здоровой.

— Машенька! Господи, Машенька!! Откуда ты? Как же ты?.. — женщина у дальней двери, заплакала, стала оседать на пол.

— Мама Саша! Что ты? Что ты? — Мария кинулась к ней, по пути оттолкнув толстуху, крутившую головой по всем направлениям. Подхватила тётушку, провела в комнату, вернулась за чемоданами. Пухляк поспешно отодвинулся от неё подальше. Женщина прижимала его голову к своей необъятной груди, ненавидяще пепелила взглядом обидчицу мужа.

— Вот что, граждане, — сказала Мария, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, — так вышло, что я поживу здесь некоторое время. Сколько — пока не знаю, это зависит от многих обстоятельств. Так что, хотим мы или не хотим, нам придётся уживаться вместе.

Я — СТАЛИН

— Нам придётся уживаться вместе, дорогой граф! — сказал Бухарин, — Хотим мы этого или не хотим, а всё равно придётся. Поскольку живём в одном доме. То бишь, под крылом у старухи-Европы. А если брать шире — на одном земном шарике.

За обширным столом они сидели трое: Бухарин, граф и Радек.

— Думаю, что с вами имеют согласиться все руководители цивилизованных стран, войны не желает никто, — заметил Вартбург. — Мир ещё не совсем оправился после мировой войны. И начать новую может только сумасшедший.

— Она уже началась, дорогой господин Вартбург, — живо откликнулся Бухарин, — она уже идёт, она полыхает вокруг наших границ.

— Простите, я есть не совсем понимаю вас. Или не знаю чего-то, что есть известно вам.

— Всё вы знаете и всё вам известно, — Бухарин чуть наклонился вперёд. — Вам просто недостаёт классового подхода в диалектике. Вы оцениваете международное положение как бы со всех сторон, думая, что это и есть так называемый объективный взгляд.

— Совершенно верно так и есть, — вставил граф. — Но разве можно как-то иначе достигнуть объективности в рассмотрении любой проблемы?

— Давайте сначала зададим себе другой вопрос: а бывает ли объективность — одна на всех?

— То есть, как? — граф даже растерялся. — Объективность — потому и объективность, что имеет учитывать позиции всех сторон.

— А вот и нет, вот и нет, тут вы ошибаетесь самым жестоким образом, — Бухарин наслаждался дискуссией, своим уверенным красивым голосом. — Есть объективность буржуазная, выгодная классу эксплуататоров, и есть объективность рабочих и крестьян, вырабатываемая трудящейся массой. Вот вы, граф, какой объективности придерживаетесь.

— Я, может быть, всё-таки недостаточно знаю русский язык…

— Я могу перевести на немецкий, — предложил Радек.

Сейчас он вовсе не был оживлён. Даже наоборот — грустен и молчалив.

— Я и сам могу перевести, — с некоторой неприязнью ответил Бухарин, — только сдаётся мне, что господин Вартбург прекрасно всё понял и без перевода.

Дверь бесшумно отворилась, в комнату вошёл невысокий человек, бросалось в глаза его изрытое оспинами лицо. Близко подошёл к графу, подал руку.

— Я — Сталин. Иосиф Виссарионович, — улыбка промелькнула под густыми усами. — Вам, наверное, тяжеловато будет выговаривать моё имя, поэтому называйте по фамилии. А вы, стало быть, господин Вартбург?

— Так есть, господин Сталин, — ответил граф, пожимая маленькую узкую ладонь. — Рад знакомству, я много о вас слышал.

— Да и я, признаться, тоже много слышал о вас, — Сталин говорил негромко, с приятным восточным акцентом, но правильно строя фразы. — Больше — хорошего. В отличие, наверное, от того, что вы слышали обо мне.

Все, кто был в комнате, засмеялись.

— О чём идёт спор, — поинтересовался Сталин. — Да вы присядьте, товарищи.

— Это скорее не спор, а урок политграмоты, — усаживаясь, живо откликнулся Бухарин. — Господин Вартбург постигает азы классового видения мира и, в частности, современной международной ситуации.

— Вот как! Это чрезвычайно интересно, — улыбка снова тронула губы Сталина. — В таком случае, разрешите и мне присутствовать. Классовому подходу к решению насущных проблем всегда не вредно поучиться. Не так ли, господин Вартбург? Вы разрешите?

Два вопроса были сознательно поставлены рядом, граф вынужден был дать положительный ответ, разрешая (конечно же!) руководителю российских большевиков присутствовать при беседе. Но тем самым он как бы признавал определяющую роль классового подхода в осознании мира. Вартбург мгновенно осознал положение, в которое был поставлен опытным собеседником, лишь молча кивнул головой.

Сталин присел к столу, взглянул на Бухарина. Тот, словно ожидал этого взгляда, тут же начал говорить быстро, увлечённо:

— Вы не будете отрицать, что международное положение в последние месяцы характеризуется нарастанием напряжённости. Разрыв дипломатических отношений со стороны Англии, восстание в Вене, события в Китае, провокации со стороны Польши и прочая, и прочая, и прочая. Всё это, вместе взятое, и позволяет сделать вывод о том, что война против Советской России уже началась. Пока она не выходит наружу явно. Вы видели когда-нибудь, как горит зерно?

Вартбург, не отвечая, внимательно слушал.

— Я, представьте, был однажды свидетелем. Жар нестерпимый, но огня не видно. И вдруг — неистовое пламя мгновенно охватывает всё вокруг, и справиться с ним бывает крайне тяжело. Таково сегодняшнее международное положение, в котором определённые силы концентрируются для удара по Республике Советов, по русской революции. Открытого огня ещё не видно, но костёр вот-вот полыхнёт. Потому во весь рост встаёт задача не допустить воспламенения и погасить всё то, что тлеет скрытно. Причём, задача не только наша, но и всех здравомыслящих сил в мире. Вы согласны с этим, господин граф?

— Я согласен с вашей оценкой ситуации в такой трактовке, — медленно заговорил Вартбург. — Но согласитесь, есть и ваша вина в том, что в Европе имеет быть напряжение. Ведь Англия не просто так порвала с вами отношения — то же пресловутое письмо Зиновьева, в котором он призывает английский пролетариат готовиться к немедленному восстанию, ведь не придумано же? Оно существует.

— Товарищ Зиновьев отрицает, что писал его. Он утверждает, что письмо — фальшивка, — заметил Радек.

— Допустим, что есть так, — сказал граф. — Хотя было бы странно, если бы он подтвердил обвинения. Но есть его выступления, есть статьи, в них содержатся призывы к мировой революции, к войне с угнетателями и эксплуататорами. Другими словами, к свержению законных правительств. Вы же не будете отрицать, что такие призывы существуют на самом деле?

— Призывы существуют, да, — как-то даже охотно согласился Бухарин. — И это очень большая ошибка товарища Зиновьева.

— Для политика, который стоит во главе Коммунистического Интернационала, я бы сказал, что это есть непростительная ошибка.

— Соглашусь и с этим. Но с существенной поправкой: товарищ Зиновьев уже не состоит в руководстве Коминтерна. Более того, на днях товарищ Зиновьев выведен из состава Центрального комитета нашей партии. Во-многом, как раз из-за подобных ошибок. Присущих, кстати, не только ему, но и всей оппозиции. Оппозиционеры определяют только себя верными последователями Ленина, но при этом начисто забывают указания Ленина о возможности и даже необходимости мирного сосуществования государств с различным общественным укладом.

— Несчастье оппозиции в том именно и состоит, что она не понимает и не признает этих указаний Ленина, предпочитая ленинской политике ультралевую трескотню, — негромко сказал Сталин.

Присутствующие разом повернулись к нему, ожидая продолжения мысли. Но Сталин замолчал, трубка его пыхнула ароматным дымком.

— Прежде всего, мы непосредственно заинтересованы в политике мира, — после паузы вновь заговорил Бухарин. — В нашей среде не может быть военной партии, в том специфическом смысле слова, который этому слову обычно придаётся. Мы должны вести демонстративную и яркую политику мира. Мы должны и будем стремиться вести её именно в данном направлении. И вы, граф, можете нам помочь.

— Но каким образом? — искренне удивился Вартбург. — Я ни в каком случае не могу выступать от имени советского правительства.

— Говоря «нам», я имел в виду действительно нас, — улыбнулся Бухарин. — То есть, и Советский Союз, и все страны Европы. Вы же сами сказали, что войны не желает никто.

— Да, я так сказал. Я так думаю, я уверен.

— Ну вот видите, — Бухарин снова наслаждался замешательством графа. — У вас есть влиятельные друзья в правительствах практически всей Европы. Мы просим вас, донести до них это наше стремление к мирному сосуществованию. Мы не желаем войны и пойдём на многое, чтобы не допустить её.

— На многое? — переспросил граф.

— Да, на многое. За исключением, разумеется, принципиальных позиций.

— Например?

— Например, отмена монополии на внешнюю торговлю, — сказал Бухарин, испытующе глянул на Вартбурга, ожидая отклика, но тот молчал. — Впрочем, детали можно обсудить позже. Сейчас важно ваше принципиальное согласие на данную миссию.

Молчание повисло в комнате. Граф старался не встречаться глазами с присутствующими, но, помимо воли, обернулся к Сталину. И буквально натолкнулся на его пристальный взгляд, в котором светилось понимание и — граф не поверил своим ощущениям — непонятное сочувствие.

— Вы опасаетесь нашего курса на мировую революцию, — не спросил — утвердил Сталин.

Вартбург энергично закивал, говорить он не мог — перехватило горло.

— Вы напрасно опасаетесь, — спокойно продолжил Сталин. — Мировая революция — это не стратегия, это тактика, и очень скоро вы в этом убедитесь.

Граф во все глаза смотрел на Сталина, он не видел невероятного изумления, выступившего на лицах Бухарина и — особенно — Радека.

— А тактика, уважаемый господин фон Вартбург, как вы знаете, дама весьма изменчивая и переменчивая. И зависит от многих обстоятельств, складывающихся в каждый данный момент, — Сталин потянулся вперёд, выбил трубку в пепельницу. — При известных переменах в мире от сегодняшней тактики может остаться вот это, — он показал на серую кучку пепла.

— И я могу передать ваши слова моим друзьям? — граф наконец справился с голосом.

— Мы для этого и пригласили вас на разговор, — ответил Сталин, улыбнулся мягко. — Так как же насчёт принципиального согласия?

— При подобных уточнениях я охотно даю его вам, — сказал Вартбург. — Я сделаю всё, что есть в моих силах, для погасания тлеющего огня.

— Сказано не совсем правильно по-русски, но совсем правильно по существу, — заключил Сталин.

Собеседники пожали друг другу руки.

ХВАТИТ РАЗГОВОРЫ РАЗГОВАРИВАТЬ

Руки Александры Александровны, упавшей на ветхий стул, лежали на коленях, мелко дрожали. Она не старалась унять дрожь. Смотрела на Машу, слёзы никак не хотели остановиться. Так и струились по щекам, хотя губы уже улыбались.

— Дождалась я всё-таки, — сказала она удивлённо. — Ведь уже и не чаяла. А дождалась. Слава тебе, Господи! Спасибо тебе, Господи! Машенька, девочка моя… Родная моя девочка.

И катились, катились безудержно слёзы.

— Ну что ты так? Ну зачем? — Мария суетилась вокруг тётушки, не знала, чем помочь, что сделать. — Мама Саша, я же обо всём написала тебе. Что ты так? Зачем ты плачешь? Мама Саша, любимая моя… Хватит, хватит… Успокойся, роднуля моя….

— Хватит, хватит, — согласилась Шаховская, достала крохотный платочек из рукава платья, уткнула покрасневший нос. — Совсем я разнюнилась, прости, Машенька. Какая ты стала красивая, какая хорошая! Вот бы дядя твой порадовался сейчас.

— Бедный мой папа Саша! — Маша обняла тётушку, заглянула в глаза. — Завтра, прямо с утра поедем к нему. Да, милая?

Та закивала самым энергичным образом:

— Обязательно! Обязательно поедем. Могилку поправить надо. Кладбище-то закрыли.

— Как закрыли?

— Так и закрыли. Да уже давно. Почти сразу после их переворота. Храмы и монастырь тоже закрыли. Устроили там казармы кавалерийские.

— А монахинь куда?

— Никуда. Тоже там живут. В домике рядом.

— Как живут? Да как же?..

— Ах, Машенька, сейчас и не такие чудеса случаются. А на кладбище всякий сброд собирается, там же недалеко Марьина роща. Пьют, развратничают. Над могилами глумятся.

— И над нашей тоже?

— Нет, её не трогают. Все же учились по его учебникам, помнят, наверное, фамилию.

— Бедный, бедный папа Саша!

— Ах, как он переживал, когда с тобой та трагедия случилась! Бегал по кабинетам по комиссарским, всё хотел, чтобы нашли и наказали негодяев. Да где там! Его сначала вежливо слушали — всё-таки историк, учёный с мировым именем… А потом просто стали выгонять. Издевались. Они ему жизнь и укоротили…

Александра Александровна всхлипнула, но тут же вскочила со стула.

— Господи! Ты же голодная с дороги-то. Сейчас я примус… Чай… Сейчас…

Забегала по комнате, захлопотала.

— Я тебе помогу, у меня тут продукты разные, — Мария открыла чемодан, достала пакеты, принялась разворачивать. Стол покрылся гастрономическими изысками.

— Боже мой! — ахнула Шаховская. — Я не смогу взять это в рот, давно отвыкла от этакого пиршества.

— Привыкнешь, мама Саша, мы ещё и не такой пир закатим, — Маша вынула из чемодана полотенце, перебросила его через плечо. — Сейчас я умоюсь с дороги и помогу.

— Машенька, погоди! — тётушка достала из шкатулки на буфете пятиалтынный протянула. — Вот, возьми, отдашь этому борову.

— Зачем?

— Понимаешь, тут такой порядок введён у нас, — Александра Александровна помялась. — Он не пускает меня в ванную. Говорит, что я как есть представитель враждебного класса, должна возместить ту кровь, которую веками высасывала из трудящихся. Представляешь? А я, убей, не помню, как пила его кровь.

Здесь они искренне посмеялись.

— Но всё равно за пользование ванной, прочими удобствами я должна выплачивать ему по 15 копеек каждый раз. Телефон он тоже унёс к себе в комнату, разрешает звонить только после уплаты. Телефон-то ладно — кому мне звонить? А вот с ванной беда. Что же делать — я плачу. Иногда плАчу, но всегда — плачУ.

— Господи! — удручённо сказала Маша. — Господи, что они сделали со страной, с людьми?! Не беспокойся, мама Саша, у меня есть пятиалтынный. Как его зовут, борова этого?

— Вилор Ананьевич.

— Кааак? Вилор? Это что же за имя такое?

— Вилор — значит сокращённо Владимир Ильич Ленин, октябрьская революция. Десятилетие которой будем праздновать через неделю. Такое он выбрал себе ррреволюционное имя. Не удивляйся, сейчас многие так делают.

— О Боже! — снова вздохнула Маша. — И чем он занимается, Вилор этот? Почему дома? Ведь, кажется, рабочий день?

— Он сейчас на бюллетене. Говорит — открылись старые раны, полученные, — тётушка наморщила лоб, вспоминая, процитировала, — «полученные при добивании насмерть всякой эксплуататорской сволочи вроде тебя». Меня, то есть.

— Вот же идиот, — заметила Мария.

— Этот идиот служит, между прочим, в Кремле по продовольственной части.

— То-то он такой упитанный, — улыбнувшись, вставила Маша.

— И не говори, — тётушка комично вздохнула, развела руками, — не поверишь, мешками домой продукты тащит. И чего только нет! Такие запахи разливаются по квартире, с ума сойти можно.

— Так он что же — в самом Кремле ворует? И не боится?

— Да я уж и сама удивляюсь. Выходит, не боится. А жена потом на Сухаревском рынке сбывает продукты втридорога. Таких деликатесов там ни у кого нет.

— Образцовая советская семья, — констатировала Маша, направляясь к двери. — Я сейчас.

Она только теперь смогла рассмотреть коридор. Прежде просторный, чистый с картинами по стенам, обставленный несколькими копиями античных скульптур, теперь он напоминал захламленное хранилище всякой дряни. Проход затрудняли грубые сундуки, соломенные корзины с выглядывающими из них горлышками бутылей. На вбитых в стену здоровенных гвоздях, повисли какие-то баки, корыта, узлы с тряпьём. От всего этого хлама исходила душная вонь лежалой рухляди.

Вилор маячил в дальнем конце коридора, но было ясно, что он только что отпрянул от двери Шаховской и, наверное, что-то слышал из разговора. Впрочем, Марии на это было глубоко наплевать.

— Будьте так добры, немедленно снять вот это, — она показала на висячий замок, прочно запиравший дверь ванной.

— Ага, щас, штаны вот только подтяну и стремительно кинусь исполнять приказание, — глумливо сказал Вилор.

— Я убедительно прошу вас! — Мария сняла полотенце с шеи, как бы невзначай закрутила его в тугую витую ленту.

Вилор с некоторой опаской взглянул на получившийся предмет, но не отступил:

— Ты тут свои законы не устанавливай, понятно?! Тоже мне — учредилка прогнившая нашлась. Видали мы таких!

— Таких вы ещё не видели, уверяю вас, — тихо и зловеще произнесла Мария. — Последний раз добром прошу открыть ванную.

— Не пугай, не пугай, ишь ты выискалась! — Вилор немного струхнул — уж больно решительный вид был у Марии, да и скрученное полотенце действовало на нервы. Но сдаваться какой-то буржуазной мокрощёлке всё ещё не хотел. — Мы таких в гражданскую пачками к стенке прислоняли. Курва буржуйская будет мне тут…

Не договорил. Полотенце мгновенно, будто само по себе, взвилось в воздух, обхватило горло ветерана гражданской. Его ноги вздёрнулись в воздух, тут же грохнулись об пол, снова взлетели, снова грохнулись. Вилор покраснел, начал задыхаться, хрип вылетал из разверстого рта, руки пытались ослабить мёртвую хватку полотенца. Безрезультатно…

Из комнаты вылетела толстуха, завопила в уже знакомой тональности, немного изменив текст:

— Убивают! Убиваааают!

— Не надо кричать, — убедительно сказала Мария. — Вас как зовут?

— Глафира, — растерянно ответила толстуха, вся как-то сдулась, будто из неё выпустили воздух. — Глафира я.

— Несите, Глаша, ключ и отоприте ванную, будьте так добры, — любезно попросила Маша, чуть ослабила полотенце. — Продублируйте, пожалуйста, распоряжение, Вилор Ананьевич.

— Неси, неси, дура чёртова! — по большому счёту, грубое это приказание можно было принять за дублирование команды Марии. Толстуха так и поняла. Кинулась в комнату, вернулась с ключом, он долго не мог попасть в скважину. Вилор сопровождал возню хрипением и нецензурными характеристиками медлительности супруги. Наконец, замок клацнул, освободил дверь. Мария тут же вернула полотенце себе на шею.

— Спасибо вам большое, я вас не задерживаю. Да, и поставьте телефон в прихожую, он мне понадобится.

И скрылась за дверью. Послышался шум воды.

Страдалец, освобождённый от удавки, тяжело заворочался на полу. Жена хлопотливо суетилась вокруг него, помогла подняться. В обнимку они добрались до своей половины. Вилор рухнул на диван, принялся массировать шею, опоясанную багровой полосой.

— Влас, это что же с нами будет? — заплакала толстуха. — Она ж тебя убьёт!

— Ещё поглядим, кто кого задавит, — с паузами ответил супруг. — И не суй мне Власа! Сколь разов дуре говорить! Вилор я. Ви-лор. Можешь ты вогнать это в свою дурью башку?

— Дался тебе этот Вилор? — проворчала Глафира. — По мне, Влас — куда как красивше.

— Красииивше, — передразнил презрительно бывший Влас. — Много ты понимаешь, деревня. Я за революцию крови своей не жалел, пусть она мне в имени моём светит лучезарно. Глядишь, и по службе заметят — может, повыше куда продвинут.

— Ага, если не задвинут, — не сдавалась супруга.

— Всё-таки, вижу, придётся тебе задвинуть по хлеборезке, чтоб помнила лучше — отстранённо сказал Вилор. Помолчал, продолжил раздумчиво. — Ты вот что, Глафира. Собирайся-ка на Сухаревку.

— Зачем это? Там Николай и без меня справляется. Я думала бельё замочить.

— Потом замочишь, надо дело одно провернуть.

— Какое дело?

Вилор вплотную придвинулся к жене, понизил голос:

— Найдёшь там этого… как его… Васю-Мясо…

— Да ты что?! — всерьёз испугалась Глафира, — Ну его к лешему, не связывайся ты с ним!

— Вот тебя забыл спросить, с кем мне связываться, — огрызнулся супруг. — Слушай лучше, а то опять перепутаешь всё.

— Ох, Вла… Вилор, как бы боком нам не вышло. Зачем он тебе, душегуб этот?

— Скажешь ему, что из-за границы к соседке нашей приехала богатющая буржуйка. Вся, мол, разодетая, и денег у ней, мол, куры не клюют.

— Ты что задумал, Влас? — Глафира возвысила голос. — Ты что задумал, тетеря? Он и нас заодно порешит, не оглянется.

— Не порешит, — сказал убеждённо Вилор. — Я всё-таки в Кремле, в сердце страны работаю, почти в правительстве РЭСЭФЭСЭРЭ. Да и ты ему не Дунька с улицы. Ты думаешь, я не знаю про ваши шашни?

— Какие шашни? Какие такие шашни?! — негодующе взвизгнула Глафира, но негодование получилось неубедительным, Вилор не обратил на него никакого внимания.

— Не о них сейчас речь. Молчи, говорю, и слушай хорошенько. Скажешь ему, что есть, чем поживиться, мы никакого процента за наводку не просим. Заберёт себе всё, что найдёт. Только пусть никого не оставляет, соседку тоже… Ты поняла?

— Ой, Влас, не надо бы! Ой, не надо! Он же зверь. Как бы хуже не вышло.

— Не выйдет, я уж всё продумал. В случае чего в милицию капну — есть у меня там знакомый. А, ежели выгорит, ты подумай — вся квартира нам достанется. Заживём, мама не кувыркайся! Плохо разве?

Толстуха молчала, ела мужа глазами, полными ужаса.

— Вот и я говорю — неплохо, — заключил супруг. — Собирайся, хватит разговоры разговаривать.

НЕ ДАТЬ ЛЮДОЕДУ ВОЛЮ

— Разговаривать-то вам не надо бы, вы чрезвычайно утомлены, — доктор, сидящий на стуле у кровати Савватия, наклонился вперёд, поправил сползшее одеяло. — Давайте отложим наш разговор, не думаю, что у вас что-то срочное.

— Очень срочное, товарищ врач, очень! — Савватий попытался приподняться, не смог. — Видите — слабею. Это всё она.

— Кто она, разрешите полюбопытствовать?

— Он, Николай Алексеич, всё утро про кого-то твердит: она да она, — вмешалась медсестра, стоявшая у изголовья кровати. — Гонит встречать её. А кто она, зачем она — не говорит.

— Она — это которая она, которая… Я знаю, — несколько бессвязно пробормотал больной. — Но о ней потом. Сейчас даю вам, товарищ врач, государственной важности поручение. — Савва принял торжественный вид, ничуть, однако, не подействовавший на доктора.

— И в чём же оно состоит?

— Сейчас, сейчас, — больной принялся шарить в своём матрасе, выудил из него толстую тетрадь, прижал к груди, взгляд его стал осмысленным, ясным. — Здесь моё изобретение. Вы должны будете передать его товарищу Советскому Правительству.

— Но у меня нет выходов на столь высокие инстанции.

— Вы обязаны будете найти. Я дам вам адрес. Мой прибор должен дойти до наших вождей. Должен! Товарищ Бухарин высоко оценит мой вклад в дело мировой революции, — Савва возвёл очи горе, застыл почти в молитвенном экстазе, из которого его не сразу вызвал практический вопрос доктора:

— Так в чём же суть вашего изобретения?

— Какого изобретения? — больной с трудом вернулся в реальность. — Ах, да… Изобретение… Оно… Я, знаете ли, долго исследовал процесс глотания…

— Чего, простите, процесс?

— Гло-та-ни-я. Глотания. Я глотаю, ты глотаешь, он, она, они — глотают. Что тут неясного?

— Ясно, ясно — глотания. Вы только не волнуйтесь. И где же вы исследовали данный… гм… процесс?

— Везде, где только появлялась возможность. Как вы знаете, я долго служил в ЧК, арестованные охотно шли мне навстречу. Никто, ни одна вражеская сволочь не посмела отказаться!

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь, — Николай Алексеевич воздел толстенькие ручки, поводил ими в воздухе, успокаивая начинавшего горячиться больного. — Вы только не раздражайтесь, я всё понимаю.

— Вы, должно быть, знаете как врач, что человек глотает в среднем 600 раз в сутки?

— Совершенно верно, совершенно верно. И что?

— Глотает, по большей части, бессознательно. В акте глотания принимают участие 22 мышцы челюстно-лицевой области, подъязычной области и глотки. Здесь очень важную роль играет надгортанник — эластичный хрящ, который предохраняет дыхательные пути от попадания в них болюса, то есть — пищевого комка.

— И опять верно, — доктор явно заинтересовался, внимательно слушал. — Но пока не пойму, к чему вы ведёте?

— Сейчас поймёте, дорогой товарищ, — Савватия воодушевило проявленное внимание. — Веду к тому, что я изобрёл прибор, который парализует действие внутренних мышц гортани, они не реагируют на сигналы, подаваемые болюсом.

Николай Алексеевич ахнул, откинулся на спинку стула.

— Да-да-да! — Савватий насладился произведённым эффектом, даже губами почмокал, будто лизнул что-то очень вкусное. — Мышцы не реагируют! Гортань не поднимается, и надгортанник не перекрывает вход в дыхательные пути. Наступает аспирация. То есть, болюс прямым ходом идёт в дыхательные пути. Следуют кашель, рвота, удушье, смерть. При этом даже нельзя установить первопричину летального исхода. И помешать ему не-воз-мож-но! Я назвал свой прибор — фагоскот. От греческих слов: «фагито» — еда и «скотано» — смерть.

Тут уже ахнула и медсестра. Наступило молчание, длившееся долго. Очень долго. Врач и медсестра во все глаза рассматривали больного, севшего в кровати. Невероятно исхудавшее бородатое лицо его расцветало победной улыбкой, глаза отсвечивали нездоровым блеском, рот вылезавший из рыжеватых усов, кривился набок, словно собирался закричать «ура».

— И что же — вы уже изготовили этот свой прибор? — осторожно спросил наконец Николай Алексеевич.

— Ещё нет, мне всё время мешают ваши лечебные процедуры, — ворчливо отозвался Савватий. — Но практическое воплощение не составит никакого труда. Здесь, — он постучал по тетради, — собраны все данные, приведены подробные схемы и чертежи. Фагоскот сможет собрать даже школьник.

— А зачем вам этот фагоскот? — осторожно поинтересовался доктор.

— То есть, как зачем? Как это зачем? — больной подскочил на кровати, заговорил быстро, горячо. — Вы что же против мировой революции? Против освобождения всего человечества от эксплуататоров всевозможных мастей? Получается, вы — классовый враг?

— Я не враг и я не против мировой революции, — Николай Алексеевич опять успокаивающе повёл ладонями. — Просто мне не очень понятно предназначение вашего прибора.

— Да ведь это же очевидно! Фагоскот загружается в аэроплан, над вражеской страной мы его включаем, и все враги перестают существовать. Не нужно никаких бомб, снарядов и тому подобного. Не будут гибнуть наши героические красноармейцы. Одно нажатие кнопки — и классовые враги начнут задыхаться и биться в судорогах. Диапазон действия прибора может достигать 20 километров в диаметре. Это в теории, на практике, думаю, будет больше.

— А как же прибор различит, где враги, а где — просто обычные люди, обыватели, так сказать?

— Да, тут вы правы, есть некоторое затруднение. Действие фагоскота не может быть локализовано по социальной структуре.

— То есть, он поражает всех, кто попадает в зону его действия?

— Вот именно. Да. Всех.

— В том числе, и детей, женщин, стариков? Не говоря уже о столь обожаемых вами угнетённых массах?

— Я думал над этой проблемой. Тут возникает дилемма: или руководствоваться соображениями абстрактного гуманизма или гуманизма высшего.

— Вы, что же, полагаете, что существуют некие разновидности гуманизма?

— Вам, доктор, не хватает классового видения мира, запишитесь на рабфак, там вас подучат, и вы не будете задавать пустые вопросы, — снисходительно сказал больной. — Гуманизм — такая же классовая категория, как и всякая другая. Дилемма состоит в том, что нам нужно или отказаться от использования фагоскота, или, не колеблясь, применить его как можно быстрее и шире.

Савватий соскочил с кровати, стал мерно расхаживать взад и вперёд по палате. Врач и медсестра следили за ним, как завороженные.

— Я настаиваю на втором варианте. И вот почему. Отказываясь от использования фагоскота, мы уступим абстрактному гуманизму, но можем потерять завоевания Октябрьской революции и перекрыть путь её продвижению по земному шару. Тем самым мы нанесём страшный удар по всему трудящемуся человечеству и сыграем на руку только классу эксплуататоров. В конечном счёте, пролетариат, а значит, человечество проиграет.

Савватий остановился, палец его поднялся к потолку, подчёркивая исключительную значимость вывода.

— Потому второй путь представляется наиболее правильным и необходимым во имя высшего гуманизма. Революция победит всех врагов, триумфально распространится по всему миру, сделает счастливыми миллионы трудящихся.

— Кроме тех миллионов, которые задохнутся от вашего прибора, — уточнил мрачный доктор.

— Войны без потерь не бывает, — внушительно ответствовал изобретатель. — Кроме того, Красная Армия будет использовать фагоскот лишь против напавших врагов. А нападут они, потому что пролетариат в странах-агрессорах не поднялся до осознания своей исторической миссии, не помешал нападению на нашу Республику — оплот мира и социализма. Таким образом, гибель несозревшего пролетариата послужит повышению уровня революционного самосознания трудящихся масс в других странах, заставит их революционизироваться быстро и решительно.

— А детки-то как же? Детки-то? — закричала вдруг медсестра. — Их тоже твоим аппаратом травить?

— Дети до трёх лет не подвержены действию фагоскота, — ответил Савва.

— А те, кто постарше?! С ними как?

— На их место придут младшие возраста, из них мы воспитаем в дальнейшем настоящих бойцов.

— Сам ты скот последний! — всхлипнув, сказала медсестра Зина.

— Всё-таки правильно я хотел тебя расстрелять, Дашка, — с удовлетворением констатировал Савва. — Несознательный ты элемент и потому подлежишь ликвидации. А прибор мой будет жить и творить революцию на всём земном шаре.

Голос автора фагоскота стал гаснуть, больной, покачиваясь, добрёл до кровати, упал на неё ничком, глухо проговорил в подушку. — Будет, будет, не остановите… не успеете…

Рука его сгребла тетрадь, запрятала куда-то в матрас. Савватий затих, сознание его унеслось в солнечную страну победившего пролетариата. Повсюду реяли кумачовые знамёна, вздымались транспаранты, шли стройные колонны радостных трудящихся. Высоко в синем небе кружили армады аэропланов, сыпали листовками с изображением его, Саввы. С высокой трибуны сам товарищ Бухарин лично приветствовал всемирного героя Савватия Трофимовича Прохорова и прикреплял к его френчу огромный орден на красной розетке. Безмерное счастье охватило Савву всего целиком…

— Да он, кажется, плачет! — Зина удивлённо оглядела спящего. — Вон, смотрите, плечи вздрагивают. И слёзы на подушку текут.

Доктор приподнялся, заглянул в лицо больному.

— Действительно, плачет, — сказал он задумчиво. — Плачет, сволочь.

— Николай Алексеич, миленький, да неужто ж такое возможно? — спросила медсестра. — Он взаправду может склепать этот свой ужас?

— Зина, дорогуша моя, да ведь совершенно неважно, возможен ли такой прибор, и сможет ли наш пациент построить его. Как вы не понимаете? — доктор даже голос возвысил, что за ним наблюдалось крайне редко.

— Как неважно? А что же важно? Он же, дай ему волю, столько людей загубит — страсть!

— Вот! Это и есть самое главное: он готов уничтожить целые народы во имя какой-то идеи. Не задумается ни на секунду. И сделает. Не прибором, так чем-нибудь другим, но — сделает.

— А давайте тетрадь у него заберём, пока он дрыхнет, да и в печку.

— Он другую напишет, у него память феноменальная.

— А что же делать, Николай Алексеевич, миленький? Нельзя же дать ему душегубствовать.

— Как ты только что сказала-то? — доктор внимательно смотрел на сестру. — Если дать ему волю, страсть, сколько людей загубит?

— Загубит ирод!

— Вот и остаётся нам, Зина, только одно…

Доктор подержал паузу. медсестра ждала, затаив дыхание.

— Не дать ему эту волю, — закончил Николай Алексеевич, повторил ещё для уяснения то ли сестре, то ли себе. — Не дать людоеду волю.

ДА КАКИЕ УЖ ТУТ ШУТКИ?

— Тебе дай волю, ты гляжу — всех до одного в Москве перебьёшь. Или наймёшь кого. Сразу двух кобыл-то чикать — без помощника не обойтись, — приземистый крепкий мужик лет 40 в меховом жилете, надетом на красную рубаху, говорил вроде бы в шутку, но улыбки не было на лице его.

Разговор происходил на Сухаревом рынке, в одной из многочисленных палаток. В маленькой комнатушке позади торгового помещения они были одни: Глафира и Вася-Мясо, один из королей Сухаревки, которого боялись даже собаки. Правый глаз у него глядел немигающе, левый же оставался всегда прищуренным, отчего казалось, что Вася всё время в кого-то прицеливается.

— Будет тебе изгаляться-то, — Глафира распустила шерстяной платок, расстегнула полушубок, налитое тело её в жарко натопленной комнате просилось наружу. — Я с тобой серьёзно разговариваю, а ты шутки шутишь не ко времени.

— Да какие уж тут шутки? — Василий тесней придвинулся к женщине. — Ты что мне предлагаешь, Глашенька? Я должен завалить двух этих марух, чтобы тебе с твоим тыкарем жилось, как королям. Правильно? Правильно. И что я за это от вас получу? Хрен да маненько я от вас получу. Правильно это? Нет, Глаша — радость наша, неправильно.

— Да ты с них возьмёшь столько, что надолго хватит. И тебе, и твоим жиганам, — горячо возразила Глафира. — Ты бы видел эту буржуйку: картинка прямо. Одно пальто рупчиков на триста потянет. А там и шляпка, и ботики. Да и на пальцах, и на шее кое-чего имеется. Так и блестит, так и сверкает.

— Блестит, говоришь? — бандит задумался, глядел на Глашу, словно не видел её, говорил, как бы сам с собой. — Рыжьё, значит, на ней. Да со сверканцами. И настоящие — за границей фуфло не носят. Значит, и тугрики имеются. Имеются тугрики, не разглядела случаем? — спросил он уже напрямую.

— Ты толком спрашивай, — обиделась Глафира. — какие-такие тугрики? Ещё и рыжие какие-то…

— Ладно, Глаша, замнём пока для ясности, — Василий приблизился ещё теснее, полез женщине за пазуху.

— И когда же приходить прикажешь? Может, сейчас и пойдём вместе? Заодно и твоего пришибём. На кой чёрт он нам сдался?

— Да погоди ты, кобелина! — Глафира сопротивлялась, но больше для виду. — Завтра с утра они, наверное, на кладбище поедут, своего проведать. А вечером наведывайся. Я открою тихонько, вы и войдёте.

— А как с твоим-то? — Васина рука вовсю распоясалась. — Освободим тебя, красивую?

— Куда ты меня освободишь? — Глафира растревожилась, дышала жарко, однако головы не теряла. — А кормить-одевать ты меня будешь?

— А что? И покормлю. И одену, и раздену.

— Тебе бы лишь топором махать. А Влас чистенький провиант из самого Кремля добывает. И никаких тебе топоров, никакой крови. Так что, ты погоди пока. Ежели что, я тебе дам знать. Ну что ты меня лапаешь без толку? Дай полушубок хоть сниму. Что ты меня на пол-то валишь?! Ещё и сапог не снявши. Всё у тебя, Васенька, не по-русски.

ПРИЕХАЛ ШПИОНИТЬ ЗЛОВРЕДНЫЙ ШПИОН

По-русски граф читал плохо. Да и просто не обратил внимания на клочок бумаги, предписывающий, кому стучать, а кому звонить. Поэтому, подивившись на занятную ручку звонка, крутанул её несколько раз.

— Здесь, извините, проживает госпожа Шаховская? — Вартбург говорил в чуть приоткрытую на длину цепочки дверь.

— Вы что, собаки ничтожные, сговорились, что ли? — Вилор получил наконец возможность закатить долгожданный скандал. — Стучать надо! Там же написано русским языком! Стучаааать, баран!

Кто знает, что случилось бы далее — Вилор был унижен и жаждал компенсации за муки. Но в коридор вышла Мария. Евсеев, завидя её, быстро что-то сообразил, тут же сменил курс со злобы на отчаянную радость:

— Так это к вам, никак, Мария Дмитриевна? А я и не понял сначала. Вот надо же, вот надо же…

И бочком, бочком скрылся на свою половину.

— Это есть странный человек, — сказал граф, входя в квартиру. — Я не совсем понял, что он хотел кричать.

— Не обращайте внимания, мой друг, — сказала Мария, принимая у него шляпу и пальто. — Он немножко шибанутый.

— Шибанутый?

— Ударенный по голове, — пояснила Мария. — Орёт, что попало. А почему вы с одним свёртком? Где ваши чемоданы?

— Видите ли, тут случились некоторые обстоятельства… Однако, зайдёмте, пожалуйста, в комнаты.

Едва они покинули коридор, к комнатной их двери тотчас же прокрался Вилор, плотно приложил ухо к филёнке. К его досаде, слов нельзя было разобрать, слышались лишь неясные восклицания. Но то, что в его квартире появился граф, он понял. И чрезвычайно этому обрадовался. На цыпочках подбежал к телефонному аппарату, быстро уволок его в свою комнату, горячо забормотал в трубку.

— Как я есть совсем сознательный гражданин и стою на почве сочувствия к партии большевиков, докладываю, что в мою квартиру пробрался граф… Граф, говорю… Настоящий граф. И при нём подсобница. Тоже из графьёв, чуть меня не задушила стерва буржуйская… Нет, я трезвый… Да, отвечаю за свои слова, как я есть стоячий на почве… Точно так! Жду отряд красноармейцев. Диктую адрес…

Осторожно положил трубку, сильно потёр руки, обернулся сияющий к жене, сидящей с открытым широко ртом.

— Всё, крышка соседям нашим. Станем мы с тобой полными хозяевами всего этого буржуйского курятника. Красотааа!

И опять руки потёр.

— Чё-то я, Влас, опасаюсь, — Глафира не спешила разделять радость супруга. — Может, он из начальников каких? Откуда тут взяться графу?

— Из-за границы взяться! Откуда ещё-то, халда? Приехал шпионить зловредный шпион.

— Да уж прям там — шпион, — заупрямилась вдруг Глафира, которой чем-то не глянулось ликование благоверного. — Будет тебе шпион так вот по улицам шлындрать да в дома заходить. Шпион прятаться должен, — и добавила явно услышанное где-то на стороне, — в складках местности.

— Я вот щас по твоим складкам пройдусь, не зарадуешься! — озлился Вилор на жену, пытавшуюся испортить ему праздник. — Нашлась защитница. Я ж за нас обоих страдаю, а ты мне диверсии подкатываешь.

— Ничего я не подкатываю, — пошла на попятную Глафира. — На хрен он мне упал, граф твой. Я к тому, что с Васей-то всё сговорено, а тут граф этот объявился.

— Ну и что? Где двое, там и трое. Что ему привыкать, что ли? Или ты за Мясу своего испугалась?

— Ничего я не пугалась. И не мой он сроду.

— Вот и молчи в тряпочку.

В комнатах Шаховских меж тем происходил обмен любезностями.

— Познакомьтесь, граф — это моя любимая тётушка… нет — моя мама Александра Александровна, — Мария взяла мужа за руку. — А это мой ненаглядный супруг Альберт фон Вартбург.

— О, я есть очень-очень польщён знакомством не только с родственницей моей жены, но и очаровательной женщиной, — Альберт галантно приник к ручке Александры Александровны.

— Ах, что вы, граф, что вы! — смутилась та, — Я, право, уже отвыкла от подобных знаков внимания и от комплиментов.

— Я протестую, это не есть комплимент, это есть констатирование факта, — громогласно заявил граф.

Все рассмеялись, всем сразу стало легко.

— А не выпить ли нам по такому случаю вина? — спросила Мария. — Ей-Богу, было бы неплохо. Тётушка, тот магазин на углу остался? Работает?

Та кивнула утвердительно. Но граф поднял руку:

— Вы не должны иметь заботу, я всё принёс с собой.

И принялся разворачивать свёрток, в котором оказались разного рода закуски, деликатесы, бутылка коньяка и две бутылки вина.

— Куда же столько, граф? — искренне забеспокоилась Шаховская. — Ну, право же, лишнее, мы недавно замечательно пообедали с Машенькой…

— А теперь уже ужин, — перебила Мария. — Спасибо, граф, вы всё сделали так, как надо. Впрочем, как и всегда. Мама Саша, давай опять накрывать на стол, я сейчас провожу графа в ванную, и тоже впрягусь.

Стремительно потащила мужа за собой, тут же вернулась, принялась нарезать колбасу, сыр, красиво раскладывать по тарелкам.

— Машенька, а обращение на «вы» с мужем что-нибудь означает? — осторожно спросила Шаховская. — Нет-нет, ты можешь не отвечать. Но должна сказать, мне граф чрезвычайно понравился. Европейское воспитание и природный аристократизм — от этакого коктейля я всегда была без ума. Твой дядюшка, Царство ему Небесное, этим меня и взял. Но мы с ним всегда были на «ты».

— Успокойся, ненаглядная мама Саша, — Мария проворно сервировала закуски, — обращение на «вы» — традиция старинного рода графов Вартбургов, у них никто никому не тыкает. Никто и никому. Мужа я люблю, он честный и порядочный человек. Он нашёл меня буквально на улице — раздетую, разутую, грязную. По мне ползали вши…

— О Господи! — вскрикнула тётушка, выронила столовый нож, руки поднесла к щекам, на них побежали, побежали слёзы. — Бедная моя девочка, бедная, бедная!

— Ох, прости ты меня, пожалуйста, — спохватилась Мария. — Не будем об этом… Потом как-нибудь расскажу… Правда, особого желания нет…

— И не надо, не вспоминай, доченька моя бедная! Было и прошло и быльём поросло. Будем жить дальше. Господь милостив, не даст нас в обиду.

— Да мы и сами не дадим. Не на таковских напали.

— Ты совсем взрослая стала, пушинка моя!

Шаховская вытерла слёзы. И вовремя — в комнату вошёл умытый и причёсанный Вартбург. Увидев красиво и обильно накрытый стол в неподдельном восхищении ахнул, развёл руками:

— Мой Бог я, наверное, имею счастье, попасть на пир в раю вместе с прекрасными ангелами. Это есть просто удивительно!

ГДЕ ТУТ ГРАФЬЯ ОШИВАЮТСЯ?

— Просто удивительно, сколько они там телятся! — с сердцем сказал Вилор в спину жене, угощавшейся за столом чаем и печеньем. — Просто умереть — не встать, ну — работнички! — Я ж ещё час назад бдительно сигнализировал о шпионском логове, а они всё валандаются где-то.

Глафира, не поворачиваясь, покивала согласно, что-то гмыкнула. Евсеев решил повысить накал обличения:

— Так ведь и ненаглядную мировую революцию проспим к едреней матери!

И тотчас, будто опровергая его необоснованную критику, зазвенел звонок в прихожей. Евсеев бегом кинулся открывать. Вошли трое в форменных чёрных шинелях.

— Где тут графья ошиваются? Не ты, случаем? — нехотя пошутил старший с квадратиком в стреловидных петлицах. Но Вилор шутки не принял.

— Я, дорогой товарищ, графьёв и прочих баронов давил собственными руками на дымных фронтах гражданской, двух ранений имею.

Насчёт дымных фронтов Вилор, скажем так, несколько преувеличил. В гражданскую он был комендантом редакции армейской газеты, оттого в речь его намертво въелись затрёпанные газетные клише. И передовая обходилась без него, но ранения действительно были. Оба — пониже спины. Получил их товарищ Евсеев, когда героически, но, не чуя под собой ног, отступал от прорвавшегося разъезда казаков.

— Ты не обижайся, товарищ, — сказал старший, — шуткую я. — Так куда идти-то?

— Да вот они, все тут, в гнилом своём гнезде, — Вилор показал на закрытую дверь Шаховской. — Пируют, контрики, рябчиков с ананасами жрут и шампанским заливают.

— Кучеряво живут графья, — констатировал старший, без стука распахнул дверь.

Милиционеры, вытащив наганы, вломились внутрь. В комнате вскрикнули. Кричала тётушка, ей живо вспомнились чекистские визиты десятилетней давности. Вартбурги остались спокойны, вопросительно смотрели на ворвавшихся.

— Ну, кто тут граф? — спросил старший, ни к кому особенно не обращаясь.

— Это есть я, — сказал, поднимаясь, Вартбург.

— Тааак, — констатировал старший, — граф, значит? И откуда мы нарисовались?

— Нарисовались?

— Откуда прибыл, спрашиваю.

— Из Германии.

— Таак, — ещё раз протянул старший. — И по каким-таким делам?

— Этого я сказать не могу, прошу понять, пожалуйста.

— Тааак, — в третий раз сказал старший. — Тогда в отделении будем выяснять. Одевайся.

— Позвольте, а на каком основании вы арестовываете моего мужа? — Мария повысила голос, смотрела требовательно. — У вас должен быть на это какой-то документ.

— Мы его не арестовываем, а задерживаем до выяснения личности и прочего — основания у нас есть, — снисходительно разъяснил старший. — А ты, значит, тоже граф? И документы имеются?

— Имеются. Только попрошу не тыкать. Поскольку я жена господина Вартбурга, то являюсь графиней, по рождению — княгиня Шаховская.

— Вот оно как! — удивился милиционер. — Да тут целый выводок буржуев. А ты, тётка… то есть, вы, тётка, граф или князь? — обратился он к Шаховской.

— Я — княгиня, — опасливо, но не теряя достоинства ответила та.

— Прямо и боюсь вас потревожить, ваше сиятельство, но позвольте и ваши документики.

Александра Александровна подошла к комоду, достала бумаги, перетянутые резинкой. Старший принялся за чтение.

— Выходит, вы у нас, гражданка Шаховская, находишься под охраной советской власти, — сказал он, возвращая бумаги. — Муж ваш, значит, учебники истории писал. То-то, я слышу, фамилия знакомая. Учился, знаю. Ладно, живи покуда. А вы, — повернулся к Вартбургам, — собирайтесь, поедете с нами.

Мария выступила вперёд, готовая протестовать, но граф мягко взял её за руку, сказал по-немецки:

— Не стоит, Мари. Всё будет хорошо, всё выяснится.

Мария шагнула к нему, прижалась, к тётушке обратилась по-французски:

— У меня в сумочке — визитная карточка. Владимир Игнатьев. Сейчас же позвони ему, сейчас же. Объясни всё.

— А ну, прекратить не наш базар, — прикрикнул милиционер. — Говорить только на русском. И тогда, когда я разрешу. Одевайтесь, графья недорезаные!

В коридоре процессию встретил радостный Евссев. Пританцовывал даже. Так и проводил до двери, пританцовывая. Обернулся к Шаховской:

— Взяли голубчиков, не успели подорвать могущество родной Республики Советов. Вот жаль только, что тебя не взяли. Это они в гуще страстной работы недоработали. Ничего — доработают, придёт и твой черёд.

— Вилор Ананьевич, мне нужно срочно позвонить, — сказала княгиня, пропустив его угрозы мимо ушей. — Принесите, пожалуйста, телефон. Вот вам 15 копеек.

— Революция не продаётся, — гордо ответил Евсеев, отвёл протянутую ему руку. — За пятиалтынный яйцами вон позвони об угол, — хихикнул довольный собой. — Если найдёшь их у себя.

— Вы хам и подлец! — покраснев сказала Шаховская. — Меня ваши оскорбления не трогают. Но ведь вы же лишитесь дополнительного заработка.

Вилор задумался.

— Я очень прошу вас, Вилор Ананьевич! — грубость и в самом деле не задела Александру Александровну. — Хотите 20 копеек? Даже — 25?

— Рупь хочу! — мстительно сказал Евсеев. — Поняла?! Рупь давай! И ещё спасибо скажи.

К КОМУ ПРИЕХАЛ, МОРДА ВРАЖЬЯ?

— Ты спасибо скажи, что сейчас не 18-й год на дворе, — следователь был даже добродушен, его ни капельки не задели обвиняющие протесты красивой иностранки. — А то бы шлёпнули на месте, понимаешь, как врага трудящихся.

— Меня уже шлёпали, — сказала Мария.

— И как?

— Не очень, как видите.

— Так это мы моментально поправим, понимаешь.

В допросной всё было намеренно убогим, гнетущим. Наверное, так и было задумано, чтобы воздействовать на приводимых сюда. Голые стены без обычных плакатов, зовущих и призывающих; чернильница, бумага — на столе, рядом — стул с прямой деревянной спинкой; у стены — ещё два таких же стула. И — всё.

Граф, молча, сидел на стуле у стола. Мария стояла за ним, опустив руки на плечи мужа, горячо выговаривала следователю. Тот пропускал её гневные тирады мимо ушей, вежливо попросил Марию присесть и не отсвечивать перед столом.

— А ты-то чего молчишь? Не гневаешься, понимаешь? — обратился он к графу.

— Зачем выговаривать лишние слова? — ответил тот. — Я уверен — очень скоро всё разъяснится.

— Ну а всё-таки, зачем ты к нам пожаловал из своей Германии? Страна — конечно, дружественная, но ведь всё-таки капиталистическая, — следователь блеснул знанием международной конъюнктуры. — Должна же у тебя быть какая-то цель, понимаешь?

— Цель, безусловно, имеется, — спокойно сказал граф, — но я не имею права говорить об этом с посторонними людьми.

— Но-но, кто это тут посторонние? — обиделся следователь, — Я — представитель рабоче-крестьянской власти, имею все полномочия. Так что, не надо мне, понимаешь… А то ведь у нас живо, — вдруг шарахнул кулаком об стол, заорал оглушительно. — К кому приехал, морда вражья? Цель приезда? Отвечать! — и тут же вернулся в спокойный тон. — Может, у нас кто слово о тебе замолвит? Кто?

— Господин Радек или господин Сталин, — сказал граф, оставшийся совершенно спокойным.

— Ктооо? — глаза у следователя полезли на лоб.

— Наконец, господин Бухарин.

Последняя фамилия, кажется, окончательно добила следователя. Он только переводил взгляд с графа на Марию, не в силах что-то выдавить из себя.

Дверь резко распахнулась, шарахнув в стену круглой ручкой. В комнату впал Игнатьев, а с ним, будто шагнувший из ноябрьской ночи 1917 года, тот начальник патруля. Только сейчас он был не в шинели, а в распахнутой кожаной куртке, краснел орден на гимнастёрке. Из-под папахи выглядывал завиток волос, будто приклеенный ко лбу.

Владимир тотчас кинулся к Марии. Кажется, хотел даже пасть на колени. Весь вид его выражал крайнее отчаяние.

— Простите, Машенька, просто простите, не взяли во внимание бдительность наших граждан, — оборотился к графу. — Произошло крайне досадное недоразумение, господин фон Вартбург, я прошу прощения за моих товарищей, вам будут принесены официальные извинения, виновные понесут соответствующее наказание.

Мария смотрела и смотрела на выходца из ужаса давней ночи. Тот, заметив проявленный интерес, приосанился, крутанул усы, также начал рассыпаться в извинениях. Подошёл к графу, протянул широкую ладонь.

— Я начальник данного районного отделения Семён Савенко.

— Очень приятно, — деликатно сказал граф — Меня зовут Альберт фон Вартбург. Это есть моя жена Мари фон Вартбург. Мы не имеем к вам претензий. И не следует никого наказывать, я вас прошу.

— Спасибо, что не сердитесь. Ведь не сердитесь, а? — он всё заглядывал в глаза Вартбургам, сделал даже попытку поцеловать руку Марии, но рука резко отдёрнулась. — Пойдёмте, господа хорошие, пойдёмте отсюда. Может быть, заглянем ко мне в кабинет, а? Чайку там, а? Покрепче чего найдём. Покушаем, а?

Мария молчала. Граф же, взглянув на неё, решительно отказался, сославшись на то, что дома ждёт и волнуется тётушка.

Широкий длинный коридор был пуст. Кое-где из дверей высовывались головы, тут же прятались обратно. На стенах, выкрашенных казённой зеленью, висело множество плакатов, транспарантов, все они объединялись темой предстоящего празднования 10-й годовщины революции. Начальник отделения явно гордился своей наглядной агитацией.

— А вот гляньте, что мои орлы придумали, — он остановился перед большой картой в простенке под цветным портретом Ленина. Ниже был прикреплён большой штурвал. Савенко взялся за ручки, закрутил — на карте начали поочерёдно вспыхивать разноцветные огоньки. В такт им замигал Ленин на портрете. Из репродуктора грянула мелодия Интернационала.

При других обстоятельствах Мария наверняка расхохоталась бы — уж больно комично выглядел подмигивающий вождь мирового пролетариата, но сейчас ей было совсем, совсем не до смеха. Владимир как бы невзначай вплотную приблизился к ней, посылал пламенные взоры, она не реагировала.

— Что скажете, а? — начальник отделения улыбался довольный. — Молодцы мои орлы, а?

— Да, это есть впечатляет, — отозвался граф. — Но почему господин Ленин э-э-э… подмигает?

— Подмигивает, — уточнил Савенко и охотно пояснил. — Это товарищ Ленин как бы ободряет нас: мол, не тушуйся, товарищи, не теряй бодрости и зоркости, враг повсюду. Один художник тут такую штуку придумал, мы ему за это срок скостили.

— Скостили? — не понял граф.

— Ну, скажем так, объявили благодарность.

— А что означают лампочки?

— Это места, где бывал в эмиграции наш дорогой Ильич, — задушевно сказал Савенко. — Вот Женева, там Лондон, Краков. Вот и Берлин ваш. Узнаёте, а?

— Узнаём безусловно, — дипломатично согласился граф. — Кстати, вы не могли бы отправить нас домой? Там наша тётушка э-э-э… выходит из ума от беспокойства.

— Да с дорогой душой, — вскричал Савенко. — Домой в Берлин, а?

— Пока в Старопименовский переулок, пожалуйста.

Мария всё глядела и глядела на Семёна, не могла отвести глаз.

ВТОРОЙ

Нельзя было отвести глаз от Алины — красота её чуть ли не сбивала с ног любого представителя мужского сословия, оказавшегося поблизости. Алина очень даже охотно отвечала на знаки внимания, не отказывала никому. До тех пор, пока на беспутной её дороге не встретился один из хитрованских иванов — Степан с красноречивой кличкой Каин. Старые поклонники в одночасье бесследно растворились, а новые, если и были, приближаться к очаровательнице справедливо опасались. Во всяком случае, когда рядом замечался Каин.

А замечался он регулярно. И родился сын — Семён. Взрастал мальчик в муторной атмосфере разврата, побоев, пьянства и прочих прелестей Хитровки. Клонила его жизнь, как больное деревце, в одну сторону. Папаша часто попадал в тигулёвку, за время его отсутствия Алина давала себе полную волю. Степан возвращался, узнавал об изменах, лупцевал неверную подругу до полусмерти, снова садился. Алина, едва отойдя от побоев, вымещала злость и боль на сыне, постоянно шпыняя его, избивая чем попало под руку. Она видела в нём только образ его постылого отца, не могла себя сдержать. Да и не хотела.

Семён возненавидел мать всей своей ещё неокрепшей душой. Но вот странно: ненавидел и одновременно любил. Мучился этим раздвоением. Часто в мыслях своих он убивал мать самыми разнообразными и зверскими способами. Чаще всего душил, наслаждаясь хрустом ломаемых шейных позвонков. Во сне явственно видел её убийство не раз, во всех деталях, будто наяву. Просыпался с криком, задавленно плакал весь остаток ночи.

Во время очередной отсидки Каина, Алина привела в дом щеголеватого мужчину в костюме-тройке, со шляпой-канотье на голове. Пара начала с оголтелой пьянки, переместилась в постель. Понеслись неистовые крики — Алина всегда отдавалась страсти громко, не стесняясь сына в соседней комнате. Но тут вопли показались Семёну совсем не похожими на те, что обычно издавала мать. Он влетел в комнату. Щёголь, уже безо всякой одежды на теле, душил голую Алину, рычал бессвязно.

Семён схватил стоящую у печки железную кочергу, не раздумывая, с силой хряснул мужчину по голове. Удар вышел крепкий — Семёну уже было 15 лет, вымахал он здоровячком. Мужчина завалился в кровать, под ноги Алине. Она, приподнявшись на кровати, хрипела нечленораздельно. Скрюченные пальцы её тянулись к сыну, в глазах горела злоба. Семён на ватных ногах шагнул к изголовью, руки его сжали горло матери. Что-то мягко хрустнуло, голова Алины безвольно откинулась на подушки, изо рта вылез невероятно длинный распухший язык.

Семён закричал, кинулся из комнаты. Не переставая кричать, выскочил на улицу. Здесь его перехватил полицейский с наганом в руке.

— Ты что, малой, что тут у вас случилось? За мной соседи ваши прибежали, — полицейский сам был не на шутку напуган, в окрестных окнах затеплился свет. — Всю округу переполошили. Не дрожи ты так. Веди в дом.

Алина лежала в кровати, бесстыдно раскинув голые ноги. Мужчина, держась за голову, мутно смотрел на вбежавших, явно не понимал, где он и что происходит.

— Что же, господин хороший, будем скоренько одеваться, будем документики готовить, — полицейский как-то сразу успокоился, подобные картины он наблюдал не однажды.

— Я не… Это не я, — мужчина принялся слезать с кровати, язык плохо повиновался ему. — Мы играли с ней, играли мы…

— Вот и доигрались, — равнодушно сказал полицейский. — Теперь в тюрьме поиграешь. А то и на виселице.

Суд, конечно же, не внял уверениям бывшего щёголя, растерявшего на скамье подсудимых былой лоск. Да и кто бы поверил, что мать, пусть и негодящая по всем статьям, была задушена несовершеннолетним сыном. Приговор гласил: 10 лет каторги, Семён больше никогда не видел несчастного эротомана.

Во снах ему продолжала являться мать. Он так же любил и ненавидел её. Снова и снова душил, снова и снова плакал в ночи.

Вернулся отбывший очередное наказание отец, жизнь пошла уготованным путём. Семён стал Совой, после гибели в тюрьме отца приобрёл большой авторитет на Хитровке, его шайка не брезговала ничем, добывая средства на безбедное житьё. Числились за ней и грабежи, и разбой, и убийства.

А покутить, пороскошествовать Семён любил. И охоч был до женщин. Однажды в блудилище он встретил Алёну. И был сражён невероятным сходством имени, почти одного с матерью, а более того — внешностью. Будто близнец была Алёна Алине. Семён накрепко прикипел к ней. Только сейчас закончилось его мучительное раздвоение. Ненависть ушла, осталась любовь. Но уже не к Алине, переставшей являться ему, — к Алёне.

Семён побывал в окопах Первой мировой. Дезертировал. И с головой ушёл в революцию, преобразовав свою шайку в Хитрованский отряд Красной Гвардии имени Карла Энгельса. Летучие патрули отряда больше занимались грабежом, чем охраной революционных завоеваний. Потому командир отряда не чурался самолично патрулировать особенно заманчивые места: рынки, магазины, вокзалы. Осенней ночью патруль под командованием Савенко вывел на расстрел комиссара Временного правительства Владимира Игнатьева. Семён стал вторым у Марии. Первым был сын Алёны — Владимир.

ДЕЛА НЕ ТЕРПЯТ ОТЛАГАНИЯ

Владимир проводил Альберта и Марию до самых дверей, вошёл с ними в квартиру. На шум выскочил Вилор, остолбенел, хлопая гляделками.

— Вы, граф, пройдите с Марией к тётушке, успокойте её, а я пока с товарищем поговорю, — сказал Игнатьев, крепко взял Вилора под локоть, повёл его в соседнюю комнату. Тот уже сообразил, что ничего хорошего его не ждёт, шёл, вернее, волокся, как на плаху.

— Только прошу вас, не уезжайте без меня, я только попрощаюсь и поеду с вами, — сказал вдогонку граф.

— Как это попрощаюсь? — Шаховская тоже вышла из своей комнаты. — Как это вы уезжаете? А Мария? Да и мы не поговорили ещё толком. Я не могу так отпустить вас.

— А я не могу остаться, весьма сожалею, — Вартбург действительно выглядел очень огорчённым. — Дела не терпят отлагания… э-э-э, отлагательства. Я должен иметь отъезд прямо сейчас. Немедленно. Я всё объяснил Марии, она знает и не сердится на меня. Ведь так, дорогая? Вы же не сердитесь?

— Как я могу сердиться на вас, милый Альберт? — отозвалась она. — Да и что толку сердиться? Я знаю, без важной причины вы не оставили бы меня.

— Ах, как жаль! — сказала Александра Александровна, — я с удовольствием ещё попировала бы с вами, мы так хорошо беседовали. Прощайте же, но знайте: во мне вы всегда найдёте друга. Однако не буду более мешать — вам, наверное, нужно договориться о дальнейшем.

Граф поцеловал ей руку, рассыпаясь в признательности. Она улыбнулась в ответ, вернулась в комнату. Альберт приобнял Марию:

— Самый лучший выход, Мари, поехать сейчас со мной. Я завезу вас в Германию, а сам выеду в Англию. Таков есть мой маршрут. Вояж займёт, я думаю, около двух недель. Что вы будете делать здесь, в неустроенной стране всё это время? Как вы будете жить?

— Вы оставите меня без денег? — улыбнулась Мария.

— Зачем вы всё шутите? Причём здесь деньги? В Москве работает филиал Немецкого банка, вы не будете иметь материальных затруднений.

— Простите мне действительно неудачную шутку. Вы же не сердитесь? Нет? Нет?

— Я не сержусь, на вас нельзя сердиться. Но я сейчас говорю исключительно серьёзно. Даже на примере этого э-э-э… шибанутого соседа можно легко составить мнение о нравах, которые есть царить здесь.

— Да, нравы здесь действительно далеки от нормальных, — чуть улыбнулась Мария, — и страна действительно не устроена. Но она — моя. Да и моя тётушка здесь, без неё я не поеду. Вы не волнуйтесь, мы быстро закончим в Москве необходимые дела, и вы встретите нас в Германии.

— Я буду сердечно нетерпеливо ждать этого дня. Прощайте же, meine Liebe! — граф поцеловал Марию, обернулся к вышедшему в коридор Владимиру. — Я готов, можно ехать.

— Да, нам действительно надо ехать, — сказал Игнатьев. — Уже очень поздно.

CМЕРТУШКА В ОКОШКО ПОДМИГИВАЕТ

— Поздно уж менять-то. Поздно, поздно, пропали мы, — Глафира привычно стелила постель, но руки её двигались сами по себе, безжизненный взгляд был уставлен в одну точку на потолке, говорила она на одной ноте, безо всякого выражения, точно человек, готовящийся к невозвратному уходу и очень того не желающий.

— Ты не каркай поперёд батьки, — нехотя отозвался супруг. — Погоди пропадать, поживём ещё.

Вилор утопал в роскошном кожаном кресле, в котором когда-то любил сиживать профессор истории. Одолевала мучительная дума.

Напугал его приезжий щёголь. Здорово напугал. Хотя и руки жал, чуть не обнимая, и благодарил с придыханием за проявленные пролетарскую сознательность и революционную бдительность. Но Евсеева всеми этими завесами трудно было обмануть — таких говорунов на своём веку он видел-перевидел, а потому его отнюдь не ввели в заблуждение подобные знаки внимания.

Гораздо большее значение Вилор придал как бы вскользь брошенным словам о том, что приезжая дама и её муж, хоть и графы, но представляют собой огромную ценность для Республики. И не дай Бог, если какая-нибудь сволочь — тут гость значительно глянул поочерёдно на Вилора и Глафиру — каким-либо образом причинит им вред. Или своим действием, равно как и бездействием, допустит, чтобы таковой вред был им нанесён.

И при этом улыбнулся ещё. Ласково так.

Только от той улыбки у Вилора, словно холодный ужик прополз за ворот. Наблюдал он, случалось не раз, как такие же молодцы, так же вот скалясь, сдирали с людей кожу. И много ещё чего делали, опять же улыбаясь. Поёжился Вилор, вспоминая.

Но был тут и плюс. Заключался он в обрисовавшейся определённости. У Евсеева теперь оставалась одна задача: хранить и беречь соседок своих, как зеницу ока. Вычислив данную мысль, Вилор немного отошёл от уныния. Оставалось решить, как быть с заказом — чёрт его попутал связаться с Васей, с бандюганом пробитым.

— Ничего не поздно, — стараясь быть уверенным, сказал он. — Завтра с утра поедешь к своему Васе, скажешь, что уехала буржуйка эта, укатила в свою загнивающую заграницу. И тётку, мол, с собой захватила. Нечем Васе тут поживиться.

— Не поверит он. А и поверит — скажет, что ж вы, сволочи людей тревожите? Он уж, небось, и шайку сколотил на дело идти. Пропали мы, пропали, — Глафира говорила всё так же монотонно, разобрала готовую уже постель, принялась стелить заново.

— А всё ты корова! — Вилор возвысил голос, ненавидяще глядя на мощные тылы супруги, — связалась с отщепенцами трудового класса, а мне теперь отдуваться.

— Да етит же ж твою мать! — до дикости несправедливое обвинение вывело Глафиру из транса, она опустилась на кровать, голос же её поднялся до истерических высот. — Да не я ли тебя, долбо. а, предупреждала: не связывайся с Васей, не связывайся, паразит! А теперь я же и виноватая осталась! А? Я виноватая?

— Ну не я же, — рассудительно ответствовал супруг, истерика жены его, похоже, ничуть не тронула. Подождал ответа ошарашенной Глафиры, не дождался. — Ты виновата, тебе и исправлять. Так ему и скажи: срулили, мол, обе с концами. Если он залупится, сунешь ему денег. Ну, вроде как возмещение за понесённые хлопоты и моральные страдания. Я тебе тыщу выделю. Только ты не сразу ему все отдавай, начни с пятихатки, уступай постепенно. Будет кочевряжиться, дай ему. Как-нибудь фигуристо, с присвистом, с притопом дай.

— Чего дай? — не поняла Глафира.

— Того самого, — скривился Вилор. — Ты из себя голубицу-то беспорочную не строй. В новинку как будто кувыркаться с ним.

Глафира открыла было рот, хотела возразить. Да что уж теперь-то…

— Уж расстарайся за ради такого случая, — съязвил супруг, — когда смертушка вон в окошко подмигивает.

И так он убедительно это сказал, что Глафира невольно повернула голову к окну. Никого не увидела, конечно.

— Всё на этом, — веско сказал Вилор, — постановляю: митинг считать законченным. Давно уже спать надо.

ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ПОТОМ!

Спать. Надо спать. Очень, очень поздно. Надо спать. Завтра много дел. Очень, очень много дел. Надо спать. Очень поздно.

Мысли Марии вяло брели по кругу, желанный сон никак не хотел приходить, заблудившись в нахлынувших за последние дни впечатлениях. Она перебирала их, пребывая в вязком полусне. Ей стали известны трое из четверых. Узнать, где затаился четвёртый — лишь вопрос времени и только. Она в этом не сомневалась, твёрдо была уверена.

Значит, уже можно приступать к делу.

К делу?

Разве можно делом называть убийство? Пусть и в отместку за злодеяние, совершённое над ней и её любовью. Всё равно, разве можно?

Но ведь это и не убийство вовсе. И она не убийца. Скорее уж палач, исполняющий приговор.

Да, но кто же вынес этот приговор? Она сама? Разве имеет право палач быть одновременно и судьёй?

А если это Божий суд? Она исполняет волю Господа. Если бы Он не хотел, то не предал бы этих зверей в её руки. Она не искала их, более всего на свете желая забыть. Они сами пришли к ней, без малейших усилий с её стороны. Сами! Ибо такова была воля Божья. Значит, она — лишь орудие Божьего суда.

Но ведь Господь сказал: «Мне отмщение, и аз воздам»? Имеет ли она право на месть?

Скреблось что-то за стеной. Негромко, въедливо. Стучало, глухо стучало её сердце.

Однако месть ли это? Появление Владимира нарушило миропорядок — страшная ноябрьская ночь влезла в её сознание и не хотела уходить. Но жить с ней нельзя, невозможно. Потому что это не жизнь, а мучительное существование, непреходящая боль и многократное умирание.

Изгнать воспоминания можно было, только убрав всех действующих лиц той ночи. Всех четверых. Следовательно, она замышляла вовсе не месть. Она собиралась совершить закономерный, необходимый акт, чтобы продолжать жить дальше. И пока этого не случилось, она не будет чувствовать ничего, не позволять себе никаких ненужных сейчас эмоций, никаких душевных метаний и смятений.

Холодный расчёт, полное безразличие сейчас — всё остальное потом.

Всё остальное — потом!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВСТРЕЧА С НЕЧИСТЫМ

Утро в переулке встретило Марию и тётушку туманом, пронизывающей сыростью. Влага из воздуха оседала на мостовые, морщилась на дороге, кляксы-лужицы расползались вокруг трещин на асфальте. Пока добрались до Малой Дмитровки, туман чуть рассеялся. Выступили из мглы уличные торговцы, жавшиеся вдоль забора. Серые их передники намокли, скукожились. Тусклые лица были унылы, безнадёжность лежала на них, как размытая печать на обёрточной бумаге. Только рядок китайцев, усевшихся на тряпичные валики, был оживлён и весел. В корзинах рядом с ними угнездилась разноцветная экзотика: бумажные фонарики, веера, тарелочки. Китайцы щебетали по-птичьи, мешая родные и, как они полагали, русские слова:

— Биром чичас, чичас биром! Висо ест, чито надо!

Рядом с китайцем, размахивающим большим разноцветным веером, остановился солидный мужчина в чёрном кожаном пальто, с большим портфелем. Негодующе уставился на продавца.

— Ты, ходя, зачем веера продаёшь, когда не сегодня-завтра снег пройдёт? От снежинок, что ли, отмахиваться?

От фигуры вопрошающего веяло уверенностью и угрозой. Китаец залопотал что-то быстро-быстро, выпростал из кармана бумажки, они запорхали в воздухе, словно мотыльки.

— Да вам-то разве не всё равно, что они тут продают? — Мария встала перед вопрошающим. Тот, видно, хотел осадить непрошенную защитницу, но, взглянув на неё, передумал, голос его мгновенно сменил тональность, налился мёдом:

— Да ведь подозрительно же, дорогой товарищ: зима вот-вот, а он — веера. А что, если это прикрытие для шпионов?

Среди моментально окруживших их зевак, возникло оживление. Кто-то откровенно засмеялся. Солидный гражданин нервно огляделся, переложил портфель в другую руку, удалился, не проронив более ни слова. Растворилась и публика. Мария задержалась, её поразили диковинные куклы. Они сами по себе открывали огромные круглые глаза, жалобно звали «мами». Молодая китаянка, заметив проявленный интерес, защебетала ещё громче:

— Кукили хороса, биром чичас.

— Машенька, ну что ты, как маленькая? — тётушка потянула её за рукав. — Пойдём, пойдём, пока ещё рано. А там народ набежит — не протолкнёмся в трамвай.

— Подумаешь, не протолкнёмся, — беспечно сказала Маша, — извозчика возьмём.

— Извозчик-то рубля полтора запросит, а то и два. А на трамвае 20 копеек всего.

— Ты, мама Саша, такая хозяйственная стала.

— Тут поневоле станешь хозяйственной. Когда каждая копейка на счету.

— А боков своих не жалко? толкаться-то?

— Чего их жалеть? Свои ведь — не покупные. Да оставь ты эту куклу. Неужто не наигралась?

— Не могу я её оставить, мама Саша. Ты только посмотри, какая она милая, — Мария вертела игрушку, улыбалась, слушая, как она пищит. — Сколько просишь? — обратилась она к китаянке. Та тут же вскочила со своего валика.

— Петиси рубли висего, петиси, петиси!

— Это что же — пять рублей, что ли? Однако! Вот — бери и будь довольна, — Мария открыла сумочку, достала три рубля, протянула торговке. Та было открыла протестующе рот, но Маша что-то добавила на певучем языке. Китаянка громко рассмеялась — трёшка исчезла в складках её одежды.

— Ты что же — по-китайски что-то ей сказала? — удивилась Шаховская.

— Я ей напомнила хорошую китайскую пословицу: беден — так не обманывай, богат — так не зазнавайся.

— Не перестаёшь ты меня удивлять, дорогая. Но можно ли так транжирить деньги? Если уж очень захотела, купила бы куклу в магазине, сейчас и у нас научились делать сносные игрушки. А это китайский хлам, через неделю твоя покупка в хлам и превратится.

— А и пусть её, — лихо отозвалась Маша, — но пока поживём. В конце концов, все мы когда-нибудь превратимся в хлам.

— Вот мы и в философию ударились. Пойдём же, пойдём быстрее!

На трамвайной остановке уже толпилось порядочно людей. Многие курили, сизый дым нехотя поднимался вверх, собирался в небольшие облачка над головами, остро пахло махоркой. Чуть поодаль следил за происходящим милиционер в чёрной долгополой шинели, шапка смешно заострялась вверх, делая фигуру похожей на карандаш. У киоска с газетами выстроилась небольшая очередь, газеты расхватывались, как блинчики со сковородки. Любопытствующие рассматривали витрину, сплошь залепленную газетными листами. Мария взглянула поверх голов, напряглась вдруг, замерла.

— Ты что, родная? — встревожилась тётушка. — Что случилось? На тебе лица нет.

Маша не ответила. Она подошла вплотную к киоску, всматривалась в портрет молодого ещё человека с пышной шевелюрой, в круглых очёчках на первой странице «Известий». Не сразу смогла сложить буквы в слова. Подпись под портретом извещала, что кандидат в члены ЦК ВКП (б) Ярослав Емельянов 3 ноября выступит в Политехническом музее на диспуте «Куда зовёт оппозиция?».

— Да что с тобой?! — тётушка не на шутку встревожилась. — Ты будто нечистого увидела.

— Его и увидела, — выдавила Маша, пересилила себя, улыбнулась даже. — Вон, рога торчат. И серой, слышишь, пахнет.

— Да ну тебя, — облегчённо выдохнула тётушка. — Пойдём поближе к дороге, скоро трамвай должен подойти.

И тут же сквозь поредевший туман донеслось звяканье, засветились зелёные огоньки, трамвай, вздрагивая, подполз к остановке. Успевшая собраться толпа шарахнулась к задним дверцам, Шаховскую и Марию понесло вперёд, втащило на площадку, чужие, крепко пахнущие тела стиснули их со всех сторон.

— Всё, всё, граждане, местов больше нет! — злобно вскрикнула высокая, худая, как макаронина, кондукторша. Через головы дотянулась, оттолкнула хилого мужчинку, от которого сильно несло перегаром. — Куда прёшь, пьянь беспросветная? А ну, выдь из вагона!

Нетрезвый мужчинка от неожиданно мощного толчка выпал на мостовую, гаркнул что-то неразборчивое, кулак его угрожающе закачался в воздухе. Кондукторша уже не глядела в его сторону.

— Отправляю вагон, отойдите. Отойдите, вам говорю! Куда лезете, ети вашу мать! Всё — отправляю!

Дёрнула за натянутую над головами проволоку. Однако, ничего не произошло. Кондукторша принялась остервенело терзать проволоку, в кабинке вагоновожатого слышался звон, но трамвай оставался стоять. Вожатый высунулся из кабины, заорал на кондуторшу:

— Тебе делать, что ли, нечего? Трезвонишь, якорь тебе в дыхало! Не могу я ехать — на рельсах какой-то забулдыга валяется, не уходит.

Пассажиры негодующе зароптали.

— На работу же всем надо!

— Чем орать, поднял бы задницу да отволок паразита в сторону.

— Да езжай, чего там. Дави его, стерву!

— А милиционер-то чего стоит, буркалы выкатил?

Милиционер на остановке, словно услышал упрёки в свой адрес. Побежал придерживая кобуру одной рукой, другой — засовывая в рот свисток. Воздух пронзили заливчатые трели. Подбежал ещё один блюститель порядка в такой же чёрной шинели и островерхой шапке. Вдвоём они выволокли из-под трамвая нетрезвого гражданина. Тот отчаянно вырывался, скандалил.

— А чего эта лахудра костлявая меня в вагон не пустила? Ишь ты, какая нашлась! Я не поеду — пусть тогда никто не едет. Не хватай, говорю. Я — трудящий, имею право…

Милиционеры, покраснев от усилий, ловили его вырывающиеся руки, троица исчезла за углом дома. Трамвай снова зазвенел, двинулся наконец. Оставшиеся на остановке закричали, засвистели вслед. Вагон, отчаянно трясясь, набрал ход.

Вся эта катавасия отнюдь не затронула Марию.

«Ярослав Емельянов, значит? — билось в её голове. — На диспуты, значит, ходим в Политех? Ну, ходи, ходи. Доходишься. Прости и не осуди меня, Господи! Помоги мне, Господи!»

БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ГЕРАКЛ

«Господи, да неужели же я сейчас увижу его — дорогого товарища Сталина?!», — мысленно вскричал Ярослав и тут же больно прикусил себе язык. Он давно взял себе за правило: при старорежимном упоминании бога или ещё чего-нибудь религиозного, в наказание кусать себе язык — ему, главному в СССР борцу с опиумом для народа, совсем не к лицу было подобное извращение.

Он сидел на жёстком стуле в просторной приёмной. Слышно было как отсчитывали секунды огромные напольные часы. За столом напротив корпел над бумагами секретарь. Склонив огромный, совершенно лысый череп, что-то трудолюбиво царапал в раскрытой книге. Ярослав не мог усидеть, внутри него что-то бурлило и клокотало, побуждая к действию. Он вскочил, быстро зашагал по приёмной.

Ба-бам! — ударили ему в спину часы. Одновременно зазвонил телефон на столе у секретаря. Трубка плотно прижалась к шаровидному черепу, его обладатель сказал «есть!», осторожно положил трубку на рычаги.

— Вас ждут, товарищ Емельянов, — безразлично сказал он. Поднялся, приотворил тяжёлую дверь, осторожно закрыл её за спиной вошедшего в кабинет.

Бухарин встретил Ярослава ещё на пороге, рукопожатие было сухим и, как всегда, энергичным.

— Представляю тебе, Коба, нашего главного пропагандиста и агитатора — товарища Емельянова. Активно и успешно работает по всем линиям. В том числе, и по антирелигиозной. Разделывает попов, как бог черепаху. Ему принадлежит лозунг: «Борьба против религии — борьба за социализм».

— Я давно знаю товарища Емельянова, — донёсся глуховатый голос из глубины кабинета. Там светил большой торшер, за ним в тени еле различалась фигура человека. — Надеюсь, и он помнит меня.

— Товарищ Сталин! — Ярослав едва не закричал от ужаса, — Товарищ дорогой Сталин, как вы могли подумать?! Я никогда, никогда не забуду ни одного дня, ни одного мгновения, проведённого около вас… Я всегда… всегда…

— Видишь, какой убойный темперамент? — засмеялся Бухарин. — Вот с таким жаром он на собраниях клеймит всех наших врагов.

— Он правильно клеймит, — сказал Сталин. — Но немножко неправильно клеймит.

Ярослав испугался, что сейчас упадёт в обморок. Слова вождя дали ему понять, что он в чём-то не оправдал его ожиданий. Осознание этого было мучительным до почти физической боли.

— Вы, товарищ Емельянов, верно разъясняете массам генеральную линию партии. Но в сражении с оппозицией и её главарями вы не учитываете главного…

Последовала долгая пауза.

— Чего же, товарищ Сталин? — еле выдавил из себя Ярослав. Он ещё более приблизился к обмороку. — Чего главного я не учитываю?

Сталин подошёл, уставил на него чубук курившейся трубки. Покачивая им, принялся неторопливо рассуждать:

— Вы не учитываете того, товарищ Емельянов, что главари оппозиции — не заблудшие овцы. И тем более, не лентяи-семинаристы, которые плохо выучили закон божий. Знают ли эти бывшие наши товарищи марксистско-ленинскую теорию? Бесспорно, знают. Возможно, даже лучше нас. Во всяком случае, не хуже. И если это так — а это безусловно так — значит, непонимания у них нет. А если они понимают, но всё же идут против марксизма-ленинизма, то что же отсюда следует? Следуют отсюда пять моментов.

Сталин, как всегда, препарировал ситуацию методом вопросов и ответов. Оттого в его изложении любая проблема, казавшаяся сложной и неразрешимой, становилась простой, поддающейся немедленному разрешению. Он как бы гипнотизировал слушателей, внедрял в их сознание своё видение проблемы, которое у них воплощалось в поступки. Вот и сейчас он разъял проблему отношения к оппозиции на составные части:

— Во-первых, оппозиционеры не хотят понимать нынешнюю нашу партию: из кого она состоит сегодня и, следовательно, какие цели ставит. Во-вторых, они не хотят понимать генеральную линию нашей партии. В-третьих, они не хотят строить социализм так, как это предлагает и как строит социализм наша партия. В-четвёртых, они сознательно хотят идти и идут против воли партии. В-пятых, значит, они и далее будут идти против воли партии. Но, как мы знаем, в громадном большинстве партия их не поддержала. Встаёт вопрос: остановятся ли они? Склонятся ли они перед волей партии?

— Никак нет, товарищ Сталин, не остановятся! — почему-то по-солдатски рявкнул Ярослав.

— И я так думаю, товарищ Емельянов, — согласился Сталин. — Ясно, что нет, не остановятся. Ясно, что нет, не смирятся, Но как же быть, если их, фигурально выражаясь, оружие проржавело? Если оно даёт осечки? Использовать его и дальше? Ответ может быть только один: конечно же нет — они, как мы уже выяснили, далеко не наивны. Отсюда вытекает, что они продолжат свою борьбу, но при этом станут использовать другие, более мощные средства.

— И уже используют, — вставил Бухарин. — Подпольные типографии, склады с оружием — это уже не теоретические дискуссии, это практические действия.

— Уже используют, — кивнул Сталин. — В том числе, и заимствованные из арсенала меньшевиков, эсеров и всякой прочей сволочи. Таким образом, они становятся на одну доску с нашими заклятыми врагами. Но тогда чем же они отличаются от них?

Сталин остановился, пытливо взглянул на Ярослава, словно ожидая ответа. Не дождался, продолжил сам:

— Вывод очевиден: ничем. Стало быть, они также есть наши заклятые враги.

Ярослав молчал, сражённый железной сталинской логикой. И молчание это становилось неприличным. Но он был настолько ошарашен, что не мог вымолвить и буквы. Мысли лихорадочно метались, налетая одна на другую, никак не хотели выстраиваться в стройную цепь умозаключений.

«Всё сказанное товарищем Сталиным является логичным и, значит, правильным. Но Троцкий, Зиновьев, Каменев, Преображенский, Смилга — враги? Те, кто делал Октябрь, кто выстоял в гражданскую? Такое просто невозможно».

Бухарин и Сталин не вмешивались в ход его мысленных рассуждений. Молчали, смотрели, ждали. Он же всё не мог найти для себя точки опоры.

«Однако же — и тут товарищ Сталин совершенно прав — они пошли против решений партии. Пошли сознательно, мешая партии и рабочему классу строить самое справедливое общество на земле. Значит, правда — враги. И, значит, с ними следует поступать, как с врагами. Но они же рядом с Лениным начинали создавать это общество, проливали кровь. А теперь их следует приравнять к белогвардейцам? Как же тут быть? Господи, вразуми меня!»

Ярослав изо всех сил прикусил язык. И ясность наконец-то пришла к нему:

«Это говорит товарищ Сталин. А товарищ Сталин всегда прав. Он не может быть неправым. Перед нами — самые настоящие враги, их нужно просто ликвидировать. Без пощады и жалости! Все рассуждения относительно былых заслуг и прочего есть буржуазная сусальность и недозрелая глупость!»

— Вы абсолютно правы, дорогой товарищ Сталин! Что мне нужно делать?

Сталин кивнул, отошёл к столу, принялся выковыривать из трубки перегоревший табак.

— Через четыре дня мы будем встречать десятую годовщину великого Октября. Как вы думаете, враги готовятся тоже?

— Без сомнения товарищ Сталин!

— Да, это несомненно. Более того, есть сведения, что они 7 ноября готовят демонстрацию. Всё логично. Не успокоились, постараются снова попытаться склонить колеблющихся и недостаточно зрелых партийцев. Ситуация осложняется тем, что есть коммунисты, которые всё ещё не совсем разобрались во вражеской сути оппозиционеров. Как вы думаете, многие ли наши товарищи ослеплены сиянием их былых заслуг?

— Наверняка есть такие, товарищ Сталин. Среди оппозиции действительно есть громкие в прошлом имена, и товарищам трудно сразу очнуться от их воздействия.

— Вот и надо сейчас прочистить им головы. Вы, товарищ Ярослав (у Ярослава сладко заныло сердце — вождь назвал его по имени!) и будете нашим коммунистическим Гераклом, который расчистит авгиевы конюшни в мозгах наших товарищей. Надо любой ценой пресечь попытки внести раскол в партию и одурачить массы. Не останавливаться перед выбором средств. Ваше оружие было, есть и будет — слово.

Сталин снова помолчал, а затем произнёс фразу, от которой Емельяна кинуло в дрожь. Фраза была точным воспроизведением его мыслей:

— Все рассуждения относительно былых заслуг и прочего есть буржуазная сусальность и недозрелая глупость!

ТРЕТИЙ

Глупость, и большую, сотворил в своё время отец Мони Шустермана — Пинхас Менделеевич. Он попытался уклониться от воинской службы. Неслыханный поступок с точки зрения властей! Подумать только — еврей, пусть и крещёный, не захотел защищать любезное Отечество, милостиво приютившее его. Ниже падать было просто некуда. Потому вкатили ему по полной: Пиня с молодой женой отправился на вечное поселение в Туруханский край, в крохотное селение Курейка, заброшенное на самый край земли.

Он занялся скорняжным делом, благо меховая одежда пользовалась здесь устойчивым спросом — зима стояла девять месяцев в году. Но ввиду исключительной малости населения, работа даже наполовину не занимала его время. Досуг Пиня стал заполнять тем, что активно любил свою крепкотелую Двору. В ответ она стала приносить каждый год по младенцу. Моня родился десятым.

Еврей в лепёшку расшибётся, но сделает всё для того, чтобы дети его стали грамотными. А Моня и сам тянулся к учёбе. При церковке было что-то вроде школы. Попик, подвизавшийся на учительской стезе, очень хвалил усердного мальчика.

Однако основные знания преподали ему ссыльные, прибывшие перед войной из самого Петербурга, вскоре ставшего Петроградом. Моня, которому уже перевалило за 16 лет, полюбил бывать в доме Якова Мовшевича и Иосифа Виссарионовича (юноше долго не давалось трудное отчество наставника).

У них он получил всестороннее образование. Яков Мовшевич (фамилия его была Свердлов) больше налегал на теорию, с ним Моня узнал азы марксизма-большевизма, прикипев к этому учению всей душой. Свердлов закрепил в нём твёрдое решение — при первой возможности уехать в Москву, поступить в университет, стать грамотным, образованным большевиком и посвятить всего себя святому делу освобождения трудящихся всего мира.

Иосиф же давал юноше практические уроки. Он любил устраивать вечеринки, был охоч до женщин. В деньгах не нуждался, получая их от друзей в таком количестве, что мог позволить себе многое. Курейские бабы и девки буквально ошалевали от одного вида радужных бумажек, которых отродясь не держали в руках. Отказа жгучему брюнету Иосифу и заодно его ученику не было ни в чём.

Случилась, правда, одна история, которая должна была поставить под угрозу эту дружбу. Местный жандарм Летягин однажды без стука зашёл в комнату ссыльного и застал там его вместе с девушкой. Да какой там девушкой — девочкой. Под Иосифом крутилась и стонала 13-летняя Лия Шустерман, младшая сестрица Мони.

Скандал вышел невероятный. Оно, конечно, большевистская мораль имела очень расплывчатые границы, но уж соблазнение девочки вылезало даже за такую расплывчатость. Остальные ссыльные объявили Иосифу бойкот и целую неделю никто не разговаривал с ним. Принципиальный Яков даже съехал в другую избу. Детолюбцу грозила и уголовная кара, но папа Шустерман удовлетворился обещанием Иосифа жениться на Лии, как только она вступит в совершеннолетие. Моню же падение младшей сестры, казалось, вообще не тронуло. Он ещё теснее сблизился со своим наставником.

Разными были учителя Мони — аскет Яков и гуляка Иосиф — но в его судьбе они приняли совместное горячее участие. Летом 1914 года с первым пароходом юноша отправился на большую землю, имея в карманах деньги, собранные наставниками, и адреса, по которым следовало обратиться за помощью в Москве.

Помощь действительно была оказана в полной мере, Моне помогли поступить в университет, посодействовали с жильём. Он стал членом РСДРП, безоговорочно принял сторону большевиков. В свободное от университета время вёл кружки для рабочих, преподавал в вечерней школе. На одно из занятий заглянул застенчивый мальчик Савва, и потом — до самого октябрьского переворота — житейская дорожка повела их вместе, приведя в Хитрованский отряд Красной Гвардии имени Карла Энгельса, в ноябрьский ночной патруль 1917 года.

Моисей Шустерман, ставший к тому времени Ярославом Емельяновым, был у Марии третьим. Тем, кто разъяснял ей, почему её жених должен умереть. И почему нельзя оставлять в живых саму её — Марию.

ЗДЕСЬ ЖЕ НЕ КАБАК!

Марию поразил вид Скорбященского кладбища. Оно казалось бесприютным и жалким рядом с полуразбитым собором, с купола которого был сорван крест. Здесь будто погулял подвыпивший великан — многие памятники были свёрнуты на сторону, оградки разломаны. Могилы в большинстве тонули в сухостое, повсюду валялись пустые бутылки, банки, ветерок гонял обрывки бумаг и всякую дрянь.

— Да что же это такое! — не выдержала Мария. — Ну, хорошо — закрыли кладбище. Но свинячить-то зачем? Здесь же не кабак!

— Сейчас как раз кабак, — сумрачно заметила тётушка. — Родственники тех, кто лежит здесь, по большей части или расстреляны, или эмигрировали. Ухаживать за могилками некому, сторожей нет, вот хулиганьё и распоясалось. Вон, слышишь?

Они проходили мимо массивного склепа с аркообразной крышей, служившего последним приютом семье известного когда-то нефтепромышленника Зубова. Внутри, видимо, крепко гуляли. Гремела ухарская песня, сопровождаемая женскими визгами, мужской руганью. За углом вдребезги нетрезвая пара пыталась войти в соитие — получалось плохо.

— Скоты! — сказала Мария, убыстряя шаг.

Они прошли по неширокой аллее. Имена на сохранившихся памятниках внушали уважение. Знаменитый адвокат Фёдор Плевако, модный некогда критик Говоруха-Отрок, редактор «Московских ведомостей» Владимир Грингмут, генералы, князья, блестящие красавицы… Великолепие, превратившееся в прах.

Могила дядюшки выделялась опрятностью. Большой восьмиконечный крест возвышался над гранитной плитой, в которую врезана была тлеющая лампадка. Захоронение опоясывала чугунная с затейливыми узорами оградка. Глубоко вырезанные в кресте буквы извещали, что покоится здесь просто Александр Александрович Шаховской.

Обе женщины закрестились часто. Не сговариваясь, одновременно опустились на колени, положили руки на могильную плиту. Она уже успела нагреться на солнце, ласкала пальцы.

— Ох, Машенька, как он тосковал по тебе! — сказала тётушка, — Паспорт заграничный тебе выправил, а сам спать совсем перестал. Среди ночи проснусь, а его нет рядом. В кабинете сидит в кресле, не пишет — всё думает о чём-то. Ничего не говорит — думает, думает. Однажды только, когда я позвала его в постель, он взглянул на меня и грустно так спросил: «Саша, отчего Бог обиделся на нас?» А я ответить ничего не могу — горло так и перехватило. Ты понимаешь? Бог! И обиделся?

— Я, кажется, понимаю, — тихо ответила Мария. — Всё, что произошло с нами, со страной, — это не кара. Бог не карает нас, не наказывает. Он, как ребёнок, обиделся на нас и отвернулся от нас.

— Но почему? Почему?! — тётушка едва не закричала. — Мы же не творили зла! Почему же Он отвернулся от нас? От тебя — от невинной девочки отвернулся? Почему?

— Мы не противостояли злу, — твёрдо сказала Мария. — Нам было многое дано, мы жили в прекрасной стране, дарованной Богом. Думали, что так будет всегда. И когда пришло зло, мы занялись только собой.

— Но ведь Им самим же было сказано: любите врагов ваших, молитесь за обижающих вас и гонящих вас!

— К нам пришли не враги. К нам пришёл враг. Враг всего рода человеческого. А мы не увидели его. Не распознали. И, боюсь, дальше будет только хуже.

Замолчали, думая каждая о своём.

Над головами душераздирающе орали вороны…

Женщины выходили на главную аллею. Мария вдруг остановилась, прислушалась. За склепом семьи нефтепромышленника, в котором всё ещё продолжалась гульба, что-то происходило: топотали ноги, доносились крики.

— Ты слышишь, мама Саша? Кажется, кричит кто-то? И голос детский.

— Машенька, девочка моя, здесь постоянно кто-то кричит. Лучше бы нам не вмешиваться.

— Но там же ребёнок!..

Мария решительно направилась к склепу, обогнула массивную стену. Между могил метались две фигуры. Старуха, вылитая ведьма из страшных сказок, с огромным ножом в руке гонялась за грязным оборванным мальчишкой лет двенадцати, по виду — беспризорником. Оборвыш довольно ловко уворачивался, но ведьма сумела загнать его в угол к стене, заметно было, что он выбивается из сил. Лохмотья на левом плече потемнели от крови. Мария подбежала ближе:

— Бабушка, что вы делаете? Остановитесь сейчас же!

Старуха обернулась на крик. Мальчишка воспользовался моментом, проскользнул под её расставленными руками, кинулся к Марии.

— Тётенька, спаси меня! Помоги! Она психическая, пятерых уже зарезала.

— Ты его, гражданочка, не слушай, — ведьма направилась к ним, нож в руке покачивался, плескал солнечными зайчиками. — Это внучок мой, хотела ему пирога отрезать, а он в догонялки играть вздумал.

— Хороши догонялки! — сказала Мария. К ней возвращалось присутствие духа. — А руку ему поранили, потому что кушать не хотел?

— Шутница попалась, — с каким-то странным удовлетворением констатировала старуха, покрутила ножом. — Сейчас вместе пошутим.

Из-за угла показалась Шаховская, побледнела, увидев происходящее. Старуха мельком глянула на неё, остановила взгляд на Марии:

— Ну что, сама отдашь пащенка или все рядом полечь желаете?

— Не отдавай, тётенька, не отдавай ей! — мальчишка теснее прижался к Марии, спрятал замурзанную физиономию в складках её пальто. — Лучше сама меня зарежь!

— Вот это правильно — режь его к такой-то матери, я тебе и ножик могу одолжить, — старуха явно наслаждалась ситуацией. Или делала вид, что наслаждается. Неожиданно она резво прыгнула вперёд, нож перелетел ей в другую руку, описал в воздухе широкую дугу, метя в горло мальчишке.

Мария была начеку, она знала этот разбойничий приём. Беспризорник от её толчка отлетел в сторону, ведьма же получила стремительный удар ребром ладони под самый подбородок. Голова её резко дёрнулась назад, изо рта вырвался хрипящий выдох, тело запрокинулось, ударилось о чугунный шар могильной оградки, шумно грянулось оземь.

Шаховская вскрикнула тоненько. Мальчишка подбежал к поверженной старухе, с наслаждением пнул её в бок несколько раз, подобрал выпавший нож.

— Ну, тётенька, даёшь! Ты её, кажись, до смертыньки уделала, — обернул он восхищённое лицо, добавил деловито. — Надо валить, пока легавые не подгребли.

— Погоди ты! — Мария подбежала к упавшей, склонилась над ней. — Не рассчитала я. Надо же ей помочь как-то.

— Да ты что — тоже психическая? Чего там помогать — хана ей гадине! Валим, говорю, пока не замели.

— Знаешь, Машенька, тут я с ним согласна, — Шаховская постепенно приходила в себя. — Нам надо сейчас же, сейчас же…

— Валить, — подсказал мальчишка.

— Хоть бы и так, — согласилась тётушка. — Только скорее, скорее!

— Ага, шементом! — приказал маленький оборванец, хватая Марию за руку. — Потопали шибче, я знаю тут тропку, по ней ни одна собака не засекёт.

Они свернули на вьющуюся меж густого сухостоя дорожку, которая вывела их к пролому в стене кладбища. Дорога и тротуар за ней были пустынны. Мальчишка, так и не отпустив руку Марии, тянул её вперёд, она послушно следовала за ним, пока полностью не пришла в себя.

— Погодите, стойте! — к ней вернулись решительность и способность соображать. — Да стойте же! Тебя перевязать надо, вон кровь до сих пор идёт.

— Перестанет, — мальчишка равнодушно глянул на свою руку.

— Пока перестанет, ты жить перестанешь, — парировала Мария. — Помоги, мама Саша.

Вдвоём они кое-как оказали первую помощь раненому — разорвали лохмотья, носовым платком туго перетянули предплечье. Трудилась в основном Мария, тётушка больше охала и сокрушалась о неслыханном падении нравов. Мальчишка стоически перенёс лечение, лишь иногда постанывал сквозь сцепленные зубы.

— Ну как ты? Не очень больно было? — спросила Мария

— Да х. ли нам сделается, кучерявым?! — залихватски ответил пострадавший. Ещё добавил такое, что заставило женщин нахмуриться.

— Это где же ты такому научился? — осуждающе спросила Шаховская.

— В воскресной школе, — ответствовал мальчишка, независимо сплёвывая на тротуар. — Как раз вчера проходили.

— А старуха, наверное, твоя учительница в этой школе? — предположила Мария.

— Точно! — согласился оборванец. — Слова плохо выучил, она и озверела, сука бешеная.

— И куда мы его такого? — Шаховская жалостливо смотрела на мальчишку.

— Не оставлять же его на улице, — сказала Мария, — раненого, да ещё и наверняка голодного.

— В мусарню не пойду, — быстро откликнулся беспризорник, достал нож, закружил его перед собой. — Не заставите!

— Уж больно ты грозен, как я погляжу! — процитировала Мария. — Тебя зовут-то как?

— Оса я, — с достоинством ответил оборвыш.

— Это, положим, не имя, а кличка, — сказала Мария. — Кусаешься, наверное, больно?

— Да уж полезешь — не зарадуешься.

— А всё-таки, зовут-то тебя как?

— Ну, Саша, — помявшись, признался мальчишка. — Саша меня зовут.

— Вы только подумайте! — живо откликнулась тётушка. — Он ещё и мой тёзка. Очень приятно. Ну, давай знакомиться. Я, как ты уже, наверное, понял, Александра Александровна или, если желаешь, тётя Саша. А твою спасительницу зовут Марией Дмитриевной, тётей Машей. Запомнил или повторить?

— Не дурней вас, — гордо сказал оборвыш. — Саша, Маша — чего тут непонятного? А в мусарню один хрен не пойду.

— Успокойся, никто тебя в милицию тащить не собирается. А словечки свои забудь. Выкинь к чёртовой матери! Всё — договариваемся: ни ты, ни я больше не бранимся. Идёт?

— Идёт, — после паузы вымолвил мальчишка.

— Ну и хорошо. И нож отдай. Или тебе тоже врезать?

Мальчишка засмеялся.

ОБЛОМ НА ХВОСТЕ ПРИНЕСЛА

Вася-Мясо засмеялся. Громко, радостно. У него даже слёзы выступили на глазах. Это было настолько не похоже на него, что Глафира испугалась. А Вася прямо зашёлся, только пальцем на неё показывал, тряс им, будто услышал что-то очень и очень смешное.

Смеялся он один. Его соратники Лошак и Крючок, стоявшие у конторки, сохранили угрюмость на жёстких лицах, смотрели пристально на Глафиру. Она остро почувствовала, что её убьют прямо сейчас. И хорошо, если просто убьют. Эта троица славилась тем, что мучила свои жертвы страшно. Не потому, что хотела что-то вызнать — просто себе в удовольствие.

— И чего уж я тебе такого смешного-то сказала? — Глафира постаралась не показать пронзившего её испуга, но дрогнувший голос выдал.

— Да уж больно вовремя твоя краля заграничная умотала, — сказал, ещё посмеиваясь, Вася. — Как будто знала, что мы за ней придём. И тётку забрала. Мне привет не просила передать? — и заорал вдруг прямо в лицо женщине. — Ты кого лечишь, падла? Кому арапа гонишь? Я ж тебя насквозь вижу. Говори всё, как на духу, шкура!

— Она из каких-то больших начальников оказалась, — Глафира заспешила, зачастила, спотыкаясь на словах, — нас предупредили, чтобы ей никто ничего дурного не сделал. А то мы же и ответим. Головой, сказали, ответим.

— Так а мне-то что с того? — бандит смотрел прямо в глаза женщине, душу выматывал. — Вы ответите, а мне какая печаль? Ребята мои вон уже нацелились, подготовились. Раз начальники большие, значит, и барахла много. А ты теперь нам облом на хвосте принесла. Это как?

— Мы ж не просто так, мы отступного готовы заплатить, мы же понимаем, — заискивающе сказала Глафира, начисто забыв наставления мужа, выпалила. — Мы тыщу рублей дадим!

— Да ты что?! — дурашливо ахнул Вася. — Тыщу! Цельную? Ну, заживём теперь втроём на тыщу-то. Заживём, братва?

Те молчали, глядели всё так же угрюмо.

— А сколько же надо? — Глафира готова была обещать, что угодно, сделать, что скажут. Лишь бы поскорее покинуть эту жаркую комнату, в которой явственно чувствовался запах убийства. — Ты только скажи — мы заплатим.

— Значит так, — сказал Вася, — слушай меня внимательно. Заплатите нам по пятёрке на каждого. По пять косых, поняла? По пять тысяч! И тогда живите себе. У твоего кабана деньги водятся, я знаю. Пусть платит за фуфло, что нам втюхал, что зряшно побеспокоил занятых людей. Так я говорю, братва?

И снова молчание в ответ.

— Я передам, я передам, — Глафира суетливо заматывала платок, застёгивала полушубок, — мы заплатим, не сомневайся.

Вылетела в дверь, бегом кинулась от лавки, оскальзываясь на мокром асфальте.

Двое молчунов выжидающе смотрели на Васю-Мясо.

— Я что — вольтанутый, что ли, такой надой упускать? — ответил тот на молчаливый вопрос. — Вечерок упадёт, и войдём на квартиру.

ЕЩЁ РУКИ РАСПУСКАЕТ, БРЮХАН ПАСКУДНЫЙ

Войдя в квартиру, Мария сразу глянула в сторону ванной — замка на двери не было. Это её успокоило — значит, Сашу можно мыть без лишних конфликтов. А мыть его следовало обязательно — в нынешнем виде вести такого в жилище нельзя было категорически.

— Так, мой друг Саша, быстренько шагай в ванную, там снимешь свои лохмотья, — сказала Мария. — Сейчас я пущу воду. Разувайся пока. А во что же мы его оденем? — обратилась она к тётушке.

— Ты знаешь, у меня осталась твоя девичья пижамка, — улыбка разлилась по лицу Шаховской. — Помнишь — та в цветочках?

Оборвыш, который уже принялся разматывать свои опорки, остановился, уставился на тётушку.

— Какие цветочки? — щёки его покраснели, он даже взвизгнул. — Не буду я цветочки. Пошли вы на хер со своими цветочками!

— Да ты успокойся, это же временно. Переночуешь, а там мы что-нибудь придумаем, — засмеялась Мария, тут же нахмурилась. — И мы, кажется, договорились насчёт ругани.

— Я нечаянно, — буркнул мальчишка. — Больше не буду.

В коридор вышел Евсеев. Недобро оглядел грязнющего беспризорника, хотел что-то сказать — передумал. Пожамкал губами, вздохнул и убрался с горизонта. Тётушка направилась к себе, слышно было, как заскрипели дверцы старого шкафа. Вынесла что-то воздушное, розовое, сунула в руки Маше.

— Вот — повесишь там в ванной, наденет после купания.

Мальчишка скривился, критически оглядывая розовую пижаму, однако промолчал.

Мария зашла в ванную, пустила весело зашипевшую воду, парок завитками пополз к потолку.

— Ну, ты идёшь или нет? Что ты там копаешься? — крикнула она через коридор.

— Так я… это… ты уйди оттуда…

— Да ухожу, ухожу, — Мария снова засмеялась. — Глядите — какой стеснительный. Перевязку, смотри, не мочи.

Вышла из ванной, скрылась в комнате тётушки. Мальчишка, шлёпая босыми ногами, быстро прошмыгнул по коридору, плотно затворил за собой дверь, крючок противно корябнул в петле.

Тётушка сидела на стуле, глаза у неё опять были на мокром месте.

— Ну вот — снова ты плачешь? — Мария обняла её голову. — Всё ведь хорошо. Или ты про мальчишку? Что — зря мы его привели?

— Что ты, что ты, Машенька! — испугалась Шаховская. — Я не потому плачу. Жаль его очень. И жизнь вот жаль… Так быстро прошла, пролетела…

— Почему же — прошла? Нам ещё жить и жить. Теперь я тебя ни за что не оставлю.

— Да пижамочка твоя… Навеяла… Кажется, будто вчера я тебя в ней укладывала спать, песенки пела, сказки рассказывала, истории всякие. Ты так любила слушать, так умела! А ведь не маленькая уже была. Глазищи на меня уставишь, и в них ну ни капелюшечки сна. И только просишь: «А ещё, ещё расскажи». Дядя твой столько сочинил этих историй! Только рассказывать не умел, меня заставлял учить. Да мне они и самой нравились. Помнишь?

— Помню, помню — все помню, до единой. Милый, любимый папа Саша!

Тут уже тихонько заплакали обе. И горько им было, а в то же время отчего-то и сладко стелилось на сердце. И слёзы оказались лёгкими, желанными. По разным причинам. Тётушка была счастлива долгожданным приездом родной кровинушки. Мария же радовалась родному дому, любимой маме Саше. По большому счёту — даже России радовалась. Даже России…

Здесь, в родных стенах, ей вдруг показалось, что она очутилась в той давней, милой сердцу стране… Не в этой — с кровью, с комиссарами, с Вилором…

А он тут же и дал о себе знать. Заорал в коридоре так, что на буфетных полках звякнули тарелки. И что-то упало, стукнуло тяжко. Женщины стремительно вынеслись наружу, окаменели. Евсеев уже не кричал — мычал сквозь сцепленные зубы. Сжимая руками промежность, катался по полу. Но не его страдания поразили женщин.

Саша стоял… Нет, не стоял — стояла в дверном проёме. Чистенькая, причёсанная, сияла свежей красотой уже начавшаяся формироваться девушка. Пижама, повлажнев, обтянула тело, выявив ещё нечёткие, но уже — округлости. Очень приятные глазу округлости. Чёрные блестящие волосы, туго стянутые в узел, обрамляли лицо, ставшее вдруг образцом классических пропорций. Щёки горели, большие глаза, опушенные густыми ресницами, пылали гневом.

Женщины ахнули в унисон, синхронно зажали ладонями рты. Появившаяся в дверях Глафира сначала заревела в голос, увидев позу мужа, но тут же смолкла, воззрилась на Сашу, нижняя челюсть её отпала.

— Козёл драный! Ещё руки распускает брюхан паскудный! — юная красавица перевела взгляд на Марию. — Это ж не ругачки, да? А чего он лезет с грабками своими вонючими, сука такая!

— Саша, Саша! Какая же ты! — тётушка закружила вокруг девочки, прижав руки к груди. — Сашенька, вы великолепная красавица! Вы знаете об этом?

— Ну… я это, — Саша была смущена донельзя. Выручила Мария:

— Пойдёмте, пойдёмте в комнату, там поговорим.

Они покинули место битвы, даже не оглянувшись на поверженного Вилора. Глафира, впрочем, осталась верна павшему супругу, принялась поднимать его с пола, негромко причитая. Вилор шипел ругательства сквозь стиснутые зубы. Ему всё ещё было отчаянно больно. Но странно: одновременно тревожил его образ полуобнажённого юного тела. Никак не хотел выходить из головы.

СТОЮ НА СТРАЖЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ

— Не выходят у меня из головы стихи последнее время. Так и лезут, так и лезут, как пенка с молока. Вот, к чему бы это, а? — Семён порылся в столе достал амбарную книгу, показал Владимиру, сидевшему напротив. — Глянь, сколько наворочал.

— Ты меня с утра позвал зачем? Стихи читать, что ли? — Владимир достал золотой портсигар, закурил длинную папиросу.

— Позвал я тебя по делу. Но это чуть погодя. Как ты есть у нас человек образованный, хочу, чтобы ты объяснил мне, откуда у меня взялась эта хреновина. Иной раз среди ночи проснусь и кропаю стишата. Прямо Пушкин. Что это такое, а? Скажи ты мне, сделай милость.

— Да возьми и брось, вот забота-то, — равнодушно посоветовал Владимир.

— Да говорю ж тебе, не могу! — Семён шарахнул книгой об стол. — Лезут собаки. Пробовал не писать — куда там. Не выдерживаю! Чую, взорвусь к херам.

— Ну, не знаю, ко мне они не лезут. А тебе, если приспичило, пиши. О чём переживаешь-то?

— Вроде, неудобно как-то. Начальник милиции, партиец — и вдруг стихи.

— Вот глупости. Луначарский, вон, нарком, а не то что стихи — пьесы для театра сочиняет. А ты о чём пишешь-то? О розах-грёзах?

— Да иди ты с розами своими! О себе пишу, о службе, о Республике.

— Даааа, — протянул Владимир, — это, конечно, странно. Ну-ка, произнеси что-нибудь, даже любопытно стало.

Савенко отнекиваться и жеманиться не стал. Видно было, что ему и самому очень хотелось «произнести». Открыл наугад страницу, грянул:

Стою на страже революционной

И на борьбу всегда готов.

Я власть Советов охраняю

От нападения врагов,

А их у нас в стране немало,

Бандит, буржуй, лохматый поп,

Я на посту. Не проморгаю,

А если нужно, то пулю в лоб!

Читал Савенко взахлёб. Глаза его светились влажным блеском. Стоя у стола, он отмахивал такт рукой, словно дирижировал невидимым оркестром. Чтение шло по нарастающей, стихотворец перешёл на угрожающий рёв.

Уйдите лучше, вы, паразиты,

Из нашей красной стороны,

Вам нет здесь места, нет покоя

И власти прежней вы лишены.

За власть Советов, за власть рабочих

Мы все готовы хоть завтра в гроб…

Но мы на страже, не проморгаем,

А если нужно, то пулю в лоб!

— Сильно, — Владимир загасил папиросу в пепельнице. — Ну а в гроб-то зачем? Туда врагов нужно, а нам ни к чему.

— Да я и сам понимаю, — стихотворец смутился немного, — но рифма больно хороша напрашивалась: гроб-лоб. А? Ну а вообще как? Ничего? А?

— Вполне, — серьёзно сказал Игнатьев. — Впечатляет. Говорю же: сильно. Forte impression, как говорят французы, — резко поменял разговор. — Как там мать?

— Да что — мать? Лежит. Молчит. Не узнаёт никого. И меня не узнаёт, — сокрушённо сказал Савенко. — Ты бы сходил к ней, а?

— А чего идти? — равнодушно обронил Владимир. — Сам же говоришь: никого не узнаёт. Зачем и идти тогда?

Семён открыл рот, хотел сказать что-то, только рукой махнул вяло.

— Так ты чего звал-то? — Владимир достал новую папиросу.

— Да ты понимаешь — какая штука, — Семён угостился из золотого портсигара, задымил тоже. — Не отпускает меня думка, что где-то я уже видел эту твою графиню. А? И, вроде как, с тобой вместе мы её видели. Веришь, сегодня всю ночь не спал — всё вспоминал. Как тебе такое, а?

— Ты знаешь, у меня ведь тоже такое ощущение мелькнуло, когда я её первый раз увидел, — раздумчиво сказал Владимир. — В поезде всё время к ней присматривался. Потом, думаю, показалось. А как оно на самом деле — до сих пор не пойму.

— Нет, брат ты мой, что-то тут не так, — Семён прищурил глаз от попавшего дыма. — Если нам обоим одна и та же мысль пришла, значит, верняк — что-то, да есть. А?

— Так ты что предлагаешь? Поглядеть за ней?

— Я пока предлагаю мозгой раскинуть как следует. К примеру, за каким лядом мужа её сюда вызвали? А? Ты с ними ехал — должен знать. К тому же, на самых верхах крутишься. А?

— Пригласили его по делу. Какому — сказать, сам понимаешь, не могу, большие люди тут впряглись. Она сюда случайно попала, за мужем увязалась. К тому же, сам видел, тётка у неё в Москве.

— Вот! — Семён значительно поднял палец. — Значит, и она жила здесь. Вопрос: когда уехала? Почему? С кем уехала? Кто помог уехать? Граф этот надутый уехал, а она ведь осталась. Зачем? Видал, сколько вопросов, а? И это только начало. Я своей чуйке верю — кроется здесь что-то. А потому надо тебе к ней подъехать на всех рысях, как ты умеешь. И подробно всё разузнать. Так я кумекаю, а?

— Так-то оно так, да только она, сука, не очень погладиться даёт, — с искренним огорчением сказал Владимир. — Я уж и так, и этак, вроде, и поддаётся, а чуть нажмёшь — нос воротит.

— Так ты постарайся как следует. Что — учить тебя, а?

— Ясно — постараюсь, у самого чешется от непоняток, — сказал Владимир. — Где ж мы тебя могли видеть Машенька-Маша?

КАКАЯ Я ТЕБЕ ТЁТЯ?

Маша выложила из сумки купленные в аптеке бинт, йод, принялась хлопотать вокруг Саши. Тётушка всё никак не могла прийти в себя, ахала, расспрашивала девочку о её жизни. Та, морщилась, терпела, нехотя цедила слова. Собственно, рассказывать особо было и нечего. Отца и мать лет пять назад убили грабители. Убили походя, на улице прямо среди бела дня. В детдоме заведующий оказался большим любителем маленьких девочек. Сбежала. Прибилась к шайке малолетних беспризорников, выдавала себя за мальчишку.

У Шаховской снова навернулись слёзы, она принялась говорить какие-то утешительные слова, ободряла, обнадёживала, но, похоже, Саша не очень нуждалась ни в сочувствии, ни в утешении — ни в чём не нуждалась эта рано повзрослевшая девочка-подросток.

— Слава тебе, Господи, ничего серьёзного, быстро заживёт, — сказала Мария, заканчивая перевязку. Завязала узелок, отщёлкнула ножницами лишние завязки. — Только руку береги. Ты поняла?

— Поняла. Спасибо, тётя Маша, — благонравно поблагодарила Саша.

— Но-но, какая я тебе тётя? — возмутилась Мария, — Тётя у нас — тётя Саша, а я просто Маша. Будешь мне младшей сестрой. Будешь сестрой?

— Буду, — буркнула девочка.

— Ну вот и отлично! Вот держи первый мой тебе подарок старшей сестры, — Мария сунула Саше в руку куклу, купленную утром у китаянки. — Видишь, красавица какая.

Кукла распахнула огромные глаза, голосок её воззвал к «мами». Девочка обняла её, прижала к груди, отняла, снова прижала.

— Спасибо, — с непривычным для неё смущением сказала она. — Спасибо!

— Да не за что. Как назовёшь-то новую подругу?

— Маша, — недолго думая, ответила девочка, — Маша она будет. Как тебя. А куда нам теперь?

— Никуда, — растроганно сказала Маша, — никуда вам не надо, теперь здесь ваш дом. Да, мама Саша?

— Конечно, конечно, — поспешно согласилась Шаховская, — никуда мы тебя не отпустим. Только надо придумать, как и во что мы её оденем.

— Бельём, чулками и прочим я её обеспечу, — раздумчиво сказала Мария. — Платья подгоним под фигуру, ушьём, утянем.

— Девчачье носить не буду! — решительно сказала Саша. — Придумали тоже.

— А что же ты собираешься надевать? — саркастически спросила Мария. — Обноски твои вшивые мы сейчас в мешок и на помойку. Есть у нас мешок, мама Саша?

— Найдём, конечно. Сейчас я соберу эту гадость, выбросим потом.

Тётушка порылась в шкафу, достала мешок, вышла с ним из комнаты.

— Вот видишь? Выходит, из вещей у тебя теперь только то, что на тебе, — констатировала Мария. — Мы сейчас пообедаем, потом поедем в одно место, поможешь мне. Ты больницу Кащенко знаешь?

— Это где психов держат? Знаю. А зачем мы туда?

— Дело одно есть?

— Какое дело? — Саша подозрительно зыркнула на названную сестру. — Ты что — там меня хочешь оставить?

— Ах, какая же ты дурочка! — засмеялась Мария, прижала девочку к себе. — Мы же сёстры с тобой. Мы теперь вместе до конца жизни.

Саша горлом издала непонятный звук. То ли кашлянула, то ли засмеялась, спрятала отчего-то повлажневшие глаза. Кукла у неё в руках весело позвала «мами».

— Ну вот, — Мария крепче обняла девочку. — По пути заедем в магазин, купим, что нужно. А до магазина в чём ты поедешь? Или, может, у соседа нашего попросим из одежды? Думаю, он теперь тебе всё отдаст. Даже кальсоны.

Девочка от души засмеялась. Вошла тётушка, посмотрела на Сашу — тоже начала смеяться. Присоединилась к ним и Маша.

— Ладно, пойдём дальше, — отсмеявшись, сказала Мария. — На ноги ей ботики у меня есть, на два носка наденет — подойдут. А вот с пальто как быть?

— Пальто моё ей подойдёт, — сказала тётушка, — Оно, правда, старенькое, но носить ещё можно.

— Вот и прекрасно, — резюмировала Маша, — значит, с одеждой решили. А в пальто этом долго ей ходить не придётся — до магазина только. Что, будем обедать?

— Будем! — поспешно сказала Саша.

Мария и тётушка рассмеялись.

— Ну чего вы ржёте-то? — обиделась девочка. — Я просто жрать очень хочу.

— Ах, Саша, придётся всерьёз заняться твоим воспитанием, — удручённо сказала Мария. — Ну что это такое: ржать, жрать? Ты же девочка, начинаем учиться человеческому нормальному языку. Следи за собой, пожалуйста.

— Да уж, следи как следует, — поддакнула тётушка. — Где обедать будем? Можно в кухне. Там Вилор мне место освободил для стола и прочего.

— Нет уж, — откликнулась Мария. — В кухне ещё, чего доброго, на его рожу противную наткнёшься, аппетит испортишь. Здесь покушаем, в комнате.

ЭТО БРЕД СУМАСШЕДШЕГО

В комнате лампы не горели, задёрнутые шторы создали полумрак, в котором неясно различалась фигура на кровати.

— А я знал, что ты придёшь, — тихо улыбнулся Савва. И зажмурился. Даже, кажется, мурлыкнул. То есть, похоже, будто мурлыкнул. Словно кот, дождавшийся сметаны. Протянул. — Знааал. Ждал. Ты и пришла.

— Пришла, — сказала Мария. В палату она вошла одна, Саша осталась ждать в коридоре. — Пришла. И что?

— Мне теперь хорошо, — сообщил Савватий. — Ты же пришла убить меня. Убей меня, пожалуйста. Я устал от вас. Я очень устал от вас. Вы прихОдите и ничего не говорите. Только смотрите на меня. А ты со мной заговорила. Значит, тебе приказано убить меня. Ты не должна ослушаться.

Он привстал на кровати, уставил узловатый палец на Марию, повторил:

— Ты не должна ослушаться.

— Почему это? — спросила Мария. Ей трудно было смотреть на подобие человека, расползшееся по кровати. Крупная дрожь сотрясала тщедушное тело, в такт звонко тряслась грядушка, маленькие шарики на спицах звенели. — Кого я не должна ослушаться?

— Ты знаешь, ты знаешь, — хихикнул Савватий.

Мерзко так хихикнул. Отчего Марию передёрнуло.

— Кого я не должна ослушаться? Кто мне может приказывать? Что ты несёшь, гад?

Мария уже едва сдерживалась. Эта тварь слюнявила её своим поганым ртом. Эта тварь дрожала на ней, стонала…

— Ты пришла, чтобы убить меня. Я заслужил. Ты знаешь, что я заслужил, — больной забеспокоился, задвигался всем телом, спросил с надеждой. — Ты же убьёшь меня? Правда же? Я больше не могу встречаться с вами. Вас так много.

— Если нас много, почему ты запомнил только меня?

— Ты была первая. Сколько бы ни было после, ты была первая. Ты пришла — я умираю. Это правильно и справедливо. Но всё-таки, я тогда не хотел так поступать с тобой, ты же знаешь.

— Не хотел бы — не поступил.

— Я не мог. Я не мог! Не мооог!!

— Мог, сволочь! Мог!

— Я пытался. Ты же знаешь. Я их отговаривал.

— Их отговаривал?! Ты себя отговаривал, гадина! А потом всё равно залез на меня. Залез, сволочь!

— А как иначе?! Кааак? Если бы я этого не сделал, меня бы тоже убили.

— Так зачем же ты сейчас просишь о смерти?

— Затем, что устал, — завизжал, задёргался Савватий. — Устал от вас. Устааал. Вы лезете в меня, рвёте меня на части. Убей меня! Убей! Убей!!

Замолчал внезапно. Порылся в матрасе, протянул Марии пухлую тетрадь с разноцветными закладками, впихнул ей в безвольные руки. Снова заговорил, но уже еле слышно:

— Здесь мои научные результаты. Ты обязана передать их товарищу Правительству. Только ему. Только товарищу Правительству в собственные руки. Ты обязана, обязана. Потому что это очень нужно нашей Республике.

— Да плевала я на твою республику, — грубо сказала Мария, — она провалится в тартарары и без твоей галиматьи.

— Это не галиматья, — возразил, будто всхлипнул Савва, — это наука. Я несколько лет исследовал процесс глотания.

— Чего ты исследовал? — Мария слегка растерялась. — Глотание? Глотание чего, ушлёпок?

— Чего — неважно, — ответил больной, в глазах его запрыгала влажная искорка. — Главное — как глотать. Я сформулировал теорию процесса и открыл способ, как этот процесс прекратить. Как у отдельной особи, так и у массы.

— Ох ты! — изумилась Мария. — И это нужно твоей Республике?

— Нужно! Это вопрос существования нашей идеи освобождения человечества! — очень серьёзно сказал Савватий. — С моим открытием мы победим любую армию. И мировая революция завоюет весь земной шар.

— Что, она — мировая твоя революция — заглотнёт весь земной шар? — Мария спрашивала автоматически, какое-то неудовлетворённое чувство терзало её. В ней угасала ненависть, Месть не получалась полной, не приносила удовлетворения.

Больной заволновался.

— Не надо упрощать! — закричал он, брызгая слюной, пальцем ткнул в тетрадь. — Вот здесь всё изложено.

Мария молча вглядывалась в сумасшедшего. Она пришла убить его, убить собственными руками — ей бы это не составило труда. Но не могла заставить себя исполнить задуманное. Шевелилось ещё желание бить в кровь существо на кровати. Но она понимала, что и этого делать не будет. Просто уйдёт — жизнь сама распорядилась, как должно быть.

Словно проникнув в её мысли, Савва заговорил быстрей, громче:

— Нет, нет, нет! Ты так не уйдёшь! Ты не можешь так меня оставить. Ты не должнааааа, — закричал он, последняя буква превратилась в надсадный крик.

Дальше он просто мычал на одной жуткой ноте, потом громко захрипел. Пальцы его полезли в рот, раздирая до крови губы. Глаза жутко выкатились, из них потоком лились слёзы. На подбородок, пузырясь, густо потекла желтоватая пена. Теперь уже закричала Мария. В палату влетели доктор и сестра. За ними — Саша. Застыли, увидев бьющегося в корчах Савву. Николай Алексеевич опомнился первый. Бросился к сползшему на пол Савватию, принялся за искусственное дыхание. Но у того уже закатились глаза, виднелись одни белки. Савва дёрнулся сильно, затих. Подрагивающие ноги его остались торчать нелепо задранными на кровать.

Врач тяжело дышал, пристально рассматривал свои руки. Зинаида плакала, так и не оторвавшись от двери.

— Что это было с ним, доктор? — Мария медленно приходила в себя.

Николай Алексеевич прятал глаза, вскинулся, увидев тетрадь.

— Куда вы её собираетесь нести?

— Никуда не собираюсь, — Мария внимательно смотрела на врача. — Что в ней, вы знаете?

— К несчастью, знаю. Это бред сумасшедшего. Вредный, опасный бред. Надо его уничтожить понимаете? Я прошу вас, отдайте тетрадку мне.

— Зачем она вам?

— Я просто сожгу её, — Николай Алексеевич волновался так, что даже капли пота выступили на лбу его.

Мария подумала немного, так же внимательно рассматривая доктора, медленно спросила:

— Почему он умер?

— Я… Он… Я не знаю…

— Да на нём здорового места не было, — пришла на помощь медсестра. — Скажите ей, скажите, доктор.

— Да-да, да, — Николай Алексеевич упрямо не поднимал глаз.

— А вот мне кажется, что ему помогли умереть, — уверенно сказала Мария. — Я даже могу предположить, кто ему помог.

— Я помог, я! — взорвался доктор, впервые взглянул в глаза Марии. — И ничуть не жалею, что дал этому прохвосту яд. Если бы он выжил, я опять дал бы ему яд. И снова, и снова, и снова… Такие не должны жить, не должны! — Николай Алексеевич резко оборвал крик, сказал тихо. — Можете донести на меня. Только имейте в виду, я всё сделал один.

— Да уж прям там, — сказала Зинаида, — вовсе и не один, я помогала. А если бы доктор не стал, я бы сама его отравила, паразита кровожадного.

— Не мне вас судить, — Мария подошла к доктору вплотную, сунула тетрадь ему в руку. — И никуда я доносить не собираюсь. Но вы должны мне помочь. Где вы храните свой яд? Здесь или в квартире?

В ЧАС СУМЕРЕЧНЫЙ

В квартире Шаховской звонок прозвенел ближе к вечеру. Евсеев, кипя внутри, но до приторности вежливый снаружи, деликатно стукнул в дверь Александры Александровны костяшками пальцев:

— Прощеньица просим, там, наверное, к вам опять звонят, мы в час сумеречный никого не ждём.

Шаховская уже торопилась из комнаты, направляясь к дверям, поблагодарила на ходу. Она была уверена, что наконец-то вернулись Маша и Саша, где-то задержавшиеся.

Ах, кабы знать Вилору, какую непоправимую ошибку он совершил, послав слабую женщину открывать дверь. Если бы пошёл сам, — глядишь, и обошлось бы. Он же всегда отворял осторожно, с цепочкой, вначале на самую малость, чтобы в случае чего тут же захлопнуть дверь. Да ведь в самом деле думал, что это опять какие-нибудь гости пожаловали к соседке. О том, что за дверью может оказаться кто-то гораздо страшнее, Евсеев и не задумался, полагая, что с бандитами всё сговорено.

Александра Александровна даже не поинтересовалась, кто звонит, — сразу распахнула дверь. Она ещё успела увидеть три тёмные фигуры в проёме — свет в подъезде не горел. Вася-Мясо ударил её топором по голове прямо на пороге. Задержался над упавшим телом, для верности рубанул ещё разок. Обогнув разливавшуюся тёмную лужу, кинулся за остальными.

Крючок пробежал в конец коридора, сбив по дороге корыто со стены. Лошак тряс онемевшего Евсеева за грудки:

— Где рыжьё, шуршики? Выкладывай, паскуда!

На шум выскочила Глафира, сразу ухватила весь ужас происходящего, её заполошный крик ударил по стенам. Вася-Мясо одной рукой схватил женщину за шею, другой — растопыренной пятернёй — сдавил лицо:

— Хорош орать, удавлю падлу! Куда идти — веди. Шевели жопой, шкура!

— Вася, а с этим что? — Лошак показал на Вилора, без сознания распластавшегося на полу.

Главарь на ходу только посмотрел на него. Без слов. Лошак понял. Хищное лезвие стилета вонзилось Евсееву в грудь. И ещё. И ещё…

— И где тут золото спрятано? — Вася-Мясо критически оглядывал небогатое убранство комнаты Шаховской. — Где цацки, я тебя спрашиваю? — обернулся к Глафире.

Та, тихонько подвывая, прижалась к стенке — такой же белой, как она, челюсть тряслась мелкой дрожью, слышно было, как стучали зубы.

— Вот же корова, — недовольно сказал Вася-Мясо.

Топор попал Глафире точнёхонько между глаз — бандит хорошо знал своё дело.

ДЕЛО — ДРЯНЬ

— Дело — дрянь, совсем дрянь, — сказал Семён. Подошёл к крану, налил воды в кружку. Но пить не стал. Кружка с силой грохнулась на столешницу, вода плеснулась корявым фонтанчиком.

Савенко с Игнатьевым разместились на кухне квартиры Шаховской. За столом следователь писал протокол, недовольно поморщился — брызги попали на бумаги. Но ничего не сказал, перо продолжало бежать по листу.

В кухне грабители пошуровали меньше. В комнатах была перевёрнута мебель, вещи расшвыряны, матрасы распороты, перья из растерзанных подушек вспархивали над полом.

Трупы уже увезли. Но всюду осталась кровь, тяжёлый запах стоял в воздухе, мешая дышать. Сотрудники УГРО, хлопотавшие в квартире, всеми силами старались остеречься, однако кто-нибудь всё равно наступал в едва присохшие тёмные лужицы, ругался сквозь зубы.

— Дрянь — дело, — повторил Семён, — давно я не видал такого. Три жмурика сразу. Замучают теперь указаниями сверху? И чего сюда залезли, а? К профессорше или к кабану этому? Что тут искали, как думаешь? А?

— К Шаховской залезли, — уверенно ответил Владимир. — Думали, наверное, раз профессорша, то золотишко имеется. Это ясно. Но убивать-то зачем? Забери хабар и топай себе. Так нет — кровищу рекой пустили. Скорее всего, топор погулял тут.

— С топором один у нас специалист имеется, — Семён отхлебнул всё-таки из кружки, покосился на следователя. — Свидетелей этот гад не оставляет. Не зря и погоняло у него — Вася-Мясо. Никак мы его не прищучим, хоронится умело сволочь. Найдём, а?

— Найдём, товарищ начальник, ничего. Не таких находили, будьте спокойны, — следователь собрал бумаги, вышел из кухни.

Владимир проводил его взглядом, обернулся к Семёну:

— Так ты думаешь, это Вася тут сотворил?

— Кто ещё-то, а? — откликнулся тот. — Он это, больше некому. Всё крови не напьётся никак. Ну, я ему задам перцу на хвост.

— И как следует задай. На такие дела идти — спрашивать надо.

— Он в последнее время вообще стал от рук отбиваться, придётся поучить.

— Помочь?

— Справлюсь. Чай, не первый раз. А твоя-то где, а? Повезло ей, что дома не оказалась. А то вот тут бы и её кровушка сейчас засыхала. Не знаешь, где она, а?

— Ты про Марию, что ли? — Владимир смотрел в сторону. — Так она не моя. И где она сейчас — знать не могу.

— Не твоя, говоришь? Ну, это дело, думаю, временное, а? Обломаешь, а? — и спросил без перехода. — Ты знаешь, что Савва окочурился?

— Отмучился, — равнодушно констатировал Владимир, глянул внимательно на Семёна. — А причём здесь Мария?

— Да видишь ли тут какая штука, — Семён достал блокнот из нагрудного кармана, полистал его. — Савва, вроде, помер своей смертью. И врачи подтверждают, да и болел он сильно — ты знаешь. Но прямо перед смертью приходили к нему две дамочки, представились сёстрами его. Смекаешь, а?

— Что ты всё вокруг да около, — Владимир озлился всерьёз, передразнил. — Смекаааешь… Что смекать-то?

— Да то, что сестёр у нашего Савушки никаких нету. Братья — да, братья были. Семеро. Остались трое. Но вот сестёр никаких не имелось.

— А кто же приходил тогда?

— Вот — вопрос, — Семён покивал головой. — Вернее — два вопроса: кто и зачем? Видели их охранники, видели больные. Говорят, что очень интересные дамочки были. Одна — постарше, другая — совсем ещё девчонка. Но тоже, говорят, загляденье одно. И описывают так, что старшая очень даже машет на твою графиню. Как тебе такой загиб, а?

— Чего? — искренне изумился Игнатьев. — Ты ещё скажи, что она и грохнула Савву.

— Нет, этого вот не скажу, — Семён прищурился. — Пока не скажу. Поскольку уверенности нет. Но вопросы-то остаются, а?

— Ну хорошо, допустим, что это была Мария, — согласился Владимир. — Но только допустим. И зачем ей это? Специально ехала из Германии, чтобы нашего Савву грохнуть? Ну бред же! И кто же вторая была с ней? Кто она-то? Откуда взялась рядом с Марией?

— Да чёрт её знает совсем! — с сердцем ответил Савенко. — Сопля какая-то в коридоре торчала. Будто на стрёме, — он пытливо глянул на Игнатьева. — А, может, и правда, сторожила, а? И знаешь — есть ещё одна странность.

— Какая?

— А такая, что врач, который пользовал Савву, и медсестра говорят, что никто не приходил к нему. Другие уверяют, что приходили, а эти пошли в полную отрицаловку. Почему бы это, а?

В прихожей прозвенел звонок. Там зашевелились, заговорили, слышно было, как отворилась дверь.

— А это кого чёрт принёс? Твои, что ли кто? — Владимир вопросительно взглянул на Савенко.

— Да откуда? Мои все здесь, — ответил тот, прислушиваясь. — Так графиня твоя, наверное, и вернулась, наконец. Ключи-то запасные вряд ли ещё успела сделать. Коли так, сейчас её и поспрошаем. А?

— Нет-нет! — Владимир поднял предостерегающе руку. — Погоди как раз вот этого сейчас делать не надо. Во-первых, она не в себе, во-вторых, сначала лучше последить за ней, что-то здесь…

Не договорил — в кухню ворвалась белая от ужаса Мария. Ожгла взглядом Владимира, резко развернулась к Савенко:

— Что?.. Что здесь было?..

В груди у неё клокотало, она еле справлялась с дыханием.

— Маша, вы успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, дорогая, — Владимир пришагнул, попытался взять её за руку — не получилось, Марии было не до церемоний.

— Вы правда, успокойтесь, — сказал Савенко. — что ж теперь. Теперь уже ничего не попишешь. Убили тётку вашу. И соседей положили.

Мария пошатнулась, Владимир подвинул ей стул, усадил бережно. Вбежала Саша, сразу устремилась к Маше, обняла её. Та прижала девочку к себе.

Семён значительно посмотрел на Владимира, глазами указал на Сашу. Тот нахмурился, отрицательно качнул головой.

— Кто это был? Зачем? — Маша смотрела в пол.

— Пока неизвестно, Машенька, — сказал Владимир. — Но мы их обязательно найдём, не сомневайтесь. Вот Семён Степанович обещал лучших сыщиков наладить.

— Обязательно! — подтвердил Семён. — Не уйдут гады.

— Вот видите, — Владимир налил воды в кружку, подал Марии, она жадно выпила залпом. — А мы сейчас поедем с вами в гостиницу, машина внизу. Здесь вам нельзя оставаться. Я уже договорился с номером. Во Второй Дом Советов поедем.

Мария вопросительно подняла на него глаза.

— Это бывший Метрополь, — объяснил Владимир. Там заседал наш Всероссийский исполком. Троцкий жил. Другие вожди. Сейчас постепенно возвращается гостиница. Там живу и я. Девочка, как я понимаю, с вами?

— Да, она со мной, — Марии тяжело давался разговор.

— Ей там тоже места хватит, — успокаивающе сказал Владимир. — Номер большой, удобный.

— Можно ли побыстрее уехать?

— Конечно, конечно! Прямо сейчас и пойдём, — Владимир помог Марии подняться. — Ваши вещи потом привезут в гостиницу, чемоданы уже собирают. Может быть, вы хотите сами?

— Нет, нет ради Бога! — Мария заставила себя поднять глаза на Владимира. — Я не смогу. Вот Саша поможет разобраться. Поможешь, Саша? Мы тебя в машине подождём.

— Я помогу, помогу, — заторопилась девочка. — Не волнуйся, всё сделаю, как надо. Я сейчас, шементом.

Зарёванная, вылетела скрылась за дверью. Мария подняла глаза на Игнатьева.

— Владимир, мне надо с вами поговорить, — голос ничем не выдавал того, что творилось в её душе. — Если можно — сейчас и с глазу на глаз.

Игнатьев глянул на Савенко, тот понял заторопился:

— Ну, вы пока тут поговорите, а я ещё осмотрюсь в квартире.

— Мария, поверьте, — начал Владимир, — мы сделаем всё, всё…

— Погодите, я не о том, — перебила его Мария. — Что бы вы ни сделали, маму Сашу никто и никогда уже не вернёт. Я о Саше.

— Это та девочка, которая?..

— Да, она беспризорная. Мы сегодня подобрали её на кладбище. Я хочу, чтобы она осталась со мной. Я хочу забрать её в Германию. Вы можете сделать соответствующие документы в кратчайшие сроки?

Владимир молчал. Мысли его неслись стремительно. Вот он — случай, когда эта гордячка может оказаться в полной его власти. К тому же, и делать почти ничего не придётся, склепать документы — плёвое дело. Нужно только сделать вид, что он совершает что-то чрезвычайное, а тогда из неё верёвки можно будет вить. Девчонка-то ей, видно, очень необходима.

Игнатьев принял озабоченный вид, отвёл глаза в сторону, тяжкий вздох вырвался из груди…

— Я понимаю, что это очень сложно, понимаю, — Мария прекрасно знала, что происходит в голове её визави, в другое время это её наверняка бы позабавило. — Вы можете рассчитывать на любое вознаграждение. На любое, — нажала на слово. — Но к воскресенью Сашенька должна быть готова выехать со мной.

— Машенька, о чём вы говорите? Какие вознаграждения?! — Владимир сейчас вдруг сам поверил в собственное бескорыстие. — Для меня будет счастьем помочь вам. Я всё сделаю.

НЕЧЕГО РЕШАТЬ!

— Я всё сделаю! Я всё-всё-всё сделаю, что надо, — Саша изо всей силы прижалась к Марии. — Мы убьём всех этих сволочей. И достанем тех, кто угробил тётю Сашу. Да? Да? Да?

— Тебе ничего не надо делать, Саша, — строго сказала Мария. — Я рассказала тебе всё только лишь затем, чтобы ты представляла всю опасность моего предприятия и приняла взвешенное решение о своей дальнейшей судьбе. Тебе надо решить, и решить безотлагательно: остаёшься ли ты со мной или нам надо будет устраивать твою жизнь здесь, в Советской России.

— Мне нечего решать! — закричала Саша. — Мне нечего решать! Ты сама сказала, что мы вместе до конца жизни. Куда ты пойдёшь, туда и я. Мы сёстры. Сёстры мы! Ты сама говорила. И нечего тогда меня кидать. Я в деле! Гадой буду последней, если не так!

Её било крупной дрожью, Маша обняла горячее тельце девочки.

— Успокойся, успокойся, моя родная. Мы — вместе. До конца, — Мария, помолчав, задала неожиданный вопрос. — Ты в любительских театрах не играла случаем?

— Чего? — Саша даже привстала на кровати, испуганно посмотрела на сестру.

— Я спрашиваю, в театральных постановках не приходилось играть? В школе, в детдоме? Может, дома?

— Папа у меня театр любил, — просто сказала Саша. — Мы с ним на праздники разные номера откалывали. Мы дурачимся, а мама смотрит. В ладошки хлопает. Так я любила эти праздники. А теперь ненавижу.

— Ну перестань, успокойся, — Мария погладила Сашу по голове. — Завтра нам с тобой предстоит поиграть в театр. С одним зрителем. С утра я тебе расскажу подробности. Уверена, у нас всё получится. Давай спать, родная.

Благодетельный сон наконец-то осенил заговорщиц, милостиво лишив сновидений. Баюкала их широченная кровать в номере когда-то великолепной гостиницы, утратившей своё гордое имя «Метрополь», но даже и за 10 лет не растерявшей до конца старорежимного шика.

Проникал в окна освет фонарей Большого театра, причудливо разыгрывались тени на потолке, на стенах с тиснёными обоями, на спинках широких кресел, обтянутых узорной тканью. За окнами изредка дренькал звонок трамвая. Потом перестал раздаваться и он.

И устоялась тишина. Полная и совершенная тишина, когда вдруг кажется, что всё будет хорошо в этом мире. Что беды непременно когда-нибудь кончатся, все будут счастливы, все будут любить друг друга. Пропадут, исчезнут навсегда злоба, ненависть, несправедливость.

Ведь так должно же быть!

Мария вдруг застонала во сне.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

СОБАКА ВЕРНУЛАСЬ К СВОЕЙ БЛЕВОТИНЕ

Ярослав на трибуне горел вдохновением. Вообще-то он всегда выступал увлечённо, говорил горячо. Его изюминкой был нарочито простонародный доступный язык, перемежаемый сочными образами, цитатами из классиков, сказок и прочего духовного наследия русского народа. Не зря его считали одним из лучших пропагандистов в партии. Даже — лучшим.

Но сегодня он был особенно красноречив — в первом ряду переполненного зала Политехнического музея сидели две невероятно красивые особы любезного Ярославу пола, одна постарше, другая — почти ребёнок, обе не сводили с него глаз. Ярославу лицо старшей на миг показалось знакомым, но вникать он не стал. Сейчас ему было некогда. Он высоко парил над аудиторией на крыльях прихлынувшего вдохновения. Кружил, словно ястреб, выбирающий жертву.

Впрочем, она была уже намечена — тот ребёнок в первом ряду.

— Здесь, в этом зале сидят и слушают меня мои самые, собственно, дорогие друзья-товарищи, — доверительно заговорил лектор. — А с друзьями следует говорить без увёрток, как оно, собственно, есть на душе. Потому не буду скрывать, что среди оппозиционеров есть немало таких, с которыми я знаком очень близко и тесно. Бывало, и за одним столом сиживал, и не один, собственно, литр уговорил.

В зале задвигались, засмеялись понимающе.

— Но если вы думаете, что выпитые литры помешают мне сказать всю правду об этих бывших товарищах, то, значит, вы меня плохо знаете, — Ярослав закручинился от такого несправедливого отношения к себе, тут же вскинулся, — Я всегда говорил и буду говорить только правду! Чего бы мне это не стоило. Как, собственно, и полагается большевикам. Одну правду и ничего, кроме правды! — кулак его сотряс трибуну.

Зал захлопал обвально. Ярослав скосил глаза налево. Девочка тоже била в ладоши, подняв их над головой, славные глазки её лучились восторгом и обожанием. Воодушевление охватило Ярослава, он, будто вознёсся к самому потолку, и оттуда, с немыслимой высоты, обрушился обжигающим водопадом слов:

— В чём, собственно, состояла характерная черта троцкистов, когда они числились в большевиках? Она состояла в том, что троцкисты «перманентно» колебались между меньшевизмом, откуда они выродились, и большевизмом, куда они пришли, как бы, после долгих раздумий. А вернее, когда стало ясно, что сила именно за большевиками. «Перманентно», дорогие мои товарищи, — это излюбленное словечко товарища Троцкого. Что оно значит? Если не играться иноземными словами, то всё очень просто. Перманентно — по-нашему значит: всю дорогу. Сколько идёт или едет — столько и колебается. На сей счёт наш народ даже частушку изобрёл. Я её вам приведу. Да где наша не пропадала — спою! — лихо вскрикнул оратор, снова сорвав смех и аплодисменты. — Пусть только товарищи женщины и девушки в зале на меня не обижаются. Но из песни, собственно, слова не выкинешь. Вот она, эта частушка.

Ярослав вышел из-за трибуны, затянул нарочито противно тонким голоском, сопровождая похабщину замысловатыми плясовыми коленцами:

Милый на собрание

Зовёт для колебания.

Чем я чаще колебнусь,

Тем я слаще нае. усь.

В зале будто обрушился потолок. Хлопали в ладоши яростно, хохотали яростно, матерились яростно.

Ярослав вернулся за трибуну, взметнул руку, зал покорно затих.

— А когда наша партия, когда дорогой наш товарищ Сталин в мудрости своей раскусили их, троцкисты отбросили свои колебнутия и вернулись на позиции меньшевизма. В итоге троцкизм и вся эта новая оппозиция стали, собственно, передовым отрядом контрреволюционной буржуазии, выродились в заклятых врагов Советской власти. Не секрет, что нам, дорогие мои товарищи, придётся ещё преодолевать немало трудностей на пути социалистического строительства. А, значит, у оппозиционеров будет немало поводов для паскудных, собственно, выступлений. Мы сцепим зубы и ещё больше ударимся в работу, а они будут зудеть нам под руку. Дескать, смотрите, как медленно растёт заработная плата, смотрите, как медленно идёт жилищное строительство, смотрите, как мало советское государство может уделять помощи бедноте.

Здесь оратор сделал паузу, давая аудитории возможность оценить в полной мере гнусную сущность оппозиции, продолжил с некоторой укоризной.

— Вместо того, чтобы помочь нам быстрее двинуть вперёд наше социалистическое строительство, помочь накоплению резервов для увеличения заработной платы, для помощи бедноте, — оппозиционеры используют и будут использовать все эти трудности, чтобы порочить в глазах масс нашу, собственно, партию. Чем хуже, тем лучше — вот их текущий лозунг! — Ярослав воздел обе руки, словно собираясь взлететь. — Вот в чём величайшая опасность. Те, кто поддерживают новую оппозицию, открывают двери классовому врагу, окрыляют неслыханно надежды этого классового врага. Вернувшись в меньшевистскую утробу, которая их породила, троцкисты, собственно, только подтвердили свою гнилую, глубоко враждебную рабочему классу сущность, — Емельянов вытянулся в струнку, крикнул, задыхаясь. — Собака вернулась к своей блевотине!

Рёв! Рёв!! Рёёёв!!!

— И как же, собственно, прикажете поступать с бешеной собакой?

— Стрелять сссук! К стенке их! Стрелять без пощады! Долоооой! — зал бушевал, бесновался.

— Стрелять, собственно, может, и рано, — сказал великодушный Ярослав. — Но вот в клетку — обязательно. Поддерживаете, товарищи?

Овации ударили оглушительно. Аудитория неистово гремела аплодисментами, кричала, заходилась в злобных выкриках.

К лектору устремились, засыпали вопросами, просьбами. Он отвечал, записывал просьбы, раздавал автографы, а сам искал глазами пару, привлекшую его внимание. Неужели не подойдут?

Давно Ярослав не испытывал подобного возбуждения и вожделения. Особенно при виде той девочки. Безумно хотелось, чтобы подошли.

И они подошли.

По-до-шли!

Девочка молчала, не сводила с него глаз. Говорила её старшая сестра — Мария. Сначала, как водится, отпускала комплименты лектору и лекции, восторги, ахи-охи. Ярослав, конечно, же активно изображал смущение, зарделся даже. Всё ждал, когда же она приступит к делу, всё гадал, как бы заполучить их к себе домой.

Дело у Марии оказалось подходящим: она — рабфаковка, ей поручили провести политинформацию как раз об отношении к новой оппозиции. Но она, признаться, и сама ещё слабо разбирается в политических хитросплетениях. Не мог бы дорогой товарищ Емельянов помочь ей как более опытный и мудрый наставник? И Сашеньке это очень даже пригодится — у них в школе как раз дискуссия разворачивается на данную тему. Девочка тут закивала самым усердным образом, уставила молящий взгляд прямо в переносицу Ярослава, и от этого взгляда у лектора сладко заныло в низу живота.

Разумеется, он будет только рад помочь молодым товарищам, но здесь неудобно разговаривать — может быть, выбрать место, более подходящее? Например, у него дома. Машина его ждёт — можно удобно доехать. Заодно купить по дороге чего-нибудь к чаю.

Мария, однако, предложила другой вариант: отправиться к ним домой. Машина не нужна, её можно отпустить. Им идти от Политеха всего-ничего: до Второго Дома Советов. Живут они вдвоём, и у них имеется всё для того, чтобы выпить чаю. Здесь Мария многозначительно повела глазами, и у Ярослава низ живота уже не заныл — застонал, запульсировал горячо.

СХВАТКА ДЛИЛАСЬ НЕДОЛГО

— Горячо ты погулял вчера, Вася, — как о чём-то, само собой разумеющемся, сказал Семён. — Я смотрю, навык с топором не теряешь, а?

На него смотрели три пары глаз. Крючок и Лошак, сидевшие на лавке у стены, были деланно равнодушны, Вася-Мясо, вышедший из-за стола навстречу гостю, усиленно излучал приветливость.

— Не пойму, об чём вы, гражданин начальник, — хозяин палатки раздвинул руки, голову склонил чуть набок — ни дать, ни взять — хлебосольная хозяюшка. — Не желаете чайку принять? Или ещё чего-нибудь? За столом-то и любой разборняк гоношить удобнее.

— Я к тебе не чаи гонять пришёл, — жёстко отозвался Савенко. — И ты мне тут краковяк с угощением не устраивай.

Как бы между прочим, прошёлся по конторке. Откинул занавесочку, за ней обнаружилась низенькая дверь. Семён заглянул в неё, охнул в непритворном восхищении.

— Ой, какой тут шикарный угол живёт! — выволок на свет пухлый чемодан явно заграничного происхождения, в пёстрых наклейках, перепоясанный жёлтыми кожаными ремнями. — Это чей же такой знатный будет, а?

— Мой угол это, — сказал, нимало не смущаясь Вася, — вчера здесь у одного нэпмана купил.

— У нэпмана говоришь? И что там внутри?

— Да барахло всякое, шматьё. Хотел выкинуть, да вот руки ещё не дошли.

— Шматьё, значит? Ну, давай позырим, что там за бебехи.

— Да я и ключи задевал куда-то.

— Это ничего, обойдёмся без ключиков. Обойдёмся, а?

Семён достал из кармана ножичек, аккуратно поддел замочки на чемодане, язычки щёлкнули, откидываясь. Савенко заглянул в чемодан.

— Да ты Вася, никак трусами женскими разжился. На продажу или марухе своей, а?

— Марухе взял, точно. А что? Пусть покрасуется в буржуйских кружевах.

— Ну да, ну да, — поддакнул Семён. — А ты, друг ситный, уговор наш помнишь?

— Какой-такой уговор? У нас их много было.

— Тот самый уговор. О том, как нам вместе жить да дела делать.

— Так я с полным моим удовольствием — долю с наших заморочек вы завсегда имеете. И с этого угла поимеете. Об чём базар, гражданин начальник?

— Об том, Вася, что угол-то, я смекаю, с хаты в Старопименовском. Вчера взяли. И троих там завалили. Троих, Вася! Не знаешь кто, а?

— Да мне-то откуда знать? Я про тот переулок слыхом не слыхивал.

— Значит, не твоя бражка поработала, а?

— Да ни в одном глазу, вот те крест! — Вася перекрестился быстро и мелко. — Мы вчера в рыгаловке у Зинки были, вам всякий скажет.

— Я знаю, когда вы притопали к Зинке, — резко сменил тон Семён. — И знаю также, где вы были до неё. А были вы именно в Старопименовском. Ты мне байду не гони — хозяина-то вы не добили, он в больничке сейчас. Как думаешь, опознает он тебя, а?

Лошак и Крючок начали привставать с табуретов, главарь зыркнул в их сторону — они снова уселись. Но шевелились беспокойно. Руки полезли за пазухи.

— Так что, будем и дальше чечётку бить? — спросил хозяина Семён, глядя, однако, на неспокойную парочку у стены.

— Не будем, гражданин начальник, — Вася полез в стол, достал тугую пачку червонцев, протянул. — Вот ваша доля. Винюсь, не держите зла. Бражка ни при чём, мой косяк. С меня и спрос.

— Спросим, не волнуйся, — заверил Савенко, — и червончики пригодятся. Только вот эту пачечку свою себе же в ж…у и засунь. Ты что же — думал такой малостью отделаться, а?

— Так вы скажите прямо, чего хочете, не тяните вола за эти самые, — Вася всё ещё надеялся закончить дело миром. — Что смогу — сделаю.

— Даааа? — изумился Савенко. — Что сможешь? А бражку свою, вот эту, сможешь сдать? А? Дело-то громкое вышло, злодеев всенепременно надо задержать и представить. Мне по-другому никак невозможно.

— Ты куда поехал, гражданин начальник? — нехорошо прищурился бандит. — Попридержи вожжи-то. Попридержи.

— А то что? — Савенко пристально всмотрелся в глаза Васе, тот выдержал тяжёлый взгляд.

— А то в овраг опрокинешься ненароком.

— Ох ты — так-таки и в овраг? — усмехнулся Савенко, близко подошёл к Васе. — Слушай сюда, баклан. То, что ты положил там в Старопименовском работника Кремля — ещё ладно, другого найдут. Жена его — вообще хрен с ней. Грохнул профессоршу, которая находилась под охраной Советской власти, — плохо, конечно. Власть, значит, не уважаешь. Но тоже — не совсем грех. Из старого режима профессорша, своё отжила и тут никому не нужна. А вот то, что ты, баклан, на тройную мокруху пошёл без моего на то разрешения — это даже не косяк, это полный и окончательный пиз..ц. Для тебя, конечно. И твоих шестёрок.

— Ты такой смелый, потому что у палатки твои болвашки стоят? — Вася понял, что добром разойтись не получится. — А вдруг они не поспеют на подмогу? Что тогда, мусор?

— А где ты видишь мусора, а? Где, я тебя спрашиваю, вша лобковая? Нету здесь мусоров,

Перед Васей действительно стоял уже не начальник милиции Семён Савенко — битый иван Сова скалил зубы, как матёрый волк перед броском.

Вася под напором старого вора спиной опрокинулся на стол, успел, однако, крикнуть:

— Бей его, братва! Мочи подлюгу!

Крючок и Лошак сорвались со стульев, выхватывая на ходу финки, а Лошак — ещё и наган. Не успели ничего. Сова первый выстрел жахнул прямо из-под кожаной куртки, не оглядываясь. Пуля ударила Лошаку в живот, опрокинула на грязный пол. Крючок увидел дуло револьвера, направленное ему в лицо. Его ослепила невозможно яркая вспышка. Выстрела он уже не услышал. Лицо его моментально превратилось в кровавую массу, багровые мокрые ошмётки стеганули по стене.

Главарь скользнул под стол, выхватил припрятанный топор. Но Сова как-то очень легко выкрутил Васину руку. Топор взмыл вверх, лезвие, хищно сверкнув под лучом солнца, обрушилось резко, глубоко застряло в черепе своего хозяина.

Схватка длилась очень недолго. На шум никто и не подумал заглянуть. Даже выстрелы не привлекли ничьего внимания — на Сухаревке привыкли и не к такому. В палатке было тихо. Слышалось лишь хрипенье Лошака, он корчился, выгибался мучительно на полу, сапоги скользили в луже крови, всё ещё натекавшей из-под него. Семён залез в чемодан, поворошил нутро. В руках у него оказалась фотография в старинной резной рамочке. Савенко вгляделся — изумление, граничащее с потрясением, отразилось на его лице.

ХОРОНИМ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ

На лице Ярослава отразилось немалое удивление при виде роскошного убранства номера. Снимал пальто, а сам всё оглядывался, высматривал детали. Номер поражал высотой потолков, пространство казалось безразмерным. В нише перед окном, за которым открывался панорамный вид на Большой театр, уютно примостился высокий столик на точёных ножках. На нём стояла изящная ваза с необыкновенно красивыми цветами. По бокам столика искрились золотыми разводами на зелёном фоне два кресла. Ярослав направился, было, к ним, но его перехватили.

— Я недолго, прошу простить, сейчас стол накрою, — Мария хлопотала вокруг высокого гостя, усаживала его на вычурную софу. — Вы пока располагайтесь, как вам будет удобнее. Устали же наверняка, — и процитировала из «Горя от ума». — Вот вам софа, раскиньтесь на покой. Сашенька, займи пока гостя.

Скрылась за плотными занавесями, разлапистые кисти на них качнулись тяжко, замерли. Удобное мягчайшее ложе приняло в свои объятья начавшее полнеть тело лучшего пропагандиста страны.

«Эх, на этой бы лёжке, да с этой девочкой!» — размягчённо подумал Ярослав, любуясь ладной фигуркой, примостившейся на краешке софы рядом с ним. И такие образы понеслись перед его мысленным взором, такие образы!..

Чтобы заглушить грешные мысли, полюбопытствовал:

— А вы любите Грибоедова, милая Сашенька?

Опытный змий. Спросил так, будто от ответа зависела жизнь его. Купилась девочка, в глаза стала заглядывать, тревожиться за дяденьку стала.

— Грибоедов — который на Тишинке картинки всякие похабные торгует? Да за что мне его любить, козла плешивого? Я как ему его же картинкой рожу раскровенила, так с тех пор за три версты обхожу.

Непосредственности и наивности умилился искуситель, в ручку девичью, махонькую, клещом вцепился, губы в куриную гузку сложились.

— И правильно, Сашенька, правильно. Не надо нам этих Грибоедовых, на свалку истории их. У нас, собственно, Демьяны есть! — придвинулся теснее, стал декламировать, но ручку миниатюрненькую не отпустил, гладил, поглаживал, пальчики сжимал.

Мы вдаль наши взоры вперяем

И, в пламени новых идей

Сгорая, теряем, теряем

Неповторимых людей.

Не стало вождя-рулевого

И многих не стало бойцов,

И чаще средь дела живого

Мы, сдвинувши брови сурово,

Хороним своих мертвецов.

Но с каждою тяжкой утратой,

Теснее смыкая ряды,

Взрываем мы той же лопатой

Нетронутость почвы богатой

Для новой культурной гряды.

Юница и не подумала отодвинуться. Ротик открыла, губки сочные подрагивают, между ними остренький мокренький язычок туда-сюда, туда-сюда. У Ярослава мгновенно во рту пересохло, язык, будто наждаком по дёснам.

— Сашенька, можно мне стакан воды? Пожалуйста.

— Ой, конечно, я мигом! — вскочила резво, бегом за занавеси.

Если бы не её резвость, ей-Богу, не совладал бы с собой большевистский Геракл. Истерзал бы, исцеловал, измочалил бы манюсечку эту!

В последнее время заметил за собой Ярослав, что тянет его на всё более юных девиц. Да тянет так, что прямо невмоготу бывает. И всё не насытится никак. На малолетних проститутках дурные болезни не раз цеплял, но сдержать себя всё равно не мог. Вот и сейчас ум его работал лишь в одном направлении: как бы старшую сплавить куда-нибудь да с малой остаться наедине.

Мария вошла со стаканом воды в руке, любезно подала. Глаза, однако, отвела в сторону. Ярослав тягуче оглядел её, подумал: «А, может, с двумя сразу получится?». Ему стало ещё жарче. Чуть ли не выхватил стакан из женских рук, жадно, залпом заглотнул. Стало чуть легче. Правда, вкус воды показался горьковатым.

— Вы, кажется, лимон в воду добавили? — спросил зачем-то.

— Добавила, — сказала Мария и усмехнулась. — Хотите ещё?

— Нет, пожалуй, — отказался Ярослав.

Проглоченная вода вдруг активно запросилась обратно. Подавляя неприличный позыв, спросил:

— Скажите, а как вы, рабфаковка, угодили сюда, во Второй Дом Советов. Насколько я знаю, попасть сюда на житьё очень, собственно, непросто.

— Мне помог товарищ Игнатьев, — буднично ответила Мария.

— Игнатьев? — несказанно удивился Ярослав. — Владимир Игнатьев?

— Он самый. Помощник товарища Радека.

— Вы знаете Владимира Игнатьева?!

— Знаю. И товарища Радека знаю.

Главный пропагандист страны товарищ Ярослав онемел. Все его желания смыло стремительно. Словно, простите, в новом унитазе.

— Я тоже хочу спросить, товарищ Емельянов, — Мария присела рядом. — Почему вы выбрали именно это стихотворение. О мертвецах?

И вновь, как на лекции, Ярославу показалось, что он где-то уже видел это, на редкость красивое лицо.

— Стихи вовсе не о мертвецах, — сказал он машинально, мучительно роясь в воспоминаниях. — Они о нашей, собственно, готовности к жертвам во имя высшей цели. Мы идём вперёд, и нас никто и ничто не остановит.

— Народные массы, угнетаемые веками, восстали на своих эксплуататоров, пришли в движение, и движение это никому, собственно, не остановить. Оно сметёт всё, что мешает на пути, — раздельно произнесла Мария, пристально глядя в глаза Емельянову.

— Совершенно верно! — обрадовался Ярослав, — Совершенно верно. Вы очень точно сейчас сказали.

— Это не я сказала, — возразила Мария. — Это ты сказал. Десять лет назад. В вагоне. Не помнишь?

Ярослав отодвинулся. Вгляделся. Попытался сосредоточиться. С ним происходило что-то неладное, мысли скакали бешеным галопом, жаром налилась голова.

— Что — ты всё не узнаёшь меня, гадина?

Емельянов вздрогнул, как от удара. Удивился. Открыл, было, рот…

— Не узнаёшь, сволочь, или не хочешь узнавать?

Ярослав вгляделся в прекрасное лицо, близко придвинувшееся к нему. Оно стало наплывать на него, обволакиваясь серой дымкой. Емельянов, будто перенёсся во тьму вагона той ноябрьской ночи десятилетней давности. Гостиничный номер исчез. Ярослав снова был один на один с Марией, но сейчас липкий страх ворвался в него, холодом перехватил горло…

— А, может, боишься узнавать?

Голос донёсся до него глухо, будто издалека, но больно резанул по барабанным перепонкам. Голова Марии начала расти в размерах, рот вытянулся, стал похож на пасть крокодила, четыре ряда огромных, остро отточенных зубов сверкнули нестерпимым блеском.

Порошок доктора Николая Алексеевича, добавленный в воду, дал непредвиденный результат: на Емельянова обрушились жуткие галлюцинации. Он уже не сознавал, где он находится и что с ним происходит. Когда-то виденные им страшилища с офортов Гойи вдруг ожили, все разом набросились на него.

По широким ступеням гостиницы вниз бежал уже не человек — комок ужаса катился по лестничным пролётам, вопли бились о стены, оглушали людей, оказавшихся на пути. На улице каменные громады домов окружили его со всех сторон, словно пытаясь заключить в клетку. Ярослав, рыча, вырвался из окружения, вылетел в приземистую арку. Ему чудилось, что страшилища с оскаленными мордами несутся за ним, вопя и завывая. Хотя кричал он сам, и никто за ним не гнался.

Вывернув в Театральный проезд, Емельянов, ни секунды не раздумывая, кинулся навстречу мчащемуся трамваю, вагоновожатая в панике заметалась по кабине. Ярослав, ещё ускорившись, выскочил на пути…

Трамвай с противным чавкающим звуком сильно ударил тело, оно развернулось, голова попала прямёхонько под колёса, отлетела, подскакивая, в сторону, подкатилась под ноги застывшей у турникета парочки. Женщина вскрикнула, ухватилась крепко за спутника. Тот, не глядя на неё, с каким-то странным воодушевлением рассматривал мёртвое лицо у поребрика с широко открытыми глазами, с закаменевшим, распяленным в крике ртом.

— Вот! — с тихим удовлетворением сказал он, — вот так погибнет Берлиоз. Именно так, — и устремил взор куда-то вверх.

— Миша, ты с ума сошёл, — всхлипнула до жути красивая, всё ещё бледная женщина. — Тут человек погиб, а ты о своём романе думаешь.

— Марго, Берлиоз — не человек, он — функция, — мягко возразил мужчина. Взял спутницу под руку, они растворились в тумане, вдруг обвалившемся на улицу.

А ВОТ УЖЕ И ЛЕГАВЫЕ

Густой туман обвалился на улицу, скрыв от Марии и Саши место гибели Ярослава. Но они всё продолжали вглядываться в мучнистую мглу из окна номера, снова и снова переживая виденное.

— Я убила человека, — с некоторым удивлением сказала Мария, повторила раздельно. — Я убила. Человека.

— Он не человек, а собака бешеная, — возразила Саша. — Да и не ты его грохнула. Трамвай вон переехал. С него и спрос, если чо.

— Если что, — поправила Мария. — А что, если что?

— Ну, мало ли, — ответила опытная девочка. — Мусора сейчас кинутся нюхать, что да как. Кто-нибудь да видел, как он с нами шёл. Начнут крутить, раскручивать. Знаем, плавали.

— И что же делать?

— Да ничего не делать, — беспечно сказала Саша. — Мы-то здесь при чём? Поговорили с умным человеком, да и разошлись. Никто же не докажет, что он здесь сидел. Слюни ещё пускал пердуняра обосранный.

Всё, оказывается, заметила. А ведь виду не подала хитрюга.

— Саша, перестань употреблять подобные выражения, — недовольно сказала Мария, хотя сама еле сдерживала смех — умела загнуть младшая сестричка.

— Да какие это выражения? — возмутилась Саша. — Это и не выражения вовсе. Я просто говорю, что здесь у нас его никто не видел. И как он к нам шёл, тоже никто не видел. А как он под трамвай угодил, про то нам неведомо. Сосите лапу, козлы мусорские!

— У козлов лап не бывает, — не выдержала рассмеялась Мария. — Ох, сестричка, уморишь ты меня когда-нибудь.

Стук в дверь. Сильный. Уверенный.

— А вот уже и легавые, — сказала Саша. — Быстро гады работают. Не ссы, сеструха, прорвёмся.

Мария, оглядываясь на неё, подошла к двери, отворила.

В номер ввалился Савенко. Весь в чёрной коже и на нервах. Быстро огляделся, остановил взгляд на сёстрах. Помолчал, восстанавливая дыхание.

— Ну, вы как тут поживаете, а? — безразлично спросил он — заметно было, что думал он о чём-то, совсем о другом, никак не о житии сестёр.

— Всё хорошо, спасибо, — сказала Мария. — Осваиваемся. А вы какими судьбами? Или случилось что?

— Случилось, случилось, — Семён нервно дёрнул усом. — Вот что, гражданка графиня. Надо вам проехать со мной.

— Куда? — в один голос поинтересовались сёстры.

— А тут недалеко. У меня машина внизу, на ней прокатимся. В одно место. Покажу вам кое-чего.

— Что именно? — Марии вовсе не хотелось сейчас ехать куда-то, надо было осмыслить происшедшее.

— Тут недалеко, — повторил Семён. Он всё-таки не до конца овладел собой — пальцы мелко дрожали, губы кривились, дёргались. — Да вы что, боитесь меня, что ли, а?

— Больно надо бояться, — сказал бесстрашная Саша. — А только людей хватать просто так не положено. У тебя ордер есть?

— Да какой ордер, какой ордер, а? — Семён натужно посмеялся. — Ты-то вообще можешь здесь оставаться. А Марии Дмитриевне я просто покажу кое-что интересное. Кажется, отыскался ваш чемоданчик. Он такой, весь в картинках, ремнями жёлтыми перевязан. Так, а?

— Действительно, похоже, мой, — сказала Мария, испытующе смотрела на Савенко. Очень он был какой-то весь дёрганый, и ей это совсем не нравилось. Крылось что-то за этим.

— Ну вот, я ж о чём и говорю, — обрадовался чему-то Семён, — надо поехать опознать. Опознаете, и я вас домой привезу тут же. Вот и вся недолга. Ну, так как? Едем, а?

— Хорошо, — решительно сказала Мария, — едемте. Ты, Саша, и правда останься дома. Я вернусь — надо покушать что-нибудь.

— Ага, разбежалась я тут оставаться, — Саша целеустремлённо направилась к гардеробу. — Я тебя одну не пущу.

КАНДИДАТ — ОН ТОЖЕ ЧЕЛОВЕК

— Не пущу, не положено! — милиционер отстранил Владимира, прикрикнул на собравшихся зевак, — Чего вы тут не видели? Налетели, галдят — чисто вороны, ей-Богу. Расходитесь по своим делам, нечего тут.

— Мне во Второй Дом Советов пройти по делам, — сказал Владимир, — я быстро пробегу.

— Говорю же — нельзя, не велено никого пускать. Обойдите стороной.

— Что тут случилось, товарищ? — спросил Игнатьев, вглядываясь в то, что лежало у колёс трамвая.

— Ничего не случилось, — ответил постовой. — Трамвай человека зарезал, вот что случилось.

Милиционер в заштопанной шинели пронёс мимо них человеческую голову. Он держал её за волосы, белое лицо покачивалось на ходу, выпученные глаза смотрели безжизненно. У Владимира внутри что-то ахнуло и обвалилось. Голова была Ярослава. Человек, подойдя к трамваю, деловито принялся пристраивать её к лежащему телу. Тут же суетились сотрудники, щёлкал фотоаппарат на треноге. Бледная вагоновожатая сидела на приступочках кабины, стакан дрожал в её руке, вода проливалась на оранжевый передник.

— Товарищ, мне надо пройти туда, — чужим голосом сказал Игнатьев, достал багровое удостоверение, — я помощник товарища Радека.

— Рааадека, — чуть насмешливо протянул постовой, — это того Радека, который под Троцким бегает? Иди отсюда, вражина! А то ты у меня совсем в другое место пойдёшь. Отвянь, говорю!

— Ты сейчас сам в другое место пойдёшь, идиот, — вскипел Владимир. — Позови кого-нибудь из старших. Там лежит кандидат в члены Центрального комитета. Ты понимаешь, свинина?! Надо немедленно выставить оцепление, сообщить в Кремль. Действуй!

Милиционер подхватился, бегом кинулся к трамваю. Владимир поспешно двинулся за ним. У трамвайного вагона стояла группа людей, высокий усач в длинной шинели, отдавал распоряжения. Его внимательно слушали.

— Товарищ, вы тут старший? — Владимир легонько коснулся плеча человека в шинели. Тот обернулся, на Владимира глянули из-под козырька будёновки внимательные глаза.

— Вы кто и почему здесь?

— Я сотрудник ОГПУ, — Игнатьев достал уже другое удостоверение, в ярко-красной обложке. — Иду домой, я живу неподалёку, во Втором Доме Советов.

— Начальник районного УГРО Ситников, — представился усач. — Слушаю вас, товарищ.

— Я хорошо знаю убитого, — сказал Владимир. — Это кандидат в члены ЦК Ярослав Емельянов. Слышали, наверное?

— Кто же не слышал про товарища Емельянова? Очень, очень жаль, ценный агитатор, — опечалился товарищ Ситников. — Спасибо за сведение. Но почему вы говорите «убитый»? Здесь просто несчастный случай.

— Вы уверены? — строго спросил Игнатьев. — Всё-таки кандидат в члены ЦК.

— Да ведь под трамвай-то любой угодить может, кандидат — он тоже человек, — Ситников обернулся, показал на тело. — Видите — без пальто лежит. Значит, был где-то близко, в гостях. Наверняка выпил, ну и не рассчитал: перебегал улицу, а тут трамвай. Вожатая говорит, что он как слепой был, не разбирал дороги. Она ему звонила, он даже не попытался уклониться.

— А за ним никто не гнался?

— По показаниям вожатой, выходит, что нет. Один он был, один.

— А откуда шёл?..

— Бежал, — поправил Ситников, — бежал, что есть мочи.

— Не установили, откуда он бежал?

— Установили, — сказал усач, внимательно посмотрел на Игнатьева. — У него стакан в руке был зажат. А на донышке марка фирменная выдавлена.

Повисла пауза. Ситников вглядывался в лицо Владимира, точно пытался что-то увидеть в нём.

— Так что за марка? — не выдержал тот.

— «Метрополь» на стакане обозначено. То есть, сейчас это как раз Второй Дом Советов. Случаем, не знаете, у кого он гостевал? Может, у вас?

— Вы же видите, товарищ, что я только возвращаюсь домой, — раздражённо заметил Владимир. — То есть, он никак не мог быть у меня в гостях.

— А у кого мог? Может, знакомые там у него были? У кого-то же он прихватил стакан.

— Знакомые? — Владимир вдруг глубоко задумался, процедил медленно. — Нет, товарищ. Нету у него тут больше знакомых.

АЛЁНУ ЖАЛКО

— Знакомых вам среди них, случаем не наблюдаете? — Савенко обвёл рукой трупы. Они остались лежать там, где их настигла смерть. И в тех же позах. Убийца даже не вынул топор из головы Васи-Мясо.

— Зачем вы?.. Зачем вы привезли нас сюда? — Мария с ужасом оглядывала залитую кровью комнатку, остановила взгляд на Саше. Та ничуть не была взволнована, стояла у порога, озиралась с любопытством.

— Я ж говорю — чемоданчик здесь ваш, — Савенко нырнул за занавеску, вернулся с чемоданом, поставил его на стол. — Ваш, а?

— Мой, — сказала Мария, она всё не могла успокоиться.

— Тогда гляньте, все ли вещи на месте.

Мария, ощущая на себе следящий взгляд Савенко, заставила себя открыть чемодан. Быстро перебрала вещи в нём.

— Да, кажется, всё на месте.

— Всё ли?

Что-то в его тоне насторожило Марию, она ещё раз переложила свои вещи, гадая что именно её встревожило. И вдруг поняла: в чемодане не было фотографии. Её самого драгоценного достояния, которое она пронесла через годы и немыслимые испытания. Попыталась справиться с собой.

— Я не могу сказать с уверенностью, вы должны понять моё состояние. Но, думаю, здесь всё.

— А вот это не ваше, а? — Савенко положил рядом с чемоданом фотографию. С уже пожелтевшего снимка улыбался солнечно молодой человек в мундире с золотыми погонами. Внизу наискосок шла каллиграфическая надпись: «На память любимой Марiи. На всю жизнь твой Владимиръ Игнатьевъ. Августа 23-го, 1917 годъ».

Комната закружилась вокруг неё. Всё быстрей, быстрей. Превратившись в стремительный вихрь, унеслась ввысь, оттуда пала темнота.

— Эй, эй, ты смотри не загнись у меня, — ненавистный голос разогнал тьму.

Над Марией, усаженной на лавку у стены, нависал Савенко, брызгал ей в лицо водой.

— Дай сюда, гад! — Саша вырвала у него кружку, принялась смачивать виски Марии. — Как ты, родная, что?

— Ничего, ничего, просто голова закружилась, — Мария подвинулась ближе к стене, упёрлась в неё спиной. — Сейчас всё пройдёт.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал Семён, — нам же поговорить надо. О многом поговорить, а?

— Какой поговорить? Она же чуть не померла сейчас! — Саша вскинула кулачки. — Ты ох. ел, мусарюга?!!

— Но-но, бикса малолетняя! Завали хавало и встань в углу, — осадил её Савенко.

— Умойся, чмо шершавое! — Саша упорно не хотела покоряться.

— Не встанешь — ляжешь. Вон, рядом с ними, — спокойно сказал Семён.

— Саша, ты правда, делай, как он говорит. И не ругайся, — попросила Мария. — А лучше иди в гостиницу, я скоро приду, поговорю только. Ведь ей можно уйти? — обратилась к Семёну.

— Пока пусть погодит. В углу, — ответил тот.

Придвинул стул, уселся, на стол перед собой положил револьвер. Саша отошла в сторонку, косилась оттуда волчонком.

— Итак, гражданка графиня, выходит, ты есть гражданка Мария Шаховская, невеста офицерика Владимира Игнатьева, и это вас мы кокнули десять лет назад. Так, а?

— Так

— Тогда объясни мне, как же ты жива осталась, а?

— Маузер у твоего приспешника оплошал.

— Он не приспешник, а мой сын, — назидательно сказал Семён.

— Действительно яблоко от яблоньки недалеко укатилось, — усмехнулась Мария. — Папаша — висельник, и сынок в него. Когда-нибудь и висеть вам обоим.

— Когда-нибудь все там будем, — парировал Савенко. — Теперь скажи мне, зачем ты грохнула бедного нашего Саввушку? Мстила, а?

— Я его не убивала, — честно сказала Мария.

— Даааа? — деланно удивился Савенко. — А зачем же ездила к нему в Кащенко? Просто навестить болящего, а? И подругу свою с собой брала. Отнекиваться не надо — вас там видели.

— Я и не отнекиваюсь, — сказала Мария. — Была я там. Саша ни при чём, она ничего не знала. А я хотела в глаза ему посмотреть.

— Просто в глаза посмотреть?

— Не просто, конечно. Если честно, да — хотела убить его, всей душой хотела. А когда увидела, поняла, что судьба и Господь уже наказали его. За меня и за всех, кого он умучил.

— Выходит, ты мстить нам сюда приехала? А?

— На. Что ты всё акаешь! Все уши измочалил.

— Ты по делу излагай, барыня, — Семён, кажется, обиделся.

— По делу — приехала действительно мстить. Ты, кстати, к Савве своему ещё Ярослава приплюсуй. Кончился он сегодня.

Савенко, казалось, не удивился. Напряжённо размышлял о чём-то.

— Ты можешь мне ответить на один вопрос? — Мария заглянула прямо в глаза Семёна, словно там искала ответ.

— Ну спрашивай пока.

— Зачем ты и эти твои живодёры пошли в революцию? Зачем? Ведь она хоть и Советская, но ведь власть. Пусть сволочная, но — власть. Она же всё равно вас рано или поздно поставит к стенке. Царская-то власть не в пример милосерднее была, а эта жалеть не будет. Удавит, как крыс. Так зачем же вы помогали её устанавливать? Зачем в революцию пошли? Ведь не за свободу, равенство и братство в самом же деле?

— Вот что я скажу тебе, гражданка мстительница, — Семён чуть перегнулся через стол, чтобы ближе видеть собеседницу. — Мы же не дураки голимые, чтобы не понимать. Ни свободы, ни равенства, ни братства не будет никогда в этом мире — уж так он устроен, что каждый живёт так, как он может. Не стадом, а в одиночку ищет свою тропку по жизни. Революция — это всегда кипеш, это всегда мутная вода, в которой легче ловится рыбка, если у кого хватает духу её ловить. У нас духу хватает, и революция нам нужна. Вот ты говоришь: власть, власть. А надо мной её нету, я сам власть. Хочу казню, хочу милую. И такие мы как раз и нужны революции. Её чистенькими руками не делают, кому-то надо и в грязи возюкаться. А мы не боимся ни грязи, ни крови. Потому и нужны будем всегда. В расход выводят тех из нас, кто совсем потерял поляну. Но мы-то поляну держим, а?

— Всё правильно, — строго сказала Мария. — Вы — бандиты, и власть ваша бандитская. Но когда-нибудь всё изменится.

— Никогда и ничего не изменится, — возразил Семён. — Никогда и ничего. Если и изменится, то станет только хуже, — поплямкал губами, словно хотел прикурить невидимую папиросу. — А теперь ты мне ответь. Мы, если нас затронут, всегда даём обратку, чтобы знали и наперёд уже к нам не совались. Чтобы остереглись. Чем кровавей ответим, тем крепче задумаются лезть на нас. А вот ты зачем впряглась в это дело, а? Ты ж не из блатных, для тебя кровь — как болото страшное, гнилое и вонючее, в другой раз ты уже и не сунешься в него. Тогда зачем тебе твоя месть? Ты ж не вернёшь ею ни жениха своего, ни невинность свою.

— Их не верну, ты прав, — твёрдо сказала Мария. — Душу свою вернуть хотела. Жизнь свою, которая устоялась. Но и тут ты прав, вижу теперь, что и они не вернутся.

— И как же теперь? А?

— Не знаю. Не знаю. Не знаю.

— Ты вот что мне ещё ответь. Веришь, что я тебя и пацанку твою могу кончить безо всякого, а?

— Допустим, верю. И что?

— Не допустим, а точно. Я тебя сюда потому и привёз, чтобы видела — шутить не буду. Законопачу обеих. Так как, веришь, а?

— Верю, да. И что? Мне безразлично, а девочку отпусти, она здесь вообще случайно.

— Отпустить я её не могу, ты и сама понимаешь. Раззвонит, а мне потом отмываться. Нет, если кончать, то кончать обеих.

— Если? — приподняла брови Мария.

— Ни к чему мне сейчас всякий шухер, — начал объяснять Савенко. — Этих трёх жмуриков мне легко спишут, по ним давно стенка соскучилась. А вас мне потом надо куда-то закапывать крепко. Некогда сейчас этим заниматься — десятилетие революции на носу, начальнички сторожат так, что мухи трясутся. Да и жена у меня Алёна в параличе лежит, не узнаёт никого. Случись что со мной, кто ей поможет? Я тебе в натуре всё объясняю, чтобы ты знала и тоже честно объявила. Слушай сюда, графиня. Если я вас отпущу, умотаете вы отсюда, а? Умотаете?

— Еще день назад я бы отказалась, — медленно сказала Мария. — Отказалась бы напрочь. А сейчас, наверное, соглашусь. Не почему-либо, а потому что уверилась накрепко: Господь вас всех всё равно покарает. А тебя — так очень скоро. Вот увидишь. Если увидишь, конечно.

— Ну, с Господом я как-нибудь договорюсь, — засмеялся Савенко, засовывая револьвер в кобуру.

Пронзительно закричала Саша. Мария резко повернулась в её сторону. С пола рядом с ней тяжело приподнимался Лошак, дуло его нагана медленно поворачивалось в сторону Семёна. Подряд грянули два выстрела, обе пули разворотили живот начальника милиции, он упал навзничь, из живота полезли змеями дымящиеся кишки. Глаза Савенко наплыли слезами, неотрывно смотрели на Марию.

— Алёна, — прошептал чуть слышно, — Алёну жалко.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПРОФЕССОР ВСТРЕЧАЕТ СВОЮ ПОЛОВИНУ

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков, — речитатив старенького священника дрожал в воздухе, слова сливались в неразборчивый прерывистый гул.

Пусто было в храме. На отпевании остались только Мария и Саша, да ещё похоронная команда, облачённая в белые негнущиеся плащи, подбитые ватой. Перед началом забежал Владимир. Извинялся долго, что как член партии не может присутствовать при подобных обрядах. Мария только кивала понимающе, она искренне была благодарна ему за помощь в организации похорон.

Ещё он сказал, что документы Саше готовы, но прийти за ними Мария должна будет одна. Она усмехнулась про себя: значит, всё-таки потребовалось вознаграждение. И снова лишь кивнула в ответ.

Гроб с четырьмя свечами по углам стоял на широкой низкой скамье. Лицо тётушки покрывал тёмный платок с вышитым на нём крестом. Верх опоясывал венчик с молитвами. В жёлтых истончившихся пальцах исходила прозрачными слезами свеча, тихонько подрагивало пламя.

— Воскресший из мёртвых Христос, истинный Бог наш, по молитвам Пречистой Своей Матери, преподобных и богоносных отцов наших и всех святых Своих, душу от нас преставившейся рабы Своей Александры, в селениях святых водворит, и к праведным причтёт, а нас помилует, как Благой и Человеколюбец, — неумолчно зудел речитатив.

«Я верю, Господи, верю, что Ты приютишь мою бедную маму Сашу, дашь ей наконец успокоение рядом с папой Сашей и родителями моими».

Мария засмотрелась в строгие глаза Христа на иконе, ей показалось вдруг, что веки Иисуса дрогнули утвердительно. Нет, не показалось — так оно и было! Если кто и заслужил вечное блаженство — хотя бы и после земной жизни — так это мама Саша.

А она сама, Мария, будет ли удостоена покоя рядом с Господом? Нет, нет и нет! Она же убийца. Убийца! Пусть никого и не убила своими руками — Господь отводил доселе. Даже Ярослава лишила жизни всё-таки не она. Богу было угодно послать его под трамвай.

«А старуха на кладбище?! — ударило воспоминание. — Пусть это и была защита Саши, но убийство остаётся убийством, как его ни оправдывай».

— Во блаженном успении вечный покой подай, Господи, усопшей рабе Твоей Александре и сотвори ей вечную память, — священник перекрестился трижды, поклонился в сторону алтаря, с трудом сгибая спину.

Четверо молодцов подхватили гроб на плечи, ещё двое подняли над головами крышку. Гроб, покачиваясь из стороны в сторону, поплыл из храма.

Рассевшись на голых деревьях, всё так же немилосердно орали вороны. На кладбище не было ни души, мороз разогнал пьяную сволочь.

Гроб опустился на приготовленные табуретки у разверстой могилы. На дне её из подкопа выглядывали подгнившие деревянные доски — покойный профессор встречал свою половину.

— Подайте сколько не жалко на помин души, — услышала Мария.

Оглянувшись на голос, оторопела. Перед ней стояла та самая ведьма, которая три дня назад гонялась с ножом за Сашей. Живая и здоровая! Мария хотела сказать что-то, но горло вдруг сдавило, она молча протянула рубль. Старуха разразилась потоком благодарных слов, поспешно скрылась среди надгробий.

— Это она пьяная буйной становится, а так — вполне себе нормальная бабка, — тихо сказала Саша. — Получается, не до конца ты её пришибла.

Мария ничего не ответила, благодарные очищающие слёзы душили её.

— Пресвятая Троице, помилуй нас. Господи, очисти грехи наша. Владыко, прости беззакония наша. Святый, посети и исцели немощи наша, имени Твоего ради!

Священник попробовал зацепить пригоршню земли — не получилось, подморозило изрядно. Один из молодцев лопатой услужливо разбил замёрзший ком. Священник крестообразно посыпал маленькое тётушкино тело из горсти, погасил свечу в её руках. Мария приложилась к венчику на закрытом лице. За ней — Саша. Платок поднимать не стали.

Крышка гроба навеки скрыла от мира бывшую Александру Александровну.

МАУЗЕР НЕ ОПЛОШАЛ

— Александру Александровну мне очень жаль, очень жаль, — Владимир сокрушённо покачал головой, — я успел полюбить эту славную женщину.

Марию подмывало спросить, когда он успел полюбить тётушку, но удержалась — в конце концов, он действительно очень помог с похоронами, да и сейчас от него многое зависело в дальнейшей судьбе Саши. Поблагодарила сдержанно. Остановила взгляд на стопочке документов, лежавших на столе перед Игнатьевым. Он заметил, заторопился.

— Да-да, документы готовы, всё в порядке. И паспорт, и виза, и разрешение на выезд — всё здесь. Можете забирать. Но прежде мне нужно задать вам пару вопросов. Так — ничего серьёзного, formalités habituelles. Обычные формальности. Вы позволите?

Разумеется, Мария позволила. С интересом ожидала развития беседы и долженствующих последовать после слов событий. Однако, с самого начала беседа пошла совсем не в том русле, как ей представлялось.

— Для начала — совсем простой вопрос: кто вы, Мария Дмитриевна?

— Простите, не поняла, — Мария и в самом деле немного растерялась — уж очень неожиданно прозвучало. — Вы же видели мои документы. Да и в милиции меня основательно проверили.

— Да-да, вы совершенно правы, проверили вас действительно основательно.

— Тогда в чём же дело? Что за вопросы такие странные?

— Неужели странные? Может быть, потому, что вокруг вас всё время случаются странности?

— Какие, например?

— А вот рассудите сами, — Игнатьев посмотрел в потолок, принялся загибать пальцы. — Был у меня друг Савва. Помните, вам ещё товарищ Радек рассказывал о нём?

— Это который, по словам Карла, ловит свою голову в Кащенко?

— Уже не ловит, — Владимир помрачнел. — Умер. Погиб мой боевой товарищ.

— Сочувствую, — Мария прямо посмотрела в глаза Владимиру. — А я тут при чём?

— Вы были у него. Точнёхонько перед гибелью. Вместе со своей, так называемой сестрой.

— И это доказано?

— Пока нет. Было бы доказано — мы бы разговаривали в другом месте.

— Тогда в чём же дело?

— А дело в том, что всё-таки странно, когда кто-то приезжает навестить совершенно незнакомого ей человека. Или — знакомого?

— В любом случае, из визита ровно ничего не следует.

— Может быть, может быть. Переходим к другому факту, — Игнатьев загнул второй палец. — Был у меня ещё друг — Ярослав. Погиб под трамваем.

— Неужели этим трамваем управляла я? — не удержалась от иронии Мария.

— Нет, трамваем управляла обыкновенная вожатая. Странность в том, что опять же перед самой своей гибелью Ярослав был у вас в гостях.

— А это откуда следует? Его кто-то видел у нас?

— Точно известно, что он был в гостинице. А здесь, кроме меня, у него знакомых нет. Я отсутствовал. Так что, думаю, он приходил к вам. Потому что вас видели на его лекции. И опять же вместе с сестричкой,

— Это называется — в огороде бузина, в Киеве — дядька, — спокойно сказала Мария. — Я, например, не усматриваю связи. Да и вряд ли её можно доказать.

— И опять вы правы, прямых доказательств нет. Но есть и третий факт, — согнулся средний палец, Мария заинтересованно следила за манипуляциями. — Два дня назад убит Семён Степанович Савенко, очень большой мой друг и второй отец. Убили его члены банды Васи-Мясо.

— Но уж Вася-Мясо — это точно я, — Мария вновь не удержалась от колкости.

— Молчааать! — бешено заорал Владимир, жилы вздулись тугими верёвками на его шее. — Молчать, сука бешеная!

Он вскочил, рука с маузером вздёрнулась, но тут же опустилась. В упавшей тишине слышно было как скрипели зубы. Игнатьев вдруг неузнаваемо преобразился — джентльмен исчез, перед Марией сидел тот самый блатарь из вагона, только повзрослевший и заматеревший. Снова усевшись, он таким же точно движением, как и Семён недавно, положил на стол перед собой маузер. Глядя куда-то мимо Марии, процедил с деланной ленцой:

— Ты кто вообще? А?

Марию позабавила вопросительная «а».

— Это что же, у гражданина Савенко научились подобным вопросикам? А?

— Ты мне хиханьки тут не строй, курва заграничная! — Владимир снова завёлся или делал вид, что бесится. Схватил маузер, завертел им в воздухе. — Ты понимаешь, что я тебя в один момент кончить могу? Прямо здесь!

— Это за что же? — чем больше выходил из себя Игнатьев, тем спокойней становилась Мария. — Я, кажется, ваших законов не нарушала.

— Даааа? Не нарушала, — язвительно, как ему показалось, переспросил Владимир. — Только вот почему ж так получается: как кто помрёт, рядом оказываешься ты. И с Саввой, и с Ярославом. И с Семёном тоже ты рядом была.

— И откуда же это известно?

— Видели тебя везде. И шалаву твою малолетку тоже видели.

— Выбирайте слова, когда говорите о детях, — Мария начала приподниматься со стула, щёки её горели. — Вы подлец и убийца!

— Сидеть, сидеть! — заблажил Владимир, размахивая маузером. — Удавлю, как котёнка. Убью суку.

— Не убьёшь, сволочь! — Мария уже не сдерживалась, все барьеры рухнули в одночасье. — Убивал уже. Ты меня уже убил, тварь!

— Ты что несёшь, — Игнатьев слегка растерялся. — Как убил?

— Забыл, ублюдок? Вот из этого самого маузера.

Владимир машинально глянул на оружие в своей руке, перевёл ошеломлённый взгляд на Марию. Снова — на маузер. И снова на неё.

— Ты. Это ты была в вагоне? Это тебя мы?..

— Я! Меня!

— Но я же стрелял прямо в тебя, — задушенно сказал Игнатьев. — Ты не могла остаться в живых.

— А я и не осталась. Я мёртвая! Но вернулась. С того света вернулась, чтобы вас всех четверых туда увести. И троих уже увела. А сейчас и ты пойдёшь за ними.

Она страшна была сейчас. Лицо Владимира исказилось, глаза чуть не вылезали из орбит. Он отшатнулся к стене, маузер ходил ходуном.

— Уйди от меня, уйди, сука! Стрелять буду! Буду стрелять!

— Стреляй, стреляй! — Мария медленно шла к нему, спокойно и неотвратимо. — Стреляй, тварь. Всё равно не сможешь выстрелить.

Владимир лихорадочно нажал на спуск. Ещё раз, ещё. Курок лишь сухо щёлкал. Мария легко вынула из дрожащих рук маузер, приставила дуло к игнатьевскому лбу.

— Я же тебе говорила, что не сможешь. А вот у меня получится. Сейчас увидишь своих дружков в аду, передавай привет.

— Не надо! не надо!! не наааадо!!! — Игнатьев упал на колени, слёзы потекли по его лицу, смешиваясь с обильной слюной из раззявленного в крике рта.

Вдруг нечистая зловонная волна обдала склонившуюся над Владимиром Марию, она резко отодвинулась.

— Ты что — обделался?

— Да! — удивлённо, по-детски растерянно сказал Владимир. — Да. Да. Да.

И всё повторял одно это слово. И всё смотрел, смотрел на Марию.

— Ё… твою мать, — грубо сказала она.

Выпустила маузер, он глухо стукнул в пол. Подошла к столу, собрала документы. Дойти к двери не успела — за спиной звонко ударил выстрел. Обернувшись, увидела: Игнатьев лежал на боку. Из дырочки в правом виске курилась струйка дыма.

На этот раз маузер не оплошал.

ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ

— Оплошала Коммуния, да, оплошала — огорчённо сказал бородач. — В яму на Воздвиженке угодила, нога только и хряснула. Своими руками кормилицу мою на живодёрню приволок.

Это был тот самый извозчик, что вёз Марию с вокзала, она хорошо запомнила его, как и необычную кличку его лошади. Он сейчас и рассказывал о горестной судьбе своей кобылы.

— А вот вы знаете, отчего она так непутёво сдохла? — извозчик оборотился к седокам.

— Ты же сам говоришь, что она в яму попала, — нехотя откликнулась Саша.

Как-то неважно она выглядела сейчас, всегдашняя её оживлённость исчезла, девочка оглядывалась по сторонам, губы шевелились, что-то нашёптывая, глаза смотрели грустно.

— Так-то оно так, — не унимался бородач. — Но спрашивается, почему она в эту яму-то попала? Сколь годов ездили с ней — никуда не влетала, а тут — на тебе! — угодила как специально.

— Да ведь старая была, слепая уже, наверное.

— Ни хрена ты, барыня, не понимаешь — горько сказал извозчик, — Оттого что Коммунией её обозвал, чёрт меня дёрнул.

— Зачем же называл, если и самому не нравится?

— Да я сам, что ли? Начальник в конторе, который номера извозчикам выдаёт, сказал, что вместо старорежимных кличек лошадям надо давать революционные. И Коммунию эту присоветовал, оглоед. А мне куда деваться? Назвал. Потом мне и понравилось даже. Я, бывало, кляну Коммунию во все корки, ан не придерёшься — это я кобылу свою полоскаю. Только ей самой-то не втолкуешь. Вот она и обиделась.

— На что же тут обижаться? Сейчас вся страна коммунией называется.

— Вот и тоже в яму обвалится, — убеждённо сказал извозчик. — потому как не от Бога она, коммуния эта. Она Бога гневит. Вон они празднуют, а того не понимают, что недолго уж осталось того праздника. Слезами скоро обольются.

Мария ничего не ответила, наблюдая за происходящим. Вокруг разгорался праздник. Гремели разномастные оркестры, в разных концах им подпевали. Получалась громко, но нестройно. Со всех сторон стекались по направлению к Красной площади, колонны, группы людей, одиночки. Трепыхались в морозном воздухе плакаты, транспаранты, знамёна. По лозунгам узнавались политические пристрастия.

С Моховой двигалась реденькая колонна молодых людей, по виду — студентов. Кричали что-то, несли плакаты с выполненными от руки надписями: «Назад к Ленину!», «Да здравствует товарищ Троцкий!», «Долой сталинских душителей революции!» «Долой аппаратчиков!».

Гораздо больше было колонн, над которыми колыхалась агитация, исполненная в типографиях. Тон надписей был поспокойней: «Социализм строим и построим!», «По пути Ленина к новым победам!», «Да здравствует десятилетие Октября!». Но встречались и воинственные призывы: «Долой оппозицию!», «Троцкизм не пройдёт!» и даже: «Раскольников — к ногтю!».

— Погоди-ка, старинушка, постой минутку, — Мария дотронулась до плеча извозчика. — Что это там происходит?

Пролётка остановилась напротив гостиницы «Националь». Сюда как раз подошла колонна студентов, дальше её не пустила цепь вооружённых солдат.

— Не велено! — надрывался командир в будёновке. — Не велено вам на Красную площадь! Там уже некуда помещаться.

Впрочем, на него мало обращали внимания. Молодые люди смотрели вверх. На балконе четвёртого этажа стояла группа людей. Кто-то пытался говорить, но его плохо было слышно за криками и музыкой. Рядом с балконом на стене висели три больших портрета, Мария узнала Троцкого, Каменева и Зиновьева.

На крыше появились люди, в руках у них раскачивались длинные палки с привязанными крюками. Самодельные багры устремились вниз, пытаясь содрать портреты. Стоящие на балконе, тоже вооружившись палками, успешно отбивали поползновения. Прибывающая внизу толпа разразилась проклятиями и подбадриваниями.

На балконе зазвенело выбитое изнутри оконное стекло, осколки сыпанули через перила, рассыпались по асфальту. На балкон втиснулась группа людей, у некоторых в руках были дубинки, которые тут же замелькали над головами. Закричала громче толпа. Внизу тоже вспыхнули схватки. Грянул отборный русский мат.

— Едем, борода, отсюда! На вокзал давай, хватит тут, — поспешно сказала Мария.

И тут вдруг заплакала Саша. Да как заплакала — заревела, слёзы в три ручья побежали.

— Что ты, милая, что с тобой? — испугалась Мария. — Да что случилось?!

— Не хочу я, не хочу ехааать! — захлёбываясь слезами, кричала девочка. — Не хочуууу!

— Да ты что, родная?! — Мария до того растерялась, что не могла найти нужных слов. — Как не хочешь? Ты хочешь остаться здесь? Посмотри, посмотри, что творится. И ты хочешь жить среди этих ненормальных?

— Хочу! Мне жалко этих дуракооов!

Мария засмеялась сначала, потом тоже заплакала в голос. Обняла девочку, рыдания их слились в какую-то замысловатую песню отчаяния.

Извозчик повернулся к ним на своём сидении, некоторое время молча оглядывал их.

— Вы, девки, блажите, потому что можете выбирать, ехать вам или оставаться, — тихо и медленно выговорил он. — А вот мне выбирать не приходится, за меня судьба выбрала.

Две пары глаз воззрились на него. Рыдания стали затихать.

— Старый я уже пёс, и семья грузом на горбу примостилась, — всё так же тихо говорил бородач, словно сам с собой беседовал. — Но вот кабы мне показали хоть махонькую щёлочку, чтоб выйти, — рванул бы отсюдова, только меня и видели. Вам не плакать надо — радоваться, что уезжаете. Бога и судьбу благодарить. А жалеть нас, дураков, не надо — за что боролись, на то и напоролись. Вот что я вам скажу на эти ваши никудышные слёзы.

И отвернулся к лошади.

— Прав ты, старинушка, кругом прав, — сказала Мария, платком отёрла слёзы Саше. — Трогай, милый, и прости нас.

— Бог простит! — ответил извозчик, вытянул кобылу кнутом, крикнул: — А пошла шибчей, Коммуния падла!

Мария обняла Сашу, принялась шептать на ухо слова молитвы:

— Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Во всякий час сего дня во всём наставь и поддержи меня. Какие бы я ни получала известия в течение дня, научи меня принять их со спокойной душою и твёрдым убеждением, что на всё святая воля Твоя. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить.

Волгоград, 2021

Content

Владимир Апаликов
И АЗ ВОЗДАМ…

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПРИЁМ В ПОСОЛЬСТВЕ

ПЕРВЫЙ

ПРИДЁТСЯ ЕХАТЬ В МОСКВУ

ЧЕТВЁРТЫЙ

НАПАДЕНИЕ В ПОЕЗДЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ШИБЧЕЙ, КОММУНИЯ, ПАДЛА!

КУ-КУ, ОНА ПРИЕХАЛА!

ШАХОВСКОЙ СТУЧЯТЬ. ЕВСЕЕВЫМ ЗВАНИТЬ

ХВАТИТ РАЗГОВОРЫ РАЗГОВАРИВАТЬ

НЕ ДАТЬ ЛЮДОЕДУ ВОЛЮ

ДА КАКИЕ УЖ ТУТ ШУТКИ?

ПРИЕХАЛ ШПИОНИТЬ ЗЛОВРЕДНЫЙ ШПИОН

ГДЕ ТУТ ГРАФЬЯ ОШИВАЮТСЯ?

К КОМУ ПРИЕХАЛ, МОРДА ВРАЖЬЯ?

ВТОРОЙ

ДЕЛА НЕ ТЕРПЯТ ОТЛАГАНИЯ

CМЕРТУШКА В ОКОШКО ПОДМИГИВАЕТ

ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ПОТОМ!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВСТРЕЧА С НЕЧИСТЫМ

БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ГЕРАКЛ

ТРЕТИЙ

ЗДЕСЬ ЖЕ НЕ КАБАК!

ОБЛОМ НА ХВОСТЕ ПРИНЕСЛА

ЕЩЁ РУКИ РАСПУСКАЕТ, БРЮХАН ПАСКУДНЫЙ

СТОЮ НА СТРАЖЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ

КАКАЯ Я ТЕБЕ ТЁТЯ?

ЭТО БРЕД СУМАСШЕДШЕГО

В ЧАС СУМЕРЕЧНЫЙ

ДЕЛО — ДРЯНЬ

НЕЧЕГО РЕШАТЬ!

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ СОБАКА ВЕРНУЛАСЬ К СВОЕЙ БЛЕВОТИНЕ

СХВАТКА ДЛИЛАСЬ НЕДОЛГО

ХОРОНИМ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ

А ВОТ УЖЕ И ЛЕГАВЫЕ

КАНДИДАТ — ОН ТОЖЕ ЧЕЛОВЕК

АЛЁНУ ЖАЛКО

ЧАСТЬ ПЯТАЯ ПРОФЕССОР ВСТРЕЧАЕТ СВОЮ ПОЛОВИНУ

МАУЗЕР НЕ ОПЛОШАЛ

ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ