Рассвет 2.0

Яна Завацкая

© Яна Завацкая, 2020

ISBN 978-5-0051-7751-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Станислав Чон, Церера, год 032 КЭ.

Глава 1. Авария

Cмена началась рутинно, с отправки водного транспорта на Марс.

Туда у нас ходит «Ким Ир Сен», самый вместительный грузовик, минимальная команда — двенадцать человек. Медосмотр проводит робот в пропускном пункте. Автомат в состоянии померить давление, пульс, снять кардиограмму, просканировать кровь на предмет сахара и еще ряда показателей, а также, увы, алкоголя — нарушать сухой закон некоторые умудряются прямо перед рейсом. В случае чего дверь заблокируется — но космотехники обходят эту блокировку запросто, а задержать их физически робот не может. Я, разумеется, тоже не стал бы применять приемы тхэквондо. Но мое виртуальное присутствие отрезвляет альтернативно одаренных. Напоминает о том, что существует Совет, ответственность и возможность отправиться на Землю следующим рейсом и навсегда.

Поэтому за отправкой я должен следить лично. Пока юркие кибертележки таскают по пандусу блоки чистейшего местного льда, экипаж уныло стоит в очереди в пропускник, я поглядываю на стеклянный монитор и пью чай. Все прошло благополучно. Последний в очереди член экипажа — пилот второго класса Зульфия Рахмангулова — покинула пропускник. Я поставил чашку в посудомойку и вымыл руки. В десять у меня был назначен мониторинг у астрофизиков, рутинное обследование — делает все, опять же, робот. Но как известно, с сильным искусственным интеллектом пока что случился пролет, так что решения принимать все равно мне. Любой диагноз — это решение. А уж тем более — назначения и режим.

До десяти срочных дел не ожидалось. Я навел порядок в шкафу с инструментами, обнаружил и выкинул несколько пачек шприц-тюбиков с истекшим сроком годности. Вынес их из списка. Интересно, почему бы не разработать автомат, который занимался бы вот такой ерундой? Но больше в дежурке убирать было нечего. Мы стараемся поддерживать порядок, а то ведь неловко перед коллегами. И я сел писать планы по поддержанию здоровья вверенного мне персонала. Нас, салверов[1], на Церере всего четверо. Соответственно, персонал всех пяти станций — трех научных и двух промышленных — мы поделили между собой. Я отвечаю за здоровье трехсот двадцати трех человек. Это предполагает разработку комплексных планов здоровья, контроль за их выполнением и все такое прочее. Впрочем, учитывая, что комплаенс[2] пациентов чаще всего на нуле, все эти планы остаются формальностью. Конечно, в спортзал все ходят — не маленькие, сами понимают, что иначе в условиях низкой гравитации организму не поздоровится. Но остальными процедурами и обследованиями дружно манкируют.

В общем, хочешь — не хочешь, а документировать происходящее надо — для статистики, например. Но у меня есть еще и научная цель. Я составил сводную таблицу изменений веса моих пациентов — научников, кибертехников и пилотов. Задумался над тенденциями — не слишком хорошими, атрофия мышечной ткани шла тем интенсивнее, чем больше времени человек проводил на Церере. Надо сравнить ситуацию с другими станциями — допустим, в системе Юпитера. На Марсе в любом случае дело должно обстоять получше. В общем, я размышлял о высоком, и тут раздался входной сигнал.

Посетитель! Неожиданно. Конечно, мы тут и проводим дежурство именно потому, что могут прийти больные. Но приходят они, скажем так, редко. Для чего здоровому лбу-церерианину, еще на Земле обследованному до последней молекулы белка в последней клетке, трудоголику и энтузиасту, переться к медикам? Конечно, бывает всякое — но в таком случае пациентов к нам, как правило, уже приносят.

Я с интересом обернулся. Вошел один из научников — внешне я его помнил, но имя что-то вылетело из головы. Он не из моих подопечных, а вроде бы Кристининых. Кажется, с третьей станции. Планетолог или геохимик, в общем, не из обслуживающего персонала.

Прожив на Церере почти два года, всех уже знаешь в лицо. Тем более, когда у тебя работа такая — с людьми.

Да и лицо из тех, что запоминаются. Высокий и тощий человек в возрасте, с сильными залысинами, впалыми щеками, небольшие глаза странно желтого цвета, тигриные. Чисто выбритое лицо, очень белая кожа. Немолод — впрочем, среди научников встречаются люди и старше, за шестьдесят и семьдесят, хотя в основном у нас работает молодежь.

Рукопожатие ученого оказалось неожиданно крепким.

— Здравствуйте… Станислав? — по-китайски он говорил с сильным акцентом. Я улыбнулся.

— Здравствуйте. Вы, кажется, с третьей станции?

— Верно. Я планетолог, Аркадий Дикий, — представился он.

— Садитесь, пожалуйста, — я указал на стул, — на что жалуетесь?

Он уселся и вздохнул.

— Станислав, вы извините… давайте по-русски? Откровенно говоря, я не очень владею местным международным. Я на станции всего два месяца, а до того толком не изучал. Ведь вы, кажется, наполовину русский?

— Вроде на четверть, — ответил я, легко перейдя на язык моей матери. — Но русский мой родной язык, я вырос в России.

У нас на Церере международный — ханью. Интересно, что до войны повсюду был лишь один всеобщий язык — английский. Как странно! Ведь на инглиш говорит не так уж много народу, хотя он остался международным языком, но далеко не основным, а одним из, наряду с китайским, хинди и испанским. Хотя русский как раз в космосе тоже считается международным языком, все системщики его учат, русскоязычных здесь в процентном отношении куда больше, чем на Земле, — традиция.

Я понимаю Аркадия — сам тоже лентяй, три международных еще выучил, а в хинди плаваю.

Но собственно, знать языки и не обязательно — ведь еще есть трансляторы! Кстати, на ворот Аркадия прицеплен такой приборчик — видно, на случай, если совсем станет туго с пониманием окружающих.

— Замечательно! — обрадовался Аркадий. Я решил, что пора вернуть его к делу.

— Так на что вы жалуетесь?

— Головокружения, — сообщил он. — Знаете, особенно ночью, когда сидишь на приборах. Сильные головокружения, прямо плывет все вокруг.

Я развернулся наполовину — так удобнее прикрыть глаза. Комм уже вывел на сетчатку все данные пациента. Аркадий Вениаминович Дикий, 52 года, в анамнезе легкий алкоголизм — ну это бывает, острый лейкоз в возрасте 25 лет, легкая черепно-мозговая травма в 42, в целом все благополучно, последние анализы крови и сканы, социальное положение — семьдесят три балла, это неплохо; психологический профиль — белый три плюс; дважды биоотец; постоянных близких нет. Не любит человек связывать себя обязательствами, бывает.

Я развернулся к пациенту.

— Ну давайте посмотрим, в чем дело.

Конечно, в первую очередь думаешь о нарушениях мозгового кровообращения. Я посадил Аркадия под сканер, настроил на кровь и стал разглядывать артерии мозга. Возможно, понадобится осмотр невролога — я-то могу оценить только в общем и целом. Но ближайший невролог, вообще ближайший врач находится на Марсе. Позвоночные артерии показались мне узковаты, но в целом я не обнаружил никаких проблем. Видимо, сосуды ни при чем, а головокружение, например, кохлеарное, или с мозжечком проблемы.

— Я вам дам препарат, его нужно принимать два раза в день, утром и вечером. Не пропускайте — это важно! — веско произнес я. — Если не поможет — через неделю отправлю вас к врачу на Марс.

Попробуем своими силами обойтись.

— И не обманывайте меня! — строго добавил я. — Речь идет о вашем здоровье и работоспособности! К тому же не надо бояться, так просто из системы на Землю не отправляют. У нас работают люди с самыми разными диагнозами. Однако важно установить, что у вас за проблема! Чтобы адекватно помочь.

— Ну что вы! — улыбнулся планетолог. Улыбка у него была некрасивая из-за слишком больших и неровных зубов, торчащих из узкого рта, как у крысы. — Я и не пришел бы к вам, если бы хотел обманывать. Поверьте, в моем возрасте начинают серьезно относиться к состоянию здоровья!

«Если бы!» — усмехнулся я про себя. Увы, те, кто плюет на свое здоровье, с годами никак не меняются.

— Надеюсь! — кивнул я.

— Кстати, Станислав… извините, можно личный вопрос? Вы — действительно сын Ли Морозовой?

— Да, — отрывисто ответил я.

— Надо же! Я вначале и не подумал. Ведь ваша фамилия — Чон.

— Это по отцу, — произнес я неохотно.

— Ах да, конечно! Ну что ж, родителей не выбирают.

Аркадий снова протянул мне руку.

— Приятно было с вами познакомиться, Станислав! И поговорить. Признаться, у меня проблемы с ханьским, я никогда не увлекался востоком вообще, и вот попал. Его нужно знать с детства, иначе все равно будут сложности. Кстати, а не хотите как-нибудь зайти к нам на станцию? Например, завтра интересный концерт будет, отмечаем кое-что, а у нас подобрался великолепный оркестр, практически профессионалы! Будет Моцарт и Беллерт. Конечно, не знаю, как вы насчет музыки… И учтите, что зал расположен под прозрачным куполом! Я вас заинтриговал? Приходите, пообщаемся!

Он сердечно распрощался и вышел. Я некоторое время глядел ему вслед. Планетолог попал в точку — насчет музыки у меня очень хорошо, в детстве мне даже прочили будущее пианиста. Конечно, профессионалом я не стал, но классическая и хорошая современная симфоническая музыка — наше все, а уж слушать ее под звездным небом Цереры — божественно. Удивительно, но до сих пор я даже не знал, что на Тройке есть хороший оркестр.

— Стас, к тебе можно?

Елки-палки, я почти забыл, что у меня плановый прием назначен. Вошла астрофизик Таня с травмой руки, я стал менять ей повязку и спросил между делом.

— Слушай, говорят, на Тройке оркестр хороший, и завтра у них концерт. Не хочешь сходить?

Таня улыбнулась, тряхнув короткой светлой стрижкой.

— Завтра мне по-любому некогда, у меня комета. Да и вообще я на Тройку ни ногой!

— А чего так? — удивился я, аккуратно удаляя псевдокожу с заживающей раны. Таня ойкнула.

— Извини.

Я наложил новую кожу и стал накручивать вокруг тут же застывающий лубок.

— Да там народ скучный, на Третьей, — сообщила Таня, — поговорить не с кем толком.

— Странно, — я закрепил прозрачный пластик, — сегодня я общался с одним планетологом оттуда, очень милый, интеллигентный человек.

— Ну может, есть исключения, — Таня вскочила. — Теперь когда являться?

— Послезавтра. Погоди, я же к вам на осмотр, так что могу тебя подбросить на ровере. Пошли?

Аркадий поймал меня после концерта, в состоянии эмоциональной раскачки. Звезды над прозрачным ситалловым[3] куполом сияли почти так же ясно, как на открытой местности. Под всем этим Моцарт не то что звучал — ввинчивался в сердце на разрыв. Они взяли двадцать третий концерт, пианист был, возможно, и не самый блестящий, а часть струнного состава заменили записью — понятно, где возьмешь полный оркестр на Церере. Но все это не мешало, и с двадцать третьим они справились отлично. Еще лучше оказался Беллерт. «Песнь Революции», то грозная, то исполненная трагизма и отчаяния, то победная — пробирала до того, что у многих непроизвольно текли слезы. И у меня тоже, я тихонько вытирал глаза рукавом, стыдно же. То ли заработался и испытывал голод по впечатлениям, то ли в самом деле это было так хорошо — но мне казалось, никогда еще музыка так не действовала на меня.

Тихонько я выбрался из зала, стесняясь смотреть на людей — хотелось побыть одному. Но кто-то коснулся моего плеча.

Я выпрямился, переходя к рабочему настрою. Аркадий улыбнулся неровным рядом зубов.

— Может быть, выпьем? Я хотел с вами побеседовать.

«Конечно, из-за маман». Ну ладно — что ж поделаешь? Можно и выпить. Ничего спиртного, конечно — Аркадий же не восемнадцатилетний пацан с ангара, а я вообще салвер. Мы солидно сели в кафе Тройки, взяли по стакану лимонада и тарелку с канапэ. По ходу, толкаясь у автоматов и потом выискивая свободное место, легко перешли на «ты».

Я слопал бутерброд с кусочками рыбы. Аркадий был занят едой, а меня вдруг охватила непонятная робость. Человек значительно старше меня, к тому же ученый.

— Ты ведь всего два месяца на Церере? — спросил я, чтобы преодолеть дурацкое стеснение.

— Да, — Аркадий сосредоточенно жевал, — недавно. Видишь ли, Церера — в общем-то не моя тема. Я занимаюсь астероидами, а если точнее — то поясом Койпера. Но я включил Цереру в мой план исследований, не помешает. Подвернулось место очень удачно, у нас должна была лететь одна сотрудница, но не смогла.

— В Систему попасть не так-то просто, — согласился я, — желающих много.

— Именно! — Аркадий вытянул длинный указательный палец, — А у меня, понимаешь, вопрос стоит так, что я могу занять пост директора Пражского Астроцентра. То есть должность почти у меня в кармане… Но у нас же как? Партию упразднили, а порядки остались старые: ни на какую должность не попадешь, пока, так сказать, не докажешь делом. А под делом что понимается? Не организационный талант, не научный, не конкретные заслуги в своей работе — а какие-то дурацкие подвиги, в нашем случае полевая работа в Системе. Так сложилось, когда на Земле было много дыр — восстанавливать хозяйство, спасать природу, строить поселки и фабрики, людей обеспечивать и так далее. А сейчас-то зачем? Непонятно. Но факт остается фактом: хочешь стать директором — поработай в Системе, а тут как раз это место образовалось. Я сюда на год и устроился.

— Вот оно как, — пробормотал я, — Выходит, Церера тебя не так уж интересует.

— Ну почему. Тоже работа. Тоже какие-то измерения, результаты. И в моей работе использую, и другим пригодится.

— Ты, выходит, в Праге живешь?

— Да. Вырос в России, живу сейчас в Праге. Красивый город, и не так уж пострадал. Восстановили его хорошо. Ну а теперь, Стас, твоя очередь — давно на Церере?

— Полтора года. В принципе, договор у меня на два, а там будет видно.

— Романтики захотелось? — понимающе усмехнулся Аркадий.

— Романтики? — я пожал плечами, — Не знаю. То есть, конечно, интересно. Космос, вакуум, небо черное. Первые две недели интересно. Но с точки зрения работы… Я работал в пансионате для инвалидов, потом в Патруле. Вот это настоящая работа. В пансионате у нас были инвалиды, глубокие старики, с военными травмами, с редкими заболеваниями. Все психически нестабильные. В Патруле — там постоянно напряг, часто травмы, аварии, тяжелые заболевания, смерти. И там, и там была работа такая, что не продохнешь, постоянно голова и руки заняты, выматываешься, как собака — но интересно. Для нас романтика вот такая. А здесь… ну что здесь для салвера в самом деле? Рутины, проверки, изредка травмы. Все здоровы. Все работают.

— А чего же ты не вернешься?

— Да так. Не хочется что-то, — буркнул я, — Не знаю, что на Земле делать.

Желтые тигриные глаза глянули проницательно.

— Личные дела?

— Да, — согласился я, — и это тоже.

— Ладно, забудь, — он допил свой лимонад, аккуратно стукнул днищем стакана, — Стас, если не секрет, тебе сколько лет?

— Двадцать восемь.

— Стас, я вот когда тебя спросил о матери — мне показалось, ты скукожился как-то? Нет? Проблемы с ней?

— Да нет, — вздохнул я, — какие проблемы. Она хорошая мать, все нормально.

— Но мне казалось, она должна быть очень старой, нет? Она же участвовала в освобождении Европы, и уже не очень молодой.

— Да, она родила меня в пятьдесят четыре. Специальная методика вынашивания, тогда как раз ее разрабатывали. А отец уже погиб, я посмертный ребенок, сперму заморозили еще до Освобождения. Сейчас маме восемьдесят два. Да, она, конечно же, старая.

Не знаю, почему, но Аркадий мне нравился. Может, расположил к себе откровенностью. Конечно, не очень красиво устраиваться на Цереру только ради поста директора, да и вообще рваться к постам. Я этого понять не могу. Но когда Аркадий вот так говорит, кажется — ну а что такого? Может, он талантливый руководитель, и хочет это доказать.

— Тебе не нравится, когда о ней спрашивают?

— Понимаешь, Аркадий, — я отодвинул пустую тарелку, — как тебе объяснить? Она хорошая мать, у меня с ней прекрасные отношения. Всегда были. Но представь… ты приходишь в школу, и сразу слышишь: Стас, ты не можешь поговорить со своей мамой, может, она у нас проведет лекцию? Придет на праздник? Поступаешь в институт, и там тебе первым делом: Станислав, у вашей матери не сохранились какие-нибудь памятные вещи для нашего музея революционной славы? А как насчет интервью для сайта? Знакомишься с ребятами на тусовке, и они ненавязчиво напрашиваются в гости к твоей матери…

— Да, понимаю, понимаю, — кивнул Аркадий.

Я почему-то вспомнил Марселу и прикрыл глаза. Да. Мама относилась к ней прекрасно — а как она должна относиться к подруге, а потом и жене сына?

— И вот тебе уже двадцать восемь лет, а твое основное качество все еще — сын. Потому что все остальное, что я делаю — моя работа, характер, моя личность — никак не перевешивает в глазах общества того факта, что я сын великой разведчицы и героини Освобождения. Причем у меня нет желания доказывать, что я лучше, что тоже из себя представляю нечто особое. Это не так. Я обычный человек. Почему я что-то сверхъестественное должен? Кому?

Аркадий протянул длинную костистую руку через стол и положил мне на плечо.

— Ты ничего никому не должен, Стас. Уверяю тебя. И я, кстати, не собираюсь знакомиться с твоей мамой, да и вообще не могу сказать, что меня сколько-нибудь интересуют исторические подробности и личности. Вернее, они меня интересуют — но с несколько неожиданной стороны. Я как раз из тех немногих, кто не так уж восторгается всем этим. Все это очень неоднозначно на самом деле. Мягко говоря.

Он убрал руку. У меня в голове шумело, будто мы выпили крепкого. Чего это я — из-за Марселы, что ли?

— Почему неоднозначно? — спросил я, чтобы отвлечься от собственного внутреннего мира, в данный момент мучительного.

— Потому что великие свершения обычно требуют великих жертв. И этот раз не был исключением. И сама череда революций, и первые годы СТК[4]. Ты ведь знаешь, что первый состав КБР[5] — тогда КОБРа — был практически полностью расстрелян? Но после того, как они сами расстреляли… кто знает, сколько, кто считал? Десятки, сотни тысяч? Может быть, миллионы. Если считать еще высланных, посаженных, попавших в ЗИНы[6]. Но и после преобразования КБР не так уж сильно изменился. И наконец, так сказать, Освобождение… в котором, извини, уже принимала участие и твоя мать. Оно, конечно, освобождение. Вопрос — от чего. И главное — какой ценой. И согласились бы сами освобожденные платить такую цену, если бы знали заранее.

— Гм, — я ошеломленно посмотрел вокруг. Кафе «Тройки» было полно народу — справа за столиком смеялись три симпатичные женщины, одна, темнокожая, с волной каштановых кудрей, хохотала особенно заразительно. Слева сидела компания техников, какой-то парень рассказывал, похоже, анекдот. Двое научников ожесточенно спорили, размахивая руками. Очередь толклась у стойки раздачи.

— Как-то я ни разу не смотрел на это с такой точки зрения… ну да. Конечно, революция требует жертв. Но что же теперь? Фарш невозможно провернуть назад. Это все уже прошлое…

— Но если прошлое не осмыслено, не извлечены уроки — оно влияет на настоящее. И оно может повториться! — наставительно заметил Аркадий.

— Не понимаю. Как конкретно оно влияет?

Аркадий вздохнул.

— Вот так, в двух словах… Да вот хотя бы один пример. Тысячелетиями люди формировали систему права. Кодексы, своды законов, уложения о наказаниях и о степени вины. КБР при всех его недостатках тоже должен был придерживаться хоть какого-то закона. А что теперь? Законов не существует, они полностью отменены! То есть в обществе воцарился беспредел.

— Но ведь существует Этический Кодекс! — возразил я.

— Но он не имеет силы закона, это набор рекомендаций. Каждый может толковать его так, как заблагорассудится. И что такое сейчас наша ОЗ? Общественная Защита! Да это по сути тайная карательная организация, способная кого угодно уничтожить, наказать как угодно без суда и следствия! — он взглянул на мое лицо и смягчился, — Я понимаю, что фактически такого не происходит, что это кажется преувеличением. Но суть остается той же — организация, которая не связана законом, не подчиняется закону, но имеет карательные полномочия. То есть, разумеется, эти полномочия имеет только совет — но ведь многое зависит и от самой ОЗ! Разве все это нормально? Мы вернулись к доисторическому миру, к сообществу кроманьонцев, где крикуны решали, кто виноват, и кому жить или не жить!

— Гм… — я не знал, что сказать на это. Определенный резон в словах Аркадия прослеживался. Но все это представлялось мне нелепым преувеличением.

— И это лишь один из примеров. На самом деле наше общество вовсе не так благополучно, как может показаться! И проблема наша — в том, что мы не учимся на ошибках прошлого!

Он коснулся виска — типичный жест человека, задействующего комм. У всех нас комм-нейроимплантат вживлен в височную кость, это практически еще один орган — не знаю, как люди раньше без него жили. Как будто без глаз и ушей. Чтобы работать с коммом, не нужно двигать руками — но машинально многие подносят палец к виску, такая привычка.

— Я кину на твой комм один файл. Это книга. Почитай на досуге, узнаешь много интересного.

— Угу, спасибо, почитаю, — я ощутил движение в собственном комме и мысленным приказом принял файл.

— И заходи почаще к нам на Тройку. Поговорим еще.

— Да, пожалуй, буду заходить, — искренне согласился я. В этот момент Аркадий показался мне, возможно, будущим другом. Странно — он так не похож на большинство, да и вообще человек не моего уровня — ученый, будущий директор. Но с ним почему-то легко. И интересно. Его слова… над ними стоит подумать.

Я выбрался в ангар и стал искать ближайший курсовик — маленький автопоезд, курсирующий меж станциями и базами Цереры.

Космос совсем не так красив, как кажется на фотографиях, сделанных с Земли. В Космосе мало цвета, преобладает чернота; во мраке — немерцающая звездная сыпь, иногда ослепительный фонарик солнца. В системе Юпа красивее — там над спутниками нависает сам гигантский шар Юпитера. На Марсе есть атмосфера, и там — цветные, желтые и красные пейзажи. А на Церере — сплошная тьма с белой россыпью созвездий и серая однообразная поверхность самой планеты. Тот ее крошечный кусочек, освещенный прожекторами, который не тонет во мгле.

Да, и в этом есть своеобразная красота. Как в штормовом море. «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья». Иногда, стоя на открытке, думаешь, что вглядываешься в саму смерть. В черное ничто. Вакуум начинает казаться живым, агрессивным, чернильная тьма наползает, чтобы поглотить отчаянно горящий огонек жизни на планетоиде. И как хорошо бывает вернуться под купол, в комнатку, которую мы уже второй год делим с Вэнем, вспомнить, что нам ничто не угрожает, что оранжерея мощно вырабатывает кислород, которого хватает на всех, что воды под ногами — целая планета, мы всю Систему снабжаем чистой водой, что защитные контуры надежно берегут нас от метеоритов, что запасы еды и развлечений на базе почти неисчерпаемы, словом, мы, земляне, неплохо-таки устраиваемся даже на совершенно безжизненной поверхности малого космического тела.

Вэнь как раз на дежурстве. Нас четверо, смены восьмичасовые, это значит, что трое дежурят по очереди, а один — сутки на готовности. Сейчас на готовности я.

Обычно это ничего не значит. Но иногда надо куда-то вылетать. Работающий салвер все время должен быть в городке, но вызов может поступить и извне, с полей, из пространства. Не каждый раз бывают вызовы, конечно — но все же случаются.

Всегда надеешься, что в этот раз обойдется.

Я валяюсь на койке, на глазах очки-визор. Сериалы смотреть надоело, читать и вовсе не хочется. Интерактивки мне сейчас смотреть нельзя — слишком затягивает, а ведь я на готовности.

Палец двигается в воздухе, комм-нейроимплантат воспринимает это движение. Я сам не знаю, что хочу посмотреть. Фотки? На экран выплывает Марсела.

Я мазохистски вглядываюсь в картинку. Фоном — Нева, ростральные колонны. Марси сидит на корме вполоборота, лицо в брызгах, смеется, черные волосы — копной в небо. Пряменькая, маленькая. Меня поражало в ней совершенство — каждая часть тела, от маленьких ступней до ушек под пышной прической — такая аккуратненькая, строго очерченная. И сама Марсела — правильная, как будто с портала «Мы — будущее мира!» Активная, жизнерадостная, исполненная энтузиазма.

Марсела Ана Родригес. «Ты же понимаешь, мы разные люди. И пути у нас разные».

Кстати, не пора ли написать маме? Хотя я никогда не знаю, чего писать-то — жизнь у нас однообразная. Вот у мамы всегда что-нибудь происходит, всегда есть, о чем рассказать. Я провел пальцем в воздухе, вызывая почту. Приложил к горлу нейрофон — не хватало еще говорить вслух, как будто я псих. Конечно, Вэнь на дежурстве, но все равно.

Достаточно шевелить губами. Комм переводил колебания моей гортани в голосовое письмо.

— Мама, привет! Как у тебя дела? Что с ногой — надеюсь, ты съездила к врачу? Здесь нужен специалист, как я уже говорил. Как дела у Чарли? Ну в общем, расскажи, чем занимаешься и вообще. У нас здесь ничего нового нет. Вот вчера послушал хороший концерт, на Третьей станции, оказывается, подобрался отличный оркестр. Я подумываю, не начать ли мне опять заниматься музыкой…

Сигнал ударил по нервам так, что меня подбросило. Я поспешно движением пальца сохранил письмо, поднимаясь с койки.

— Стас, надо лететь! — Вэнь слегка запыхался, видно, уже бежал к ангару.

«Срочный вызов. ЧП, поле 16, координаты. Предположительно двое пострадавших. Отсутствует сигнал скутера».

Я уже натягивал скафандр. Поле 16 — где-то в области Оккатора, возле Содовых Озер. Двадцать минут лету, если быстро. Расположение полей давно уже могу воспроизвести в памяти без справочника, хотя вроде бы и не работаю на поверхности, а так, езжу туда-сюда, обслуживаю. Интересно, что же там случилось? На Оккаторе работают многие, там интересно, мало того, что Содовые озера, так еще Океан Пиацци недалеко. Настоящий жидкий океан глубоко под поверхностью. Вся мантия Цереры — сплошной водяной лед, но в этом месте происходит разогрев, благодаря глубинному криовулкану — здесь лед разогревается и образуется небольшая такая лужица настоящей жидкой воды, величиной с озеро Байкал, но с громким названием «океан».

Пять лет назад там нашли инопланетян — местные бактерии-анаэробы — и с тех пор половина Второй станции, Двойки, состоит из биологов.

Интересно, что там случилось? Я уже подхватил медрюкзак и выбежал в ангар. Наш медицинский скутер стоял полностью подготовленный к вылету, два кибера тихо возились у шасси. Я взлетел по лесенке в кабину. Вэнь сидел за управлением. Водить скутер обязан любой человек, работающий в Системе, хотя это, конечно, не настоящий космолет — но вдоль поверхности передвигаться на нем можно.

Наша машинка выкатилась из ангара на взлетку, резво побежала, и через несколько секунд уже оказался в черной пустоте, пробиваемой лишь светом бортогней. И мы, и поле 16 сейчас в зоне ночи, хотя, честно говоря, разница с днем не велика.

— Что там случилось-то? — спросил я Вэня.

— Вроде, скутер грохнулся. Двое пострадавших.

— Как мог грохнуться скутер?

— Хрен знает.

Да, кто его знает. Это Система. Не зря же, как напомнил Аркадий, работа в Системе повышает твой социальный статус так, что ты можешь занять место директора и вообще любого начальника. Но за это приходится платить повышенным риском. Как и за научное любопытство, конечно.

Мы молчали. Автопилот сам вел нас к шестнадцатому полю, к кратеру Оккатор — вскоре я уже мог разглядеть в темноте внизу и впереди белые огромные пятна. Это Содовые озера — гигантские пятна обычного карбоната натрия, видные в телескоп даже с Земли. Загадка их появления до сих пор не решена. Поэтому на полях вокруг Оккатора работает множество научников. А вот горы, окружающие кратер, я не видел — сплошная кромешная тьма. Из осторожности стоит поддерживать высоту не менее пяти километров — выше гор на Церере все равно нет. Впрочем, автопилот не позволит совершать глупости, а мы не профессионалы, чтобы его отключать.

Замигали лампочки связи — наш комп бесшумно обменивался информацией с другими летунами — на место ЧП мчались пилоты-спасатели. Прежде, чем спасать пострадавших, возможно, придется поднимать или извлекать скутер, нам вдвоем с этим не справиться.

Вэнь переключил на меня связь.

— Говори уже. Мы близко.

— Салвер-1, — представился я в микрофон, — прибываю через пять минут. Что случилось? Сколько пострадавших?

— Салвер-1, я Координатор, — послышался холодный женский голос, — посадка на восточную сторону, на четыре часа! Как понял?

— Координатор, вас понял, посадка на восток, четыре часа! К чему готовиться?

— Салвер-1, предположительно пострадавших двое. Научники. Облет кратера по периметру, авария скутера. Падение с высоты 800 метров. Амортизация не сработала.

— Координатор, вас понял, готовлюсь к акции.

Теперь я видел место происшествия, ярко освещенное прожекторами. Два скутера спасателей уже сели, в центре виднелось что-то черное. Вэнь пыхтел, занимаясь посадкой — попробуй точно посади реактивную машину на нужный пятачок. Наконец скутер замер, вой турбины затих. Я скатился по спуску и прыгнул на реголит, оказавшийся здесь очень рыхлым — ноги ушли в него по колено. Вэнь заковылял к месту аварии.

Понятное дело, упавший скутер образовал яму, и в ней копошились спасатели, наверх протянули лестницу, двое стояли над ней. По лестнице тянули вверх на веревках чье-то тело. Мы быстро установили медпалатку, надули ее — скорее всего, потребуется снимать скафандр. Я включил свет внутри.

— Эй, лекарь, принимай тело!

Пострадавшего свалили на твердые носилки, носилки задвинули в медпалатку. Я быстро загерметизировал вход, стащил верхние перчатки, чтобы можно было работать. Распахнул медрюкзак. Вэнь снял шлем с пострадавшей — девушка не старше тридцати, китаянка, я видел ее раньше, но не знал имени. Она дышала, но выглядело все плохо — из носа текла кровь, за левым ухом разливался кровоподтек, сознание отсутствовало. Снимать скафандр некогда, я резанул ножом по рукаву, обнажая руку девушки. Нам только подготовить ее к перелету — надо доставить на станцию, здесь мы ничего не сможем сделать. Я надел на плечо раненой два браслета — противошоковый сразу впился в кожу маленькими иголочками, те проникли к венам, и физраствор с глюкозой и несколькими лекарствами полился в кровь. Второй браслет выдал на мой комм информацию, я прикрыл глаза, считывая ее… Так, давление восемьдесят на сорок, пульс сто двадцать, объем крови… Кровотечение если и есть, то пока небольшое. Вэнь начал сканировать повреждения, я подключился к сканеру. Самое поверхностное обследование показало, что поврежден по крайней мере четвертый шейный позвонок, а возможно, и еще что-нибудь, судя по клинике — основание черепа. Сломана левая ключица и несколько ребер слева, одно ребро пенетрировало брюшную полость, но сильного кровотечения там не было. Руки и ноги висели тряпочками, без малейших признаков тонуса — тетраплегия. Теперь самое главное — чтобы она дожила до станции! Я вызвал по радио Сай, которая теперь сидела на дежурстве.

— Лотос, я Окунь! Как слышно?

— Слышу тебя, Окунь! Что там? — Сай была уже в курсе происходящего.

— Готовься принимать пациентку, — я поспешно приматывал девушку к носилкам быстро затвердевающей пластиковой лентой, аккуратно фиксируя голову в одном положении, — фрактура це четыре, фрактура клавикула слева, подозрение на фрактуру основания черепа. Тетраплегия. Все данные отправляю тебе.

— Противошоковый капаете?

— Ну конечно. Кровопотеря небольшая пока. Но разрыв брюшины.

— Я готовлю операционную и бужу Кристи.

— Да, обязательно. Сейчас второго будем смотреть, конец связи.

Я вывел мониторинг пострадавшей на мини-экран носилок. Пока все нормально. Это еще не агония, хотя и стабильным состояние не назовешь. Вопрос в том, как быстро развивается отек в области мозгового ствола — с полевым сканером этого не поймешь, а даже если и поймешь, то сделать ничего не сделаешь. Я только теперь стал слышать другие голоса — хотя они все это время орали у меня а наушниках.

— Серый, ты что-нибудь понял?

— Не-а… Весь блок управления разворотило начисто. Но это не при падении!

— Я знаю, что не при падении! Это ответ — почему они упали!

Я взглянул на девушку — пока все нормально. А начни она умирать у нас на руках — что я сделаю? Надо срочно оперировать, причем я сроду ничего подобного не делал, и Вэнь тоже. Но Сай справится, у нее специализация и опыт. Надеюсь, девочка доживет до станции. Черт возьми, где там второй?

Я наклонился к микрофону в вороте.

— Эй, спасатели, что там у вас? Где второй?

— Расслабься, — ответил мрачный голос координатора, — второй уже все.

— Иди, посмотри, — буркнул Вэнь.

Я еще раз бросил взгляд на мониторинг — пока все нормально. Натянул перчатки и шлем, выровнял давление в шлюзе и вылез наружу.

— Что с девушкой? — спросил меня один из спасателей.

— Плохо, — ответил я коротко, — дай глянуть.

Подтвердить смерть — наша обязанность. Через скафандр не всегда просто понять, мертв ли человек.

Второй бедолага лежал на носилках, и уже при первом взгляде я понял, что спасатели все верно оценили и без меня. Скафандр погибшего был поврежден, через всю грудь проходил глубокий кровавый разрыв, а вот голова в шлеме осталась цела. Правда, сам шлем треснул — но видимо, давление в нем сохранялось. Я подошел и наклонился над мертвым.

Вздрогнул и снова выпрямился.

Открытыми желтыми тигриными глазами на меня смотрел планетолог Аркадий Дикий. В глазах застыл нечеловеческий ужас.

Детство. Станислав Чон. Испания, 018 год КЭ.

Никакого шторма на море не было, наверное, потому и никто из взрослых не тревожился. Подумаешь, обычный ветер. Волны захлестывали наш катерок, поднимали вверх, швыряли в бездну, так что в животе ухало, как при невесомости. Это было здорово. Марси повизгивала и цеплялась за поручни. Костя держался за руль, изображая несокрушимо хладнокровного капитана. Мне было безотчетно весело, и мы без особых проблем дошли до Исла-де-Тормента. Остров с громким названием был на самом деле маленькой скалой, почти лысой вершиной, торчащей посреди моря, как чья-то голая задница. Костя так и высказался, что безумно развеселило Марселу. Кстати, раньше, лет сто назад, чуть ли не до войны еще, это был настоящий, нормальный остров, там жили люди, но потом уровень мирового океана повысился. Над водой осталась лишь одна, самая высокая из вершин островка.

При такой волне подойти к берегу оказалось непросто, Костя заходил три раза — и снова нас относило в море. Но наконец он подошел достаточно близко, я спрыгнул в воду и пришвартовал катерок к бетонной плите, служащей здесь причалом. Волны окатывали меня с головой и норовили утащить вглубь, не очень-то приятно. И когда мы вылезли и пошли к вершине, Костя продолжал острить, а я молча кукожился, мокрый до нитки, ветер прохватывал меня насквозь. Впрочем, небо быстро потемнело, дождь полил потоками, скоро мы ничем не отличались друг от друга, и, наверное, втихомолку каждый жалел, что мы вообще ломанулись кататься в этот день по морю. Просто завтра уже собирались обратно, на Урал, и как-то жаль было уезжать, не попрощавшись с морем как следует.

Нам стукнуло по четырнадцать, и мы приехали в Испанию на школьно-научную конференцию биофизиков. Мы трое давно стали неразлучны: и работали в одном отряде, и биофизикой все трое увлекались, и хулиганили вместе, и развлекались одинаково. Костя в нашей троице был главным. Он руководил нашим проектом по биофизике, ему принадлежала основная идея, Марси делала техническую часть, компьютерную — она в этом здорово разбиралась. Ну а я так, на подхвате. Примерно так же распределялись роли у нас всегда. Костя был талантлив буквально во всем, Марси — в технике, а я ничем особенным не выделялся, но в компанию вписывался хорошо.

Был последний день на теплом Средиземноморье, и хотя выдался этот день совершенно не солнечным, мы хотели использовать его по полной.

Вот и использовали.

Никакой серьезной защиты мы с собой, конечно, не взяли — зачем, просто покататься хотели. Дождевики вмиг превратились в бессмысленные тряпочки — ливень был не просто как из ведра, а буквально как из гигантского бесконечного шланга, как будто небо на нас опрокинулось, даже дышать между струями воды было трудно. Костя еще заметил, что, мол, купаться сегодня не получилось, так хоть душ примем как следует. Но потом он скис. И только Марсела бодро и энергично перла к вершине, как будто дождик ей совсем не мешал.

Мы не знали, что это лишь начало злоключений. Когда добрались до вершины, дождь поредел. Мы рассчитывали на красивый вид, но ничего видно не было — серая морось во все стороны. Млякоть, как говорила моя мать. Ну хотя бы осталось гордое сознание достигнутой цели. Решили добраться до Острова Бури и залезть на вершину — и сделали. Хотя и без ожидаемых удобств. Я опустил на глаза очки, настроил окуляр, пытаясь найти внизу наш катер. И похолодел.

Я нашел катер. Канат, как видно, оборвало — как так получилось, не понимаю, вообще-то графенки[7] не рвутся. Может, я пришвартовал плохо? В любом случае катер болтался в бухте метрах в ста от берега Торменты.

— Млин! — вырвалось у меня. Ребята, конечно, обернулись. Я молча махнул рукой на бухту и ждал, пока они настроят свои окуляры.

— Ой, как неудобно! — вздохнула Марсела. Я понимал ее. Вызывать Патруль, конечно, придется. Они даже ничего не скажут — мало ли что случается. Но плохо, когда ты школьник, вот если бы взрослые балбесы заплыли в такую погоду и застряли на острове — никто бы слова не сказал. Это же работа спасателей. А раз мы школьники, обязательно косо посмотрят — мол, идиоты малолетние.

Я молча послал с комма сигнал вызова. Вызов был принят.

Но голосовой связи не было — то ли не принято у них, то ли плохо связь работала в бурю.

— Может, к берегу спустимся? Спасатели, наверное, с моря подойдут, — предположил Костя.

— Думаю, скорее на вертушке, — возразил я, — но можно и спуститься. Здесь ветер сильный.

Я пошел первым, за мной Марсела, и это было хорошо, потому что периодически на трудных участках спуска я останавливался и подавал ей руку. И она принимала помощь. Костя угрюмо полз за нами. Потом спуск стал пологим, и мы свободно пошли по тропе. Дождь усилился вновь, так что нам было не до разговоров — за ревом моря и ливня мы друг друга и не услышали бы.

А потом я заметил, что вода доходит нам уже до щиколоток.

С горы бежали ручьи, и всю тропу залило водой. Сначала вроде это было нормально, но сейчас мне показалось, что вода как-то слишком быстро прибывает. Да, слишком быстро! Еще несколько шагов — и вода дошла до колен.

— Остров заливает, — отрывисто сказала Марсела, повернувшись к нам, — пошли обратно! Бежим!

Она была права. Мы побежали наверх, хлюпая ботинками, выдирая ноги из воды. Мне стало по-настоящему страшно — но показывать это, конечно, нельзя. Да и чего бояться? Даже если море накроет остров, хотя бы вершина останется. Да и не может быть такого подъема внезапного, с какой стати?

Мы ведь смотрели прогноз — ожидалась только качка. И куратор ничего не сказала, а ведь она за нас отвечает, было бы хоть что-то опасное — нас бы не отпустили.

Но в то время ветры все еще были непредсказуемы — природа продолжала бушевать. Вода рвалась к вершине быстрее нас. Временами мы оказывались почти по пояс в соленом потоке. Костя с перепугу убежал вперед — у него сразу открылось второе и третье дыхание. Я в какой-то момент взял Марселу за руку — она гораздо ниже ростом, маленькая совсем, и сейчас вода доходила ей до груди. Я потащил девочку за собой.

— Ничего, не бойся! — крикнула она, — сейчас спасатели…

Я не расслышал конца фразы. Мы наконец убежали от потока — вода стала ниже, ниже, и вот мы оказались на сухом месте.

На самой вершине. На сухом пятачке диаметром всего около ста метров.

Сколько времени прошло, интересно? Сколько нужно спасателям? Я прикрыл глаза и глянул на комме. Пятнадцать минут… а вот сколько им здесь нужно — я даже не представляю. У нас на Урале они бы уже прибыли. Но может, не мы одни сейчас в таком положении? Непредвиденная буря — а сколько лодок оказалось в море?

— Вода прибывает, — хрипло произнес Костя. Я глянул на него — лицо друга страшно побледнело. Он был прав: набегающие волны зримо сокращали оставшийся пятачок суши.

— Не бойся! — Марсела положила руку ему на плечо, — Нас заберут!

Костя отшатнулся. Его лицо исказилось.

— Да отстань от меня! — закричал он, — Отвяжись! Какого дьявола мы вообще пошли в море! Катер… это все он!

Он ткнул в меня.

— Идиот! Даже привязать нормально не мог…

Я хотел объяснить ему, что даже если бы катер и оставался на месте, шансов попасть к нему у нас уже не было. И как раз хорошо, что мы заранее вызвали спасателей, увидев, что катер отнесло. Но объяснять что-либо было бесполезно, Костя впал в истерику. Такое у него тоже бывает, хотя видали это только мы с Марси — но Костя такой классный, что ему можно простить все.

— Костя! — Марсела встала перед ним, маленькая, и как всегда, бесстрашная и спокойная, — ну прекрати! Все будет хорошо, слышишь?

Я осматривался вокруг. Должно же быть что-нибудь, ну хоть что-нибудь, что поможет нам? Марсела так убеждена, что спасатели прибудут вовремя — а вот я в этом сомневался. Слишком уж быстро сокращалось сухое пространство. Любое умение плавать в такую волну не спасет. Я повернулся к Марселе.

— Осмотрюсь тут. Вдруг что-то найду полезное.

Она кивнула. За Костей, похоже, нужен был присмотр. Я никогда его таким не видел — он совершенно потерял контроль, орал что-то несвязное, по лицу текли слезы. Ладно, пусть его… не до того сейчас. Я быстро пошел к группе валунов неподалеку — не представлял, что это даст, но мало ли? И оказалось, что пошел не зря — из камней торчала вершинка мачты лазерной завесы.

Какая же это древность… Еще из тех времен, когда между Союзом Трудовых Коммун и оставшейся частью мира, «Фри трейд эреа», была выстроена непроходимая стена, граница. Я смутно знал, что она проходила и где-то в этих местах. Установка автоматического огня, вот что это такое. Вряд ли, конечно, она еще стреляет. Но может быть, жива автоматика. Я спустился в выемку, осмотрел цоколь установки. Какие-то рычаги. Я потянул за один из них, и антеннка задрожала и стала вытягиваться.

Ага! Я угадал, значит. Понятно, что установка должна находиться на значительной высоте. Саму турель, конечно, давно сняли. А вот мачта осталась. И она довольно прочная — человека, во всяком случае, выдержит.

Я поднялся и осмотрелся. Сухое пространство на вершине зримо сократилось. Марсела с Костей скукожились в центре.

— Эй, идите сюда! Быстро!

Они подбежали. Я сказал Марселе:

— Ну-ка, вставай сюда! Держись.

Она вцепилась руками в мачту и встала на перекладину. Я снова задействовал рычаг, и мачта поехала вверх. Это реальная надежда! Так высоко море по-любому не поднимется, не цунами же у нас. Костя вскочил на следующую перекладину, и я подтянул рычаг снова.

— Стас! А ты как же? — крикнула Марсела сверху.

А как я… Все дело в том, что рычаг нужно держать, чтобы мачта продолжала выдвигаться. Там что-то сломалось, и он не фиксировался сам. Поэтому подняться у меня примерно столько же шансов, как вытащить себя за волосы из болота.

— Я сейчас, тоже! — крикнул я ей успокаивающе. Марсела у нас героиня. Узнает правду — нырнет в воду, чтобы спасать меня.

Поэтому я тянул рычаг до последнего. Теперь можно и отпустить. Мачта уехала далеко в черно-серое небо. Где-то там, на верхней перекладине, как флажок, торчала красная курточка Марселы. На следующей замер Костя, обхватив мачту руками и ногами. Метров десять высоты, не меньше. Мой комм выдал сигнал на височную кость. Увы, это не спасатели.

— Стас, ты где? — спросила Марсела.

— Я чуть ниже тебя. На мачте.

Интересно, может ли она разглядеть, что внизу? Я рассчитывал на то, что не может. И видимо, оказался прав.

— Надеюсь, они скоро прилетят, — раздался голосок Марселы, — холод собачий!

— Придется потерпеть, — ответил я. Ближайшая перекладина была над моей головой метрах в пяти. В принципе что я, по канату лазать не умею? Я схватился за мачту, подтянулся и тотчас съехал вниз. Очень скользкая мачта, мокрая. Гладкая, сволочь.

Море прибывало быстро. Вода уже подступила к валунам. Я в последний раз глянул вверх, разглядел с трудом силуэты ребят, прижавшиеся к мачте. Мной овладело удивительное спокойствие. Как будто тот факт, что опасность была отведена от товарищей, как-то спасал и меня самого. Какая разница, что будет со мной. Главное, что их все-таки вытащат. А глупо вот так погибнуть. Я вскарабкался на валун. Теперь я на одном уровне с вершиной острова. Может, смогу какое-то время продержаться на воде… а может, например, держаться за мачту и подниматься вместе с водой? Да, это может быть шансом. Я сам в это не особенно верил. Уже вымотался, а волны требуют столько сил и внимания…

Тут я подумал о матери и о том, что будет с ней, и как она вообще это переживет. Ну нельзя заводить единственного ребенка, да еще так поздно, да еще вся эта история с отцом…

Волна накатила на меня и облила с головой.

Я вцепился в мачту. Сдаваться? Черта с два. Я буду держаться до последнего. Ужас пробирал до костей — море, древний, хтонический зверь, собиралось пожрать меня, утащить в свои бездонные глубины. Теперь я сам внутри был как Костя и готов был плакать, орать, обвинять даже… ну уж нет, не буду я на это тратить силы. Я буду держаться за мачту, и…

И вот тут случилось странное. Похоже, что бред от страха.

Сначала — ровный ряд огоньков. Цветные огоньки в воздухе рядом со мной, как будто обрамляющие небольшую платформу. И на этой — невидимой, в огоньках, платформе, сидел человек — не в защите, не в форме спасателя, вообще ни в какой не в форме, а в чем-то белом. Он сидел, скрестив ноги и улыбался. Вот это было самым диким — он улыбался. И еще, это я не понял сразу, а только зарегистрировал мозгом — его лицо само светилось, как фонарь.

И тут волна мощно нахлынула на меня, рванула и понесла. Мои руки ослабели, мачту вырвало из ладоней. Но тотчас чья-то рука перехватила мое запястье и потянула вверх.

Я забарахтался и вцепился в край… плота?

Он взял меня за шкирку и втащил наверх, словно котенка.

Я лежал на невидимой, но прочной поверхности. И от нее поднималось тепло, быстро высушивая меня, одежду, волосы. Потом я заметил, что эта невидимая поверхность слегка светится. Здесь не было дождя. И не был слышен шум моря.

Я сел. Мой спаситель сидел все так же неподвижно. Теперь я мог разглядеть его как следует — и не мог отвести глаз.

Все в нем было обыкновенно. Белая хламида неопределенной формы. Нормальное лицо, нос картохой, светлые волосы. Вот только глаза. Таких глаз я никогда не видел. И не мог бы описать. Были они большие? Светлые или темные? Кажется, все-таки светлые, зеленые, что ли — точно я не скажу.

Но вот их выражение, их свет… Мудрость? Понимание? Сочувствие? Опыт тысячелетий? Все вот это сразу приходило на ум. Оторвать взгляд невозможно. И я молчал, словно язык проглотив. Он заговорил первым.

— Все хорошо. Не бойся, Станислав.

Я немного пришел в себя.

— А… Марсела, Костя… ребята…

— У них все будет нормально. Их заберут через пять минут, — заверил меня спаситель.

— А… я.. вы?

— И у тебя все будет хорошо. А могло быть плохо. Ты не удержался бы за мачту.

— А кто вы? И что это за? — я указал на платформу. Как будто невидимый, в огоньках, плот, висящий прямо в воздухе. Вроде сейчас разрабатывают гравитационный двигатель. Это оно?

— Это неважно, кто я, — усмехнулся человек, — гораздо важнее, кто ты. Знаешь, кто ты, Станислав Чон?

— Ну… конечно. Я же не свихнулся пока.

— Ты очень важный для будущего человек. Это просто такой факт. Учти его. Ты настолько важен, что нельзя допустить, чтобы ты умер.

— Все же умирают.

— Конечно. Но не в четырнадцать лет.

— Все важны.

— Да, конечно. У тебя все будет хорошо, Станислав.

Он поднял голову, и я тоже. Над нами рокотал вертолет. Спасатели снимали с мачты моих товарищей. Наша платформа стала медленно подниматься. Я подумал, в какое изумление все придут, когда увидят эту штуковину. Это же супертехнологии какие-то. Не зря он говорит о будущем.

Он поднялся. Положил руку мне на плечо.

— Не забывай меня, Станислав. До свидания!

Я сам не понял, как очутился внутри вертолета, на полу, рядом с моими мокрыми и полузамерзшими друзьями. А я уже был сух, согрет и больше не трясся от ужаса. Салверы передавали нам сухую одежду, одеяла и горячее питье. Марсела переодевалась без всякого стеснения. Впрочем, мы не в первый раз были в ситуации, когда стеснение смысла не имело. И ночевали втроем в одной палатке, и вообще всякое бывало.

Она взглянула на меня.

— Стаська, ты же нас спас! Если бы не ты…

— Да ладно. Мне просто случайно попалась эта мачта.

Спасатели потом спрашивали, откуда я, собственно, взялся. Мои друзья считали, что я тоже висел на мачте, и меня сняли потом — но для спасателей я внезапно появился на пороге вертолета, сухой и чистый. Объяснить правду я не мог. Рассказывать про типа в белой хламиде с глазами древнего бога — ну извините. Пришлось прикинуться, что я в шоке и ничего сам не понимаю.

Так до сих пор и не знаю, что это был за тип. Но он сказал мне «ты важен для будущего». Я? Да ведь все важны для будущего, нет же каких-то особых людей — так, что одни более необходимы, а другие менее. С другой стороны, Костя и Марси и так были спасены, а я бы погиб, так что очевидно, этот мистический спасатель просто решил спасти и мою жизнь, а заодно репутацию испанских педагогов — что они пережили бы, если бы погиб подросток, приехавший на конференцию?

Но что это за таинственный тип? Я часто думал обо всем этом. Может быть, это была галлюцинация — только она не объясняет, почему я остался сухим и вообще выжил. Я помню изумление спасателей — оно точно не было галлюцинацией.

Я никогда никому не рассказывал об этом. Даже в качестве байки. Во-первых, примут за сумасшедшего, во-вторых, не хотелось бы, чтобы Костя с Марси узнали, что я едва не погиб тогда. Тем более — чтобы узнала мать. Но я много думал о моем странном спасителе. Кто он? Может, какой-нибудь религиозный персонаж? Да вроде не похож — я даже специально ознакомился с религиозной мифологией.

В конце концов я пришел к выводу, что тот человек явился к нам из будущего. Перемещения во времени еще недавно считались абсолютно невозможными, но сейчас квантовая теория уже подходит и к этому, казалось бы, неразрешимому барьеру. Конечно, до постройки машины времени еще очень далеко, но это не значит, что ее не построят никогда. Он из будущего — это наиболее вероятно.

Хотя с годами все это стало казаться мне полным бредом — вместе с ребятами мы вспоминали о пережитом приключении на острове Бури, а вот фантастическое спасение помнил только я — было ли это реальностью, кто знает?

Станислав Чон, Церера, 032 год КЭ.

Глава 2. Похороны. Книга Цзиньши

В операционную Сай меня не пустила. Она сказала, что уже имела дело с основанием черепа. Кристина ассистировала ей, Вэнь готовил интенсивную палату. Меня отправили отдыхать.

Отдых — дело серьезное. В данной ситуации это долг — если придется сменить кого-то из товарищей, я должен быть свежим. Меня трясло, но принимать какие-либо медикаменты сейчас нельзя — мало ли что от меня потребуется! Я бы предпочел работать, но раз работы пока нет, надо отдыхать. Хотя бы лечь и закрыть глаза, даже если зубы выстукивают дробь. Я выпил стакан горячего чаю и лег.

Только теперь я вспоминал крики техников: «Серый, ты понял? — Весь блок управления разворотило начисто!» Обратно в скутере я летел рядом с раненой, Вэнь контролировал автопилот, я следил за показателями, добавлял катехоламинов в мешок капельницы и слушал нервные переговоры спасателей по радио.

— Главное — черный ящик.

— Да, прослушаем — ясно станет.

— Не мог он так упасть… просто не мог.

— Ты соображаешь или нет?

— Техники балду гоняли…

Вообще странно. В самом деле, скутеры — штука надежная, просто так они не падают. На Земле бывают погодные условия и все такое — но здесь условия всегда одинаковы. За полтора года работы я ни разу не сталкивался с таким. Катастрофы случались, осталась пара трупов и в моей памяти — но не так. Один провалился в расщелину, помнится. Другая — биологиня — ушла в Океан, оборвался трос, она потерялась, у нее кончился кислород; тело позже извлекли из моря. И все другие случаи, когда я летал на вызовы, были связаны с чем угодно, но не с аварией техники. Хотя один раз в ровер прилетел метеорит, тоже случайность. На Второй Базе однажды робот вышел из строя, упал и резаком поранил рабочего. Программный сбой. Но скутеры… Они не выходят из строя просто так.

Видимо, как я понял из отрывочных реплик, скутер развалился прямо в полете. Да и понятно — куски были рассеяны по большой площади, а если бы машинка просто упала, при тамошней мягкой почве осколки никак не могли разлететься далеко — он лежал бы в яме целиком, да и яма была бы куда глубже.

Вот отчего у меня сейчас стучали зубы. Да, Аркадия очень жалко — я даже еще не задумался о его смерти; талантливый, интеллигентный человек… будущий директор астроцентра. Да, жалко и молодую женщину, которой в самом лучшем случае предстоят годы восстановления. Возможно, нейропротезирование спинного мозга. Если она вообще выживет. Но черт возьми, это наша работа, я умею дистанцироваться от переживаний. Не в них дело.

Дело в том, что произошло что-то странное. Но что? — Халатность техников…

Почему-то все казалось мне сейчас таким ужасным, что хотелось отмотать время на два часа назад. Когда все в мире было еще спокойно.

Цзиньши, «Черное время»

«Разным, но не всем будущим временам я посвящаю эту книгу».

Этими словами великого писателя двадцатого столетия Хорхе Луиса Борхеса я предваряю свое повествование, дорогой читатель. Я знаю, ты не поверишь мне.

Живущие в антиутопии никогда не верят, что их мир — ужасен.

Я попытаюсь достучаться до твоего сердца, читатель. Я скажу на том языке, который тебя приучили понимать: наша цивилизация, земная цивилизация в большой опасности. Тебе решать, игнорировать это предупреждение — или постараться хоть что-то предпринять.

Я знаю, сейчас ты уже спрашиваешь себя: отчего же автор не пошел обычным путем? Отчего не обратился в свой Совет трудового коллектива или в Совет более высокой ступени? Отчего не инициировал общественную дискуссию? Я горько смеюсь в ответ твоим мыслям. Ты привык решать все проблемы обращением к тому, что считаешь обществом. Но настоящие проблемы никогда не приходят тебе в голову. Потому что ты сформирован особым образом. Ты кондиционирован для жизни в этой замкнутой среде.

Но ты уже читаешь эти мои строки, и значит, ты не безнадежен. Ты просыпаешься.

Опасность, которая грозит нашей цивилизации, — не пришла извне. Эта внутренняя опасность сродни душевной болезни, которая пожирает мозг — а больной даже и не подозревает, что здесь что-то не так.

То, что нам грозит, — духовная гибель. За которой неминуемо последует и физическая».

Я покачал головой. Кажется, автор бредит. Кажется, у него расстройство личности — уже по напыщенному стилю можно ставить диагноз.

До сих пор у меня так и не дошли руки до файла, подаренного Аркадием. Раненую девушку — её звали Сян Линь — отправили на Марс вчера. До самой отправки мы сидели рядом с ней — все втроём, кроме дежурного. Необходимости такой не было, конечно, мы распределили дежурства, достаточно было бы одного салвера. Но нас как магнитом тянуло в палату, где лежала в искусственной коме несчастная девушка-планетолог. Сай успешно провела операцию, но состояние Линь оставалось стабильно тяжелым. Я не мог думать ни о чем другом. Подрагивали цифры и графики на мониторах, мы молчали, глядя то на приборы, то на бледно-восковое лицо пациентки. Временами кто-то из нас вставал, обтирал ватным тампоном лицо Линь, поправлял руку, очищал и увлажнял полость рта. В общем, хотелось делать хоть что-нибудь. И уйти было невозможно. Тем более, что временами Линь начинала умирать, и мы быстро, лихорадочно решали, что ей ввести. За трое суток я поспал от силы часов десять — не подряд, конечно.

Вчера наконец пришел с Марса спецрейс с медицинской капсулой. Просто так в пассажирском, даже в медотсеке отправлять Линь было нельзя. Прилетели две врачицы-нейрохирургини, осмотрели Линь, поговорили о чем-то, не глядя на нас — конечно, они специалисты, а мы всего лишь салверы. Впрочем, с Сай они благосклонно побеседовали, та разъяснила им свои действия, и врачицы одобрили ее. Затем они укатили капсулу к себе на корабль. Мы, все четверо проводили их до выхода и молча наблюдали, как закрывается шлюз.

На Церере врачей нет. Уже давным-давно врач — фактически ученый, лечит он самые сложные случаи, привлекается для консультаций, если салверы не справились. Обязательно имеет узкую специализацию. На космической станции, где в общем-то все здоровы, врачи ни к чему.

Мы — не врачи, а салверы. Еще до Освобождения и создания всемирного Союза Трудовых Коммун наша профессия приобрела это название, бог весть, кто его придумал. Происходит оно сразу от двух латинских cлов — здоровье (salus) и спасать (salvare). Изначально профессия эта объединяла тех, кого в еще более древние времена презрительно называли «средний медперсонал» — медсестер, фельдшеров, акушеров. Сразу предполагалось, что работать салверы будут самостоятельно, что образование им будет даваться весьма серьезное, что они смогут сами ставить диагнозы и даже лечить в простых случаях (так, как это уже и было к тому времени во многих странах в отношении медсестер или, если такая специальность была, фельдшеров).

В наше время салвер учится профессии пять лет, усваивая — благодаря нейростимуляции, конечно — значительно больше информации, чем усваивал врач лет пятьдесят назад. С подробными знаниями о человеческой анатомии, физиологии и биохимии, патологии, с умением провести элементарную операцию по удалению аппендикса или желчного пузыря, ну разумеется, трахеотомию, или принять даже осложненные роды. Если салвер дальше специализируется на хирургии, он вообще может проводить чуть ли не любые стандартные операции — лишь для сложных и необычных случаев требуется врач. Да и врачи — те же салверы, только после пяти лет института они еще три года учатся в аспирантуре. Я бы тоже мог учиться дальше — просто не захотел.

И многие не хотят. Салвер работает с пациентом непосредственно, близко. Элементарный уход сейчас осуществляется не полностью автоматически, но с помощью управляемых киберов, быстро и беспроблемно; он не составляет труда, и салвер организует его самостоятельно. Никаких «нянечек» и «сиделок», как это было во времена отчужденного труда, у нас нет. Салвер в общем-то делает то, ради чего люди и идут в медицину, — работает непосредственно с больным, помогает людям. А врач… для этой профессии нужно иметь научный склад ума. Работать больше с машинами и символами, чем с человеком.

Нас много. Это простая работа, но ты все время ощущаешь себя нужным. Это хорошая работа. Я никогда не жалел, что пошел в салверы.

На следующий день были назначены похороны Аркадия. Распоряжения на случай смерти он не делал, и поэтому тело захоронили обычным образом, в грунте Цереры. Я не знал, ждет ли его кто-то на Земле, есть ли родственники или друзья, которым хотелось бы посещать могилу. Но без специального завещания, сделанного заранее, тела погибших на Землю не посылают — отправка тоже отбирает топливный ресурс. Мне казалось, что Аркадий не хотел бы лежать на Церере. Ведь он и попал-то сюда скорее случайно. Но возразить я ничего не мог — не находил весомых аргументов.

Вся Тройка выстроилась перед импровизированным «кладбищем» на поле 44. В народе это место прозвали Пантеоном. Здесь уже разместились одиннадцать могил, одиннадцать обелисков тех, кто погиб при освоении и исследовании Цереры за три десятилетия. Причем это были не все погибшие — тела пилотов по традиции отправляли в вечное плавание в Космос, некоторых по личному завещанию все же увозили на Землю или Марс.

Трехдневный мониторинг у неподвижного тела Линь вымотал нас всех. Но ребята тоже пошли хоронить Аркадия. Почему-то этот случай казался нам не чужим — может, из-за Линь, коллеги погибшего, а может потому, что и Аркадий ощущался как пациент — мы просто не успели. Может быть, ребята почувствовали, что мне нужна поддержка, ведь у меня-то была причина идти на похороны, я знал Аркадия лично. Так или иначе, мы стояли вчетвером, и Кристина сочувственно сжимала мою ладонь, хотя сквозь толстые перчатки наших скафандров это пожатие почти не ощущалось. Сдержанные азиаты Сай и Вэнь просто стояли рядом. В Системе сложились свои похоронные традиции — странная смесь из традиций разных народов, революционных обычаев и новых, космических. Мы с Кристиной надели на рукава черные повязки, Сай и Вэнь — белые, как принято в Восточной Азии. В наушниках гремел оркестр Тройки — играли традиционную со времен Освобождения Песнь Павших. Странно мажорная, хотя в то же время и скорбная музыка, я старался не проникаться ею, она усиливает тоску, а рыдать в скафандре не очень удобно. Небольшим взрывом уже была подготовлена могила в грунте, туда опустили белый пластиковый гроб. Начальник Тройки Раджниш что-то пробормотал о «безвременно погибшем герое», о «весомом научном вкладе» и «останется в наших сердцах». Киберы стали быстро и неторжественно засыпать могилу реголитом, а потом мы перешли в кантину Тройки, где стояли столы и закуски. Зал украсили белыми цветами, венками — все искусственное, разумеется, и красными флагами с черной ленточкой наверху. Я взял каких-то закусок, но еда не лезла в горло. Только теперь я полностью осознал случившееся — до того забота о Линь не давала мне по-настоящему прочувствовать гибель Аркадия. И снова захотелось отмотать время на три или четыре дня назад… О Галактика, а ведь все было так хорошо. Так спокойно.

Кристина заглянула мне в глаза.

— Стани… ты хорошо его знал?

— Нет, — пробормотал я, — нет. Мы только один раз разговаривали.

В самом деле, почему меня так накрыла его гибель? Не был Аркадий мне близок. Я ничего о нем толком не знал. Но почему-то видел перед собой тигриные небольшие глаза и слышал спокойный высокий голос: «Великие свершения обычно требуют великих жертв. И этот раз не был исключением».

Он слишком выделялся. Он знал что-то, чего не знают другие.

И еще он был умен. Мне бы так хотелось поговорить с ним еще разок.

Но теперь уже не получится.

Коричневое лицо Кристины, все состоящее из шариков — круглые щеки, круглый подбородок, большие черные глаза чуть навыкате — смотрело на меня с тревогой.

— Ты слишком устал, Стани. Тебе бы выспаться надо.

Цзиньши, «Черное время»

«А нужно ли было народам Европы Освобождение?

Освобождение — от чего? Марксизм возник во времена оголтелой эксплуатации, когда чумазые, вечно голодные рабочие стояли по 14—16 часов у станка, и не могли позволить себе мяса хоть раз в неделю. С тех пор человечество ушло далеко вперед, и того капитализма, того классового противостояния, которые описывал Маркс, не существовало уже и до войны.

Эксплуатация? Угнетение? Работающий гражданин Федерации не понял бы этих слов. Не понял — и не понимал, когда коммунисты пытались ему это объяснить. Автоматизация достигла предсказанных пределов, значительная часть «угнетенных» стала просто не нужна, однако не сбылись и мрачные предсказания: государство позаботилось о них, создавая искусственные рабочие места, обязывая предпринимателей их создавать. Там, где можно поставить автоматический конвейер, стояли пять человек, собирая детали и упаковывая изделия. Эти места были желанны, к работе стремились. Многие трудились, не получая денег, ради социализации, ради поднятия своего общественного рейтинга, и лишь после набора определенных очков, стажа, достижения мастерства начинали получать зарплату в дополнение к безусловному основному доходу — БОДу.

БОД был введен вскоре после войны и распространялся на всех, получивших хотя бы вид на жительство в Федерации, не говоря о гражданах. Может быть, жизнь в рамках безусловного основного дохода была нищенской, тяжелой? Вовсе нет. БОД включал оплату достойного жилья — не менее 30 квадратных метров на человека, полноценного питания, да и на мелкие грешки, вроде сигарет и пива, денег хватало с избытком. Кроме того, в БОД входило подключение к интернету, онлайн-игры и интерактивки. Хлеба, зрелищ — всего в избытке. Можно немного откладывать, чтобы раз в год съездить в отпуск, попутешествовать. И кроме этого, БОД-гражданин получал бесплатное медицинское обслуживание и обязательное психологическое сопровождение. Его приглашали на бесплатные курсы повышения квалификации, ему помогали найти достойную работу.

От чего коммунисты собирались освобождать граждан Федерации?

Разумеется, оставалась еще Зона Развития. Но жителей этой зоны, которая, к слову, постоянно сокращалась, необходимо было кормить, лечить, учить. Но никак не освобождать — они и так были свободны и не знали, что делать со своей свободой: каждый из них рвал жилы, чтобы устроиться на одно из предприятий их зоны. И готов был трудиться до полной потери сил, лишь бы только не потерять рабочее место; предложить этим людям «освободиться от угнетателей» мог только сумасшедший. Они готовы были из кожи лезть, лишь бы их немножечко поугнетали — а заодно дали бы выжить им и их семье. И заметим, количество предприятий в ЗР росло, все большее число голодных обеспечивалось работой и пропитанием.

Смотреть на это из нынешних благополучных времен, возможно, жутко. Но ведь тогда и Союз Трудовых Коммун представлял собой не лучшее зрелище. В крупных центрах все были обеспечены, но обязаны работать, БОДа не было. Что касается заброшенных зон, до них еще не доходили руки — радиоактивность, эпидемии, даже смерти от голода были далеко не исключением. Их жители, так же, как жители ЗР, были тогда еще предоставлены сами себе. То есть принципиальной разницы между СТК и Федерацией по сути не было.

Но дело даже не в этом. Мы видим, что у граждан Федерации, да и Зон Развития, не было никаких оснований желать собственного «освобождения» от чего бы то ни было. Его и не произошло. Так называемое Освобождение — это обычная оккупация и жесточайшее, кровавое подавление любого сопротивления коммунистическому режиму.

Мы все изучали историю Освобождения. Но не целиком. Мы знаем, что агентура КБР вначале создавала очаги «недовольства», то есть вербовала сторонников из недовольных, психически больных людей, которые есть всегда и везде. Затем последовала армейская операция, военное вторжение в сочетании с организацией беспорядков в Федерации и многих Зонах Развития.

А вот вслед за армией снова пришла КБР. «Освобожденные» территории прочесывались частым гребнем. Поскольку кадров не хватало, участвовали в этом и все кобристы, независимо от специализации, и армия. Никакого желания «освобождаться» у жителей ФТА не было, поэтому их необходимо было запугать террором. Буквально каждый был просеян через сети КБР. Запуганных полностью и лояльных выпускали, так называемых «индивидуалистов» отправляли массово в ЗИНы — эти зоны были переполнены, пришлось спешно создавать целую систему новых. При малейшем подозрении кобристы применяли пытки — как известно, обученный человек может сопротивляться аппаратному сканированию мозга, необходимо вначале сломить его волю, а это кобристы отлично умели. Многие из них были садистами, избивали и пытали людей просто удовольствия ради. И наконец, массовые расстрелы. Европа наполнилась могильниками. Крематории не справлялись с нагрузкой, трупы зачастую хоронили, как в старину, сваливая в общие могилы. О сохранении генетического материала не было и речи — зачем сохранять гены врагов? Вся почва Европы, Северной Америки, Африки, Австралии покрыта слоем пепла — и ты, читатель, ходишь по частицам миллионов убитых людей. Сколько их погибло? Есть свидетельства о минометных расстрелах, о применении даже авиации для массовых убийств. Оружия после войны накопилось много, его нужно было использовать. Никто уже никогда не подсчитает цифры этих погибших. Но я, опираясь на кое-какой опыт, беседы, сбор материала, могу их приблизительно назвать: в одной только Западной Европе было казнено порядка семидесяти миллионов человек. По всему миру их число дошло до шестисот миллионов. И это мы еще не считаем жертвы собственно «Освобождения», так называемой «освободительной» войны. Не кажется ли тебе, читатель, что Третья Мировая война была менее жестокой — жертв у нее было не меньше, но по крайней мере, их никто не вызывал сознательно, не строил планомерной системы террора…»

Станислав Чон, Церера, год 32 КЭ.

Я часто думал о насилии. Мне в жизни не пришлось испытать, что это такое — как и почти никому из моих сверстников. Мы видели подобные вещи только в кино, в интерактивках, да может быть, в наших играх в детстве мы строили модели жестокости — сражения на деревянных мечах и пластмассовых автоматах, «пытки» партизан, попавших в плен к «врагам»…

И то это было редко. Я никогда не мог понять притягательности насилия, интереса к нему.

Но так сложилось, что в период обучения и позже я работал со стариками — людьми, которые в своей жизни испытывали что-то подобное. Далее моя мать — она стреляла и убивала, стреляли в нее, и я догадываюсь, хотя она не рассказывала, что в ее биографии были еще более страшные эпизоды. Мой отец тоже погиб не своей смертью. Но я никогда не мог говорить об этом с матерью, да и с пациентами не мог. Я изучал психологию лишь поверхностно. Умею работать с травмой, с посттравматическим стрессовым расстройством. Но извлекать травматические воспоминания и прорабатывать их — нет, это не мой уровень квалификации.

И все же мне приходилось думать об этих людях, и невольно я думал и о пережитом ими опыте. Моделировал его мысленно.

Мне кажется, насилие обязательно сопровождается ощущением морального превосходства того, кто его осуществляет. Само собой разумеется, что ты — жертва — полное ничтожество, все твои представления, ценности ложны, а вот мы, взрослые, умные, правильные, логичные, высокодуховные, высококультурные — мы знаем, как жить, и потому имеем право тыкать тебя носом в твое же дерьмо.

Это универсальное правило, о каком бы насилии ни шла речь. Раньше детей было принято бить, считалось даже, что без хотя бы легких ударов (да еще желательно по эрогенным зонам — по ягодицам, что делает даже легкий удар на самом деле травмирующим) ребенок «не вырастет нормальным человеком». Но ведь само собой разумеется, что при этом взрослый считал себя абсолютно правым и с высоты своей непогрешимости доказывал малышу, что тот — полное моральное ничтожество, и эти удары абсолютно оправданы. И дитя в итоге даже с этим соглашалось. Оно действительно чувствовало себя полным этически-моральным ничтожеством и хотело лишь научиться у взрослого — такого во всем правого и прекрасного — как жить правильно. И пока ребенок не ломался таким образом, взрослый лишь наращивал жестокость наказаний. Страшно даже думать об этом сегодня.

Если речь идет о военном насилии, например, в чужом плену человек также ощущал вот это общее поле убежденности — мы знаем, как правильно, как надо жить, мы выше вас, а ты — представитель низшего, недоразвитого народа или страты, поэтому в принципе мы можем сделать с тобой все, что угодно.

Почему патриархат с незапамятных времен создавал мнение о женщинах, как о неполноценных существах, не вполне людях? Ради оправдания насилия над ними. Так что женщина уже даже сама соглашалась терпеть жестокость, ощущая себя «не вполне полноценной» и нуждающейся в руководстве высшего существа, мужчины. Ей только мечталось, что документировано мириадами древних «дамских романов», чтобы это высшее существо ее любило, ограничивалось незначительным насилием, или ей удавалось вовсе избегать брутальных физических мер («имеет право меня избить и изнасиловать, но он ко мне добр»).

Сам я не испытывал насилия. Детские драки не в счет, это борьба на равных. Но ощущение такое мне все же знакомо. Я помню случай, когда Витька Ершов с Арсланом выкрасили памятник героям Революции в розовый цвет. Скандал был ужасный. До сих пор не понимаю, зачем они это сделали — впрочем, у Ерша и после школы в голове много дури осталось. Наш куратор Белов сказал: «Это отрядное дело, разбирайтесь сами». И вот парни стояли перед всем отрядом, а я чувствовал себя так, как будто это я — на их месте. Хотя я такого бы не сделал никогда, но в тот момент стало стыдно и жалко их. Все один за другим вставали и говорили, какая это гадость, вносили предложения, что теперь с парнями сделать. Мне тогда стукнуло одиннадцать, а им по четырнадцать лет. Я думал, что просто ужасно чувствовал бы себя, если бы все вот так на меня накинулись. Это и есть ощущение насилия — пусть только психологического, но это уже оно. Я не испытывал его на себе, но эмпатически ощущал чувства жертв.

Лицо Арслана выглядело непроницаемым, а Витька криво так усмехался, и на его верхней губе выступили капельки пота.

Предлагали их выгнать из школы-коммуны, отправить на три месяца поработать на расчистку зоны у Обувной Фабрики; предлагали объявить им бойкот и еще что-то в этом роде. Арслан в конце концов открыл рот и заявил:

— Я свою вину признаю. Дурак был. Насчет поработать на расчистке или на стройке внепланово — я готов. Ну и памятник это… помою.

— Ну а ты? — потребовала модератор Динка от Ерша. Тот лишь плечом дернул, но ничего не произнес.

В конце концов договорились, что злоумышленники памятник собственноручно почистят и будут в течение месяца каждый день работать на стройке. Мы тогда строили спортивный школьный комплекс, работы только начинались, и много было неинтересного монотонного труда — киберами управлять, иногда самому лопатой править, и все такое.

Белов еще от себя дал поручение обоим — написать рефераты о ходе революции в Кузине. Причем не то, что все знают, а чтобы оригинально. Арслан, кстати, действительно сумел оригинально написать, интересные факты отыскал. Например, оказывается, известная всем Дана Орехова — что-то вроде приемной дочери Марии Кузнецовой. Правда, Мария сама была очень молодая, но вот подобрала девочку, когда у той умерла мать, подобрала и какое-то время растила.

Но я отвлекся… Когда эти двое стояли перед нами, я впервые ощутил, что такое насилие. Но правда, подобные ситуации потом случались не раз. Я, наверное, в детстве был жутко чувствительным, вечно всех жалко, хоть я и старался это не показывать без нужды, стыдился почему-то. Хотя чего стыдиться — без такого сочувствия я бы никогда не выбрал профессию салвера для Службы. В пятнадцать лет я как-то уже сам вот так стоял перед отрядом и доказывал свою позицию, и хотя на меня все орали, мне было нисколько не страшно и не обидно. Только досадно, что меня не понимают. К нам тогда приехали ребята из Анголы, из бывшей Зоны Развития, и хотя там уже все восстановили и построили, ситуация не совсем такая благополучная, как у нас — и экология не очень, и кое-чего не хватало. Это только сейчас на всей Земле выровнялся уровень жизни.

И вот мы в последний день разговаривали с мальчишками, и они рассказали, что у них нет роботов-погрузчиков, все руками. Я взял и отдал им наш, отрядный погрузчик. Я бы посоветовался с другими — но ангольцы ведь уже уезжали, времени впритык. И когда это всплыло — то понравилось не всем. Было разбирательство. Может, я неправильно поступил, но если посмотреть с точки зрения ангольцев — все видится иначе. Они ежедневно на строительстве вкалывают. И тяжести поднимают, а это риск для здоровья. А затребовать от местных Советов машину — неизвестно, когда дадут. Мы же получим новую в любом случае. В общем, долго все орали, спорили, но потом пришли к выводу, что может, я и не прав, но наказания не заслуживаю, и оставили все как есть. Марсела мне через два года рассказала, что тогда и заинтересовалась мной — я стоял перед всеми и смело доказывал свою точку зрения, ей понравилось. Хотя я все равно иногда думаю, что она выбрала меня тогда только из-за матери.

Моя мать очень хорошо знает, что такое насилие. Она убивала. Много раз стреляли в нее. Подробностей я не знаю, она ведь не рассказывает.

Какой должна быть психология человека, хорошо знакомого с насилием, готового к нему в любой момент? Может ли Цзиньши быть в чем-то прав? Да в чем-то он, несомненно, и прав: все мы знаем, что насилие — повивальная бабка истории, что революция и Освобождение сопровождались множеством жертв с обеих сторон. Сколько их было, этих жертв?

Неужели шестьсот миллионов?

Я работал с травмированными людьми, но моя мать не производила такого впечатления. Она была нормальным человеком, всегда. Смеялась, с удовольствием проводила время с многочисленными друзьями. Легкая, спортивная, мы с ней наперегонки бегали, на великах гоняли. По душам поговорить — тоже всегда пожалуйста. Обычная она, в общем, как все.

Могла ли она кого-то, например, зверски пытать? Вообще не могу такого представить. Но это ни о чем не говорит. Она кобристка. Теоретически, наверное, могла.

Есть ли границы у человека, который допускает насилие? Если он уже убил кого-то — то почему не убивать еще, и еще, и всех, кто тебе мешает — раз в принципе есть такой способ справляться с проблемами?

Мне очень, очень трудно все это понять. Я не знаю в наше время людей, способных решать свои проблемы с помощью насилия — и тем более убийства!

Но может быть, они все же есть?

Сай вошла, пряменькая как свечка. Села передо мной, подобрав ноги.

— Скучно?

— Да ничего, — я кивнул на монитор, — вот данные собираю пока… Тут книжка интересная про кости в невесомости.

— Стани, — тоненькие брови камбоджийки нахмурились, — с тобой что-то происходит. Думаешь, никто не замечает? Ты что — в себя не можешь прийти?

Я смотрел в пол. Смерть — это всегда смерть. Плюс тяжелое увечье девушки-планетолога. Но дело-то не в этом, совсем не в этом.

— Да, — сказал я наконец, — что-то меня зацепило это все.

— Может, выгорание? — Сай присела рядом со мной, — освободить тебя от дежурств? Может, вообще уже — хватит? Ты пойми, не я одна ведь замечаю. Мы все видим и волнуемся.

Я посмотрел на нее. Да, сказать, что просто чья-то смерть и увечье довели меня до такого состояния — нельзя. Мы салверы. Мы привыкли быть рядом со смертью, это для нас обыденность.

А ребята не понимают. Я вдруг ощутил нежность к маленькой Сай, сидящей рядом. Совсем еще недавно мы вместе боролись за жизнь Линь. Мы уверены друг в друге. Нас связывает такое, что вряд ли поймут внешние. И если кому-то из нас плохо — это сразу нарушает атмосферу, это ощущается, плохо становится и всем остальным.

Но черт возьми, как я могу посвятить ребят во все вот это? Бредовые идеи безымянного автора книги — на обложке он был обозначен как «Цзиньши» (золотой лев), но мне казалось, что псевдоним на ханью избран лишь для того, чтобы скрыть истинное происхождение писателя. Сам текст книги был написан на инглиш — хотя, возможно, это перевод… По сути, все эти идеи — есть в них правда или нет — касались меня напрямую. Освобождение — не чуждое мне дело прошлого, я немного причастен к нему — через мать. Поэтому именно мне необходимо все это понять, пропустить через себя, оценить. Но при чем тут ребята, зачем им-то мозги пудрить?

И смерть Аркадия, как-то связанная, казалось мне, с книгой. Каким образом? Понятия не имею. Но случайность очень уж показательная: только я получил книгу, и вот гибнет единственный человек, который хотя бы знал, откуда она, кто автор, с которым можно поговорить об этом, уточнить и обсудить.

Ведь поиск в Субмире, поиск через комм не дает абсолютно ничего. Эта книга не лежит в открытом доступе. Автор никому не известен.

И наконец, самое жуткое — «этого просто не может быть». Тот разговор техников. Скутеры не разваливаются в воздухе просто так.

Нет, я не готов рассказывать обо всем этом Сай и ребятам.

— Все нормально, — сказал я, — просто устал.

И улыбнулся.

— Кстати, ты не знаешь случайно, кто у нас в колонии есть из ОЗ?

Цзиньши, «Черное время»

«Постапокалипсис в довоенное время стал модным жанром. Принято было считать, что выживших после ядерной войны постигнут новые бедствия — от безумно-фантазийной нежити вроде зомби до экзотических антиутопий. И авторы пророческой фантастики оказались не так уж неправы: послевоенный мир настиг кошмар тоталитаризма.

Никому в страшном сне — даже Оруэллу в его горячечном бреде о трех социалистических империях — не могло привидеться тоталитарное, каждую букашку контролирующее государство без границ на бОльшей части земного шара. Насилие, превышающее все мыслимые границы, сопровождало рождение этого государства — Союза Трудовых Коммун. Кровавый красный террор, не щадивший даже маленьких детей, даже они причислялись к классовому врагу. В предыдущих главах мы рассмотрели появление зловещего КОБРа. Ничтоже сумняшеся, комитетчики перестреляли миллионы ни в чем не повинных людей, одно поколение кобристов сменяло другое — и тут же уводило предшественников в расстрельные подвалы. Далее мы еще увидим, как КОБР сменился известной КБР, и градус по крайней мере внешнего насилия, того, что было видно снаружи, — вроде бы снизился.

Но в это время у человечества был еще шанс. Государства северной Америки и западной Европы, более развитые и до войны, сумели бы еще подняться. Они уже ведь почти смогли — почти достроили свободное и гуманное общество, где достоинство человека — на первом месте. Но были погребены, в результате новой войны, под пятой железной всемирной диктатуры.

Тебе, читатель, конечно, покажется, что я передергиваю, сгущаю краски. Какая диктатура? Ты ведь свободно трудишься на обязательной государственной отработке — так называемой Службе, тебе это нравится, не так ли? Нравится, видимо, и тем, кто прокладывает новые магнитные дороги, выгребает грязь из Мирового океана, трудится целыми днями, на износ, на монотонных тяжелых работах в Системе. Ты участвуешь в видеоконференциях и заседаниях советов и разнообразных организаций, что создает у тебя иллюзию демократии. Якобы ты можешь на что-то повлиять. Тебе представляется, что твое потребление ничем не ограничено — но на самом деле тебя просто научили подавлять значительную часть своих потребностей. Например, сексуальных. Тебя приучили к мысли, что часть твоей личности — недостойна и должна быть подавлена. Делается это значительно тоньше, чем делалось в первые десятилетия после революции. Детей отбирают у родителей поголовно. Ты возразишь, что общение родителей и детей сохраняется, что и забирают-то в интернаты лишь поэтапно — вначале обычный детский сад, потом ночевки в школе… Все это отговорки. Родителям позволяют выполнить самую тяжелую часть ухода за детьми — не спать ночами, менять подгузники. Но как только ребенок становится личностью, как только способен воспринять именно твои жизненные ценности, стать твоим духовным наследником — он неизбежно оказывается в интернате, где жестким и даже жестоким коллективным воспитанием из него выдавливают все живое, все индивидуальное. Гражданин Союза оскоплен уже в детстве — и искренне считает, что у него ничего не отняли, и что его потребности удовлетворяются полностью. Да только уже эти потребности ограничены и усечены! Впрочем, о «школах-коммунах» мы поговорим в отдельной главе.

Но все это не главное. Под марксистский тезис об отмирании государства была уничтожена последняя, хотя бы слабая, хотя бы тираническая опора законности — уголовный и административный Кодексы. Были уничтожены даже ЗИНы, заменившие обычные тюрьмы (о реальном ужасе ЗИНов, где погибли миллионы, и где твоя жизнь ничем не защищена, мы поговорим в отдельной главе). Внешне все выглядит так, как будто современному человеку вообще не грозит ничего. Наказаний вроде бы просто не существует! И даже известные возможности психиатрии по пресечению антисоциального поведения ныне весьма ограничены.

На самом же деле отмена системы законов и наказаний — колоссальный шаг назад по сравнению с нормальным состоянием общества. Фактически мы вернулись к тому беспределу, который существовал в дремучие времена первобытных охотников — когда самый крикливый, кому удалось стать вождем, единолично решал судьбы соплеменников. Но у нас все еще хуже — эти, берущие на себя право решать, даже не выходят на свет, они скрыты, они не несут никакой ответственности.

Но ведь все решает коллектив, возразишь ты, читатель, и решает с опорой на Этический Кодекс. Это верно с одной стороны. Но вдумайся! Коллектив имеет в сущности неограниченные полномочия. В Уголовном Кодексе прошлого зачастую отменялась смертная казнь. Юридическая система кажется тебе даже жестокой по отношению к человеку — но она становилась все гуманнее, все более смягчалась, она давала не только гарантии кары за преступление — но и гарантии, что кара не будет слишком суровой.

Сегодня по сути трудовой коллектив может все. Его полномочия бесконечны. Он может буквально уничтожить человека — и не только морально, но и физически — и никто не понесет ответственности. Мы вернулись во времена кроманьонцев, когда стая решала, жить человеку или не жить, остаться в пещере или уйти в лес на верную гибель. Во времена охоты на ведьм и линчевания, когда безумная толпа определяла судьбу действительного или мнимого преступника.

Знаю, что это звучит дико. Ты скажешь, что сейчас и преступлений-то как таковых практически нет, есть лишь сложности человеческих взаимоотношений, а психические отклонения отслеживаются уже на начальном этапе. И никто не станет убивать — сама мысль о насилии современному человеку претит. Травоядность и гуманизм гражданина СТК кажутся гарантией ненасилия. Но что будет, если обстановка изменится? У нас нет законов, обязательных для исполнения. Нет контролирующих структур. Где гарантия, что не поднимется волна убийств, кровавых расправ? После так называемого «освобождения» такие расправы были нормой — обезумевшие толпы не думали о том, убивают ли они угнетателя и негодяя — или же просто обычного человека, даже гуманиста и филантропа. В Зоне Развития убивали священников и монахинь, членов миссий, убивали благотворителей, отдающих свое состояние и свое время в помощь беднякам.

Была убита принцесса Швеции Арнхильд лишь за то, что она посмела приехать в Намибию в лагерь, где собственноручно распределяла помощь — выделенную из ее личных средств — среди умирающих от голода. Эти умирающие изнасиловали женщину и повесили ее, вместе с пятнадцатью работниками гуманитарной миссии. В Мали семи миссионерам католического центра «Каритас» отрезали головы и выставили их на всеобщее обозрение, выложив частокол из голов во всемирную сеть. Таким случаям несть числа. Да, сегодняшний высокообразованный и гуманный гражданин СТК — не чета тем полудиким варварам, он голову отрезать не станет, но никаких гарантий у нас по сути нет. Кстати, и те варвары зачастую не несли никакого наказания. Допустим, банде в Мали не повезло — она не вписалась к коммунистическую доктрину со своим воинствующим исламизмом, и была казнена КБР. Но например, за убийство принцессы Арнхильд никто не понес наказания. Ее ведь убили социально близкие отморозки, их не наказывают.

При любом ухудшении жизни, катастрофе, которые все еще вполне вероятны, при любом всплеске негатива мы можем столкнуться с бессудными расправами трудовых коллективов над неугодными членами — и никто не сможет этому противостоять, у нас просто не осталось таких механизмов.

Да уже и сейчас это происходит в разных уголках мира. Творятся страшные вещи, о которых ты никогда ничего не услышишь. В Кейптауне довели до самоубийства молодую девушку — она не была виновна абсолютно ни в чем. Работала на пищефабрике и всего лишь угостила продукцией своих родственников, приехавших издалека. Собрание коллектива, травля, угрозы, безысходность — и вот девушка летит с крыши высотного здания… Заметим, никто рук не замарал, и принципы гуманизма и человеколюбия не нарушены.

А что творится вокруг темы сексуального насилия? Это просто беспредел. В штате Миннесота молодой человек проводил домой подвыпившую коллегу, та кидалась ему на шею, но из предосторожности мужчина аккуратно оттолкнул женщину и ушел. На следующий день — разбирательство по поводу якобы изнасилования. Коллектив научного центра энергетики решил изгнать из своих рядов якобы мерзкого насильника — плевать, что до сих пор он ни в чем подобном не был замечен. Работу он смог найти только на стройке — в других местах не принимали, ведь подобные вещи легко становятся достоянием гласности. Но бывает и хуже — иногда мнимые насильники просто исчезают, как это случилось с талантливым кибернетиком Юсуфом Хаесом в Дубае. И на самом деле со многими другими — просто в случае Хаеса было найдено его тело с ножевыми ранениями, в море, и стало понятно, что бессудная расправа — дело рук брата якобы изнасилованной женщины, который после происшествия тоже исчез в неизвестном направлении. Отсутствие нормальной судебной и полицейской системы открывает широчайшие возможности для личной мести.

В следующей главе я перечислю многие случаи подобных расправ, имевшие место совсем недавно — в гуманном, как ты полагаешь, читатель, и высокоразвитом обществе. Почему ты никогда не слышал о них? Потому что ты спишь. Это жестоко — но факт, ты спишь и не знаешь о многих вещах, творящихся в мире. Проснись, и ты увидишь то, что вижу я и другие — те, кто еще не оболванен коммунистической пропагандой.

Но все это еще пустяки по сравнению со зловещей организацией под краткой аббревиатурой ОЗ (история сокращения аббревиатур — КОБР, КБР, и вот наконец, ОЗ — это история ухода в тень самых омерзительных, кровожадных садистских хищников человечества).

ОЗ — это та же самая силовая структура, ее сотрудники проходят соответствующую подготовку, но ответственность за свои действия несут только перед самой ОЗ. Никто не контролирует эту организацию. Общественная Защита! Я бы перевел эту аббревиатуру как Опасность Зарваться или Общество Закулисы. Члены ОЗ даже не профессионалы, как правило, ведь ОЗ — это не служба; они все служат где-то в обычных коллективах, но суд могут вершить тайно, по личной инициативе или приказу сверху.

Знаешь, сколько людей исчезло, покоится на дне морском, улетело в Космос холодным камнем или перемолото в реакторах? И я не знаю. Но мне известно, что ежегодное число этих убитых — тысячи и тысячи. Чем-то ведь мы платим за наше благополучие, спокойствие, видимое отсутствие войн и конфликтов. О, разумеется, никто не подозревает о таких убийствах. Все выглядит благопристойно — несчастный случай, внезапная болезнь, катастрофа, необычный (или даже обычный) отказ техники…

Как удобно устранять несогласных и невписывающихся в общественную доктрину таким простым и безболезненным для окружающих способом!»

Станислав Чон, Церера, год 32 КЭ.

Я отдежурил все-таки, хотя ребята хором уговаривали меня сдать дежурство кому-то из них. Ага, и придется вообще каждому вкалывать по 12 часов, как в доисторические времена! Я сказал, что чувствую себя неплохо, ничего страшного и вообще уже принимаю антидепрессанты.

Ничего я не принимал. С депрессией мое состояние не имело ничего общего.

После дежурства я облачился в скафандр и отправился на Четверку. Здесь, как всегда, кипела работа — добытые блоки льда ползли по ленте в погрузочный цех, под ногами сновали озабоченные киберы, тележки, многоножки, в воздухе вспыхивали непонятные символы, светились буквы и иероглифы. Войдя в ремонтные помещения, я снял шлем. Здесь народу было побольше — там и сям возились техники. Вися на тросе, мне махал Сэм Чжан — чернокожий спец по монтажу.

— Здорово, лекарь! Как жизнь?

— Хорошо! — крикнул я, перекрывая шум, — а сам как? Живой еще?

— Да нет, на самом деле я уже помер, привет из астрала!

— Привет! — ко мне подбежала молоденькая инженерша, кажется, ее звали Лю, мимолетно обняла меня, но к сожалению, через скафандр я не почувствовал вообще ничего. Неуклюже хлопнул Лю по плечам.

— Тебе кого? Поди опять с уколами пришел?

— Нет! Я ищу аэроинженера Торреса!

— А, он сейчас вроде на работе…

— Знаю, я договорился заранее, думаешь, совсем дурак?

— Так ты иди в ангар, чего ты тут-то болтаешься? Это вон туда, в левый коридор!

Я не стал объяснять Лю, что не умею летать, и дойти до ангара могу только через их цех, молча кивнул и двинулся к указанному выходу. По дороге меня еще три раза остановили, обняли, спросили, как жизнь и где мой медкибер, не собираюсь же я воевать с пациентами безоружным, голыми руками? Наконец я добрался до цели.

Мигель Торрес, высокий аргентинец, возился со скутером как раз у выхода в цех. Он тестировал что-то, сидя в кабине. Увидев меня, помахал рукой — мол, подожди секунду. Еще некоторое время сосредоточенно вглядывался в машинный монитор. Потом выключил его и вылез из кабины.

До сих пор мы не были близко знакомы, хотя красивое ла-платского, испанского типа лицо с большими черными глазами я, конечно, запомнил. Торрес пожал мне руку.

— Пойдем куда-нибудь, где потише, — попросил я, из вежливости сразу перейдя на испанский — родной язык Марси. Торрес кивнул.

— Только времени мало. Идем в скутер.

Я нырнул в кабину четырехместной машины вслед за инженером. Колпак над нами закрылся, отрезая лязг и шум ремонтных работ. Торрес повернулся ко мне.

— Ты хотел поговорить…

Я зажмурился. Сразу быка за рога.

— Ты ведь член ОЗ.

— Ну да, — аргентинец кивнул. Теперь можно, сказал я себе. Да, ты его почти не знаешь, но он из ОЗ. Он поймет. Да и скорее всего ведь это чепуха. Просто эта чепуха такого свойства, что нормальным людям и говорить-то об этом стыдно.

— Ты знаешь, у нас недавно было ЧП на Тройке. Один погибший.

— Да, помню его, планетолог. Аркадий Дикий, — Торрес произнес имя с немного смешным акцентом, — ты его знал?

— Немного. Дело не в этом. Мигель, я ни хрена не понимаю в технике. Скажи — такая вот авария, это вообще возможно?

Торрес некоторое время молчал, постукивая пальцами по джойстику ручного управления.

— Почему ты решил, что невозможно?

Я рассказал о случайно услышанной беседе техников. Можно было поинтересоваться и у них, конечно — но отчего-то я решил, что Торрес должен знать результаты.

— Да, я в курсе.

— Черный ящик?

— Ничего особенного. Просто крики. Действительно авария была странная, — признал Торрес. — Очень даже странная. Техники говорят, что сбой ПО, но сами очень удивлены. Так не бывает обычно.

Я опустил глаза. Странно, мерзко, неприятно. Как будто это возвращает нас во времена, когда еще существовали враги. В страшное время, когда моя мать была молода.

— Это… может быть стечением обстоятельств? Просто сбой?

— Да, — Торрес кивнул, — в принципе, это могло быть стечением обстоятельств. Странных, редких. Но в мире нет ничего невероятного… Вот как-то так говорят специалисты. Восстановить сейчас логи работы бортового ПО невозможно.

— Но… это может и НЕ быть просто случаем? — выдавил я из себя. Черные глаза аргентинца уставились на меня.

— Да, такая вероятность есть, — сказал он наконец, — техники высказывали и такую версию. Искусственная помеха… как раньше говорили, вирус, намеренно внедренный в мозг скутера. Непредставимо, чтобы в наше время кто-то решал свои проблемы таким образом, но… я единственный член ОЗ на Церере. Я проверил эту версию. И ничего не нашел. Нет людей, которым Дикий или Сян могли бы мешать — по крайней мере, их нет здесь, а с Земли такую помеху внести невозможно. Нет возможности переписать такой вирус, минуя контроллинг со стороны и искинов, и живого персонала. Просто технической такой возможности нет, не забывай, ведь я сам инженер. Все глухо, понимаешь? В теории вирус мог быть — на практике в скутер никто его внедрить не мог.

Я сидел, переваривая информацию. Торрес тем временем продолжил.

— А теперь расскажи мне, почему ты задаешь эти вопросы. Вы с Диким не были близкими друзьями.

— Да, мы познакомились как раз незадолго до аварии.

— У тебя есть основания для подозрений? Новая информация? Связи Дикого, мотивы возможного убийцы? Все-таки вы с Диким одноязычны, он мог поделиться с тобой чем-нибудь особенным… опасениями, например.

Понятно, что Торрес не знает о книге Цзиньши. Имеет ли такая книга отношение к ОЗ? Вряд ли… Ведь она никому не угрожает, никто ее даже особенно всерьез не воспримет, и я не воспринял бы — разве что в глубине души что-то царапает. Но все это просто бла-бла-бла. ОЗ тут ни при чем.

Но вот эти слова отпечатались в мозгу, словно вбитая татуировка: «Все выглядит благопристойно — несчастный случай, внезапная болезнь, катастрофа, необычный (или даже обычный) отказ техники…».

И если есть малейшая вероятность, что гибель Дикого связана с книгой, именно Торрес — тот единственный человек на Церере, с которым нельзя об этом посоветоваться.

— Я мало знал о нем. Он показался мне.. несколько странным человеком. Необычным.

Торрес пожал плечами.

— А что в нем показалось тебе необычным?

— Ну… не знаю. Может, и ничего особенного — он прилично старше меня, он ученый, а не салвер, он… ну другой совсем. И в то же время стремился пообщаться со мной, уж не знаю, почему. По-моему, он чувствовал себя как-то… одиноко, что ли.

Я говорил торопливо, чтобы не сквозила в паузах невысказанная мысль.

— Не обращай внимания. Меня просто потрясла гибель Дикого так скоро после нашего знакомства. Кроме того, я слышал разговоры техников… вот и решил на всякий случай спросить у тебя, ведь как член ОЗ, ты должен был бы это знать точно.

Торрес наклонил голову.

— Я ничего особенного не нашел. Вероятно, все же несчастный случай. Если тебя это утешит — я передал материалы на Марс в наш отдел. Может, они что-то накопают. Конечно, гибель человека — это большое ЧП, тут надо делать выводы, просто так не спустишь на тормозах. Можешь поинтересоваться в ОЗ Марса, как идет расследование.

Я кивнул, взялся за ручку люка, чтобы вылезать. Сама идея этого разговора была глупой. Что я надеялся услышать от Торреса? Я посмотрел в его красивое, с правильными чертами лицо.

«Может ли член ОЗ тайно убить человека, если этого требуют интересы общественной безопасности?»

Конечно, я не задам ему этого вопроса. И не знаю, что он ответил бы на это — скорее всего, что конечно же, нет.

Но из черных глаз аргентинца, чудилось мне, просверкивает та же сталь, которую я видел иногда в глазах матери. И эта сталь отвечала мне: «Да. Ведь мне приходилось убивать. Ведь для того, кто перешагнул эту грань, нет в сущности ничего невозможного».

— Спасибо, — сказал я, — это скорее психотерапия для меня самого.

— Без проблем, — улыбнулся Торрес, — всегда пожалуйста.

По случаю вечеринки стол в дежурке был накрыт серебристыми светоотражающими одеялами, а Сай повсюду развесила гирлянды из фольги. Двойной юбилей — не шутка, Кристине тридцать, и сегодня три года, как она работает здесь, на Церере. В серебряном блеске скатерти как-то терялись церерские деликатесы — груды свежей зелени, фрукты в вазах, настоящий сыр, между ними салатики из консервов. Сухой закон формально не нарушался, но в бокалы с безалкогольным шампанским Вэнь плеснул чуть-чуть этанола. Бо, друг Кристины с «четверки», приволок новое произведение нашей оранжереи — букет бледно-коралловых роз; цветы были официально выданы для юбилярши. Кристина зарывалась носом в розовую кипень и улыбалась счастливо, как младенец, блестя сахарно-снежными зубами на черном лице. Кроме нас, в дежурку набились любимые пациенты Кристины — человек восемь, подруга Сай с «двойки» — Альбина, подруга Вэня — Тошико, словом, жизнь кипела у нас ключом. Официально дежурила Сай, но никаких плановых приемов — разве что кому-нибудь срочно приспичит к медикам.

А если и приспичит — что мы, не обслужим? Мы тут все четверо сидим, можем и отвлечься на несколько минут! Хотя, честно говоря, нам уже слегка весело.

— А теперь сюрприз! — объявил Бо, поднимаясь с бокалом в руке, — вы все, конечно, читали сборник Кристи, «Глаза змеи»… Кто не читал, сейчас об этом жутко пожалеет. Потому что «Глаза Змеи» занял второе место в рейтинге стихотворных сборников Системы!

— У-у-у-у!!!!

Я орал с остальными совершенно искренне. Второе место в Системе — это круто! Конечно, это не рейтинг Земли, но тем не менее.

— А-а-а!

— Крис-ти мо-ло-дец! Крис-ти мо-ло-дец!

К Кристи все лезли обниматься, а она все так же сверкала зубами и не переставала смеяться.

— Предлагаю выпить за это!

— Ребята, мы сидим с будущей профессиональной поэтессой!

— А думаете, я уйду из Системы на Землю? — возражала Кристина, -да никогда в жизни! Вы что -думаете, я ради Службы тут?

Она даже фыркнула от такого предположения. Я встал.

— Ну так как насчет выпить? Я лично всегда считал «Глаза Змеи» великим произведением. Уверен, что надо подавать сборник на рейтинг Земли!

— Ха! Земляшки… Они понятия не имеют о Пространстве, — вмешался Бо.

— Сначала пьем!

Я осушил бокал. Это уже третий на сегодня — и все с этанолом. Мне стало почти весело. Почти легко. Почти так же, как месяц назад…

Альбина — евроазиатка, как и я, румынско-китайского происхождения — взяла гитару, пробежалась по ладам. Кристина поднялась, протянула руки к Бо. Мне вдруг вспомнилось, что в древние времена тридцатилетие девушки считалось чуть ли не концом ее молодости. Гитаристка подключила оркестровку на инструменте, и старинное танго резко потянуло в ритм.

Первыми встали Кристина и Бо, сбрасывая ботинки — подошвы у магнитные, иначе трудно ходить. А вот танцы в Системе, при низкой гравитации — особый вид искусства, и Кристина специально им занималась. Народ жаждал зрелища. Бо откинул пару стульев в стороны, освобождая место — и подхватил партнершу, уже начавшую входить в ритм. Это удивительное зрелище — как танцоры взлетают к потолку и медленно опускаются к полу, одновременно совершая сложные ритмичные движения. Алое платье медленно крутилось вокруг темной, ладной фигуры Кристи, белая рубаха Бо блестела, как снег; Кристина была одного роста с китайцем, но это не мешало ему вертеть и подхватывать партнершу на руки; мелькало алое, белое и черное, руки и ноги; ритм захватил всех, и народ постукивал и похлопывал в такт танцующим. Танго сменилось попурри из современных мелодий, танцоры импровизировали. Бо бросал Кристи вверх, она делала немыслимые сальто, потом ребята вместе, как две птицы, кружились в воздухе. Некоторые уже повскакали с мест — невозможно усидеть под такую музыку.

— Танцуют все! — крикнула Альбина. Пары закружились рядом с именинницей. Передо мной вдруг очутилась Амала с «Двойки». Как и почти все, она была в обычном комбезе, только черные волосы распустила по плечам и вплела цветы; в темных глазах сияли звезды.

— Стани? Пойдем?

Я встал. Танцор я, честно говоря, так себе, но и Амала, вопреки стереотипам об индийской крови, все-таки не Кристи. Так или иначе, мы справлялись с ритмом, и ритм даже захватил меня, я точно угадывал движения партнерши, раза два даже умудрился прокрутить ее вовремя, я почти забыл о том, что теперь ведь все иначе… нет, все в точности как раньше, как всегда. Мы веселились, нам было так здорово вместе, и кто-то пустил подсветку, затемнив помещение, а кто-то взорвал самодельную бомбу с конфетти, и блестки ложились нам на головы, на плечи… Альбина оставила инструмент играть самостоятельно и тоже пустилась в пляс.

После танца я забился в угол. На меня все навалилось снова. Черт, как же я мог все это забыть… я живу в антиутопии. Нет, конечно, в книге много чуши, это понятно; но вспоминались мертвые глаза Аркадия Дикого. Его лицо не было обезображено действием вакуума. Так еще хуже — казалось, что глаза смотрят на меня с упреком. Его… убили? Да с чего бы? Это ведь чушь, это бред. Он никому не мешал. Но в книге верно указан один факт — никто не контролирует ОЗ. Никто не может это проверить.

Как мы можем так жить, как я мог так жить — не задумываясь ни о чем, просто работая, просто общаясь с милыми, приятными сердцу ребятами, друзьями…

Торрес? Неужели инженер-аэрокосмик способен на такое? Ну ладно моя мать. Осколок героического прошлого. Там можно представить все, что угодно. Но обычный инженер, обычный славный парень с «Четверки»…

— Стани? — Амала присела рядом со мной, — ты чего такой смурной?

Смуглая рука коснулась моей. Черные большие глаза Амалы смотрели встревоженно. Я забыл, кем она работает, она у нас не часто появлялась — но спросить вот так неловко. Я выпрямился и улыбнулся.

— Как у вас там, на «Двойке»?

— Да хорошо, — индийка тоже улыбнулась рассеянно, — я-то мало связана с делами базы, сижу в башне, задачки решаю… знаешь, теоретическая космогония это больше математика. Но я занимаюсь формированием астероидов и малых планет, наблюдения тоже нужны. И пожалуй, даже просто сидеть на Церере куда продуктивнее, чем на Земле, настраивает на совершенно другой лад. Многое начинаешь понимать иначе, более глубоко. Наверное, так же и с медициной…

— Люди — они везде люди, — произнес я мрачно, — и на Земле, и на Юпитере. И в других системах…

Я усмехнулся собственному афоризму. Это правда: люди везде остаются людьми; нам, салверам, все равно, где работать.

И вот я сижу в дальнем Космосе, среди мертвых камней, у черта на куличках, и переживаю из-за межчеловеческих отношений. Из-за того, что общество — до сих пор слишком сложная и непонятная штука.

— А кстати, насчет других систем… Ты знаешь, что дали добро на колонизацию 61 Лебедя? Планета будет называться Радуга, Российскому Совету официально дан приоритет. Сиань и Нью-Атлантис давно полным ходом осваиваются, теперь еще одна планета будет.

— Что, серьезно уже пришло подтверждение от пионерской экспедиции? Я так отстал от жизни?

— Конечно, лекарь! У тебя, по ходу, депра, исцели себя сам. Пришло подтверждение, начато строительство города!

— Ничего себе! — я переваривал новость, — это означает, что уже очень скоро будут набирать колонистов…

— Я решила подать заявление! — воскликнула Амала, — и плевать, если там космогония будет вынесена из списков служб — ею я могу заниматься и в свободное время! Я могу служить кем угодно, есть образование инженера-программиста, да и астрофизики там точно нужны…

— А что тебе, на Земле надоело? — поддел я девушку. Амала засмеялась.

— Это меня спрашивает церерианин, на Церере!

— Про что перетираем? — подсел к нам Вэнь.

— Про колонизацию! Ты слышал, что разрешили начинать широкое заселение Радуги?

— Конечно. А вот если ты об этом не слышал — это еще один симптом!

— Да мне не до того просто, — я повернулся к Амале. — Послушай, но ведь это совсем другое. В Систему мы вербуемся на время. Это считается чуть ли не подвигом, некоторые вон специально добиваются этого ради карьеры. А тут… на всю жизнь ведь.

— Ну межзвездные полеты теперь возможны, почему так уж фатально, — возразил Вэнь.

— Я не про то… конечно, если поймешь, что ошибся, вернуться можно будет. Невозможно представить, что Совет одобрит иной порядок. Но официально ты все-таки вербуешься навсегда. До конца жизни. А там… там нет многого из того, к чему мы привыкли на Земле.

— Угу… да построят там все очень быстро! — убежденно воскликнула Амала.

— А Тадж-Махал? Тоже построят? Кельнский Собор?

— Ну… после войны многие памятники — уже новоделы… — заметил Вэнь.

— Да, а землю, по которой ступали Конфуций, Христос, Симон Боливар, а вокзал, у которого Ленин произносил речь с броневика, гору Пэкту — все это тоже построят? Березовые есенинские рощи, долину Рейна? Нас связывает с Землей слишком много. Корни. Что будет с деревом, если корни полностью обрубить? Откуда брать живительную влагу?

— Ну ты поэт, — засмеялась Амала, — значит, иной мир — это не твое. Ничего страшного! Люди разные. Я иногда тоже не знаю, если честно… вроде и хочется, но вроде и страшно, как ты говоришь, обрубать корни. Потом, есть же еще друзья, есть мама и папа, бабушка, тетки, сестры… Не знаю!

— Да, это еще более существенно, — согласился я.

— В общем, я просто легкомысленная особа! — заявила Амала и придвинулась ближе ко мне. Я посмотрел в ее лицо. Красивая ведь девушка, даже очень. И черные глаза — почти как у Марселы. Даже больше, и ресницы длиннее.

— Ничего ты не легкомысленная, — возразил я, — просто пассионарий и рвешься в неизведанные дали. А я старый ворчун.

— А что ты делаешь завтра вечером, старый ворчун? — откровенно высказалась Амала. И внутри меня все сжалось в ледяной колючий комок.

Просилось «пока не знаю», но сказанное нейтральным тоном, это означало бы принципиальную готовность к встрече. Почти флирт. Черт возьми, «после этого, как честный джентльмен, вы обязаны жениться». Надо высказаться определенно. Не хочется, это отнимет последние силы — но надо. Я собрался.

— Завтра вечером у меня дежурство. Вообще извини, со временем очень плохо.

Глаза Амалы вспыхнули. Ей все-таки обидно. Как не обидеть человека в такой ситуации? Девушка молчала, слегка отвернувшись. Потом спросила.

— Тебя кто-то ждет?

В принципе, для многих это и не препятствие. Ну ждет — и ждет, мы же не в средние века живем. А меня не ждет никто, уже давно. Но так Амале будет легче.

— Да, что-то вроде того.

По крайней мере, это не прямая ложь. Амала молча встала и отошла от меня. Жаль — почему люди не могут оставаться друзьями в такой ситуации? С ней приятно танцевать, она вообще мне нравится. Зачем было ломать абсолютно всё, все отношения?

Амала так и не сказала мне ни слова до окончания вечеринки.

Кристи ушла в свою комнату вместе с Бо — продолжать праздник. Дежурство было у Вэня, мы с Сай убирали последствия вечеринки, а потом сели втроем попить жасминового чаю.

Сай с ногами забралась на кушетку для обследований, я занял второе эргономическое кресло на колесиках, Вэнь поставил чашку на пульт, ровно горящий синими огоньками, — в случае медицинского ЧП сообщение придет именно туда. Ночные дежурства — спокойные. Дневные ты обычно используешь для профилактик и приема больных, а в ночь — занимайся, чем хочешь.

Иногда мы здесь и засиживаемся поэтому — играем во что-нибудь, треплемся. И нам хорошо, и дежурному приятно.

И мы обсуждали вечеринку и танцы Кристи, ее сборник, ее успехи, трепались о том, о сем; а вторым слоем сознания я как бы наблюдал за всем этим и думал, как же мне хорошо с ребятами, какие они свои, родные, ведь совсем недавно еще все вместе спасали девочку Линь, и таких случаев было у нас уже много, когда мы действовали четко, быстро, слаженно — вместе; и я на каждого из них могу положиться, и они на меня — тоже. Какие они разные, и по-своему каждый интересен; вот Сай — призер Евразии, между прочим, по стрельбе из лука. Спортсменка континентального уровня! И сама такая прямая, стремительная, точная — как стрела. А Вэнь совсем другой, мощного телосложения, медлительный, доходит до него все не сразу, но в работе крайне аккуратен, а руки — золотые. И еще он скульптор, не разбираюсь настолько в этом виде искусства, чтобы оценить его уровень, но мне нравится. У нас перед входом статуя — змея с чашей, это он слепил. И статую Цереры перед Первой базой — он же с еще одним парнем из техников. Да что уж говорить, ребята просто золотые, и понимаем мы друг друга давно с полуслова — хотя так же было и на нашей Шестой Спасательной, с которой я ушел. Такой у нас мир — куда ни поедешь, где ни начнешь служить — везде обязательно встретишь хороших, своих ребят, с которыми и помолчать можно, и чаю выпить, и попеть под гитару. И работать хорошо с ними.

Но кроме этого, поселился во мне еще и третий, омерзительный такой, холодный тип, который смотрел на все это сквозь прищуренные веки и цедил: веселитесь? По — детски — наивно смотрите на мир? А мир-то ваш на самом деле построен на грязных тайнах — только раньше все это называлось «политикой» и делалось открыто, а теперь вас растят, как поросят на убой, а вы наивно радуетесь, как юнкомы, и думаете, что этот мир принадлежит вам. Что вы сами в нем что-то решаете…

Не то что этот тип постоянно портил мне настроение, нет, мне удавалось отвлечься. Но временами ледяной укол в сердце чувствовался, и, наверное, это отражалось на моем лице. Потому что разговор вдруг зашел обо мне. Или просто Амала что-то сказала Сай.

— Кстати, Амала к тебе неровно дышит, ты знаешь? — она так и спросила, прямо.

Я пожал плечами.

— Ну… возможно.

— Амала красотка, — высказался Вэй, — глазища такие… и умница, космогонистка.

— Да, она симпатичная.

— Симпатичная, — Сай, к которой я как раз подъехал на стуле, ткнула меня пальцем в ребра. Я едва чай не расплескал, — да она красавица просто! А ты, Стани, реально, какой-то сыч! Ты уже второй год здесь… И ты же свободен. Это что — новая мода такая?

— На русском такой анекдот есть, — вспомнил я, перейдя на родной язык, — изобрели новое лекарство от Спида-прим. Называется Спи-Один.

И предусмотрительно отъехал от коварной Сай.

— А если серьезно, — спросила девушка, — забыть не можешь? Болит?

Я вспомнил Марселу. Да нет. Давно уже воспоминание о ней стало светлым.

— Нет, не болит. Не знаю. Но как-то это все было… очень серьезно, что ли. Нужно больше времени, наверное.

Узкие глаза Сай смотрели на меня как сквозь прицел.

— Иногда я жалею, — произнесла девушка, — что еще не изобрели телепатию. Телеэмпатию. Чтобы вот проник в другого человека — и сразу все понял, что с ним, почему.

— Аппаратная телепатия вполне существует, — возразил Вэнь, — мы же сами используем ее для диагностики.

— Да нет, я не о том… — Сай махнула рукой.

— Понимаю, — я кивнул, — мне тоже часто хотелось бы так. С пациентами, например, — а то мямлят что-то, мямлят, не поймешь. И еще мне хотелось бы понимать авторов книг. Вот прочитал — и понял, что автор думал на самом деле, что он чувствовал, откуда это все у него идет. Правду он в конце концов пишет — или нет.

— Но какой интерес кому-то писать в книге неправду? — удивился Вэнь.

Даже такой отдаленный намек на проклятого Цзиньши был для меня облегчением. Может быть, надо просто рассказать все ребятам. Но как? Вот как я сейчас начну им рассказывать… даже о том, что Аркадий, возможно, погиб не по нелепой случайности, что его… страшно сказать, убили. Как? Да, мы откровенны друг с другом, мы говорим обо всем, но это… это слишком перевернуло бы все их представления о мире.

Мои — нет, не до такой степени. Возможно, Аркадий потому и дал мне эту книгу, и она легла на подготовленную почву. Ведь я сын своей матери. Ведь для меня Освобождение — не просто «славные дела наших отцов».

А они… зачем им вообще об этом думать? У них работа, служба, вон колонизация дальних планет начинается… у них дружба, любовь, интересная, яркая жизнь.

— Это ведь была твоя соученица по ШК, эта самая Марсела? — спросила вдруг Сай. Они все еще об этом… ну лучше уж говорить об этом.

— Да.

Я подъехал к пульту и налил себе еще одну ароматную чашечку. Хорошо, что мои коллеги умеют правильно заваривать жасминовый чаек. Просто вот нет ничего лучше после бурной вечеринки.

— В школе у всех бывает какая-нибудь любовь, увлечение… но чтобы так долго — это редкость. И тем более, после того, как партнер по этому увлечению уже нашел кого-то другого.

— Причем этот другой — тоже наш товарищ по ШК, — заметил я, — наш друг. Мы втроем дружили — я, Марсела и Костя. Но я в общем совершенно не в обиде. Наоборот, странно, что сначала она все-таки выбрала меня. Костя всегда был ярче, интереснее. Член совета ШК, его всегда везде выбирали. Лидер. Он умел влиять на людей. У него многое получалось лучше — он и в спорте молодец, многоборьем занимался, даже добился серьезных результатов на региональных соревнованиях. Одна учительница у нас говорила про него — гармонично развитая личность. И в качестве Службы выбрал науку, он эколог, и там тоже достиг успехов.

— Кажется, у тебя комплекс неполноценности, — заметил Вэнь.

— Да брось ты. Это совершенно объективно. Я не говорю, что я хуже. Но ведь в любви дело такое — любовь до сих пор явление более-менее биологическое, невольно все тянутся к самым сильным, ярким, доминантным. А Костя — он такой. Я сам всегда был под его влиянием. Ведь вы меня знаете, я скорее из тех, кто следует за кем-то…

— Ну уж к тебе-то многие тянутся! — возразила Сай, — вот даже Амала… а ведь какая девушка! И наверняка, она не первая.

— Да я о себе ничего плохого и не говорю. Я просто говорю, что Костя — он объективно лучше меня во многих отношениях. И я не удивляюсь, что Марселита…

— Вы действительно странные. Все трое, — вынес суждение Вэнь, — ну кто во взрослом возрасте вспоминает какие-то школьные любовные дела, школьное соперничество?

— Наверное, те, — негромко заметила Сай, — у кого все это вызвало очень серьезные внутренние изменения. Может быть, травму. Остался какой-то сильный гештальт, который надо закрыть. Стани, я не помню, кажется, ты не рассказывал — а где вообще была ваша школа?

— В Кузине. Это такой город на Уральской Дуге, в ее центре, хотя скорее в сторону Челябинска. Прямо у гор. У меня там мать выросла тоже, и когда меня родила, то переехала из Ленинграда, решила пожить в этом месте, тем более, что у нас там красиво, и вообще. Но никаких травм там у нас не было, все хорошо… Вот гештальт… — я умолк.

Может быть, действительно, происходило между нами тремя что-то такое, что невозможно забыть до сих пор?

— В Америке, говорят, сейчас модны семьи по три-четыре человека. По крайней мере, когда детей планируют, то подписываются сразу несколько человек. Вроде общины получается. Это у нас в Евразии все еще парные семьи в основном, — заметил Вэнь.

— Меня мать вообще одна растила. Ну и представить, что мы бы сформировали семью втроем… я как-то не могу. Нет. Да и я не испытываю никаких чувств к Косте, как и он ко мне — ну только дружеские. Мы оба чистые гетеро.

— Наверное, это у тебя от матери, — предположила Сай, — она любила твоего отца, и так и не завела другого партнера после его гибели.

— Насколько я знаю, у нее были мужчины. Но так серьезно — нет. Ни с кем она не жила. И мне говорила, мол, я не хочу тебе другого отца, у тебя есть отец, и его ты должен помнить. Хотя я его, конечно, никак не мог увидеть — только на экране.

— Ну вот. Все-таки есть такое явление, как однолюбы. Может быть, ты это унаследовал. Но если с твоим отцом это еще понятно… там героическая история, он погиб и все такое. Светлая память. То в твоем-то случае никаких причин цепляться за воспоминания нет, правда?

— Да что ты к нему пристала? — Вэнь звякнул чашкой о пульт. — Может, человеку хочется быть одному. Ему, может, так хорошо?

— Тебе так хорошо? — спросила Сай напрямую. Я подумал.

— Наверное, нет, не очень. Но сейчас… здесь… я не готов.

Меня вдруг осенило.

— Вот именно. Мне нужно на Землю. Мне нужно понять, что происходит вообще, разобраться в себе, в мире. Понять, почему у нас все так сложилось. И там, на Земле… Все-таки я не системщик по натуре, я земляшка. Мне нужны корни, надо их держаться, чтобы жить. И тогда, может быть… да наверняка. Тогда я пойму, кто мне нужен и почему.

Цзиньши, «Черное время»

«Задолго до Войны творцы нередко предупреждали об опасности цифровой диктатуры, полной прозрачности каждого человека, даже верующие ссылались на Апокалипсис Иоанна, где пророк предсказывал нанесение печати дьявола на каждого в последние дни человечества. Этой печатью в свое время верующие считали электронные чипы и тому подобную маркировку.

Теперь мы живем в этой диктатуре, в условиях полной, абсолютной прозрачности. Никакие особые чипы, никакая маркировка уже не нужна — люди радостно установили коммы в височную кость, чтобы иметь возможность в любой момент пользоваться всей мировой сетью. Жизнь без нейроимпланта представляется нелепой, на это идут только совсем уж забавные чудаки или редкие больные, которым это запрещено по каким-то причинам — и те носят с собой комм постоянно.

Нейроимплант представляется высочайшим достижением цивилизации — человек расширил свою память до безграничных пределов, может легко вызвать из этой памяти любые нужные сведения, легко общается с другими даже не произнося звуков — это уже почти телепатия. Может развлечь себя в любую секунду какой угодно музыкой, книгами, фильмами, играми. Без всяких специальных аппаратов сохранить в памяти комма в виде трехмерных снимков или видео все, на что упадет взгляд. Да, это прекрасно. И еще комм дает возможность контроля извне.

И в этом современный человек не видит никакой беды. Приватная сфера якобы защищена, те картины, которые он не хочет демонстрировать, в комме не сохраняются; те области памяти, которые он не хочет показывать другим, скрыты под специальными паролями. Остатки же государственных структур кажутся гражданину СТК совершенно безобидными. Что ужасного в том, что электронный мозг ведет учет рабочего времени каждого гражданина на Службе? Ведь это основа современной цивилизации: только Служба, и только определенное число служебных часов (а до недавних пор это были целых 20, а раньше даже 30 часов в неделю!) дает гражданину право пользоваться системой распределения потребительных ценностей (СРПЦ). Это представляется справедливым. Каждый — даже если это гениальный, но еще не раскрывшийся до конца поэт, даже если это духовный искатель или будущий великий спортсмен — обязан отдавать обществу долг на примитивной и не совсем подходящей ему работе. Обязан гробить себя и отдавать свое время, уставать, рисковать тем, что его потенциал уже никогда не раскроется — ради права получать самые элементарные жизненные блага.

И для того, чтобы учесть этот отданный долг, и необходима всеобщая регистрация и постоянный контроль гражданина электронными системами. Вы можете отбывать свою Службу в Антарктиде, а затем приехать в скандинавскую деревушку и там через комм заказать себе домой любые предметы потребления, и всемирная электронная система будет знать, что вы отдали свой долг, оплатили свое право на жизнь, и выдаст вам то, что полагается.

Но кто сказал, что всеобщая регистрация, учет и контроль используются только для этого?

Сканеры могут в любой момент установить местонахождение вашего комма — а выбросить прибор, как это делалось с наручными коммами или, в старые времена, с мобильными телефонами, уже невозможно. Совершивший преступление, неблаговидный поступок — или несправедливо обвиненный, как мы это видели в предыдущих главах — никуда не скроется, не уйдет, его везде настигнут суровые и справедливые трудовые коллективы. Тебе некуда бежать — тебя найдут везде! Дружба и товарищество неотвратимы!

И наконец, не будем забывать о существовании ОЗ. Вы серьезно убеждены в том, что единственная существующая в мире спецслужба не имеет доступа к чужим нейроимплантам? Вы очень и очень наивный человек. Вся история человечества учит одному: ОЗ не только имеет прямой доступ к вашему комму (его, собственно, и так имеет все человечество), но и вскрыть ваши пароли и прочесть все, что угодно, для ОЗ не составит труда. А поскольку аппаратная телепатия в наше время весьма усовершенствована — как знать, возможно, ОЗ имеет доступ даже к вашим тайным помыслам, которые вы и комму не доверяете. Достаточно лишь поставить в нейроимплант небольшое приложение, позволяющее присоединить нейросканер к пользователю — совершенно незаметно для последнего.

Поздравляю вас! Впервые в истории человечества мы имеем настоящую, не иллюзорную Полицию Мысли!

Прослушка и слежка за гражданами всегда были ограничены физическими возможностями спецслужб — невозможно постоянно следить за каждым. Обычно спецслужбы отслеживали тех, кто вызывал подозрение. Наверняка и сейчас ситуация не изменилась. Но возможно, дорогой читатель, ты уже вызвал подозрение анонимного агента ОЗ, и прямо сейчас твои мысли, твое восприятие этой книги, даже твои тайные сны поступают в его полное распоряжение. И как знать, не решит ли этот агент, что ты уже зашел слишком далеко в отрицании счастья коллективизма, и не пора ли тебя убрать — с помощью, конечно, совершенно естественной случайности…»

Станислав Чон, Церера, год 32 КЭ.

Все-таки бред.

Я выключил книгу и задумался. Читать Цзиньши, пожалуй что, и интересно. Как мы читаем фантастику, наполненную сладостной жутью невозможного. Но как я вообще мог воспринять это хоть сколько-нибудь всерьез?

Я потряс головой. Пульт равномерно мерцал лампочками. Одиннадцать вечера, коллеги разошлись по комнатам, у Кристи сегодня ночует Бо; Вэнь пошел смотреть первенство Марса по фигурным полетам, у нас тоже, кстати, строят купол, где он сможет опробовать собственные крылья. У Сай сегодня игра, в системе очень популярны ролевые игры онлайн — здесь ведь не соберешься актерствовать в реале, как на Земле. Сейчас они играют по известному миру «Великого Льда» (серия романов, фильмы, сериалы, интерактивки) — эпическая, совсем еще недавняя история освоения Антарктиды, спасения популяций пингвинов и другой живности, на фоне которой творятся нешуточные страсти.

Сквозь ситалловый купол мерцают звезды — прозрачность здесь усиленная, так что можно положить затылок на подголовник и смотреть прямо в Космос. Не видны ни Солнце, ни Земля, только Юпитер сверкает крупной жемчужиной. Как же далеко мы забрались. Если долго смотреть в это небо, внутри возникает музыка, очень тихая, она нарастает, пробирает насквозь. Я никогда не сохранял такую внутреннюю музыку в комме, хотя и мог бы. Но у меня нет честолюбия композитора, да и вообще я давно музыкой не занимался. А записывать для себя — зачем? Музыка есть всегда, под настроение придет новая.

У меня даже и нет каких-то логических возражений автору «Черного времени». А что? Формально он прав. У нас отмирают законы, у нас уже нет специальных судебных органов. Есть ОЗ, которая непонятно как работает — теоретически она контролируется Советами, практически точно я не знаю. Что там творилось во время революции и Освобождения — я не спец. Мать тоже рассказывала… всякое. Ее рассказы, если честно, несколько отличались от парадного, черно-белого изложения — на нашей стороне сплошь прекрасные сверкающие герои, а с той — одни подонки.

Правда, с цифрами он сильно врет — не понимаю, зачем, проверить же нетрудно. Население мира нисколько не уменьшилось, а наоборот — начался взрывной рост! Какие там 600 миллионов убитых…

Но пусть — ведь даже и несколько тысяч убитых — это все равно прискорбно, кто же спорит.

Но вот когда Цзиньши начинает про нашу обычную жизнь, мне хочется ржать в голос. Ужасное угнетение детей в школах-коммунах! Невероятная тяжесть пятнадцати, ну пусть двадцати обязательных часов Службы! Прямо-таки гнет и трагедия, губящая великих творцов.

Подавление желаний! Сексуальных желаний! Впрочем, наверное, Золотой Лев имеет в виду какую-нибудь там древнюю порнографию, раньше ведь было принято самоудовлетворяться, глядя на похабные и примитивные видео… Нельзя сказать, что сейчас люди этим не занимаются, конечно, но для этого есть целый отдельный мир психологически рассчитанных, достоверных интерактивок, при изготовлении которых живые люди не занимаются похабщиной, да еще, как это было раньше, за деньги. Вот уж где кошмар! Или, может быть, он имеет в виду подавление каких-нибудь желаний вроде педофилии, насилия… Да, такие желания подавляются — а как иначе он представляет себе функционирование общества?

Теоретически трудовой коллектив может убить! Ни за что! Звучит как полный бред. Правда, он там приводит даже какие-то примеры — но ведь даже и в них не так, чтобы трудовой коллектив вот сознательно решил кого-то убить! Абсолютно все известные мне — от пациентов, от друзей, знакомых, по сети — случаи осуждения кого-то сводились лишь к моральному порицанию, иногда — к возмещению ущерба (это когда наш Витек краску с памятника отмывал), ну или к рекомендации пройти лечение у психотерапевта. Заметим — не медикаментозное, не аппаратное даже лечение.

Впрочем, и сами «преступления»… ну какие преступления бывают в наше время? Детские шалости вот случаются — что-то испортили, набезобразничали, поступили безответственно, попытались удрать на космодром. У взрослых… в основном, разборки, сложные этические ситуации. Он ее бросил, она его оскорбила. Кто-то ребенком своим не занимается. Ну и трудовые косяки — кто-то напортачил, что-то забыл, кто-то регулярно оставляет свинарник за собой… За что тут наказывать всерьез?

Трудно понять, что он имеет в виду, говоря об ужасах нашей жизни. О том, что мы якобы ни на что не влияем. Да любой человек, хоть какое-то время поработавший в Совете — а поработали ведь почти все — прекрасно знает, как все это функционирует, и как и на что мы влияем.

Почему, интересно, меня все-таки зацепила эта книга — и до такой степени, что начала портить настроение? Что я к миру стал относиться с подозрением? Побежал даже к Торресу, выяснять, о боже, не пристукнула ли зловещая ОЗ несчастного диссидента!

Я нахмурился. Достал бутылочку минеральной воды, открутил крышку.

Да все просто — Аркадий. Мертвые тигриные глаза, глядящие в черное небо.

Смерть — всегда психическая травма для окружающих. Для меня эта смерть далеко не первая. И вроде бы я должен это хорошо знать. Но получается, схалтурил сам с собой. Не проработал ситуацию, не дал себе отчета, как зацепила меня гибель Аркадия (может, было не до того — много работали, занимались спасением Линь, вот и не подумал). А подсознание услужливо подсунуло мрачную книгу… очень уж все легло одно к одному. Аркадий дал мне эту книгу (все же он был странным человеком! Да все это поколение несколько отличается от нас). Аркадий тут же погиб. В книге дан намек, что погиб, может быть, и не случайно.

Но не случись этой аварии, будь я в здравом уме — я бы и не подумал воспринять это всерьез.

…С детства не люблю минералку с газом. И здесь специально для меня включают в заказ безгазовую. Пока у нас большую часть продуктов возят с Марса. Хотя вот с водой это совсем глупо — мы поставляем воду на Марс, а нам оттуда ее везут закупоренную в бутылках. Но будет ли когда-нибудь на Церере поставлена хоть одна фабрика? Вряд ли… Зачем серьезно колонизовать этот кусок космического льда? Зачем нам автономия? То есть… пригодилась бы, но по большому счету человечеству это не нужно. По-настоящему вон народ готовится на Сиань, Нью-Атлантис, а теперь и на Радугу.

Я рассмеялся. Если посмотреть со стороны, можно подумать, что сумасшедший. Или что комм развлекает меня какой-нибудь комедией. А смеялся я своим мыслям, своему облегчению. Это же надо так вовлечься в безумную, бредовую литературную аферу. Кто такой этот Цзиньши? Кто-то из стариков, поколения моих родителей, наверное — но воевавший с другой стороны. Или не воевавший, а просто потерпевший. Мне-то доводилось сталкиваться и с такими в пансионате. Редко, конечно — ведь большинство не потерпели, а наоборот, обрели реальную свободу, возможности, стали убежденными коммунарами. Но парочку таких пострадавших я видел. Однако они не считали себя такими уж несчастными. Воспринимали как данность — ну да, вот были у меня миллионы, яхты, виллы, сады и наложницы. Все отобрали, а наложницы пошли ядерную физику изучать. Но потом я честно отрабатывал Службу в комплексе садов — давно мечтал розы выращивать, пользовался всеми благами цивилизации… То есть какие страдания? Это обычная жизнь. Один у нас даже был военный преступник, который после Освобождения лет десять провел в ЗИНе — до того, как их расформировали. И тоже ничего, интегрировался, жил, как человек. Даже симпатичный в чем-то — впрочем, наши подопечные все были по-своему симпатичны.

Но что может заставить человека в наше время сочинять вот такой бред? И на что он рассчитывает — что ему кто-то поверит? Да ведь чтобы поверить в такое, надо и самому серьезно страдать, и не от того, что девушка бросила — личных переживаний никто не отменял, и не от смерти близкого — природу пока победить не удается, а именно от общественных проблем. А такого не бывает! Не взяли на работу, куда стремился — есть огромный выбор аналогичных или хотя бы похожих. Не вписался в коллектив — найди другой, нигде не получается — иди на терапию, выясняй, в чем дело. Обидели почем зря — ищи справедливости в Совете. Хочешь что-то изменить в обществе — баллотируйся, активничай, обязательно заметят и выдвинут в совет какого-то уровня, а там тоже все зависит от твоей активности. Сколько времени тратишь на общество — столько и результата будет. Конечно, если хочешь что-то изменить, но сам на это не тратить ни времени, ни сил — тут тебе никто не помощник.

Такое ощущение, что гора упала с плеч. Как же все это, оказывается, мучило меня в последнее время.

Вот даже сейчас сижу на дежурстве… вот так угнетает нас Служба. И ведь служба в Системе считается тяжелой, двойной коэффициент (ну ладно, на Марсе и Луне полуторный), рабочее время не 15 часов, а столько, сколько нужно — у нас, например, получается все 40. Так бОльшую часть этого времени ты тупо сидишь за пультом, и если это не горячее дневное время — не делаешь вообще ничего. Или занимаешься личными исследованиями, на научную карьерку работаешь, любопытство удовлетворяешь. Или развлекаешься. Только спать нельзя, ну так заглотнул вигилин[8] — и проблем нет.

Каждый раз, когда смотришь талантливый фильм или читаешь книгу — ты целиком под влиянием автора, ты увлекаешься, пытаешься понять его взгляд на мир… А потом это наваждение проходит, ты возвращаешься к собственному взгляду, к своей, реальной жизни. Чем бы заняться, подумал я. Можно посчитать факторы изменения веса. Я забросил таблицу, которую давно уже составлял. Но работать не очень-то хотелось. Послушаю лучше музыку. В последнее время я пропустил довольно много новинок у авторов, за которыми слежу. «Ленту», попросил я у комма, закрыл глаза для удобства и стал просматривать названия. Венский оркестр открыл сезон вечно юным Моцартом, «Три симфонии»… Венцы вообще специализируются на древности. У Второй Филармонии Шанхая две новинки, в том числе, «Космическая дуга» Сунь Хана, это интересно, это надо послушать. Или я, как любой системщик, уже болезненно-ревниво воспринимаю все, что пишут о Космосе? Легкий писк ворвался в сознание, и я с сожалением сбросил ленту.

Так и есть, мигает красным квадратик Четверки.

— Салвер-один, что у вас?

Стеклянный экран вспыхнул, на нем — озабоченное лицо инженерши Лю.

— Салвер-один, срочно нужна помощь в вакуумном.

Я поднялся, потянул медрюкзак из ящика.

— Что случилось?

— Потеря сознания. Сейчас он уже пришел в себя. Это техник новенький, Керим Мурад. Рвота…

— Покажи, — попросил я. Пациент жив, ничего срочного, надо понять, что брать с собой.

Парень сидел, согнувшись, на эстакаде, лицо бледное. Дышит, судя по всему, нормально. Медкибер уже рядом суетится.

— Выведи мне данные кибера! — попросил я. Вообще-то это все знают, Лю могла бы сообразить. Наверное, растерялась. Через секунду на мой комм потекли данные. Давление 100 на 60, пульс 84, температура 37,2, сахар 5,3, общий анализ крови — «работаю»…

Ничего страшного, кажется.

У кого сегодня готовность? У Сай. Я набрал ее комнату.

— Да?

— Сай, на Четверке ЧП, мне надо выехать.

— Мне с тобой?

— Нет. Посиди в дежурке. Там ничего страшного, обморок просто. Я съезжу сам.

— Иду уже!

Я стал натягивать скафандр.

В дежурке кто-то должен все время присутствовать. Я услышал шаги Сай в коридоре и не стал дожидаться — побежал к ангару. Историю происшествия Сай и так может прочитать, рассказывать некогда. По дороге я решал дилемму — пешком или на ровере. Триста метров — брать ровер вроде смешно, тем более, что ситуация не срочная; однако пешком я преодолею их медленнее раза в два, по открытке ходить не просто; к тому же по статистике передвижение в ровере значительно безопаснее, даже с учетом того, что дорога проложена и хорошо изучена, а метеоритная опасность на сегодня близка к нулю. Но неполадки с самим ровером случаются раз в столетие, а вот со скафандром и баллонами — значительно чаще. Пока я добежал до ангара, решение было принято. У нас на Первой ангар большой, у выхода стояло несколько готовых и заряженных машин, я выбрал четырехместный — вдруг придется везти больного к нам в стационар? Приложил ладонь к сенсору, забросил рюкзак в медленно открывшееся отверстие. Вскочил на сиденье и скомандовал «Четвертая База, полный ход», автопилот неторопливо тронул машину с места.

Я смотрел на расползание створа, космическая ночь будто ворвалась в ангар, и казалось, сейчас зальет все чернилами; смотрел на то, как позади остается шлюз, как открытое безграничное пространство окутывает ровер. Включил полную видимость. До горизонта справа тянулось бескрайнее, безрадостное серое поле, казалось, оно светится — по контрасту с окружающей бескрайней мглой, которую лишь подчеркивали игольные острия звезд. Если долго смотреть на этот серый цвет, кажется, что почва Цереры — это бумага, папье-маше, вся планета слеплена из складчатого картона.

Я перебирал версии, поглядывая на экран. Травмы не было, об этом Лю уже сообщила. Отравление? В вакуумном у нас хранятся сероводородные емкости. Сейчас ночная смена, народу мало, утечка сероводорода, плюс, допустим, скафандр негерметичный. Это может быть. Или пищевое отравление. Или инфекция все-таки — несмотря на все иммуномодуляторы, бывают вирусы, которые индивидуально пробивают защиту, а Керим недавно с Марса, кто знает, что он принес… Анализ крови готов! Лейкоциты повышены, что говорит в пользу последней версии. Заберу к нам, проведем полный скан… Все это время на краю сознания тлело ощущение: что-то не так… Что не так?

Я опомнился: да вот же! Слишком задумался, а между тем, на пульте мигает красный восклицательный знак. Массаракш, да что же такое? Что за невезение сегодня? Автопилот мягко затормозил, и ровер ткнулся в грунт. До цели еще сто пятьдесят метров, почти половина пути.

— В чем дело? — я включил коммуникатор. Машина ответила бесстрастным механическим голосом.

— Неопознанные помехи ходовой части. Диагностирую. Движение не может быть продолжено.

Я застонал. Так не хочется тащиться с рюкзаком по открытке…

— Уточни, какие помехи? — спросил я.

— Самопроизвольное срабатывание стартера. Компенсирую.

Что это значит? Я попытался вспомнить матчасть ровера — но к сожалению, из головы все вылетело, а искать сейчас в комме схему и разбираться… проще уж пешком дойти. Но что там может случиться? Ерунда какая-то.

— Продолжай движение, — велел я. С роверами никогда ничего не случается. Это тачка на колесиках, что с ней может произойти? Теоретически там, конечно, есть аккумулятор, но даже при его взрыве… Машина резко дернулась. Мне стало не по себе.

— Стой! — приказал я. Автопилот не отвечал, ровер мелко трясся, видимо, раздираемый противоречивыми приказами. Я ударил по кнопке аварийного открытия. Но колпак не шевельнулся. Да что же за невезуха на ровном месте, тоже лекарь — не может два шага до больного сделать!

Надо подождать пару секунд, все выправится само. Машине нужно время. На пульте мигали уже с десяток кругов и восклицательных знаков. Похоже, с ровером что-то серьезное. Я снова попытался открыть дверь. Повернулся обратно к пульту и вначале ощутил первый мощный толчок — меня подбросило к потолку, а потом пульт передо мной стал выпучиваться, лезть прямо в лицо, я отшатнулся, и тут же — мощный удар, меня выдрало и понесло куда-то — и накатила тьма.

Потолок надо мной состоял из серовато-белой плитки, усыпанной точками вентиляции. Где я видел этот потолок? Да у нас же, на станции. Я дома. Ничего не болит, но двинуться невозможно. На правом плече два насоса что-то качают в кровь. Я слегка повернул голову. Темная фигура рядом шевельнулась. Кристи…

— Стани? Ну как ты?

— Нормально, — сказал я.

— Пить хочешь?

Она сунула мне питьевую трубочку в зубы. Постепенно я восстанавливал события в памяти. ЧП на Четверке… ровер… взрыв.

— Что… это было? — я выпустил трубочку. Кристи обтерла мне лицо салфеткой.

— Авария, очень странная. Взрыв аккумулятора, вроде и не страшно, только мотор пострадал, но нестандартно сработала катапульта. Тебя выбросило из кабины и сильно приложило о камень. Плюс дегерметизация скафандра. Хорошо, что ты был не так далеко от цели.

— Сейчас… какой день?

— Шестнадцатое, десять часов вечера. Ты почти сутки был без сознания. Стани, мы не можем тебя восстанавливать здесь. Скоро придет транспортник на Марс. Мы вызвали нейрохирургов.

— Что… со мной? — сердце упало. Неужели все так плохо?

— Ничего страшного, не пугайся. Перелом двух позвонков, грудной отдел. Сай уже прооперировала, но разрыв спинного мозга…

— Понятно. Сканы потом посмотрю.

Я пошевелил пальцами рук — это работает. Ноги не ощущаются совершенно. Их нет.

— Как это могло случиться? Что говорят техники?

— Ничего. Там все разворотило взрывом. Взрыв аккумулятора. Видимо, скопление газов, и почему-то стартер дал неожиданную искру. А вот почему так катапульта сработала — никто не понял.

— Автопилот говорил, неполадки со стартером, — вспомнил я.

— Говорят, очень редкий случай, — прошептала Кристина, — раз в тысячу лет и не такое случается, конечно…

Случай? Опять случай…

Я подумаю об этом как-нибудь потом.

— А что с этим… Керимом?

— А, да ничего. Небольшая гриппозная инфекция с Марса. Уже вылечили. Всю базу тоже проверили.

Я закрыл глаза. Вот и все, прощай, Церера. Прощай, Система и Космос вообще. Тут не о Системе надо думать, а о том, чтобы восстановиться и начать снова ходить — хотя бы на Земле.

— Ты не расстраивайся, — Кристи коснулась моего плеча, — это все восстановят. Разрыв мозга небольшой.

Ну да. А на Землю я так и так хотел возвращаться. Я салвер, мое место — рядом с людьми. Космос — не мое призвание.

Не так-то уж мне сюда и хотелось, если честно.

Красивое черноглазое лицо Торреса покачивалось надо мной.

— Стани, мне надо просто задать тебе несколько вопросов.

«У меня тоже есть к тебе вопросы. Жаль только, не могу их прямо задать».

— Ты как себя чувствуешь? Можешь говорить?

— Валяй, — буркнул я.

— Ты заметил что-нибудь подозрительное, когда садился в ровер?

— Если бы я что-нибудь заметил, то не сел бы, правда?

— И ровер был… ну один из многих, он не маркирован как-то, то есть ты не знал, что поедешь именно на нем?

— Конечно, нет. Ты что, не знаешь, как мы их берем?

— Знаю, но хотел убедиться, — Торрес моргнул, наверное, сделал пометку в своем комме. — Ты с кем-то разговаривал перед тем, как все это случилось?

— Вел переговоры… записано же. А так — нет. В этот день общался только с коллегами, пациентов приходило трое или четверо. Об этом есть записи.

Общественный Защитник Торрес покачал головой.

— Странно это все, понимаешь? Очень странная авария. Мы не понимаем, почему так произошло. Ты точно ни с кем не общался до этого?

— Я бы мог пройти ментоскопирование, если это поможет. Но ведь в моем состоянии это нельзя.

— Да, конечно, не надо, — Торрес снова мигнул. Потом спросил нерешительно.

— У меня еще такой вопрос. Аркадий Дикий… о чем все-таки вы говорили с ним перед его гибелью? Ведь вы говорили, я знаю.

Мое сердце сжалось от адреналина и застучало быстрее. Случилось. Он произнес имя Аркадия — как будто признал, что никаких «просто аварий» у нас не было.

Ну не бывает так. Два крайне маловероятных сбоя техники — и подряд. И пострадавшие как-то связаны между собой.

Надо сказать ему о книге, подумал я. Наверное, надо. Хотя это было бы уж совсем безумие… И если есть хоть малейшая доля вероятности, что это безумие — истина, что сумасшедший «золотой лев» хоть в чем-то оказался прав… вот как раз в этом случае, как раз этому человеку ничего говорить не надо.

— Как тебе сказать. Он расспрашивал меня о матери. Рассказывал о себе. Он полетел на Цереру ради стажа — его могли назначить директором Пражской обсерватории, но не было горячего стажа… попенял, что у нас же не старые времена, а все еще от ученого требуются какие-то физические подвиги. Вот как-то так. В общем, обычный разговор.

— Он не рассказывал о каких-нибудь конфликтах, с кем-то из персонала «Тройки» или других баз?

— Нет, он ни о каких своих отношениях ни с кем не рассказывал. Да и виделись мы всего один раз. Ну до этого он пришел ко мне на прием. У него были головокружения. И заодно пригласил на концерт.

Торрес нахмурился. Его длинные темные пальцы бессознательно барабанили по спинке моей кровати. Я заметил, что один из насосов на моем плече сдулся — вся жидкость была перекачана в кровь, и он автоматически извлек иглу из вены и скукожился. Что это, не могу разглядеть — кажется, физраствор еще капает, значит, это был регенератор. Ну ладно, дежурный разберется.

— Жаль, — произнес наконец Мигель, — жаль, что ты не можешь хоть что-то ценное вспомнить. Если честно, я вообще не представляю, с чего тут начинать. Аварию в случае с Диким я проверил… как и говорил тебе. Но в конце концов, случайности бывают. Однако вторая, еще более маловероятная авария, второй сбой техники за месяц…

— Какая у тебя рабочая версия? — спросил я. Мигель блеснул красивыми черными глазами.

— Рабочая версия… Закон Оккама говорит нам, что все-таки случайность. Или же психический сбой кого-то из техников. Подстроить такое мог только специалист. Но ведь вы вроде следите за психическим здоровьем персонала. И отправить неустойчивого спеца на Цереру никто не мог.

— Неустойчивого! Да тут не простая лабильность, тут уже натуральное расстройство личности. Тяжелая социопатия!

— Есть кто-нибудь у вас в базе данных подозрительный? — быстро спросил Мигель.

— Нет, конечно.

Торрес похлопал меня по плечу.

— Извини, слышишь?

— За что? — натурально удивился я.

— Я не придал тогда серьезного значения нашему разговору. А ты ведь пришел специально поговорить об Аркадии. Я понадеялся, что на Марсе разберутся. А надо было рыть самому! Может, и с тобой ничего не случилось бы…

— А… Да я и сам думал, что у меня просто травма, выгорание. Жалел даже, что к тебе пошел. Да все нормально, Мигель.

— Я его найду, — пообещал Торрес, — если это какой-то козел — я его обязательно найду. Или разберусь и пойму, что это было. Может, это техническое что-то, я загрузил ребят, они ищут. Но если, не дай Орион, это окажется чья-то злая воля, — лицо его перекосилось, — слышишь, я этому козлу реально не завидую.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы 4-й «Краков, первые шаги». Год 16 до н.э.

Накануне второго этапа операции «Зомби» меня вызвал в Управление товарищ Бао.

— Поедешь в Краков, — сообщил он, стоя у окна и барабаня пальцами по подоконнику. Я вздохнула, глядя в его коротко стриженный черный затылок.

— У меня есть связи в Люблине, еще с армейских времен.

Я знала, что это бесполезно, но хотелось напомнить.

— Мы в курсе, — ответил Бао, — но работа в Люблине — для новичков. Там население настроено доброжелательно. Близка наша граница. Многие бегут в СТК. Краков расположен вблизи западной границы, там все намного сложнее. Это работа — для тебя.

Так на свет снова появилась Леа Ковальска, симпатичная белокурая полька, которая подзаработала в Федерации и была вынуждена вернуться на историческую нищую родину в Краков.

В феврале 16 года до н.э. я шла по Новой Хуте, среди серых зданий, не обновлявшихся более ста лет. Когда-то это были добротные, по-своему привлекательные дома пролетарского района, сейчас они напоминали апокалиптический мир — драные полуразрушенные стены, пустые бесстекольные проемы, в широких пространствах меж зданиями ветер перегонял кучки мусора. Широкие проспекты покрывал растрескавшийся асфальт. Серая европейская нищета, в отличие от живописной африканской. Возможно, она не так страшна — смертность от голода здесь значительно ниже, чем в Африке. Сказывается и близость границы, в Европе все близко, а стен здесь не строили. Люди умудрялись нелегально попадать в Федерацию — немного подработать. Самым распространенным видом заработка была проституция — набирали девушек, изредка молодых парней, менее легально — детей.

Старый Краков мог немного подкармливаться туризмом, хотя замок Вавель и прочие средневековые красоты — лишь повод; в основном богатые бездельники из Федерации ехали сюда за развлечениями иного сорта, запрещенными в якобы гуманной и просвещенной Западной Европе. Проституция, а также крайне дешевые гиды, закусочные, отели и их охрана от местной мафии — все это и здесь оказывалось самой хлебной отраслью, куда все стремились попасть. Больше в городе работы не было. Старый город был теперь окружен высоким забором — ведь там жили и относительно богатые краковяне. Нищие работники туристической отрасли каждое утро выстраивались у турникетов, чтобы попасть в приличный район.

Иную работу предлагала Новая Хута. Древний металлургический комбинат, как это ни странно, продолжал функционировать и после всех мировых войн и потрясений. Доля автоматизации здесь осталась очень низкой — зачем возиться с дорогим и капризным оборудованием, когда масса парней рвется постоять у доменной печи за несколько злотых в день. Без страховок и социальных гарантий — после мировой войны все это ушло в область преданий.

На этом заводе для меня нашли должность контролера ОТК на участке приема сырья. Пришлось дома пройти двухмесячные сверхинтенсивные курсы — кстати, организация таких курсов была непростым делом, потому что в Союзе давно уже все эти задачи были автоматизированы, и оставалось немного специалистов, знающих, как в старые времена был организован процесс.

Когда-то в школе я тоже работала контролером в нашем цеху «Электрона» — но на совершенно другом производстве. Здесь меня ожидала металлургия. Кроме выписанного в КБР липового диплома, все-таки необходимы были реальные навыки, очень помогли школьные знания химии и технологии.

Я шла по нищим кварталам Новой Хуты и вглядывалась в лица тех, кто, по мнению наших теоретиков, должен был начать здесь классовую борьбу. Простые, без всяких следов моделирования или даже ухода, усталые лица, древние джинсы и свитера. Но по правде сказать, больших надежд я не питала. Федерация — вот заветная мечта здешнего пролетариата. И это относится не только к горожанам, живущим мелкими подачками и мелкими заработками на туризме (не говоря о проституции, наркотиках и прочих щекотливых услугах). Пролетарии же Новой Хуты — во-первых, не без оснований считали себя местной элитой, ведь они все-таки могли заработать на съем комнаты и на скудное питание. А во-вторых, и для них главной мечтой было — попасть в Федерацию. Чтобы эту мечту поддержать, раз в несколько лет на комбинате объявляли конкурс и забирали счастливчиков — иногда на работу в Федерацию, а иногда в армию Европейского Союза. Да, очень немногих — но этого хватало, чтобы у остальных тлела искра надежды.

Именно поэтому Африка в тот момент пылала — там людям терять было нечего, а вот в Восточной Европе все было глухо, несмотря на то, что усилия уже предпринимались. Основная проблема безвременья: каждый верит в возможность построить личное счастье, в отдельном доме, для себя и своей семьи. Вот только еще немножко усилий. Еще подкопить. Еще раз подать на конкурс. Пройти курс обучения. Еще раз написать резюме. Поэкономить деньги, и может быть, удастся…

И то, что не удается, то, что здоровье хуже с каждым годом, денег меньше, а цены выше, дочь «зарабатывает» своим телом, а сына убили на границе — еще ничего не значит. Надо было лучше стараться! А потом наступает старость — и стараться уже поздно.

Скажи этим людям, что бороться нужно всем вместе, что надо, как минимум, добиваться повышения зарплаты и лучших условий труда — на тебя посмотрят, как на безумную: с кем бороться? С благодетелями, немецкими владельцами комбината из Федерации?

Мне дали невыполнимую задачу, думала я. Да и я ведь не подготовлена к такой работе. Я была разведчицей. У меня нет опыта работы с коллективами, подпольной борьбы. Я умею только добывать информацию. Ну что ж, досадно, если я не справлюсь, но я должна попытаться.

У меня был счет в банке, и в отличие от многих здесь, я имела на этом счету немножко денег — якобы заработанных в Федерации. Ничего удивительного, что я сняла не койку, а целую светлую комнату на третьем этаже, с добротной мебелью, с белыми занавесками.

Я легла спать и долго слушала визгливые голоса соседок за стеной, те бранились из-за каких-то кастрюль. Я смотрела на небо, но в нем не было ни одной звезды. Тоска начала овладевать мной: вот эти люди, с визгом орущие друг на друга, озабоченные чистотой кастрюлек — должны совершить революцию? Я должна их в этом убедить? Всплывали воспоминания о детстве в тусклой мещанской атмосфере, где наивысшей ценностью являлось барахло, и не дай тебе разум разбить чашку или перепачкать новую вещь. Мои родители, которые жили в СТК и видели все вокруг, — так и не стали коммунарами, лишь с трудом приспособились к новой, человеческой жизни. Но ведь здесь практически все — такие. Или нет? Чего начальство хочет от меня — невыполнимого?

Но я вспоминала Бинха, его узкие, спокойные глаза, его руки. Он был уверен, что мы справимся. И он в свое время организовывал забастовки даже не в Зоне Развития — а в сердце Федерации, в Мюнхене. Он и сейчас трудился в южной Германии, поскольку там адаптирован лучше всего. Всегда мысль о Бинхе придавала мне сил. Он как будто говорил мне за сотни километров: конечно, ты справишься. В чем проблема? Я чувствовала прикосновение его твердых, ласковых пальцев. Я знала, что все будет хорошо, что я справлюсь — мне только нестерпимо хотелось быть с ним рядом.

Но мы ведь будем рядом, думала я. После победы.

На следующий день я приступила к работе. Древний автобус долго собирал нас по остановкам и вез по ухабам к заводским воротам. Некоторые шли пешком несколько километров, велосипедистов пересчитать по пальцам, и те в основном — умельцы на собственных конструкциях, даже велосипед купить рабочему — почти недоступная роскошь.

На работе я первое время испытывала хронический стресс. Мы принимали уголь, вели документацию, а затем формировали пробы угля для его отправки в лабораторию. Пересыпать, отвешивать, прессовать в квадратные брикеты — все это однообразная физическая нагрузка, и несмотря на хорошую подготовку, в конце дня я изрядно уставала. Женщины со мной работали в основном немолодые, мощные, крепкие. На меня сначала посматривали со скептицизмом — мол, выглядишь не впечатляюще. Но с физической формой проблем не было. Вот что в начале было трудно — обеспечивать необходимые качество, точность и скорость.

Десятичасовой рабочий день, конечно, выматывал. Но все же эта работа была лучше, чем труд экономкой у миллиардера Гольденберга. Там я ощущала себя прислугой, на меня орали, унижали, тыкали носом в действительные и воображаемые косяки. Приходилось командовать другими слугами, да и сама работа в богатом особняке достаточно сложна. Здесь же я стала участником производственного процесса, и это напоминало мне светлые школьные времена. Хотя здесь рабочие ненавидели свой труд и были лишь исполнителями — в отличие от ситуации у нас в СТК.

На третий день я взяла с собой несколько листовок без подписи, где был дан только один из моих подпольных телефонов с автоответчиком. Я не рассчитывала всерьез, что кто-то позвонит. Листовки были поводом завести разговор на нужную тему. «Гляди, чего я нашла у себя в ящике. Интересно, по-моему. Ты что об этом думаешь?» Коллеги-контролеры равнодушно отворачивались, пожимая плечами. Мне удалось завести такой разговор и с несколькими литейщиками после смены — с тем же результатом.

Так прошло еще несколько дней. Я начала беспокоиться, получится ли вообще хоть что-нибудь. Вся операция была не продумана. Бинх в Мюнхене пользовался уважением со стороны коллег. А кто я — новичок в специальности, мне потребуются годы, чтобы добиться такой же легкости и уверенности, как у других контролеров. Со стороны все кажется простым: внедрись на завод, работай, помогай людям, обрети авторитет, пусть с тобой советуются, оказывай помощь в трудных ситуациях, а потом — агитируй и обретай сторонников.

Но я — не харизматичная личность. Женщина в Польше — низшее существо, а тут еще — на производстве, где главную роль играют мужчины, и без их поддержки невозможно ничего сделать. Коллеги женского пола в основном старше, для них я соплюха. К тому же я новичок в профессии. Какое там «помогай и обретай авторитет»! Мне бы кто помог и подсказал.

В каком безумном мозге родилась эта идея — отправить меня на Нову Хуту? Из обычных разговоров я поняла, что практически все рабочие здесь очень дорожат своим местом, презирают «городских» и считают себя счастливыми оттого, что могут хоть что-то заработать. Да еще мечтают попасть в Федерацию и боятся «Севера», или «Холодной Зоны», про которую им рассказывают ужасы. То есть все мои предположения оправдывались.

Волевым усилием это не изменить. Не созрели условия, и я к тому же не гожусь для работы в этом месте и в таком качестве. Я поняла это. Но продолжала тупо ходить на работу, заводить разговоры, а по вечерам прослушивать автоответчик, хотя это и было бессмысленно.

В один прекрасный вечер на автоответчике я услышала взволнованный голос мужчины.

— Эта… я… короче, хочу поговорить. Позвоните, мож, встретимся!

Я едва не подскочила. Написала на сохраненный номер сообщение с местом и временем встречи. В ответ пришло «ОК». На следующий день сразу после работы я двинулась на свидание. Пересекла Центральную площадь имени какого-то Рейгана, проспект Яна Павла II и оказалась на Лугах. Здесь в самом начале стоял древний ветхий обелиск, насколько можно разобрать надпись — в честь «Солидарности», что-то из событий ХХ века, о которых все давно забыли. У этого обелиска я и назначила свидание незнакомцу.

Он сидел на ветхой скамье и при моем появлении вскочил. Ему было лет тридцать, нормальный такой поляк — коротко стриженные светлые волосы, серые удивленные глаза. Довольно крупный и широкий в плечах, и с характерно темным лицом — по специальности, как я позже узнала, был конвертерщик, плавил сталь.

— Привет, — сказала я, — рада, что ты пришел. Не удивляйся, я одна.

— Не боишься одна здесь ходить? — его крепкая ладонь сжала мою руку.

— Не боюсь. Ну так что, интересная листовка?

— Ну в общем да, — он кивнул, — честно говоря, давно думаю о чем-то таком. Есть и другие, но мы все, понимаешь, по одному. А ведь когда-то было же иначе, мне дед рассказывал. У меня дед коммунист был, ты, может, не знаешь, что это такое — сейчас мало кто знает. Ведь может же быть иначе, правда?

— Конечно, — кивнула я, чувствуя, как с каждым словом этого поляка в мое сердце вливается новая надежда. А вдруг все-таки получится?

— Кстати, тебя как зовут? Меня — Леа.

— А меня зовут Станислав.

Станислав Чон, Кузин, 032 год КЭ.

Глава 3. На земле. Кузин, новая жизнь

Я все никак не могу привыкнуть к голубому небу. Уже почти полгода прошло. И почти два месяца, как я на Земле. И к гравитации до сих пор не привыкну, еле ноги поднимаю. И небо — только увижу, как хочется улыбаться. Настроение поднимается сразу.

Из санатория меня выписали с оговорками — мол, надо реабилитацией заниматься, тренажер велели заказать специальный. Мол, никакой Службы еще с полгода. А я и не собирался на службу устраиваться, если честно. Хотя и проблем никаких не замечаю — прекрасно хожу, бегаю, прыгаю, танцую даже.

До Челябинска я добрался на стратоплане — все-таки три тысячи километров почти. Можно было взять одиночный джет, но я как-то стал опасаться полетов и поездок в индивидуальном транспорте. В Челябинске не задержался, сел на магнитку и поехал на северо-восток по Уральской Дуге.

Я выбрал скоростной поезд без остановок. Мимо мелькали гроздья городских кварталов, синие горы вдали, березовые рощицы, сосновые леса, озера, снова кварталы причудливых зданий, утопающих в зеленых садах. Уральская Дуга — одна из ОПЗ («областей плотного заселения») — не город, не мегаполис, протянувшийся чуть не на триста километров с юга на север. Просто дуга, где городские районы переходят в заповедник, он дальше — в поселок, тот — в лесопарк, и снова начинается городской район, и озеро, где запрещена застройка, и горный резерват, и снова поселок. Где люди живут практически везде — но неплотно, разделенные полосами парков, садов, заповедников, которые, в свою очередь, прорезаны магнитными дорогами и дорожками для личного транспорта.

Это не душный город с куцыми островками скверов и садиков, не деревня без современных удобств. Это Дуга. Таких агломераций на Земле множество; Рурский район, где один город перетекает в другой через улицу, возник еще в ХХ веке, а теперь их сколько угодно. Шанхайская Агломерация, Сердце Америки — Вашингтон/Нью Йорк и окрестности; Ленинград скоро встретится с Москвой в «Русской Тройке» (Великий Новгород уже влился туда). По сравнению с ними Уральская Дуга не так уж велика.

И все же, когда приезжаешь в агломерацию, не оставляет мысль: нас слишком много. А места, пригодного для заселения, после войны и подстегнутого ею климатического коллапса осталось мало. Конечно, теперь у нас есть Гренландия, заселяется прибрежная Антарктида — зато не стало Японии, а от экватора люди уезжают подальше, там только поля фотовольтаики и гроздья пищевых фабрик.

Нас уже опять почти двенадцать миллиардов. Мировой Совет ввел ограничение — один ребенок на женщину. Мы стали значительно дольше жить. Смертность очень низкая. Все это прекрасно, но… нам нужно выходить за пределы Земли.

Все это так очевидно, знают об этом даже маленькие дети. Но когда речь идет о том, что именно ты должен отправиться в мир, где нет магнитных дорог и уютных кафе, а есть неизученная и опасная флора и фауна… Не в экспедицию, не ради приобретения коэффициентных заслуг, а навсегда. Да и служить там придется не 15, а все 30 часов в неделю, и синекуру для Службы не найдешь, надо вкалывать везде в полную силу. Нет, мы не инды[9], мы все понимаем про необходимость жить для общества, но ведь столько разных объяснений, почему каждый из нас не готов улететь с Земли.

Впрочем, кто-нибудь найдется. Я, наверное, нет, у меня здесь слишком много дел — но кто-нибудь найдется. Набирают же колонистов.

Мне же для начала надо выяснить, стоит ли это общество того, чтобы ради него жить.

Я сошел в Кузине — поезд остановился на центральной платформе. Мать встречала меня, я увидел ее издали — и не поймешь, что ей за восемьдесят: спортивная фигурка, пестрое пончо, светлые волосы раскиданы по плечам, лицо женщины «второй половины жизни». Сейчас все так, понятие старости потеряло смысл, у нас теперь есть только люди молодые и зрелые.

Настоящая старость начинается за сто лет или даже позже.

И все же у меня почему-то защемило сердце при виде мамы.

Рядом с ней сидел большой белый пудель Чарли, увидев меня, он вскочил и вежливо завилял хвостом.

Мама побежала мне навстречу. Мы обнялись. Конечно, мы уже виделись в санатории, мать приезжала ко мне, я знал обо всех обстоятельствах ее жизни — нога практически не болит, у подруги Гульнары родился правнук, Чарли научился таскать колбасу из коквинера[10]; с осени маму пригласили опять читать лекции в Уральском Философском Клубе. И она тоже знала о моих делах — хотя в последние месяцы все они сводились к тому, насколько я научился двигать ногами, вставать, плавать, ходить…

— Сташю, ты можешь сразу пойти к себе, если хочешь. Как я уже говорила, твоя квартира от меня недалеко. Так удобнее. Но я приготовила бигос…

— Пошли-пошли, — я забросил рюкзак на сиденье электропузыря. Целый ряд ярких пузырей стоял у вокзала в ожидании желающих ехать. Мама села на место водителя и небрежно пощелкала старинной клавиатурой, настраивая автопилот. Машина с громким чпоком оторвалась от зарядного столбика и покатила по выделенной дорожке.

Идиллическая картина — мать хочет накормить сына привычной домашней кухней. Вот только мать сроду не готовила ничего, и все время, которое я в детстве проводил с ней, мы питались из автомата или в кафе. Это было неплохо, я ничего не говорю. Но теперь она увлеклась готовкой не на шутку— атавизмы, что ли, всплывают под старость, память предков? Изображает из себя традиционную бабушку, вот только не понять, какой традиции — то русские блюда приготовит, то польские, а то вообще мексиканские.

Я очень давно не жил в Кузине. Вначале — учеба в Ленинграде, потом станция Патруля на Алтае, затем Церера. Как же много здесь изменилось за эти годы… Я прилип к прозрачному стеклу — кажется, на город наступал лес, здания все больше скрывались за густыми рощами. Вот это да — бывшую ТЭЦ у речки наконец снесли, и теперь до самой Кузинки простиралось широкое поле, по краю все усыпанное незабудками. Май… Мне захотелось немедленно выйти и нарвать незабудок. Глупости, времени у меня еще много, да и зачем портить красоту.

— А что здесь будут строить? — спросил я. Мать точно в курсе всего, что происходит вокруг, она вечно такая активная.

— Ничего, — ответила она, — сейчас же новый тренд — биотопы. Будем жить на лоне природы.

Чарли просунул морду ко мне с заднего сиденья и с чувством лизнул в ухо.

Пузырь съехал с эстакады у знакомого дома. Сейчас многие стоят на очереди на получение отдельного домика, маме, вероятно, дали бы вне очереди. Но она сохранила ту же квартиру, в которой мы жили во времена моего детства — правда, тогда она часто уезжала.

Никогда не понимал любителей отдельных домиков, называющих многоквартирные дома «человейниками». Ну хорошо, так еще можно назвать здания 20—21 веков, похожие на соты. Но сейчас дома даже выглядят совсем иначе. И с соседями ты можешь встретиться только в нижнем холле. Очень просторном, с зимним садом, с дверцами в фитнесс-центр, бассейн, кафе, ясли-сад для детей.

Сейчас здесь никого не было. Мы подошли к ряду лифтов, и вскоре кабинка раскрылась, выпуская нас в коридорчик прямо перед нашей старой квартирой.

Все как в детстве. Даже старая пальма — или это новая в том же горшке, белом с зелеными полосками, с щербинкой наверху? Коврик разве что коричневый, а раньше лежал зеленый.

Двери разъехались перед нами.

— Устал? Посмотри пока квартиру, а я все разогрею! — маме нравилась роль хозяюшки. В сопровождении Чарли я обошел комнаты. В моей старой ничего не изменилось с тех пор, как я был старшеклассником — даже трехмерная интерактивная карта мира по-прежнему висела на стене. Мать мне посоветовала, помню, ее повесить, когда мне было лет десять — «помогает представлять, где и что находится». Кровать, полукруг рабочего стола, кресло, ниша с вещами — наверное, там даже мое старое барахло сложено до сих пор.

Ну надо же!

Все остальное мама перестроила, конечно. Дизайн гостиной вполне современный, по псевдокаменной стенке струится вода, вьется тенелюбивая зелень; по полу из зеленого ворса — под травку, ползет пылесос; а вот и совсем новенькое — к квартире теперь пристроен сад-балкон, ну понятно, это для собаки, Чарли может в любой момент выскочить, сделать дела, погулять. Раньше мы животных не держали — я жил в ШК и не очень интересовался зверьем, мама в постоянных разъездах.

Из старого — только стеллаж с бумажными книгами, мама коллекционировала эту древность зачем-то, все никак не могла расстаться, да и книги были, видимо, скорее, сувенирами на память — немецкие, польские, русские, преимущественно марксистская либо историческая литература. В стеллаж был встроен сейф, тоже хорошо мне знакомый, теперь он для общего антуража был обит деревом, а раньше сверкал голыми металлическими стенками. В этом сейфе мама всегда хранила оружие.

В ее спальню я заглядывать не стал, должна же быть какая-то приватная сфера. Захочет — сама покажет.

Бигос оказался вполне неплохим, хотя мне сложно оценивать — не знаток. У мамы теперь стоял не только коквинер, а полноценная кухня, с деревянной столешницей, горкой с рядами специй, набором кухонных причиндалов, примагниченных к стене. Ну да, она же теперь кулинарией увлекается. И столовую часть переделала — раньше у нас был прозрачный сиреневый стол и стулья, теперь все деревянное, натуральное, скамья с полосатым ковриком. Тоже к корням возвращается.

Теперь я видел у нее на лице морщинки. Лифтингом она явно не увлекалась. Но в целом выглядела неплохо, никаких обвислостей, движения легкие, плавные. Видно, что и суставы в порядке, и гибкость сохранена. Мысленно я сделал заключение, что беспокоиться о здоровье мамы пока не надо.

— Ну и чем ты теперь хочешь заняться? — спросила она вскользь, жестом включая чайник. Неизменные традиции, конечно же. Как же не попить чаю?

— Я пока сделаю перерыв по Службе.

— Ну да, у тебя же пока что и больничный, насколько я понимаю, полгода — это минимум при такой травме.

Я улыбнулся.

— Кроме того, я работал на коэффициэнтном месте все-таки. И рабочая неделя у нас была сорок часов. Так что почти восемь с половиной тысяч часов Службы у меня на счету. Десять лет можно абсолютно никаких долгов обществу не отдавать. Да еще до Цереры полтора года сверхурочных накопилось.

Мама вздохнула.

— Эх… когда Службу ввели, я еще была в рабочем возрасте, но мне закрыли счет после первого года. Так и не могу понять, как это для людей ощущается — тяжело? Напряжно? Как обязаловка?

— Да в общем, нет, — я пожал плечами, — в принципе, я не хотел бы жить без Службы. И для многих она совпадает с любимым делом.

— А для тебя? Разве салверство…

— Не знаю. Не могу сказать, чтобы я не любил эту работу, или что я для нее не гожусь. Наверное, это мое… Но иногда думаешь — и что, вот это все? Все, для чего я живу? А для чего — я пока понять так и не смог.

— Ты же музыкой увлекался, — вспомнила мать. Я улыбнулся.

— Моцарта из меня точно не выйдет.

— А игры?

— Мам, ну кто не играет? Каждый второй либо в реале, либо в онлайне ролевик.

Мы не стали продолжать дискуссию о смысле жизни. Мать больше интересовало, что я намерен делать здесь, в Кузине.

— Ты же о чем-то думал, что-то планировал… Конечно, я очень рада, что ты будешь рядом со мной. С твоей Церерой мы не могли даже перезваниваться, и это ужасно просто! Но все-таки интересно… просто потянуло к корням?

— В общем, да.

Это было трудно объяснить. Мать внимательно смотрела на меня. Она проницательный человек. Умеет, блин, допросы вести. Мне казалось, она догадывается, что дело здесь не только в желании покалеченного человека вернуться к родному дому.

— Понимаешь, — сказал я, — за последнее время… так вышло, что мне надо во многом разобраться. В нашем мире. В том, как все устроено… в истории, почему все так произошло, а не иначе. Здесь, в Кузине мне все знакомо. Я хорошо знаю и помню эти легенды, я вырос на них. Да и ты — ты можешь тоже что-то подсказать, помочь. Хочу понять, как это все происходило. И исходя из этого понять современный мир. Мне кажется, здесь это выйдет лучше всего.

— Ну что ж, стараться понять — это похвальное занятие. Хорошая работа. Ты знаешь, когда вводили Службу, ведь не случайно разделили эти два понятия — служба и работа. Раньше работой называлось только то, за что платили деньги, ну или уже после революции — за то, за что ставили на снабжение. А теперь это стали называть Службой. А работа…

— Работа — это то, ради чего человек живет, — кивнул я, — я в курсе, мам, мы в школе это все очень хорошо разбирали. Это активность по отношению к окружающему миру, себе самому… Читать книгу — это работа, проводить время с близким человеком — работа; тренировать тело — работа. Все, что уменьшает количество энтропии — работа. А что ее увеличивает — как правило, нет. К работе никто не может принудить, но она — смысл жизни и ее содержание. Ты, кажется, до сих пор беспокоишься, не планирую ли я лежать на диване и плевать в потолок, увеличивая мировую энтропию?

Мама засмеялась.

— Ты взрослый человек, — сказала она, — и я люблю тебя, каким бы ты ни был — можешь лежать и плевать в потолок. Тем более, что ты ранен и все еще не восстановился. Мне просто интересно, чем ты живешь, о чем думаешь — вот и все. Я не оцениваю.

— Трудно воспринимать тебя иначе, как оценивающую инстанцию, — признался я. Мать сморщилась.

— Мне всегда хотелось быть для тебя просто источником безусловной любви.

— У тебя это не совсем получается. В смысле, я знаю, что ты любишь меня… я тебя тоже люблю. Но ты сама такая… понимаешь — ты такой железный, героический человек, всю жизнь посвятивший Службе, что твою близость уже невольно воспринимаешь как оценивание, уже смотришь на себя и думаешь — где ты накосячил, соответствуешь ли ты такому высокому образцу.

— Тьфу на тебя! — воскликнула мать, — я сейчас обыкновенная старушка! Ну правда, — она посерьезнела, — я на самом деле немножко работаю сейчас. Я книгу пишу.

— Правда? О чем?

— О прошлом. Я же не писатель, сочинять не умею. Но мне сказали, что мой опыт, он все-таки того… важен. Ну вот я и пишу.

— Про Освобождение?

— Да. Она называется «Последний, решительный бой».

— Дашь почитать?

Мать вдруг замялась.

— Наверное, дам. Потом. Сейчас… я еще не очень готова.

К вечеру мы вышли прогуляться. Я сразу прихватил рюкзак, и мама проводила меня до квартиры, которую заранее сняла для моего — пока временного — проживания. Если я захочу, могу остаться в этой квартире хоть всю жизнь, конечно.

Мог бы снять и сам, но решил попросить маму — ей это явно было приятно, да и она лучше знает современный Кузин, и снимет так, чтобы мы жили друг от друга недалеко.

Жилой комплекс состоял из причудливо расставленных друг на друге цилиндров, в промежутках топорщилась зелень — сады на крышах и балконах. Эта конструкция приятно вписывалась в окружающий смешанный лес, магнитка и транспортная дорожка проходили позади комплекса, а перед ним текла Кузинка с песчаным пляжем, на котором даже сейчас, в майский холодок, были видны безумные купальщики.

Речка, как выяснилось, была видна и из окна моей квартиры — что очень порадовало. Река, верхушки деревьев, синее небо. Квартирка совсем небольшая, двушечка, но мне она казалась огромной — после комнатушки-гробика на Церере и даже очень неплохой комнаты в санатории. Больницу я почти не помнил, там я все время был заторможенный от медикаментов.

Квартира была обставлена безликой стандартной мебелью для холостяка средне-молодого возраста. Белые стены, белые римские шторы и голубые занавески, псевдодеревянный пол. Спальня — кровать и шкаф в нише, кресло, зеркало; гостиная — диван, кресло, столик и два комода, много пустого пространства; балкон совсем небольшой и пустой, вся мебель однотипная — псевдодерево в тон полу, светло-синяя обтяжка. На кухне точно в том же стиле обеденный стол и четыре стула, стол для готовки и коквинер — ну понятно, стандартный холостяк средне-молодого возраста вряд ли станет утруждать себя приготовлением пищи, все автоматизировано.

Понравилась мне ванная, судя по всему, это мама позаботилась и поставила туда массажный аппарат, что для реабилитации, конечно, не лишнее; довольно большое джакузи, многофункциональная душевая кабинка, домашняя сауна. Много свободного места и даже еще кресло, чтобы отдохнуть после сауны, очевидно.

Мама уже позаботилась и о вещах. Квартиры всегда сдаются со стандартной мебелью, но перед заселением можно заказать и минимальный бытовой набор. Некоторые, конечно, долго сидят в каталогах, выбирая зубные щетки под цвет коврика и столовые сервизы от лучших дизайнеров. Мама в курсе, что я вряд ли стану тратить на это время, и поэтому за пару дней до моего вселения специальная служба пришла и расставила в кухне на полках типовые тарелки и кружки, в шкафу — постельное белье, в ванной — полотенца, щетки, губки и наборы гелей и кремов, словом, все, что нужно человеку для жизни. И ведь кто-то выбирает такую Службу — это пока невозможно автоматизировать.

Я разобрал свой рюкзак — собственно, все личные вещи, какие есть. Любимый планшет, пара рубашек и носков, которые мне особенно понравились и которые я хотел бы еще поносить, вязаный свитер — подарок Марселы, коробка со всякими медальками и значками, полученными по разным поводам, серебристая рамка со снимком — наша команда салверов на Церере, камешек с Цереры — это все мне прислали ребята на Марс, когда я там лежал в госпитале. Я поставил снимок и камешек на комод в гостиной, вгляделся в лица друзей. Кристи махала рукой, а Вэнь положил руку на плечо Сай. Резанула тоска… Конечно, мы еще увидимся когда-нибудь. Но неужели вот это — завершилось навсегда?

Конечно, я могу вернуться на Цереру. Может, они еще будут там, Кристи вообще не собиралась уходить из Системы. Наверное, я пройду теперь конкурс еще быстрее…

Но вот можно ли дважды войти в одну реку…

— Оставив дизайн квартиры, мебель и барахло как есть, я дозаказал рекомендованный мне тренажер, благо в гостиной места для него хватало. Через два часа тренажер мне доставили два дрона через балкон, я повозился с полчаса, собирая его из трех уже готовых узлов, и кинул изготовителям возмущенный отзыв через комм — могли бы и попроще для пользователя сделать. Еще я заказал кое-что из одежды, но это обещали доставить завтра. Включенный коквинер уже наполнил холодильник — в доме имелся склад и прямая линия доставки, исправно приготовил мне чай и легкий ужин — салат с тунцом, и тут же напоминающе распахнул отверстия посудомойки и мусорного отсека.

Я и отвык от таких услужливых бытовых машин. На Церере консервы мы открывали и раскладывали собственными ручками.

Остаток вечера я смотрел актуальные передачи, блоги, в открытое окно врывался чистый прохладный весенний воздух. Наконец под мерное бормотание очередного эксперта о растущем числе нарушений ограничения рождаемости в некоторых регионах я незаметно заснул.

Глава 4. Начинаю изучать историю

С утра я влез в тренажер и позанимался упражнениями. Затем с наслаждением принял душ — контрастный, с локальным водным массажем, после Цереры не могу снова привыкнуть к такой роскоши. Вынул из коквинера и поставил на стол готовый завтрак — овсяные хлопья с молоком, нарезанные дольки апельсина и ананаса, бутерброд с лососем, чай. Позавтракал под актуальные новости из авторского блога Октопуса — этот журналистский коллектив полюбился мне давно, я и на Церере в основном получал известия через них.

Потом я запихал тарелку и чашку в отверстие посудомойки, принял на балконе беспилотник с пакетом заказанной одежды. Разложил штаны, рубашки и белье по полкам сразу же, переоделся и отправился работать. Не служить, а работать.

Работать я теперь собирался не где-нибудь, а в кузинском Музее истории.

Мое жилье располагалось далеко к западу от исторического центра города — еще лет пятьдесят назад здесь тянулись дикие предгорья. До музея надо еще добраться. Но это не беда — возле дома, как водится, располагалась стоянка с гроздьями пузырей, электрокатами, а чуть подальше — станция магнитки, пять-шесть остановок на медленном поезде — и ты в центре.

Я выбрал электрокат с сиденьем. Проехаться с ветерком, вдохнуть родной воздух, отметить взглядом, как меняется город. Дорожка для этого вида транспорта располагалась рядом с тротуарами и аллеями, только была отделена и от полосы пузырей, и от пешеходной полосы синей разметкой. Пешеходов, впрочем, было немного, зато электрокаты и пузыри шли сплошным потоком. Практически через лес, точнее — лесопарк. С основной дороги здания были плохо различимы, сплошной кустарник, зеленые поляны, с другой стороны — клумбы и художественные купы деревьев и причудливых растений. Даже биоарт встречался — новое художественное направление генной инженерии. Впрочем, многие деревья еще не распустились, и полностью оценить талант биоартиков у меня не было возможности. Клумбы были усеяны тюльпанами, нарциссами, ландышами.

Наконец дорожка вошла в Старый Город, который выглядел так, как, наверное, привыкли воспринимать город наши предки. После войны Кузин лежал в руинах, целых зданий осталось мало. Причина — не столько ударная волна от упавшей к югу термоядерной бомбы (к счастью, новой, с «чистым» запалом), сколько артобстрелы при дальнейших битвах за город между казахскими и китайскими бандами, а также при обороне уже революционной коммуны Кузина. Из старого центра мало что восстанавливали. Кузин — это же не Дрезден или Псков, там и до разрушений стояли лишь обычные пяти — или девятиэтажки, серые массовые здания. Но кое-что все же было надстроено, восстановлено, пара кварталов совсем старого города, парк Памяти, площадь Революции, аллея Героев.

Исторический музей располагался внутри парка Памяти; стоянка пузырей находилась снаружи, а вот на электрокатах можно было заехать и внутрь, но я не стал. Решил пройтись через парк, хорошо знакомый по школьным годам. Восстановить память о той атмосфере.

Почему я решил приехать именно сюда?

Причин можно назвать множество, но об истинной я даже не собирался никому говорить. Лежа с переломанным позвоночником, я дочитал книгу Цзиньши. Много думал о ней. Возможно, в другое время этот текст показался бы мне игрой циничного ума — невооруженным глазом заметны передергивания. В том, что касается нашей современной жизни, я мог их увидеть. В том, что касается истории… Я не специалист, а вопрос это сложный. Можно и так, и сяк интерпретировать. Любая революция для кого-то — счастье освобождения, а для кого-то — гибель и наступление эпохи великой тьмы. И каждая группа силится выдать себя за неких абстрактных «всех» (хотя, казалось бы, первая группа должна знать о классовом подходе).

Но история — это прошлое, оно закончилось, нынешняя жизнь меня совершенно устраивает, и повторяю, не стал бы я сколько-нибудь всерьез задумываться над этой безумной книгой. Первый раз я начал ее читать и размышлять о ней лишь из-за гибели Аркадия, который дал мне этот файл.

Теперь я не мог об этом не думать, эта книга имела тесную связь с моим поврежденным спинным мозгом, с моей болью, моей неподвижностью. Две крайне маловероятных аварии подряд? Позвольте не поверить. Кто-то пытался убить меня, и этот же кто-то убил Аркадия. Бывает, в Системе гибнут люди — но не с такой частотой. И не при таких обстоятельствах.

Я не детектив, и в Систему я больше не попаду. ОЗ, возможно, будет что-то расследовать — или не будет, я не знаю. Изучить ситуацию на месте у меня в ближайшие годы не получится. По возможности, конечно, я собирался поискать информацию, статистику по смертям — то есть этот вопрос меня тоже интересовал. Однако этим можно заниматься где угодно.

Но книга имела и другое измерение — историческое.

Историю я изучал только в школе. Единственный эпизод, который мне известен более или менее хорошо, — это наша, Кузинская революция и построение в нашем отдельно взятом уральском городке социализма с постепенным переходом в коммунистическую формацию.

Я вырос в Кузине, в одной из местных школ-коммун, в нашей же школе училась моя мать, училась знаменитая Лада Орехова, это была вообще вторая из созданных в Кузине ШК (первая, кстати, располагалась прямо здесь, на территории парка — бывшего Новограда).

Наша школа занималась по поручению городского Совета поддержанием Парка Памяти, мы убирали его, следили за сохранностью памятников. Каждый памятник здесь я знаю как свои пять пальцев. Даже имена с огромной стелы над братской могилой отпечатались в памяти. История революции в Кузине, история создания коммуны — на этом я вырос. Конечно, все мы знаем и про Ленинградскую коммуну, и про «хайнаньский десант», и про Корейскую войну, и про Венесуэлу, и про подписание договора СТК. И так далее, вся история в целом известна, а если подзабудешь подробности — всегда комм к услугам.

Но то, что происходило в Кузине, впечаталось в память сердца, прошло через эмоциональный интеллект. Имена Алексея Воронкова или Марии Кузнецовой — вроде имен близких умерших родственников[11].

Где же, как не здесь, начинать мне распутывать этот страшный клубок?

На чем же, как не на этом материале подвергать проверке этичность всего происшедшего, правоту, или неправоту, или частичную правоту Цзиньши? Конечно, у меня ситуация еще проще — моя мать сама героиня Освобождения. Но лезть к матери еще с какими-то расспросами? Она уже рассказала мне обо всем, о чем посчитала нужным рассказать.

Впрочем, и с ней я тоже, разумеется, поговорю.

Отсюда и начнем. С истоков. С того, что я впитал в детстве кожей, всеми порами, с первых историй, которые поражали мое пацанье воображение, в которые я играл с ребятами, выстругивая деревянные автоматы из палочек.

Парк Памяти. Его переименовали не так давно, раньше этот район назывался Новоград. Все здания здесь построены уже после Большой Войны, выглядят как обычные постройки 21-го столетия. По тем временам даже роскошные. Здесь был небольшой, обнесенный стеной, хорошо охраняемый поселок для хозяев единственного тогда в городе завода. Нашего знаменитого «Электрона».

После войны здесь разбили парк, стены снесли, а братские могилы погибших при штурме Новограда так и остались посреди парка. Правда, теперь они не воспринимаются как могилы. Я издали увидел знакомую гранитную стелу. Обычный древний памятник, вроде Ленина на площади Революции, перестоявшего аж ядерную войну.

Здесь, на стеле высечены имена. Я любил читать их в детстве, как книгу, и выучил чуть ли не наизусть. Имена и позывные. Мурза, Ильдар Байгуллин. Белый, Виталий Михайлович Речкалов. Чума, Светлана Николаевна Васильева. Не то чтобы я знал подробности о каждом из них — нет, конечно, настолько в историю родного края я не углублялся. Мне просто нравились имена. Я воображал себе людей, стоящих за ними, придумывал, как они выглядели, сколько им было лет, как они попали сюда…

Я лишь скользнул взглядом по столбику знакомых имен и поразился тому, что многое, оказывается, забыл. Но это не так уж важно. Все равно мне казалось, что я стою у кладбища моих предков, родственников, никогда не виденных, но от этого не менее родных.

Здесь только погибшие при штурме. Есть еще могилы у Музея Революции, там лежат те, кто погиб до и после образования коммуны в Кузине. У «Электрона» тоже есть свой маленький мемориал.

В нескольких метрах от стелы — знакомый круглый камень, на нем выбит один только крест. Почему крест, нам объясняли — в городе тогда была церковь, священнослужители, и они настояли. Имен на камне нет. В эту могилу положили тех, кто воевал с противоположной стороны. У хозяев завода была своя частная армия, охрана, и вот там лежат бойцы этой армии. Наемники. Их в общем-то тоже жалко. Нам, конечно, говорили, что они повернули оружие против братьев по классу, убивали рабочих, но все равно ведь люди. Пошли в охрану Новограда, чтобы прокормить семью, им приказали — они и стреляли. Я подошел к камню ближе.

Вот это новость! Теперь и этот памятник — ну не памятник, так могильная плита — был покрыт именами. «Казанцев, Игорь Андреевич, год рождения — год смерти. Нурмухамедов, Ришат Ахметович… Шнайдер, Иосиф… Слепынин, Борис…»

Только имена, фамилии, год смерти, иногда и год рождения. Интересно, кто же это сделал? Ведь это не так просто — неужели восстановили каким-то образом имена охранников, выяснили, кто именно погиб в том бою? Это должна быть титаническая работа — и чего ради? Н-да, странное дело. Впрочем, и это неважно.

Памятник по-прежнему на месте — перед музеем. Эта скульптурная работа тоже в детстве потрясала мое воображение, да и сейчас я нахожу ее вполне приличной. Герои Кузинской революции. Алексей Воронков, в бандане и с кинжалом на поясе. Стальное лицо, рука на прикладе. Ольга Николаевна Боровская. Памятник поставили еще при ее жизни, она вначале была секретарем Кузинского горкома, а потом уехала в Свердловск и там стала очень большим уральским начальником. Говорят, Боровская сильно возражала и метала громы и молнии по поводу памятника. Зачем, мол, этот культ личности при жизни. На что Кузинский совет резонно ответил, что из песни слов не выкинешь, памятник — погибшим, но ее, Ольги Николаевны Боровской, сиречь Иволги, роль из истории Кузинского освобождения не сотрешь. Так что пусть терпит. Хотя, наверное, став начальством, да и просто постарев, Боровская уже потеряла внешнее сходство с этой женщиной — жесткой, костлявой, с птичьим профилем, во главе архитектурной группы — Воронков, он же Ворон, стоит сбоку, как бы охраняя ее.

Еще рядом трое бойцов, и это не просто безымянные символические революционеры; один из них — Апрель (у него еще гитара наперевес вместо автомата), другой — китаец Син, оба заметные люди, сыгравшие значительную роль в тех событиях и позже. А третья — Мария Кузнецова, легендарная героиня, восемнадцатилетняя девчонка, о которой и книги писали, и фильмы снимали. Она ценой своей жизни спасла жизнь Боровской. Она вместе с еще одним бойцом взорвала ядерный переносной фугас, спасла таким образом революционную коммуну от уничтожения; она была командиром взвода разведки. Маша Кузнецова, она же Маус — тощая, с повязкой через один глаз, рядом с Воронковым, и его рука касается ее предплечья. Неизвестно, было ли что-то между ними, некоторые считают, что было — но по-моему, это скорее художественные фантазии.

Памятник со времен моего детства не изменился. Я повернулся к зданию Музея. Старинный трехэтажный особняк из красного камня, раньше здесь строили такие жилища для богатых. Аутентичное здание, действительно особняк владельца завода Фрякина.

Внутри тоже все было привычно: табличка, призывающая беречь исторические ценности и в грязную погоду надевать тапочки, корзина с горой этих тапочек; каменная мозаика пола и аляповатая безвкусная лепнина стен. Из соседнего зала доносился голос экскурсовода. Я подошел и прислушался.

На экскурсии, конечно, были школьники. Если взрослые давно уже прекрасно обходились электронными помощниками, которые и на вопросы отвечали, и вообще поддерживали интерактивность, то детям полезнее живой рассказчик. Я увидел группу — человек десять-пятнадцать, все малыши, самым старшим, может, лет по одиннадцать. Черные, светлые, русые головки замерли неподвижно, экскурсовод, видно, попался хороший, умел заинтересовать. А вот и он — я улыбнулся, узнав парня. Никитка Пронин, он на два года меня моложе, но в ШК мы были в одном отряде. Вроде бы после школы служить он пошел на «Электрон», но историей всегда интересовался. Конечно, когда я получил аттестат, Ник был еще пацаном, но мы со всеми из отряда обменивались фотками, так что узнать его несложно. Невысокий, кряжистый парень, волосы по-прежнему очень светлые, не потемнели с возрастом, лицо раньше было круглое, но теперь облагородилось, красивое мужское лицо, а вот нос по-прежнему картохой. Меня он пока не видел — ну и ладно, не буду мешать.

— Что такое ГСО, кто знает?

— Городская самооборона! — ответил какой-то умник из малышей. Ник важно кивнул.

— Правильно. Что такое Городская Самооборона, я вам сейчас расскажу. Вот представьте… Закончилась большая война. Город полностью разрушен. Люди живут в развалинах, кругом гигантские крысы, кое-где зоны радиации, нет ничего — водопровода, электричества, вообще ничего, каменный век. Крестьяне пытаются вокруг города что-то сеять, выращивать. Работает только один завод «Электрон», рабочим еще платят что-то продуктами, а остальные выживают как могут; едят даже червей. Очень много людей умирает постоянно от голода и болезней. Никакой власти в городе нет, никто не пытается людям как-то помочь, что-то организовать. Представили? Вот посмотрите на фотографии того времени… Мы потом пойдем в зал, где вы увидите предметы быта.

В этих условиях в городе еще и буйствуют банды преступников. Отбирают заработанные продукты и вещи у рабочих, последние куски хлеба у детей вырывают; грабят крестьян, заставляя их платить дань. Убивают, насилуют, берут людей буквально в рабство и заставляют на себя работать.

И вот в этих условиях появляется человек, бывший военный, который говорит — хватит! Он собирает команду из городских безработных, обучает их военному делу, они добывают оружие и начинают бороться с бандами. Патрулируют улицы, защищают людей, отбирают у бандитов награбленное. Это Алексей Воронков, Ворон — вот он на фотографии, видите?

Эту команду называют ГСО — Городская Самооборона. Она существовала несколько лет, боролась с бандитами… А потом к ГСО присоединилась Ольга Боровская, тоже бывший боевой офицер и коммунистка. Она же вела работу на заводе «Электрон», убеждая рабочих начать бороться за свои права. ГСО была первой ячейкой городской самоорганизации, к которой потом присоединились рабочие «Электрона», и именно они совершили революцию, захватили Новоград, где мы с вами сейчас находимся, и организовали Кузинскую коммуну…

Голос Никиты стал невнятным, группа удалилась в глубь зала. Я улыбнулся. Все как в моем детcтве. Мы тоже ходили в этот зал, слушали, затаив дыхание, рассказы про ГСО.

Вот только я помню и другое — смутно, потому что было этого немного. То, что Витька Ерш облил памятник краской — это вроде бы шалость. Но была у этой шалости и некая идейная подоплека. Помню, как летом в походе, в темноте палатки рассказывали друг другу жуткие истории — ночной лес самое подходящее место для этого, и кто-то вдруг начал: «вот мы все восторгаемся историей ГСО. А вы знаете, сколько народу они расстреляли, когда к власти пришли?»

Потом я узнал, что когда ГСО захватила Новоград, убиты были целиком семьи Фрякина и тогдашнего главного менеджера завода, Субирова. Даже дети. У Фрякина был сын-подросток и дочь, маленькая девочка. Ее тоже убили.

Нельзя сказать, чтобы этот поступок восставших был не понятен или не объясним по-человечески, но помнится, как-то это светлый сияющий лик героев революции в моих глазах… не то, что запятнало, но как-то смутило. Детей-то зачем убивать? Даже с учетом того, что и у самих восставших умирали дети — ведь это неправильно? Ведь дети Фрякина ни в чем не виноваты, и это несправедливо. В общем, стало ясно, что в жизни все сложнее, чем та черно-белая картина, которую нам рисовали экскурсоводы и учителя…

Кроме того, ходили и разные другие слухи — то про женщин в ГСО, то про пытки или грабежи. И вот именно теперь я пришел сюда, в Музей истории, с решительной целью — понять, что там было правдой, а что нет, и как все это интерпретировать и оценивать.

Я очнулся — по лестнице ко мне спускалась девушка, очевидно, сотрудница Центра Истории. Очень миловидная блондинка, коротенькая вишневая юбка высоко открывает безупречно загоревшие стройные ноги, сережки с аметистами покачиваются в такт танцевальной походке. Отвык я на Церере от таких девушек, надо сказать. Пришел в себя лишь когда она оказалась рядом со мной и заговорила.

— Здравствуйте! Вам помочь?

— Нет… то есть да, — опомнился я, — меня зовут Станислав Чон, и я хотел бы у вас поработать… в городском архиве, если можно.

Белокурая головка со сложно переплетенными прядями слегка качнулась.

— Добро пожаловать к нам в центр, Станислав! Меня зовут Ева Керн, — легкая рука коснулась моей ладони и выскользнула, толком не пожав, — речь ведь идет о работе, не о службе?

— Нет, о работе.

— Ну что ж, я могу вас пока немного ввести в курс дела, у меня сейчас есть время. А насчет архива надо будет поговорить с Кэдзуко. Вы, наверное, его не знаете, это наш директор, он у нас не так давно. А вы ведь живете не в Кузине?

— Я здесь вырос. Потом служил в других местах… А вот теперь решил вернуться, так сказать, к истокам. Нынешнего директора действительно не знаю. А вот ваш сотрудник, который там внизу детей водит, — он мне знаком, Никита Пронин, мы с ним вместе были в ШК.

Ева уже касалась непроизвольно пальцем виска, как делают многие, работая с коммом. Красивые голубые глаза чуть закатились. Потом она взглянула на меня.

— Кэдзуко будет через час и готов вас принять. Если хотите, я проведу для вас небольшой обзор, походим по Центру, поболтаем.

— Да, с удовольствием, — я улыбнулся. Еще бы — с такой девушкой общаться без удовольствия, это можно было бы сразу поставить диагноз ангедонии.

Надо сказать, я не строил иллюзий: в любезности Евы нет ничего личного. Такая ситуация повсюду: куда бы ты ни пришел, везде встретишь внимательных, вежливых и отзывчивых людей, у которых найдется для тебя немного времени. Новому сотруднику — неважно, по Службе или добровольному — всегда все рады.

И все же общаться с Евой было приятно, через пятнадцать минут я вскользь выяснил, что она всерьез занималась художественной гимнастикой и даже была серебряным призером Урала. Сейчас перешла в танцы. Заметно по ее движениям. Историю Ева выбрала для Службы, закончила Академию и теперь служила в Центре, всего здесь было 28 обязательных сотрудников. Она потому и уточнила сразу, для чего я пришел — в кузинском центре вакансий на Службу сейчас нет. Но я и не собирался здесь служить. У меня и профильного образования нет, и вряд ли я стану профессиональным историком.

Хотя курс, разумеется, пройти придется.

В музее все изменилось, в общем, несущественно. Убрали какие-то композиции, добавили новые. Довоенный зал — до большой войны Кузин был затрапезным провинциальным городком, живущим в основном за счет того же «Электрона», построенного чуть ли не во времена Первого Союза. Зал Катастрофы, здесь уже привычные ужасы ядерной и постъядерной войны; Ева показала мини-лекторий для детей и взрослых, где демонстрировались поражающие факторы ядерного взрыва. Сейчас это, конечно, не особенно кому-то нужно, но в историческом плане интересно. Сразу понимаешь, как же это прекрасно, что на планете уже давно разрушены последние атомные бомбы, и ни одному ублюдку не придет в голову собрать что-то подобное снова. Разве что прилетят злобные инопланетяне… но пока незаметно, чтобы они вообще существовали. Мы поговорили об этом с Евой. Я вскользь упомянул, что работал на Церере, и заметил по неуловимым признакам, что мой рейтинг в глазах девушки мгновенно вырос.

Зал ГСО. «Но, конечно, здесь немного, все основное ты найдешь в музее ГСО в бывшем танковом училище». Некоторые фотографии, оружие, невнятные короткие видеоотрывки почти столетней давности, личные вещи, паек, который выдавали в ГСО в худшие времена (и на таком можно жить и даже воевать?! Впрочем, я был в Ленинграде в музее блокады, там еще хуже). Я заметил новое фото, еще незнакомое — две молодые девушки из ГСО, судя по оружию, и маленькая девчонка. Одна из девушек, темноволосая, очень тощая, положила девчонке руку на плечо. Сестра?

— Это Мария Кузнецова, — сообщила Ева, — а это ее подруга Чума, Светлана Васильева. Погибла при штурме Новограда, прикрывая отход товарищей. А девочка — это знаешь кто? Дана Орехова.

— Да, знаю, — кивнул я. Дана Орехова в нашем городе известна, есть улица ее имени; она довольно долго была председателем совета городской коммуны, потом работала в краевой и наконец стала членом ЦК партии, в общем, известная руководительница времен диктатуры пролетариата.

— В общем, это не всем известно. Кузнецова спасла ребенка, который после гибели матери не смог бы выжить. Дана Орехова часто упоминала Марию в последующих записях.

Ева рассказывала об этом равнодушным тоном, видно, эти факты уже перестали вызывать у нее эмоциональный отклик. Я снова посмотрел в лицо Марии-Маус. Она чем-то похожа на Марселу, может, просто тем, что темные глаза и волосы, хотя один глаз закрыт повязкой. Или мне так кажется. У меня все симпатичные девушки на Марселу до сих пор похожи. Вечно голодная, на грани выживания, одинокая девчонка, в ГСО ведь тогда еще не кормили, ГСО давала только уверенность в себе и оружие; и вот ведь, подобрала сироту. Вообще людей, которые тогда жили, нам очень трудно понять; это были титаны, а не люди. Вот Чума, красивая девушка — высокая, белокурая, взгляд очень холодный и жесткий. Погибла, прикрывая других, взорвала себя гранатой вместе с врагами. Они жили так мало, но успевали так невероятно много сделать, для человечества, для будущего, для друзей и товарищей. Кто из нас смог бы так? Не знаю. Вот мать бы смогла, она и так смогла многое — но я не такой, как мама и отец. Я обычное дитя нашего мирного времени…

Мы прошли в зал Первой Коммуны, и там тоже были кое-какие изменения. В архив, сказала Ева, меня пустят, но только после беседы с Кэдзуко. А пока мы можем перекусить. Мы зашли в буфет, который как раз оккупировали питомцы Никиты. Сам Ник уже куда-то исчез, детьми занималась женщина, видимо, учительница из ШК. Само собой разумеется, просвещение — просвещением, а вкусняшки по расписанию, дети нахватали сладких напитков, фруктов и мороженого. К счастью, это нашествие, похоже, заканчивалось. Я взял в автомате чашечку кофе, Ева — порцию салата и воду.

— Я хочу еще оформить главу, — пояснила она, — диссер пишу. Служба на сегодня закончена, но…

Мы уселись за столик возле небольшого фонтана со статуей нимфы. Дети с шумом и гамом выбегали из кафе.

— Тебе, наверное, вообще теперь всю жизнь служить не надо? После Системы? — усмехнулась Ева. Я пожал плечами, улыбаясь.

— Я и до Системы уже часов прилично перебрал. В медицине ведь так — сложно в рамках службы оставаться. Слушай, а над чем ты работаешь?

— Тема стандартная для диссера. Развитие коллективного действия в ГСО в предреволюционный период.

— Мне кажется, я не смог бы этим заниматься, — я попробовал кофе. Капучино этот автомат готовил так себе, надо было чай брать, редко у нас встретишь хороший кофе. Вот в европейской части, особенно в Италии, его готовят лучше.

— Почему? — удивилась Ева. Она ела изящно, и даже салат на квадратной белой тарелке казался замысловатым украшением — тончайшие перья рыжей моркови, зеленые кусочки авокадо, малиновые кольца лука…

— Эти люди, когда я о них думаю — это же были сверхлюди какие-то. Титаны. Герои. А мы — обыкновенные. Я всегда, с детства… — я умолк. Не хватало еще вспоминать личное.

— Герои, — протянула Ева, чуть дернув плечом, — все не так просто, Стас. Они жили в другой парадигме, нечеловеческой. Да, зачастую не щадили своей жизни. Но они не щадили и других. Знаешь… на самом деле там все сложно было. Детям это не рассказывают. Там очень многих расстреляли, иногда без вины или за какую-то ерунду совсем. Воронков сам расстреливал, да, легендарный Ворон — что побудило его этим заниматься? Мог бы отдать приказ. Тут начинаешь подозревать какие-то психические сдвиги — если человеку нравится убивать… Пытки применяли и к пленным, и к своим же товарищам даже, если подозревали их в чем-то.

— Но ведь и другая сторона применяла пытки. В этом случае неизбежно… — возразил я. Кофе уже не лез в горло.

— Да, это верно, но в чем тогда ГСО в принципе лучше всех этих банд? Мало того, там насиловали женщин, причем очень часто.

— Но подожди… как? Ведь в ГСО было очень много женщин, поначалу вообще большинство!

— Женщин было большинство действительно в самом начале. В первые годы ГСО. Просто по той причине, что здоровые нестарые мужчины без труда находили работу в Охране завода, на самом заводе или же просто шли в банды — более успешные, чем ГСО. Но когда Ворон стал добиваться успехов — в ГСО пошли и мужчины. Их стало значительно больше, чем женщин. И… да, бывало всякое. Есть свидетельства женщин, которые ушли из ГСО после изнасилований.

Я подавленно молчал. Цзиньши, выходит, в чем-то прав? Как и правы те, кто в детстве распространял все эти слухи, — тогда в это не верилось, но слушать было интересно и жутко. Ева безжалостно продолжала:

— Я надеялась, что, может быть, наш партийный комиссар, Иволга, то есть Боровская, оказала там гуманистическое влияние. Но нет… факты показывают, что увы, нет. Именно при ней был сформирован в ГСО суд, приговаривающий людей к различным наказаниям и расстрелу. Ну и… разное там было.

— Они были детьми своего времени. Очень жестокого времени.

— Да, это верно, — Ева отправила в ротик очередную порцию пестрого салата, — но как-то от революционеров ожидаешь… большего понимания, большего гуманизма, что ли. Конечно, в диссертацию все это не пойдет, — она улыбнулась. — Сам понимаешь. О мертвых либо хорошо, либо ничего.

— Вроде бы наука не должна руководствоваться таким девизом, — возразил я. Ева улыбнулась.

— Ну я же не собираюсь врать или подтасовывать факты. Однако можно брать их выборочно. Действительно, были образцы героизма, гуманности. Та же Маус… думаю, если бы она не успела героически погибнуть, ее бы расстреляли позже. Сам Ворон, который потом руководил КБР, и расстрелял бы, несмотря на все слухи об их неземной любви. Понимаешь, лезть во всякую грязь, копаться в ней — во-первых, нет ни малейшего желания, во-вторых, как отнесутся к такому диссеру? А мне бы хотелось все-таки спокойно защититься.

Мне такой подход к науке показался несколько странным, даже неприятно, что такая красивая девушка, и… Но тут же я забыл обо всем, потому что в дверях буфета показался новый посетитель.

«Это невозможно!»

Нет, не он… я перепутал.

Нет, он!

Я вскочил.

Костя увидел меня. Он был все такой же, не сильно изменился — веселые карие глаза, русые волосы тщательно уложены, высокий, долговязый…

— Стаська!

— Коська!

Вспышка безграничной щенячьей радости. Марсела, все эти сложности, все эти недоговоренности… да какая разница, это же Коська! Мы крепко обнялись. Костя был явно рад меня видеть. Но черт возьми, как…

— Здравствуй, — Костя повернулся к Еве. Это «здравствуй» было сказано с каким-то особым значением. Ева, улыбаясь, протянула руку, словно для поцелуя, Костя перехватил ее обеими руками и задержал ладонь Евы в своих лапищах.

— Я вижу, вы знакомы, — Ева посмотрела на нас в замешательстве. Костя крепко хлопнул меня по плечу.

— Эгей! Мы не просто знакомы… мы, считай, почти родные братья. Ну раз такое дело… Ева, у вас тут пивка хотя бы нет?

— Есть даже вино, если хочешь…

Мы снова сели за стол — втроем. Марсела, билось у меня в голове. Марси. Ведь если Костя здесь, то и Марси… Хотя создается впечатление, что у него отношения как раз с Евой.

Костя разлил по двум бокалам «Хванчкару», Ева вежливо отказалась, оставшись при своей минералке.

— Стаська, как ты? Как здесь оказался-то? Ты же вроде в Космосе был?

— Да вот, закончился Космос, — улыбнулся я, — треснулся, понимаешь, спиной, полгода в больнице, теперь пока запрет… приехал повидать мать, ну и вообще. А ты-то как… у тебя даже родня отсюда давно уехала!

— Э, у меня все сложнее! Я здесь по работе.

— По работе? А… — я вспомнил утренние новости, — сообразил! Идет же восстановление спекшейся почвы к югу от города.

— Ну да. Это же по моей части. Я инженер-эколог, почвы — как раз моя специальность. Защитился в прошлом году, кстати…

— Я не знал. Поздравляю!

— Да ничего особенного, — легко сказал Костя. — Ну, за встречу!

Бокалы дзинькнули. «Хванчкара» оказалась сочной, без всякой кислинки.

— Вот, узнал, что в родном городе начали восстановление почв, а ведь это мой хлеб. Тем более, хорошо, что у нас практически нет радиации.

— Радиация все еще есть в Ленинском, под куполом.

— Да, но там другое. Сама термоядерная бомба была чистая, но почва в речной долине спеклась и считалась до сих пор невосстановимой. Теперь у нас есть новые методы, и я думаю, что за три-пять лет мы там восстановим биоценоз.

— Ну а… — я решился, — как Марси? Она с тобой?

— Конечно, — ответил Костя без улыбки, — она без меня никуда. Устроилась на Электрон.

— Но «Электрон» же искинами не занимается, или я что-то пропустил?

— Да она, знаешь… все как-то в поиске. С искинами у нее не очень получилось, она разочаровалась. В общем, не знаю, сложно все.

Это было совсем не похоже на Марселу. Она в нашей группе всегда была техническим мозгом. Ярко выраженная односторонняя одаренность, любил говаривать Костя. Сам он был гением-универсалом, ему удавалось все и везде. Ну почти везде. Я всегда был серединка на половинку, без особых талантов. А вот у Марселы талант был. Она сначала выполняла работу биолога-информатика в нашей научной группе, потом, лет с шестнадцати, окончательно перешла на кибертехнику, в семнадцать победила в первенстве Евразии со своим «электрическим псом», а в мире заняла четвертое место. Всем, и ей самой было понятно, чем она будет заниматься. И в группе сильного искина у Чжан Тея она стала самой молодой исследовательницей…

Не получилось, ушла… Странно это.

— Слушай, старик… что мы сейчас будем перетирать. Давай к нам сегодня вечером? Марси обрадуется. Посидим по-человечески. Адрес я тебе уже скидываю. Немного далековато, но зато красиво, у озера.

Все мои изыскания полетели в тартарары на сегодня. Конечно, я встретился с Кэдзуко, дальневосточным японцем, невысоким, немолодым и вежливым; конечно, он дал мне универсальный пропуск для городских архивов и порекомендовал литературу для введения. «Вы же не можете работать в архивах без элементарной подготовки». Но ни в какой архив я уже не пошел, а отправился домой, потому что сосредоточиться все равно было невозможно.

Дома я пообедал под бормотание портала аналитиков, потом разыскал в субмире подходящую онлайн-академию и записался на первый курс для историков-архивистов. Темп учебы, разумеется, можно выбирать самостоятельно, и я бегло просмотрел первый урок источниковедения. Закрыл окно, и комп — мой новый «домашний дух» носил странное имя Евлампий — вежливо поинтересовался:

— Внести твое занятие на личный счет Службы?

Я пару секунд соображал, почему так, а потом понял: кажется, система решила, что я просто меняю профессию, ну а студенчество, конечно, засчитывается в счет Службы. Хотя там коэффициент 0,4, то есть заниматься нужно гораздо больше, чем 15 часов в неделю — или добирать часы, трудясь где-то на практике.

— Нет, это просто моя работа. Не надо вносить.

Собственно, почему не надо, подумал я, не помешает же. Но это не вполне честно, на самом деле я не собираюсь служить историком. Черт, до вечера еще часа три, чем бы заняться… кино, что ли, посмотреть. Возбуждение от всего происшедшего было слишком велико, и логично в такой ситуации сбросить пар — заняться спортом. Тем более что мне это показано, а я пока даже не спланировал занятия, не записался в реа-центр. Я принялся переодеваться — схожу в домашний бассейн, бегать мне пока нельзя, а плавать — самое милое дело. Внезапно вмешался голос Евлампия.

— Внешний вызов. Анонимный. Принять?

— Принимай! — я быстро натянул турнирку. А что, кто скажет, что у меня неприличный вид — спортивные плавки и турнирка…

В полушарии стенного монитора возникла мешковатая фигура. Я вытаращился и через несколько секунд узнал лицо однокашника.

Нет, точно, сегодня меня уже ничто не может удивить.

— Привет, Витька!

— Здорово, Чон! Ну как ты? Я слышал, на Церере травму получил…

— Да, было дело, но сейчас я уже как огурчик. Вот домой приехал, в Кузин.

— К матери?

— Типа того.

— А-а… ну рад за тебя. И живешь с ней?

Чего это он меня расспрашивает?

— Нет, почему, отдельную снял. А ты-то как, Витек? Про тебя вообще ничего не слышал…

— Да так, кантуюсь. То там, то сям. Слушай, у меня к тебе дело есть. Я сейчас далеко, но хочу в Кузин прокатиться, пожить там немного. Можно, я у тебя поживу?

— У меня… ну почему же нет. В чем вопрос? Тебе снять что-то?

— Да нет, не надо снимать. Я просто поживу несколько дней у тебя. В твоей квартире, если не возражаешь.

Просьба была немного странная. Если ты ненадолго, то есть же прекрасные гостиницы, хотелось мне сказать. Но получилось бы, что я не хочу с ним встречаться, отказываю в элементарной просьбе… мы так привыкли к этому комфорту — есть гостиницы, есть службы — что совсем перестали нуждаться в друзьях.

— Я тебя не стесню.

— Конечно, приезжай! — ответил я. Любой иной ответ казался сейчас невозможным. Я же хочу встретиться с Витькой Ершом! Не то, что мы в школе были друзьями, скорее, наоборот. Пару раз он устраивал мне милые шуточки, а точнее, подлянки… И попытки по-человечески общаться отвергал, задирая нос. Но какая теперь разница, мы из одной ШК, из одного отряда, а значит, почти братья. Родственники. А я даже представления не имею о том, чем жил все эти годы Ерш. Он один из немногих наших отрядников, кто просто исчез куда-то — и ничего мы о нем не знаем.

Впрочем… это как раз не проблема. Я прямо в плавках сел в рабочее кресло и через пятнадцать минут выяснил все — и про Костю, и про Марселу, и про Ерша.

С Костей все оказалось предсказуемо. Он пер вперед, как танк. Получил мастера по специальности инженер-эколог, работал в Хабаровском крае, затем в Китае прошел курс восстановления почв, защитился по этой специальности — доктор наук, участвовал в восстановлении полей под Шанхаем. В то время и Марсела работала там же, ведь там и расположен знаменитый ЦСИ Тея. Потом поехал в Танзанию, там тоже работал по почве (странно, я думал, Африку вообще не бомбили ядерными). Между делом даже получил бронзу на первенстве Китая по многоборью — высокий уровень! А я ни разу его не поздравил… жевал сопли из-за Марселы, хотя она выбрала его совершенно заслуженно. Я вел себя как мерзкая инда.

А вот данные о Марси были не такими утешительными. Она тоже серьезно занималась спортом в школе, но потом, похоже, бросила — никаких данных о соревнованиях в ее персонале не было, не было фоток и видео, ничего. Только детские записи, я с щемящим сердцем пересмотрел их еще раз — тоненькая девочка в красном на белых коньках, крутит немыслимые фигуры, танцует огненную самбу на серебряном льду. В фигуристок влюбляются все. У Марси, кроме нас с Костей, поклонников был вагон и маленькая тележка, то, что она все же на какие-то пару лет выбрала меня — просто удивительно. Я, наверное, самый незначительный из ее воздыхателей. И что теперь — она совсем не встает на коньки? Вообще никаким спортом не занимается для здоровья?

Еще страннее все обстояло с профессией. И у Марси все было предсказуемо вначале: она закончила институт кибернетики (еще в то время мы с ней расстались), год поработала на орбите (коэффициент учета Cлужбы двойной), попала по конкурсу в ЦСИ к Тею, участвовала в разработке какой-то «третичной сети» (надо будет разобраться, я совершенно ни бум-бум в искинах). В общем, кажется, все у нее шло хорошо. И вдруг она все бросает. Едет с Костей в Африку. Там работает опять в институте искина, но об этой работе уже никаких данных нет. Потом служит почему-то в киберцентре. То ли с искинами не сошлось, то ли что-то не так с коллективом. Киберцентр — это просто больница для киберов, там их чинят, настраивают, еще разрабатывают новые модели, но Марси трудилась в отделе техобслуживания. Далее почему-то вообще не служила, и данных о каких-то ее занятиях нет. Ни о службе, ни о работе. Ну да, за год работы на орбите она накопила 2—3 года свободных часов, да и у Тея вряд ли ограничивалась стандартными 15-ю часами в неделю. Но ведь что-то же она должна была делать… хоть кулинарией или аквариумом бы увлеклась. Абсолютно чистый персонал, как будто человек проспал эти годы.

Если бы речь шла о ком-то другом, я бы не удивился, вполне нормальная биография. Мало ли чем она занималась, не отражая это в персонале.

Но только не Марси… Марси ведь не просто активный, трудолюбивый человек, она, если честно, очень чем-то напоминает мою мать. Она — человек Службы. Увлеченная, целеустремленная. Да еще и способности блестящие. А тут… Неужели я настолько плохо ее понимал?

Детей они с Костей тоже так пока и не завели.

Но больше всего меня поразил Витька Ерш.

Счетчик Службы из его персонала был убран. Ну бывает.

Было сообщение о том, что Ершов Виктор Павлович закончил два с половиной курса Московской гуманитарной академии по специальности «искусствоведение». Продолжать образование он, видимо, не стал.

Далее было сообщение об участии Ершова в арт-группе «Бомба», фотки с какими-то экзотически разодетыми парнями и девицами. И все, никаких биеннале, выставок, фестивалей (впрочем, чем занималась эта группа? Не знаю). И брак Виктора Ершова с некоей Камилой Сысоевой («Стрекоза»), также участницей этой группы. Упс! Двое детей — сейчас им должно быть восемь и шесть лет. Были указаны также имена детей, вогнавшие меня в полный ступор. Старшего мальчика звали Гильгамеш Ершов-Сысоев, девочку — Богородица Ершова-Сысоева.

Талантливый папаша, ничего не скажешь.

Я поискал арт-группу «Бомба». А вот группа оказалась довольно известной. Занималась она перформансами. Разумеется, не в порядке Службы, но почему нет, если людям интересно. Правда, известность группы была скорее скандальной. Некоторые перформансы мне даже понравились: например, ребята переоделись в ангелов с нимбами и спускались с парашютами на площадь в Мекке. Устроили неожиданный фейерверк во время Дня Евразии.

Но другие их действия скорее напоминали хулиганство: например, они выложили на Дворцовой площади в Ленинграде гигантский квадрат из живой трепещущей рыбы (бр-р); а уж массовая оргия голышом — двадцать пар одновременно — перед восстановленным Нотр-Дам-де-Пари — вообще вызвала срочное заседание Парижского Совета, который постановил запретить арт-группе, вместе и по отдельности, въезд на территорию города. По этому поводу проводили даже референдум, были большие дискуссии (я почему-то ничего об этом не слышал), но большинство парижан сочли отвратительным такую демонстрацию, опошление интимности и сексуальности, да еще на глазах в том числе и детей — что уже граничило с педофилией, так что были требования вообще направить артистов на принудительное лечение.

В меньшем объеме и уже тщательно избегая присутствия детей, арт-группа повторяла подобные выходки и в других местах — музеях, исторических местах, учреждениях. Судя по всему, это должно было символизировать свободу сексуальности — как будто в наше время кто-то ее ограничивает. Кроме того, «Бомба» регулярно обливала краской памятники различным героям революции и Освобождения, в этом отношении Витька просто вернулся к своим детским развлечениям.

Если это можно назвать работой, то все эти годы Ерш, конечно же, работал. Но вот о его Службе никаких данных не было. Впрочем, нетрудно же где-то числиться, быть вечным студентом, найти синекуру — так делают некоторые. Видимо, так сделал и он.

Чтобы как-то уложить весь этот вал информации в голове и проветриться перед встречей с Костей и Марселой, я отправился все же в бассейн в цоколе жилого комплекса, проплыл около километра и долго, старательно занимался на реа-тренажере.

Эндорфины, как положено, выплеснулись в кровь, и на встречу я отправился радостный, тщательно вымытый, спокойный и счастливый.

Костя поселился у озера Анжелы — уже не в Кузине, а дальше по Дуге, но до места его работы, собственно, здесь было лишь десять минут по магнитке. Новые микрорайоны встали над чистой прозрачной водой — всегда это озеро было мутным от ила, но теперь его очистили. Я шел от магнитки, наслаждаясь поздней весной, люблю это время, когда листва недавно распустилась и выглядит свежей, новенькой, а в ветвях оглушительно щебечут птицы. Народу было немного — пробежала стайка ребятишек, прошла девушка, за которой деловито трусили два огромных дога.

Местность у озера относительно плоская, разве что холмы видны на другом берегу. Урал — край не только гор, но и умопомрачительных озер, когда-то почти диких, а теперь они используются народом на полную катушку — даже сейчас, в вечерний час и при прохладе, от воды доносились радостные крики, и виднелись головы купальщиков. Комплекс, где жил Костя, состоял из разноцветных кубов с длинными узкими окнами, разбросанными, казалось, беспорядочно. Я поднялся в цоколь оранжевого куба, проехал немного на лифте — в лестницах и коридорах еще запутаюсь, отдал сигнал комму, чтобы тот связался с домашним компом Кости…

Дверь оказалась открыта, и на пороге стояла Марсела.

В отличие от Кости, она изменилась. Я узнал ее сразу, но она стала заметно старше. Перестала быть девчонкой, какой я запомнил ее. Может быть, виной тому длинные волосы, раньше она коротко стриглась. Теперь темные волосы были небрежно разбросаны по плечам. Лицо словно огрубело, выделились скулы; казалось даже, что глаза стали меньше и потухли — горящие угольки истлели и превратились в черные провалы под дугами бровей.

Наверное, освещение такое. Марсела радостно улыбнулась, и на миг ее лицо стало почти прежним. Надо было нам обняться, мы же тоже почти брат и сестра, но первый миг был пройден, наступила неловкость. Марсела протянула мне руку, уже не такую тоненькую, я пожал ее.

Костя выскочил навстречу и для приветствия двинул кулаком мне в грудь.

— Ну давай, давай! Заходи!

В комнате был накрыт журнальный столик. Мебель, как я успел заметить, эклектичная — по большей части стандартная, но тут же стоял выпендрежный комод темного дерева, винтажный древний диван в цветочек, макраме на стене. В целом неуютное ощущение проходного двора.

Зато на столике — тарелки под крахмальными салфетками, салатики, фрукты и бутылка «Сангрии» с тремя разноцветными бокалами. Марси уселась на старинный диван, и на колени ей вспрыгнул белый ангорский котик с голубыми глазами.

— Это наш Пепе, — представила она. Я протянул коту палец, тот недоверчиво принюхался. Потом решил, что я свой человек и начал приласкиваться к руке.

— За встречу! — Костя разлил испанское вино по бокалам. Я усердно гладил кота.

— Рад вас видеть ребята. Жаль, что мы так много лет не встречались… это безобразие, я считаю.

— Конечно, безобразие! — подтвердил Костя. — Ну и как ты нас находишь? Изменились?

— Ты вообще никак, — усмехнулся я, — как был хвастун, так и остался.

— А я? — тихо спросила Марсела. Я взглянул на нее, и у меня вдруг защемило сердце. Отчего? Она же счастлива. У нее все хорошо. Ответить что-то дежурно-стандартное — у нас никогда не было таких отношений. Мы даже ближе, чем родственники…

— Честно? — спросил я.

— Ну да, — рассмеялся Костя, — латиноамериканская красота… Бурно цветет, рано увядает! — он отечески похлопал Марси по спине. Девушка даже ухом не повела. В школе бы обязательно попробовала дать Косте пинок под зад, попробуй он хоть как-то выразиться непочтительно в ее адрес.

— Да, ты знаешь… это гены, — глухо произнесла Марси, — мне приходится принимать таблетки регулярно, чтобы не располнеть. Действительно, наши женщины в молодости часто тоненькие, а потом расплываются — ну конечно, так было до современной медицины.

— Как салвер, я бы, конечно, посоветовал тебе больше налегать на спорт, а не на биокоррекцию. Любое вмешательство в организм связано с рисками.

— Ну я занимаюсь. Конечно, так, физкультура для себя. Когда нет стимулов, соревнований, и ты знаешь, что все равно ничего уже не добьешься, то как-то и не хочется перенапрягаться.

Я уже собрался дать очередной совет, но прикусил язык. Стоп. Что мы делаем? Мы уже две минуты обсуждаем недостатки Марселы и поучаем ее, как жить…

— Ты и так красивая, — сказал я, — только повзрослела. А так как была красотка, так и осталась.

На лице Марселы появилась тень улыбки, но Костя уже поднял свой бокал.

— Да уж, красоточка моя неописуемая, — саркастически произнес он, — ну давайте хоть выпьем за встречу! И чтобы больше наши пути не расходились так далеко!

— Давайте! — наши бокалы встретились с легким звоном. Я выпил. Кот спрыгнул с дивана и отправился точить когти к своему дереву в углу.

Дальше все было ожидаемо. Салаты оказались вкусными, мы ужинали, потом перешли на балкон, пили вино и смотрели на закат над озером. Небо устроило нам грандиозный спектакль, с алыми, сиреневыми, огненными, розовыми парусами, закат отражался в водном зеркале, в темнеющем синем небе спокойно светила Венера. Очень медленно ползли через небо спутники — часть орбитального кольца. Я спросил Марси, чем она занималась на орбите.

— Ну конечно, киберами. Наладка, настройка. А попутно я обучала нейронную сеть. Однажды пришла мне в голову одна идея… Я сидела всю ночь, а поутру сеть ответила мне с таким быстродействием, что я испугалась. Вообще работа с искином — это сплошной испуг. Когда он вдруг начинает вести себя — понимаешь? Давным-давно люди думают, что вот-вот — и создадут сильный искин, иной разум… Но он все ускользал, да до квантовых компьютеров был и невозможен по большому счету. А сейчас… мы действительно были на пути.

— Но что-то к сожалению, не дошли, — заметил Костя, — да и зачем он нужен, искин? Людей не хватает?

— Ну… да, для космоса людей не хватает, да и есть области применения, это же известно, — Марсела пожала плечами.

— Ну пока это любопытство не увенчивается успехом. Да и ты же сама решила, что не стоит этим заниматься.

— Это у меня не получается. Видимо, все-таки не дотягиваю… но другие-то создадут настоящий искусственный разум!

— Может, и создадут! Вот у нас интересная ситуация была в Танзании, — и Костя начал рассказывать, как им привезли очередную партию киберов для очистки, и как все они наотрез отказывались брать нестандартную почву, а Костя предложил везти оборудование оттуда, где почвы аналогичные, это проще всего, и кибернетикам мучиться не надо. Пока это все доставили, пришлось лопатами поработать! Так как химию уже запустили, и ждать оборудования нельзя, пройдут необратимые процессы. Позвали школьников из ближайшей ШК, они лучше киберов все перелопатили. И сам Костя аж мозоли набил.

Говорил он, как всегда, интересно, и вскоре мы с Марселой хохотали, когда Костя стал изображать толстого почвоведа Мгамбу, неуклюже ворочающего древним орудием труда.

Так, весело и зажигательно, прошел вечер. Я немного рассказал о Церере, Костя слушал не очень внимательно — как всегда, его жизнь куда насыщенней и ярче, ему было что поведать. И делал он это с большим артистизмом. А вот Марсела больше помалкивала — похоже, ей было нечем похвастаться, жизнь текла ровно и без происшествий. Костя же, по-видимому, жил на полную катушку — и на работе был незаменимым, просто если бы не он, то все везде сыпалось бы; и в Совет его пытались выдвигать, но Костя твердо сказал «нет» («Зачем мне это нужно, подумай сам? Нет, к власти я не стремлюсь»). И спортсмен он незаурядный, да вот из-за работы тренироваться некогда, ведь Служба для него — не просто так, отбывание повинности. И в фестивалях со своей гитарой участвовал и даже почти призы выигрывал, во всяком случае, все зрительские симпатии были его…

Тут настал момент просить его сыграть. Еще и поэтому Костя всегда был душой компании. Он немного поломался, но Марси принесла гитару и всучила ему почти насильно.

И мы, конечно, грянули.

Настанет вечер, вечер без печали,

Заглянут звезды к нам на огонек..

Потом пели «Не ты нас ведешь, дорога, а мы тебя вдаль ведем», и еще всякие песни магнитчиков. Наверное, чуть ли не каждый хоть раз в жизни поработал на строительстве магнитных дорог, мы, например, в школе трехмесячную практику проходили. Так что фольклор дорожников близок буквально каждому. Я подумал, что мог бы спеть пару наших церерских песенок, но так давно не пробовал брать в руки гитару, Костя почти профессионал, а я-то ведь клавишник, гитара для меня это так, ну аккорды могу взять. Вообще надо взять нормальное пианино и возобновить занятия, время-то теперь есть. Так я для себя и решил.

— А вот я такую древнюю песню нашел, — Костя снова заиграл. Они запели дуэтом, звонкий, чистый голосок Марси звучал как раньше и пробирал меня до самых печенок. Я даже глаза закрыл, и мне показалось, что она опять девчонка с короткой черной стрижкой, легкая, как пружинка, сидит рядом и поет.

Ребята, надо верить в чудеса![12]

Когда-нибудь весенним утром ранним

Над океаном алые взметнутся паруса,

И скрипка пропоет над океаном…

Песня была хорошая, хотя и глубоко довоенная еще, да ведь и книга про алые паруса очень старая. Классика. Мне почудилось, что это Марси — Ассоль, тоненькая девочка в пестром платье, стоит на берегу и ждет… Глупости какие, подумал я, открывая глаза. Пение закончилось, Марси — обычная в общем женщина, сидела рядом с Костей, почти прижавшись к нему, он перебирал струны.

Вечер удался. Я выпил бокала три и слегка захмелел. Пару раз я уже порывался встать и пойти домой, но ребята удерживали меня. И в самом деле, было слишком хорошо, чтобы вот так оборвать встречу, пусть Косте завтра на службу, но ведь он может пойти и на час позже, это же не дежурство, как в медицине. В конце концов Косте кто-то позвонил по работе, он вскочил, взял гитару и побежал в комнату, чтобы не грузить нас рабочими переговорами.

— А тебе не надо с утра на службу? — спросил я Марси, просто чтобы что-нибудь спросить. Она покачала головой.

— Я в четвертую смену. С трех до шести.

— Простым инженером?

— Ну да. Я и есть простой инженер-программист, что тут особенного.

Наверное, нужно было сказать несколько дежурных фраз, и собственно, простая вежливость требовала так и поступить. Я повернулся к Марси.

— Ты в самом деле очень изменилась. Малыш… у тебя все в порядке? Правда — все?

И она дрогнула. Может быть, выпитое вино было тому причиной, но нам обоим не хотелось быть корректными.

— У меня… все хорошо, Стаська. Ты… не волнуйся, — она достала платок и стала зачем-то вытирать глаза, — просто период, наверное, такой. Знаешь… я лечилась от депрессии. Вроде бы прошло, но… Я ужасно люблю Костю, ты уж прости. Он замечательный. Ты же видишь, какой он. А я, похоже, просто не дотягиваю. Я слишком обыкновенная для него. И я… ну иногда у нас бывают размолвки какие-то. Он даже предлагал мне расстаться, но дело в том, что я без него вообще не могу. Мне без него так плохо!

Я молчал. Марсела никогда не казалась «обыкновенной». В школе она была мини-звездочкой — красавица, фигуристка, ярко выраженный талант к технике, общественница, даже лидер. Звонкая девочка, яркая, легкая. Что же с ней произошло за эти годы? Что могло превратить эту девчонку в такую вот — потускневшую, обыденную, потерявшую веру в себя?

Профессиональные неудачи?

— Марси, с тобой что-то не то происходит, — сказал я, — ты же всегда была сильной. Если тебе что-то не удавалось… тем хуже было для этого «чего-то» потом! Ты же сильнее меня, сильнее Кости. Если у тебя что-то пошло не так… это ведь не значит, что жизнь кончена, или я не прав?

Марсела нервно стиснула пальцы. Посмотрела на меня, в сумеречном свете балконной лампы ее глаза казались черными провалами. Страдание было в них, в этих глазах, прорвалось наконец, сквозь песенки, сквозь милое щебетание. Она вздернула подбородок — Костя подходил к балкону.

— Не бери в голову, Стаська. Все нормально. Наверное, что-то не то с биохимией. А так у нас все хорошо, ты же видишь.

Все опять вошло в привычное русло. Я попрощался уже окончательно, Костя проводил меня к выходу. Я шел до магнитки под ярким, ровным светом фонарей, под золотыми огоньками звезд и спутников наверху и разноцветными — из окружающих зданий. И с каждым шагом нарастала внутренняя дрожь. Я вспоминал глаза Марселы, ее нервно стиснутые пальцы, и мне становилось все яснее, что от подлости меня отделяет лишь очень небольшой шаг.

Я люблю ее. Я думал, что все это — лишь воспоминание, которое никак не желает гаснуть — но нет. Я люблю жену своего лучшего друга и ничего не могу с этим сделать. Да, она влюблена в Костю по-прежнему, так что подлость, конечно, невозможна, даже если бы я этого и хотел. Но черт возьми, если бы в самом деле все было так хорошо, если бы она была благополучной, такой же счастливой, какой я знал ее, такой же сильной, красивой — эта встреча наверное излечила бы меня от остатков детской влюбленности.

Но ей плохо. И я люблю ее такую, не очень уже красивую, сломленную чем-то, мне неясным — в тысячу раз сильнее. Знаю, что я ненормальный, ведь любовь, как мы там говорили с Сай — по-прежнему эгоистическое биологическое чувство, и по идее мы должны любить только благополучных, красивых и сильных. Но я должен понять, в чем дело. Что с ней произошло. Может быть… как-то помочь? Но как я могу помочь ей, да еще деликатно, чтобы не создалось впечатления, что я лезу в чужую жизнь? Психотерапию она уже проходила… это не помогло. То есть, возможно, было еще хуже, и терапия помогла — но ведь и сейчас не фонтан.

Я понятия не имел, что и как буду делать. Или не буду делать ничего — наверное, и нужно, как говорят, отпустить ситуацию. Если получится отпустить — ведь сейчас от одной мысли о Марселе болит сердце. Очередная проблема, загадка, что-то в последнее время слишком много в моей жизни печальных и несчастливых тайн.

Смешно сказать, но ведь это и есть то светлое будущее, за которое боролись и погибли Ворон, Маус и мой отец! Мы в этом безумно счастливом мире, черт возьми, живем.

Да пропади все оно пропадом!

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы 4-й «Краков, первые шаги». Год 16 до н.э.

…все это время я медленно погружалась в полудепрессивное состояние: у меня ничего не получалось. На наш кружок приходили три человека — Станислав и две моих соседки — Эдита и Ядвига, причем Эдита работала на заводском складе, а Ядвига, как большинство, постоянной работы не имела. Чаще приходила только Эдита, и тогда нас было трое, иногда Сташю удавалось привести кого-то из приятелей, но все они являлись по одному разу и исчезали, рассеивая слабый флер надежды («о, нас уже пятеро!»).

Я ощущала себя неудачницей. Нас учили внедряться в уже существующие структуры самоорганизации, влиять на них, вычленять лидеров… Но здесь не было никакой самоорганизации вообще. Профсоюзы, советы предприятий — все это кануло в довоенное прошлое; рабочие были полностью разобщены, каждый сам за себя. Сташю, к сожалению, не был лидером, и это я поняла быстро. Несмотря на свой немалый рост и широкие плечи, он не пользовался особым авторитетом среди коллег. Умел и любил читать, голос у него был негромкий, да и сам он застенчив. Наивно и думать, что на объявления вроде моего клюнет уверенный в себе альфа-самец. Но я была рада Станиславу — он проявлял удивительное постоянство и настойчивость, его действительно заинтересовала идея марксистского кружка. Он начал с рвением читать литературу, которая у меня, конечно, была сохранена на многочисленных носителях — прочел «Манифест», части «Немецкой идеологии» и даже начал осваивать «Капитал». Женщины, по правде сказать, интересовались теорией намного меньше, а маленькая, тихонькая Эдита ходила на кружок, похоже, лишь потому, что была одинока и привязалась ко мне — может, я ей дочку напоминала, пропавшую в Федерации.

Сташю жил в одном из древних домов, которые после войны обрели каких-то владельцев, и за койку там нужно было платить треть зарплаты. Обитал он в двухкомнатной квартире с пятью другими металлургами, как-то я туда зашла — холостяцкий быт, голые окна, но правда хотя бы вставлены стекла, обшарпанный пол, железные койки, все пропахло куревом и неуловимым духом алкоголя. Под койкой Станислава были сложены стопки старых бумажных книг, ценности они никакой уже не имели, он их откуда-то натаскал и читал. Его мать умерла от обычного воспаления легких пять лет назад — медицина в Зоне Развития вещь малодоступная. В Мексике есть хотя бы миссии католической церкви, на самом деле, как известно, финансируемые СТК. Они реально лечат людей, кормят, помогают. Ну и нам, то есть СТК, помогают тоже. В Польше же католическая церковь ватиканская — известно, что после войны существовал этот раскол, причем ватиканская часть играла весьма негативную роль. В Кракове костелов хватало, а вот помощи людям — никакой.

Раньше у Сташа была девушка, но вот уже три года, как она уехала в Федерацию, и как я поняла из мрачных намеков, не на самую высокоморальную работу. Из Кракова часто набирали совсем юных девушек в «массажные салоны» и «залы отдыха» в Федерацию, иногда на фабрики суррогатных матерей. Мне неловко было спрашивать, знает ли он что-то о ней — но видимо, если и знал, то такие вещи, что надежды на ее возвращение не оставляли.

Иногда мне казалось, что интерес Сташю к марксизму имеет совсем другую подоплеку, чем представляется. Конечно, сам интерес тоже был — он же согласился со мной встретиться, не зная, кто я… Но порой я ловила такие его взгляды, или он так бережно брал меня под ручку, что я невольно задумывалась, что же все это значит. Но пока он молчал, я тоже предпочитала не развивать тему.

Словом, четыре месяца мы собирались в пивной «Серый кабан» как маленькая секта фриков-маргиналов, острая на язык Ядвига назвала это «библейским кружком». И я уже не видела никаких путей и возможности изменить это положение. Но мы упорно продолжали собираться. Долбить камень.

Я иногда думаю, не так ли работали наши товарищи в период довоенной контрреволюции? Когда рухнул Первый Союз и почти вся мировая система социализма, когда коммунизм стал маргинальным, расплодились ревизионистские партии, называющие себя коммунистическими, коммунисты имели ровно ноль связей с массами, и надежды изменить это положение не было? Те, кто тогда занимался политической работой, тоже должны были чувствовать себя маргинальными фриками, политической сектой, никому не нужной и не интересной. Но если бы не было их — возможно, не было бы и нас.

Другое дело, что они не несли ответственность перед командованием, а я несла, и мне была крайне неприятна мысль о том, как я вернусь, завалив работу в Кракове.

Но все изменила сама жизнь. Мне ничего не пришлось специально делать — как это бывало всегда в истории, классовый враг все сделал за нас.

Товарищи уже рассказывали, что на Новой Хуте и раньше случались серьезные стычки рабочих с начальством и владельцами завода, что были очаги самоорганизации, и их каждый раз жестоко разбивали, увольняя и бросая зачинщиков в тюрьму. А то и вовсе расстреливая — мы же находились в Зоне Развития, где никаких прав человека не было и быть не могло. Я это знала и раньше, до СТК иногда доходила информация от наших агентов.

И вот произошло то, что я описала выше: на заводе сменился главный менеджер, и он попытался ввести новейший метод «прогрессивной оплаты», когда всем выплачивался только «базовый заработок» (его в Кракове хватило бы строго на аренду койки), а чтобы получить больше, нужно было либо оставаться после работы (после 10-часового рабочего дня), либо вкалывать еще интенсивнее. Все это, разумеется, подавалось как либеральная «возможность заработать тем, кто хочет, отход от уравниловки в оплате труда». Но даже самые несознательные рабочие мгновенно просекли фишку, и по всему предприятию во время перерывов забурлили разговоры.

Когда я вышла с работы, то увидела на площади у проходной целую толпу. Стихийный митинг. Было лето, темнеть только начинало. Организованно выступающих на этом митинге не было, в разных частях толпы орали свое. Я огляделась и увидела знакомых — приятеля Сташю Олека и каких-то его друзей из конвертерного. Подошла к ним.

— Что случилось, о чем базар?

— Да достали! — крикнул Олек, — я на этой базовой оплате работать не буду! Лучше через границу побегу. Лучше пусть пристрелят, чем такое!

Я задумалась. Ситуацию нужно использовать. И я была к этому готова — на моем комме имелся хороший звукоусилитель. А во дворе у нас валялась огромная бетонная глыба, если на нее вскарабкаться, меня увидят все. В этот миг меня охватил жуткий, нечеловеческий страх. Ну какой из меня в самом деле лидер рабочего движения? Да еще с этими мужиками, каждый крупнее меня раза в два… Мне было совершенно очевидно в тот миг, что я опозорюсь.

Но я опозорюсь еще больше потом, перед командованием КБР, если все завалю…

Я подбежала к глыбе и вскарабкалась на нее. Включила звукоусилитель. Мой голос перекрыл шум толпы, и народ стал волей-неволей оборачиваться ко мне. На меня смотрела вся огромная площадь. Живот стянуло спазмами. Но я продолжала говорить.

— Товарищи! Мы не можем работать на предложенных нам условиях! Базовый заработок будет означать лишь то, что мы будем выполнять тот же труд за меньшие деньги, а остаток когда нам зарабатывать? Уже не 12, а 16 часов в день пахать? Это на нашей работе? Да такая работа через месяц в могилу вгонит! Если мы все вместе скажем «нет» — то они не решатся так поступить с нами! Надо только быть последовательными! Давайте объявим забастовку!..

Так все и завертелось. Я предложила выбрать забастовочный комитет, меня туда выбрали — единственную из женщин. Через три дня простоя менеджер согласился сесть за стол переговоров. Вообще мужики стали посматривать на меня с некоторым уважением, мол, не простая пигалица из ОТК. Конечно, пошли слухи о том, что я работала в Федерации, и от этого стала такой умной. Но лучше так, чем если бы во мне заподозрили агента Союза.

…Я даже работу не потеряла, потому что это — сохранение рабочих мест для организаторов забастовки — было одним из пунктов переговоров. Кроме того, новый топ-менеджер согласился пока отказаться от своих планов — владельцы завода, видимо, тоже не пришли в восторг от таких новаций, которые вызывают волнения. В общем, мы имели полный успех. Конечно, по ходу дела я рассказывала всем о нашем кружке. Через две недели после этих событий количество желающих заниматься в нем стало таким, что кружок пришлось разделить на четыре курса, в каждом человек по двадцать. И еще я завела пятый курс, для самых умных и грамотных, их я сразу готовила к роли преподавателей. Сташю уже перенимал некоторые занятия, вел их сам.

Больше двадцати человек было нереально собирать в кабаке, да и двадцать — чересчур, это мы поняли быстро. Владелец «Серого кабана» Янек не возражал — все заказывали пиво, некоторые даже что-то ели, он делал выручку. Но через две недели грянул гром. Янек подошел ко мне лично и сказал негромко.

— Пани, вы извините, но мне сказали, что нельзя вам больше собираться…

И он кивнул на стойку, где стояли, раздраженно поигрывая оружием, четверо нацгвардейцев.

Тут надо сказать несколько слов о нацгвардии. Полиции или иных сил охраны порядка в Кракове, как и во всей Зоне Развития, не существовало. Читатель может представить послевоенную обстановку в наших областях, до образования коммун. Власть была фактически у разных банд — и постепенно ее прибирали к рукам крупные частные собственники, но охраной порядка они мало интересовались, содержа собственные частные армии (зачастую набирая на службу тех же бандитов).

В Зоне Развития эта послевоенная ситуация так и не изменилась. Жители Кракова, рабочие и безработные, были почти никак не защищены от криминала, правда, не было запрещено и владение оружием — но у бандитов с оружием было получше. Каждый защищался как мог, часто жители одного дома или квартала устраивали себе охрану, покупали сторожевых собак, автоматы, дежурили по очереди.

Иная ситуация была только в центре — там жили туристы из Федерации, владельцы бизнесов и высокооплачиваемый высший персонал Новой Хуты. В центр Кракова можно было попасть только по пропуску, через турникет, а многих еще и обыскивали. Вот для охраны этого островка благополучия и была создана Национальная Гвардия, так обычно бывало в Зоне Развития. Эта же Нацгвардия дежурила и на самом заводе, предотвращая кражи и бунты. Охрана простых граждан нацгвардейцев не интересовала совершенно. Они даже не появлялись в жилых районах Новой Хуты. И вот теперь внезапно мы наблюдали в «Сером Кабане» целое столпотворение нацгвардейцев в новенькой бронеформе, хорошо вооруженных как нелетальными, так и вполне убийственными видами оружия. Четверо у стойки, человек шесть рассыпаны за столиками, двое у двери.

Мне было ясно, что противостоять им силовым путем нельзя. Но и уходить сразу же — как-то не очень.

— Позволите мне поговорить самой с этими господами? — Янек кивнул, и мы подошли к капитану нацгвардейцев у стойки.

— В чем дело, офицер? — спросила я, — мы что-нибудь нарушаем?

— Да, нарушаете, — раздраженно буркнул нацгвардеец, — незаконные собрания у нас запрещены.

— Первый раз слышу… а как договориться, чтобы все было по закону?

— А никак! — разозлился капитан, — все быстренько пиво оплатили и свалили отсюда. Распоряжение руководства завода. Больше никаких сборищ в «Кабане» не разрешается.

— У нас нет никаких сборищ. Мы пришли в выходной выпить пива и отдохнуть, и имеем на это право!

— Слушай, шлюха, — капитан угрожающе нагнулся ко мне, — даю вам пять минут, и чтобы никого из ваших здесь не было. Если через пять минут вы еще здесь будете сидеть… пеняйте на себя! — он демонстративно взглянул на свой комм, — время пошло.

Я подошла к своим. Страшно не было нисколько, но немного досадно, что ситуация развивается не по плану. Разумеется, мы изучали и подобные ситуации, и действовала я ровно так, как нас учили.

Я обратилась к своему кружку. Сегодня нас было восемнадцать человек, из них четырнадцать — довольно крепкие мужчины. Наверное, у кого-то из них были припрятаны ножи, кастеты или даже какой-то огнестрел. Но против Нацгвардии мы, понятно, не сила.

— Товарищи, что будем делать? — спросила я. — Предлагаю организованно выйти и решить, где мы будем собираться в следующий раз.

— Да пошли они на фиг! — закричал Бруно, и все зашумели; я заметила, что народ довольно-таки озлоблен, и на предложение организованно выйти не реагирует. Что ж, раз так, мы приобретем боевой опыт. Пусть даже неудачный.

— Они нас выкинут отсюда, — заметила я, — а может, и закроют.

— Да еще кто кого выкинет!

…Сташю молчал и посматривал на меня. Однажды — в месяцы наших бесплодных одиноких бдений над «Капиталом» — он провожал меня домой и имел возможность убедиться в моих способностях. Он всегда меня провожал: в нашем районе одинокой молодой женщине ходить небезопасно. И как-то мы действительно нарвались на гопников, их было шесть человек. Нож я с собой не носила, но были у меня за поясом самодельные нунчаки. Гопники сразу схватили Сташю, вытащили кошелек и попытались что-то сделать со мной. Конечно, без всякого успеха, все-таки меня обучали в профшколе КБР, да и военный опыт имеется. Через пять минут двое корчились, держась за пах, один — за глаз, еще один — за живот, я обезвредила их всех окончательно ударами по затылку и побежала догонять сволочей, которые прихватили кошелек Сташа. Кошелек мне удалось вернуть. С тех пор Сташю стал относиться ко мне с каким-то благоговением, и сейчас, похоже, ожидал, что я раскидаю всех нацгвардейцев.

Этого я, конечно, не могла. Рабочие начали угрожающе подниматься с мест, и нацгвардейцы пошли в атаку, не дожидаясь истечения пятиминутного срока. У них было два свч-излучателя, противная штука, я попала под луч несколько раз, ощущения — как в огонь прыгнуть, а на коже ничего не остается. Этими излучателями они нас буквально загнали в угол, помогая себе шокерами, и стали выхватывать из толпы одного за другим, сразу пакуя в наручники и выпинывая наружу. Я попыталась уйти от задержания, и наверное, смогла бы, но они уже поймали Сташю, швырнули на пол и начали месить ногами и дубинками. Я попыталась его вытащить, но тут попала под СВЧ и через несколько секунд потеряла сознание от дикой боли.

Очнулась я уже в машине нацгвардии на полу. Вокруг меня раздавались стоны и ругательства — многим хорошо досталось. Я сцепила зубы, села и огляделась вокруг. Сташю с окровавленным лицом сидел у стенки. Все были в наручниках.

— Эй, Леа, ты жива? Ползи сюда! — это был опять Бруно, которого я определила как несомненного лидера.

— Курва мать, Бруно! Я же говорила, надо организованно, мать твою, выходить! В следующий раз делай, как я говорю!

— Ладно тебе… че, помяли тебя?

— Да нормально все. А у тебя как?

Вскоре нас привезли на улицу Лемпицкого, там были казармы Нацгвардии, и еще собственная каталажка. Разделения на женские и мужские помещения там, видимо, не было, и меня толкнули в одну камеру со всеми. Народ был весь в разных чувствах — кто перепуганный, кто озлобленный, кого уже сильно избили. Я встала, подняла руку.

— Товарищи! Давайте тихо. Во-первых, не надо бояться. Нас отпустят. Во-вторых, в следующий раз не хрен связываться с нацгвардией без оружия.

— Откуда ты знаешь, что отпустят? — спросил вихрастый Анджей. Я пожала плечами. Вообще-то, конечно, я этого не знала, но предполагала — сажать в тюрьму за пребывание в кабаке немного странно, серьезного сопротивления мы не оказали; перебить нас всех — все-таки это был бы уже беспредел, не типичный для данного места и времени. Я предполагала, что нас отпустят, но конечно, проведут сначала основательную воспитательную работу.

Так и случилось. Минут через пятнадцать из камеры забрали Бруно и Стефана. Народ, похоже, совсем пал духом. Я чувствовала, что нужно что-то сделать — но так, чтобы не дразнить нацгадов. Я и так ощущала вину за то, что допустила эту ситуацию, — люди пострадают, и мне не хотелось, чтобы кто-то пострадал еще больше.

— А давайте все-таки занятие проведем, — предложила я. Анджей мигом навел порядок.

— А ну, тихо! Сели все!

И ребята уселись на пол, и я, скрестив ноги, выпрямилась в позе лотоса и начала.

— В общем, сегодня у нас должно было быть второе занятие. Как вы уже слышали на первом, Карл Маркс примерно 200 лет назад написал труд «Капитал», в этом труде объясняется, что существует два класса — буржуазия и пролетариат. У буржуазии есть средства производства — например, здания, станки, машины. У пролетариата ничего нет, кроме собственных рук, и эти рабочие руки мы вынуждены продавать, чтобы заработать на жизнь… Теперь о том, как происходит сам процесс обогащения капиталиста за счет рабочего. Я вам расскажу, что такое прибавочная стоимость.

…Это было самое безумное занятие, которое я провела в жизни. Минут через двадцать дверь открылась, и на пол швырнули Бруно и Стефана, оба стонали и страшно матерились. Взамен нацгады забрали еще двоих: Анджея и Сташю. Раненым оказали помощь, насколько это было можно — дали напиться воды, вода у нас была тепловатая, железистая, из крана на стене. Больше никаких возможностей у нас и не было. После этого от меня потребовали продолжения — всем было страшно просто так сидеть и ждать, пока их заберут. И вот я рассказывала о прибавочной стоимости, об эксплуатации, еще о чем-то там, кто-то даже задавал вопросы, и всем было ну очень интересно. Потому что иначе стало бы слишком страшно. И через некоторые промежутки времени нацгады открывали дверь и возвращали нам товарищей, в разной степени избитых. Я осматривала их — были в основном ссадины и синяки, но также переломы ребер, какие-то жуткие раны в области паха, у кого-то сломали челюсть… помочь я ничем не могла, даже перевязать было нечем. И мы продолжали это безумное занятие. Сташю вернулся довольно быстро, а вот Анджея совсем не вернули, так мы его больше и не увидели. Наконец занятие закончилось, да и большая часть слушателей была уже не в состоянии ничего воспринимать. Тогда нацгады вызвали меня.

Я думала об этом и мысленно морально готовилась. Ничего страшного, рабочая ситуация. Я была единственной женщиной здесь, и в таких ситуациях можно ожидать всякого. Но к счастью, самого страшного не произошло. Меня только побили, как и всех — дубинкой, кулаком в лицо, в живот, по чему попало, и потыкали шокером. Это было нестерпимо больно, омерзительно, я испытываю ужас перед такими ситуациями — когда ты ничего не можешь сделать. Но они не применяли ментоскопа (сомневаюсь, что у них вообще было такое оборудование), и это уже облегчало ситуацию. В конце меня кто-то слишком сильно стукнул по голове, и я потеряла сознание.

Так что в камеру они меня все-таки потащили волоком. Ссадины, синяки и красные пятна от шокера остались в изобилии, но в целом могло быть и намного хуже. И все равно мне было тошно, омерзительно. В побоях самое худшее ведь не боль, а то, как с тобой это делают. Что говорят тебе при этом. В какую слизь ты превращаешься. Нет, не могу до сих пор даже думать об этом в подробностях.

Никаких сил у меня не было. Я сказала, что у меня все болит, свернулась в клубок и забилась в угол. Так было противно — не хотелось жить. И я вспомнила Бинха, мне показалось, что он сидит рядом, держит меня за руку. И все-все понимает. И только тогда я стала потихоньку возвращаться к жизни. Вспомнила, что у меня есть ответственность. Что рядом со мной люди.

Наутро всех нас отпустили. Кроме Анджея — его так и не было. Мы пошли узнавать, что случилось — я держалась позади остальных, мне было омерзительно даже взглянуть на этих гвардейцев. И оказалось, что Анджей не выдержал побоев. То ли сердце слабое (он и работал не в горячем цеху), то ли его отчего-то били сильнее, чем других.

Ребята говорили с нацгадами, которые только что заступили на смену, те отнеслись к нам более человечно, и на просьбу «дайте хоть похоронить по-человечески» отозвались. Нам отдали изуродованное тело товарища.

Я, конечно, сказала, что надо похоронить его как следует. Слухи разнеслись по заводу, я занялась организацией, хотя по правде сказать, меня тошнило от самого процесса жизни, и все у меня болело. Но я все организовала, подсказала, устроила, распечатала листовки — и их распространили. И вот в воскресенье от заводских ворот двинулась огромная толпа — провожать Анджея в последний путь. Его жена и мать шли за гробом, все в черном. Колонна шла молча, и это было страшно — полное, гробовое молчание. Лишь у самого кладбища я включила свой волшебный усилитель и запела. И сразу множество голосов подхватили старинную польскую песню.

Śmiało podnieśmy sztandar nasz w góre,

Choć burza wrogich żywiołów wyje,

Choć nas dziś gnębią siły ponure,

Chociaż niepewne jutro niczyje

Конечно, и об этом я тоже позаботилась, распечатав текст старинной песни на обороте листовки. И вот сотни глоток гремели на весь Краков, и наверняка нас было слышно даже в Свошовице.

Naprzód Warszawo!

Na walkę krwawą

Świętą a prawą!

Marsz, marsz, Warszawo!

С этой «Варшавянки», наверное, и началось у нас все уже по-серьезному. Товарища похоронили, я произнесла речь, соответствующую случаю, и теперь наше дело стало пользоваться неслыханной популярностью. Об этом можно прочитать теперь даже в учебниках и различных исторических описаниях. Единственное, о чем там не говорится, — все это время я ощущала себя как последняя сволочь, раздавленная стыдом и от того, что со мной сделали, и от чувства вины. Не я спровоцировала ребят на столкновение с нацгадами. Я только не смогла их остановить. Я честно пыталась их вывести и не допускать всего, что произошло. Вот клянусь чем угодно — честно пыталась. Я не хотела, чтобы их били. Смерть Анджея меня просто убила — я смотрела на трех его детей, двух сынков и дочку, на его жену, и хотя меня никто ни в чем не мог обвинить, мне было нестерпимо стыдно. Как будто это я послала его на смерть.

А может, мне было стыдно оттого, что я его смерть использую, как говорят, в пропагандистских целях. Но разве это не было правильно? Ведь это и был шаг к тому, чтобы насилие на Земле прекратилось навсегда.

Нас, восемнадцать человек, очень сплотило все, что произошло с нами. Эта группа стала фактически основой будущего Совета. На тот момент мы все были искалечены физически и душевно. Сташю нацгады сломали нос, но самое худшее, он все равно должен был идти на работу. Двое, кстати, работу таким образом потеряли — не смогли после истязаний выйти на смену, а у нас рабочее место исчезало сразу же, как только занимающий его человек позволит себе заболеть. Это вам не тепличные условия Федерации.

Сташю проводил меня до дома. Поднялся ко мне, я пообещала накормить его кашей, сварила рис с сахаром. Силы ему были нужны.

Он поел, но уходить не торопился. Я была и не против, его общество радовало, а о своей травме можно и не говорить. Она уже так не мучила. Мы сидели друг против друга, лица в ссадинах, кое-где заклеенные, у Сташю голова и лицо перевязаны.

— Знаешь что, Леа? — сказал он, — я понял про тебя. Ты вовсе не из Львова. Ты с Севера.

Я вздрогнула. Север здесь означал одно — СТК. Северная Польша давно была коммунистической.

— Нет, — сказала я, — и никогда о таком не говори. И даже не думай.

На самом деле меня пробрал озноб, когда я подумала, что эта мысль у него, возможно, уже рождалась, и что той ночью нас могли бы допросить и с помощью ментоскопа. Конечно, он ничего не знает, это только его догадка — но если бы эта догадка была донесена до нацгадов…

— Я понял, — он кивнул покорно, — не буду думать.

Он придвинул табуретку ко мне. Положил свою лапищу на мое запястье.

— Леа, — сказал он, — я никогда таких, как ты, не встречал. Ты… — он замолчал. Положил руку мне на плечо. Это уже было достаточно однозначно. И мне, что ужасно, вовсе не хотелось его отталкивать.

Но я встала. Аккуратно положила его руку на стол.

— Сташю, — сказала я как можно ласковее, — ты очень, очень хороший… коханый мой. Прости меня… я замужем.

Он вздрогнул. Уставился на меня голубыми глазами.

— Где же он, муж-то твой?

— Не знаю, — ответила я, — но он меня не предавал. И он вернется.

И добавила искренне.

— Жаль, потому что ты очень хороший… я таких, как ты, тоже не встречала. Если мужа не считать.

Сташю не обиделся, он ушел, попрощавшись. Я долго смотрела в окно ему вслед. Может быть, нужно было переспать с ним дела ради, думала я. Но житейский опыт показывает, что подобные жертвы никому обычно не нужны. Если дело ему действительно важно — он ничего не бросит из-за личных неудач.

Практика показала, что я была права. Мы со Сташю остались теми же хорошими друзьями, и дело он, конечно, не бросил.

Станислав Чон, Кузин, год 032 КЭ.

Глава 5. Обычная жизнь. Знакомлюсь с Кэдзуко. Витька Ершов

С утра я решил снова взять себя в руки. Позанимался на тренажере, сходил вниз и проплыл в бассейне два круга. Вернулся в квартиру, постоял под душем, сушить волосы не стал, недавно стригся — три сантиметра и так высохнут. Велел Евлампию приготовить завтрак из линейки «протеин/сложные углеводы/витамины», сам пока оделся и сделал уборку — заправить кровать, вдуть ручным пылесосом несуществующую пыль, залить унитаз микрочисткой, включить робот-полотер. Вынул из окна коквинера завтрак — в качестве источника протеина коквинер удачно решил использовать лосося, рыбу я люблю. Хотя это мясо, конечно, никогда не плавало в океане и мозга не имело, а спокойненько выросло в чане на фабрике. Салат из лосося и ломтик зернового хлеба с авокадо я запивал чаем и опять — хотя ЗОЖ-салверы это не рекомендуют совмещать с едой — смотрел новости. Привычка современного человека, такая же обязательная, как чистка зубов. С детства тебя усаживают за новости, и это в общем, не противно, это интересно, и ты так привыкаешь к этому, что как-то уже трудно жить, не заглянув на портал новостей: чем там дышит планета, континент и твоя коммуна?

А не зная, что происходит вокруг, как участвовать в управлении нашим, черт возьми, светлым будущим? Само собой оно ведь никак не управится. Все зависит лично от тебя. Это тебе тоже объясняют с детства.

В мире все было нормально. Штатно шла подготовка к старту уже не разведывательных, а колонистских кораблей на Радугу, первой серии; в Мирсовете шли споры о порядке строительства и посылки кораблей на Сиань и Нью-Атлантис, о том, стоит ли сейчас концентрироваться на дальнейших экспедициях, или же сначала как следует обеспечить колонии на первых трех планетах (кое-кто и Радугу не хотел заселять). Тут проблема в том, что колонии начали делать не национальные, конечно, кто сейчас вспоминает о нациях, но все же каждая крупная область хотела создать свою колонию, и это логично, ведь языки и целый ряд обычаев в разных местностях все еще сильно различаются. Баталии по этому поводу шли несколько лет, я прекрасно их помню; были сторонники того, чтобы как раз колонии заселять из принципа чисто интернациональным составом, а язык внедрить искусственный — полузабытый эсперанто или разрабатываемый сейчас линкос. Ведь cмешение рас и народов — наше будущее. Но победили все же поборники умеренности, ни к чему заставлять людей из принципа менять привычки и язык. Таких было большинство. Поэтому Сиань была преимущественно китайской колонией, Нью-Атлантис — североамериканской, а вот Радуга — российской (лишь с небольшим преимуществом — набор шел всемирный, речь шла больше о языке общения). Между прочим, те же народы, что летали в Космос еще до Войны, несмотря на то, что NAC — Северо-Американские коммуны — в итоге оказались отсталыми из-за длительного пребывания в ФТА. Однако опыт не пропьешь, инфраструктура и кадры еще сохранились… Теперь свои колонии хотели создать и другие регионы, однако ресурсов на всех не хватает. Вечные проблемы Мирсовета! С замиранием сердца я прослушал новости Системы. Про Цереру сегодня ничего не было, а вот на Титане погиб геолог. Лунная Верфь перевыполнила план в два раза и построила за полгода четыре полноценных транспортника, за что ее труженикам честь, слава и повышение коэффициента Службы. В Системе все еще играют роль такие древние понятия, как «выполнение и перевыполнение плана»… На Земле тоже все было нормально; Кейптаунский институт разработал новый автоматизированный цех для производства аккумуляторов, который позволит сократить число человеческого персонала в данном производстве еще в два раза. В Берне физики снова запускали коллайдер; в Дели создали клеточную модель, позволяющую адекватно воспроизвести процессы старения; школы Южной Америки готовились к большому эксперименту по созданию зимних лагерей для подростков; продолжается рейтинг Евразии, в области литературы на этот раз было принято решение признать Службой работу в области искусства не для первой десятки, а для первых пятнадцати писателей, победивших в рейтинге. Я из любопытства тут же заглянул к пианистам — у музыкантов-исполнителей вообще всю первую сотню освобождают от любой другой Службы. Проголосовал за Пинеду, Ванду Кербс и Лю Яобан.

Конечно, рейтинг учитывает не только простое голосование зрителей-слушателей-читателей; есть и экспертная комиссия, и даже еще идеологическая комиссия есть, и наконец, сама комиссия Рейтинга. По совокупности решений этих комиссий и составляется конкурентная таблица — может, это не идеальный метод, но в любом случае рейтинг необходим, чтобы поддерживать четкие критерии искусства и самодеятельности и вообще сохранить мировую культуру как целое.

И тут же я просмотрел каталог и заказал пианино — конечно, электронное, из Италии. На фабрике в Вероне делают каким-то образом совершенно изумительные инструменты. Понятно, российский инструмент привезут уже сегодня, а из Вероны придется пару недель ждать, наверное, но торопиться мне некуда. Начну играть что-нибудь легкое, например, Чайковского. Маму порадую заодно.

Торопиться было некуда, и с утра я позанимался дома по программе академии. Затем поехал в музей. В моих планах значилось на сегодня собрать литературу, может быть, дневники или что-то в этом роде; сперва надо хотя бы ознакомиться с общей канвой событий в ГСО. Видимо, придется спросить Еву или кого-то из сотрудников, занятых именно этим вопросом, сам я пока еще не в состоянии отделить нужное и важное от пустышек.

Для начала я не мог удержаться от искушения, посидел в рабочем зале архива и полистал каталоги. Выписал рабочий журнал Иволги-Боровской, оригинал и копию. Просто очень хотелось подержать оригинал в руках. Хотя понятно, что вряд ли я там найду что-то кроме кратких подсчетов, цифр и заметок о продуктах и оружии. Все это я получил через пять минут, и долго дрожащими пальцами касался выцветших бумажных страниц Иволгиной тетради. Как я и ожидал, там были записи вроде: «17.12. 17 патр., 1 стыч., +5 АК, 1 ящ. Туш. Прод: см. Т. Учета. Мука или хлеб?»; «5.02. 22 патр, 0 ст. 2 ум: Кот, Грета (оба ран. Истощ. Снабжение лазарета неудовлетворительно)».

Все это наверняка пригодится. Я сдал оригинал обратно, сунул копию в карман и пошел искать кого-то из сотрудников. Мне повезло — у выхода из зала я наткнулся на Еву и Сато Кэдзуко, которые как раз увлеченно о чем-то беседовали, сидя в креслах переговорной.

— А, здравствуйте, Станислав! — Кэдзуко приветливо улыбнулся. Я присел рядом.

— Здравствуйте! Я не помешаю? Ева, мне нужна консультация, но это не срочно… я подожду.

— Нет-нет, вы совершенно не помешаете. Мы с Евой как раз говорили о вас! — ответил Кэдзуко. — Садитесь поудобнее.

Возраст на его лице читался куда сильнее, чем у мамы. Он явно не озабочивался никакой пластикой лица (впрочем, и мама тоже), и вокруг узких черных глаз разбегались морщинки, а вот седины не было, жесткие смоляные волосы лежали густой копной. Кстати, почему-то все считают, что новая родина японцев — Австралия, но ведь и на российском Дальнем Востоке их очень много, вот и пример, пожалуйста — Кэдзуко приехал сюда с Сахалина, впрочем, тоже порядочно пострадавшего от катастроф. Интересно все же, какими судьбами его занесло именно в Кузин.

— Я, собственно, пока не знаю, с чего начать. Я начал занятия в онлайн-академии, но хотелось бы уже знакомиться с предметом ближе. Какие взять книги, может быть, для начала, обзорные? Свидетельства участников событий? — я посмотрел на Еву. Тонкая безупречная кожа девушки слегка порозовела на скулах.

— Я составлю для тебя список, — пообещала Ева, — вообще, если хочешь… — она перевела взгляд на Кэдзуко.

— Ева предложила стать вашим ментором, — заметил директор, — это ее тема, она в ней разбирается. Если вы согласны, я лично буду только за.

— Очень рад, спасибо, — я был тронут. Не каждый руководитель выделит постоянного ментора для случайного в общем-то захожанина. Ведь менторство — это драгоценное время Службы.

— Не за что. Мы надеемся на длительную и плодотворную работу с вами. Тема ГСО в нашем городе, как и тема послереволюционной КБР — тяжелая и сложная. Я лично придерживаюсь мнения, что если бы не негативные явления, существовавшие тогда, мы могли бы сегодня жить в совершенно другом обществе. Прошлое необходимо изучать, и чтобы не повторить ошибок в настоящем и будущем, и чтобы принести, как минимум, извинения, своего рода покаяние перед потомками тех, кто пострадал без всякой вины.

Черный блестящий взгляд Кэдзуко был направлен словно куда-то к невидимой аудитории; похоже, он привык читать лекции. Но вот от слов его внутри у меня снова тоскливо заныло. Цзиньши?

— Разве наше общество не вполне… э-э… благополучно? — спросил я.

— Думаю, нет, — отрезал Кэдзуко, — и прежде всего именно потому, что многое замалчивается. Но теперешнее состояние общества — тема отдельного разговора. Мы же историки, нас интересует прошлое. Как и почему случилось, что именно палачи и убийцы, да, я не побоюсь этого слова, оказались у руля первой коммуны в Кузине? Были ли альтернативы этому? Возможно, развитие подлинной народной демократии, а не партийной диктатуры, было бы лучшим вариантом, удалось бы избежать гибели и страданий миллионов людей…

Ева смотрела на Кэдзуко расширенными глазами, в которых плескалась синь. Так смотрят на любимого учителя, на кумира.

— Честно говоря, — произнес я мрачно, — никогда не думал о прошлом в таком аспекте.

— У меня есть статья о ГСО, — Кэдзуко непроизвольно коснулся пальцем виска и чуть прикрыл глаза, — я пересылаю ее вам. Посмотрите. Собственно, там я изложил все факты.

Мы поговорили еще о том, о сем — этого требовала хотя бы простая вежливость, поднялись. На выходе Ева чуть задержалась и почти застряла в дверях, невольно задев меня бедром. Против воли во мне поднялась легкая волна возбуждения, которую было не так-то просто погасить. Ева обернулась, взглянула мне в глаза, обдав синим огнем, и легко побежала по лестнице, гимнастка. Черт бы побрал этих девиц! Я невольно взглянул в зеркало в холле.

Мне говорили не раз, что я симпатичный. По-моему, так самый обыкновенный, хотя внешность метисов разных рас нередко получается оригинальной. У меня вышли серые, лишь чуть зауженные глаза, видно, где-то у отца затерялся рецессивный ген светлоглазости. Волосы, конечно, черные, а лицо — как и у отца, узкое и скуластое. В общем, такой азиат со светлыми глазами и легким налетом европеоидности. К тому же и рост довольно высокий. Так что да, наверное, симпатичный, вот и Амала на меня запала, а теперь и Еве вроде бы что-то от меня надо. Да и меня она, если честно, привлекает — такая девушка может не привлекать только мертвого. И так-то, если вдуматься, что мешает мне завести хотя бы легкий романчик, я сейчас даже не служу, и почему бы не развлечься, вряд ли Ева из тех, кто ищет постоянных чувств и каких-нибудь брачных обетов… Вот только все еще перед глазами огрубевшая фигура Марселы, тень отчаяния в ее черных глазах, и как об этом подумаешь — все игривые настроения снимает как рукой. Черт, а я ведь практически начал ее забывать, ну зачем судьба принесла их снова в Кузин? Судьба, иначе не скажешь. В этих размышлениях я дошел до двери и почти столкнулся с Никитой.

— Здорово! — он обнял меня, — ничего себе! Я уже слышал от Евы, что ты здесь, и обалдел! Ты знаешь, что и Костя с Марси…

— Да, знаю, и мы уже встречались!

Конечно, не удалось отвертеться от совместного обеда, да я и не собирался. Мы взяли в буфете по порции мяса с картошкой, по пиву, и уселись за столик. Служба Ника на сегодня закончилась — он провел две экскурсии, поработал в архиве. Судьба его складывалась обыкновенно — работал на «Электроне», не инженером, а управленцем-экономистом, потом увлекся историей и вот теперь сменил место службы. Ник был женат, и у него росла дочь, сейчас ей четыре.

— А ты знаешь, что Динка-то Астахова теперь у нас в Горсовете? — спросил он. Я вытаращил глаза. Ну да, от Динки чего-то такого можно было ожидать. Она всегда была общественницей. Начинала тоже на «Электроне», техником, да и теперь еще вроде бы там служила.

— Да ты что? Когда выбрали?

— Недавно, вот в марте как раз. Ты с ней еще не виделся?

— Я только приехал, когда мне? Надо встретиться.

— Конечно, — Ник потянул пиво из горлышка, — в общем, организуем встречу! Надо с Коськой поговорить, с Диной… у Марси вроде время есть. Может, и в школу смотаемся? Там еще ведь некоторые наши учителя работают…

— Обязательно смотаемся! — нежданное умиление охватило меня. Как приятно все же, после многих лет скитаний, вернуться в родной город — родные лица, милые сердцу кварталы и рощи, речка, приветливые, любимые люди. Ник стал вытягивать информацию из меня, и я рассказал о работе спасателем, немного о Церере, об аварии. О том, что с личной жизнью так и не заладилось. Что у мамы все хорошо, она бодрая, читает лекции, пишет книгу…

— Ну а здесь-то ты что делаешь? — потребовал объяснений Ник. Я помрачнел, вспомнив недавний разговор с Евой и Кэдзуко. Вот честно, не хотелось мне сейчас поднимать все это, взбаламучивать в беседе с братом ту зловонную жижу, которая в последнее время залила мое сознание. Но ведь Ник и сам историк. Значит, и он… да, раз он здесь работает, то наверное, знает о воззрениях Кэдзуко.

— Да вот, тоже заинтересовался корнями, — буркнул я, — хотел заняться исследованиями. Слушай, мне тут такого нарассказали… про ГСО, про всех, кого мы в детстве считали героями. Хочу просто разобраться самостоятельно.

— А-а, это тебе Кэдзуко наплел, — протянул Ник, — они тут мутят чего-то. Сам не понимаю.

— Но ведь ты сам историк. Ты-то как считаешь?

— Да видишь ли, я-то ГСО не занимаюсь. Я экономический историк. Изучаю раннюю эпоху Коммуны. Там ведь очень интересно было с собственностью, с экономикой. И не только у нас, везде было тогда похоже. Такие споры идут, представляешь, некоторые называют эту эпоху НЭПом. Непонятно, с какой стати НЭП, ведь это «новая» политика, а что там нового вводилось? В том-то и дело, что с самого начала существовала многоукладность, и она была актуальна до тех пор, пока у нас не построили основную производственную инфраструктуру — пищефабрика, к примеру, позволила снабжать город бесплатной едой, и сразу начали отмирать частные хозяйства, которые после революции очень сильно разжирели — бандиты им больше не угрожали, а нищей рабочей силы полно. Дороги и транспорт позволили доставлять все необходимое из остальных регионов СТК… Развитие планового хозяйства тоже интересно шло. В общем, про это я долго могу, ты меня останавливай.

— Почему, интересно же.

— Это мой хлеб. А насчет ГСО — это тема как раз Кэдзуко, Евы, и еще трое у нас этим занимаются, но у тех не настолько все мрачно. И они больше специализированы, например, Славка — военный историк, он смотрит, как там у них с тактикой было, с вооружением, тоже очень интересно, кстати.

— Значит, думаешь, Кэдзуко сгущает краски?

— Да, я слышал его немного, хотя, повторяю, это и не мое. Конечно, от себя могу сказать, время было сложное, бывало всякое. Воронков так точно не ангел. Опять же, например, семьи владельцев завода они реально прибили, ну это ты знаешь. Но Кэдзуко… он куда-то уже, по-моему, не в ту степь залез.

Ник заметно помрачнел. Похоже, я задел что-то неприятное, это давно его терзало изнутри, и он старательно избегал мыслей об этом.

Ну да. Это я же, как дурак — если меня что-то беспокоит, тревожит, мне что-то не нравится — так я немедленно кидаюсь голой задницей на ежа и начинаю с этим разбираться любой ценой.

Нормальные люди живут своей жизнью, исследуют свой узкий участок и не мешают другим иметь особое мнение.

Я допил свой пивас. Со здоровым образом жизни на сегодня все.

— А давай Динке позвоним! — предложил Ник. — Сразу и договоримся насчет встречи.

Я возвращался домой уже с Евиным списком, внесенным в тот же блокнот; с копиями документов, которые жаждал прочесть; с твердым намерением на днях посетить еще музей ГСО; с договоренностью о скорой встрече однокашников; с впечатлением от Дины, выросшей в уверенную красивую молодую женщину, по-прежнему насмешливую и звонкую. Я подустал сегодня, и мне еще предстояла реа-тренировка — утреннюю можно считать за небольшую разминочку. Но уж после тренировки я расслаблюсь, никаких сегодня документов, никаких занятий, вообще никакой работы, лягу на диван и буду плевать в потолок, точнее, посмотрю какую-нибудь пассивку, даже участвовать в интерактивных сериях не хочется. Нам, интровертам, все это общение — что кирпичи на спине таскать…

Я вышел из лифта и замер. Коридор, ведущий к моей двери, перегораживала массивная фигура незнакомца, рассевшегося на ступеньках.

— Здорово, Чон! — произнес лениво пришелец, и до меня наконец дошло. Ну конечно же! Витька Ерш. Но я не ожидал увидеть его именно сейчас, и вообще так быстро.

— Привет, Ерш! Ты что, позвонить не мог? Я бы пораньше…

— Да я недолго тут жду. Ну — можно к тебе?

Ерш поднялся, за его спиной обнаружился гигантский оранжевый рюкзак, прислоненный к стене, к рюкзаку приторочена толстая сумка.

— Конечно, заходи, в чем вопрос.

Дверь открылась, узнав меня. Надо будет записать Витьку как второго жильца, чтобы ему не приходилось в случае чего сидеть на ступеньках.

— Можно в душ сходить?

— Конечно.

Едва дверь душа закрылась, я сообразил, что вообще-то хотел в туалет. Ладно, потерплю. Я пошел к себе, достал второй комплект постельного белья — тоже надо будет заказать еще. На диван стелить не слишком удобно, но Витька разберется. Два полотенца… правда, он сейчас в душе, но надеюсь, найдет там чистое. Что еще нужно? Не знаю, сейчас спросим.

Витька мылся долго, минут, наверное, сорок, так что мои собственные потребности разыгрались уже не на шутку. Наконец он вышел, ванная после него была полна пара, а сток забит волосами — я залил душ наноочисткой, вроде волосы она должна растворять.

Когда я наконец вышел, Витька деловито занимался переборкой своего рюкзака и сумки. Чего там только не было — целый шкаф, наверное, впихнул; одежда на все случаи жизни, от плавок до меховой куртки, шлепки, ботинки, резиновые сапоги, какая-то электроника…

— Стас, ты бы не мог ужин заказать? — попросил Витька. Я, конечно, собирался поужинать вместе с ним, может, даже бутылочку раздавить, но сейчас ведь еще рановато. Однако если Витька голоден…

— А чего сам-то не заказал?

— Да у тебя на коквинере авторизация стоит.

— Ну и авторизовался бы, сложно, что ли?

Витька положил вещи и повернулся ко мне.

— Слушай, Стас… я хочу сразу кое-что объяснить. Ты ведь наверняка посмотрел, чем я занимался все эти годы.

— Конечно.

— Я художник. И понимаешь, так получилось, что эти годы я не служил. Поэтому авторизоваться мне бесполезно — я изгой в этом мире. Ни хлеба, ни какого-то обеспечения мне никто не даст. Конечно, я и сам беру… это всего лишь вопрос добровольных договоренностей. Я не голодаю…

Витькина фигура не оставляла в этом никаких сомнений. Мощное абдоминальное ожирение, такое редкое в наши дни, свидетельствовало как об избыточном питании, так и о том, что нормальной социомедицинской опеки Витька все-таки не получал.

Художник. Мне почему-то вспомнился Цзиньши с его проклятиями Службе. Ну что ж, может, человек так самовыражается. Он не считает нужным что-то давать обществу. Он — гордая птица. В отличие от всех нас, обывателей и приспособленцев.

— Вселенский разум! Ну ладно, конечно, я закажу. В коквинере я тебя вообще могу авторизовать как гостя, питаться можешь самостоятельно. А вот какие-то вещи заказывать — это сложнее. Я даже и не знаю, если честно, как с этим жить… ну будешь говорить мне, я тебе закажу, что хочешь.

Мы сели за ранний ужин. Я взял только овощи с соевым соусом, а вот Витька, авторизованный быстренько как гость, себя не обидел — его блюдо было завалено отборным мясом «8 драгоценностей» с соусом хойсин, рисом, тут же на отдельной тарелочке Витька сервировал сыры; бутылка незнакомого мне, но явно редкого французского вина в ведерке со льдом и два пузатых дымчатых бокала венчали трапезу.

Мы выпили за встречу. Вино оказалось слегка терпким, необыкновенно вкусным. Я сохранил название в памяти комма — вот так живешь и не знаешь, что стоит потреблять. Витька в потреблении явно разбирался лучше меня.

— Слушай, — я ковырял овощи вилкой, — но в принципе что тебе стоит поступить на Службу? Ну… чтобы не усложнять жизнь. Это же просто — не хочешь работать, так устройся каким-нибудь студентом, ставь в комме учебную программу на шесть-восемь часов в день и делай вид, что занимаешься. Ну… это обман, но ведь если ничего не хочется делать, то можно хотя бы где-то числиться. Зачем же ты мучаешься…

Понятно теперь, почему ему необходимо остановиться у меня — никакая система его и в гостиницу не впустит.

Витька помотал головой.

— Ты просто не в курсе. Жизнь намного сложнее. Я не могу сейчас вот так просто начать служить. Ведь у меня долг накопился за годы. Наверное, это было моей ошибкой, ну да, надо признать, ошибки были сделаны… но теперь машина этот долг вот так просто не признает, и стоит мне официально обратиться с просьбой о Службе, меня направляют к ближайшим кураторам Советов.

Я кивнул. Честно говоря, до сих пор понятия не имел, как это все работает. Потому что я просто не знаю ни одного человека, который бы не служил. Как можно не служить? Это дикость какая-то. Все равно что сегодня кто-то начал бы травить себя наркотиками, доводить до состояния зависимости. Безумная глупость… или вызов обществу? Не понимаю. Все служат, это так же естественно, как чистить зубы, здороваться с соседями, менять рубашку после душа…

— Ну хорошо, но ведь можно действительно обратиться к куратору. Или ты… из принципа так?

— Да нет, какие там принципы, — махнул рукой Витька, — знаешь, я уже хлебнул столько… Но как я пойду к куратору? А он в Совет потащит.

— Ну и что, тебя посадят, расстреляют? Никто ведь даже не накажет.

— Не знаю, — Витька глядел в свою тарелку, — на самом деле, знаешь, жизнь намного сложнее, чем тебе кажется. Например, у нас с женой отобрали детей.

Я вздрогнул.

— Как?

— Ну ты ведь читал, что дети у меня есть. Двое, да, и мы хотели завести третьего… у Стрекозы был выкидыш. Только вот теперь они не у нас. На нас облаву устроили в Ленинграде. Пришли, насильно увели детей, те орали, плакали… Теперь они живут в ленинградской ШК.

— Они же у тебя вроде маленькие еще, — нарушение правила ограниченной рождаемости лишь промелькнуло у меня в голове.

— Старший уже школьник. Ну в детсаду при ШК. Нас лишили родительских прав. Мы, конечно, боролись. Они ведь уже нашим детям усыновителей нашли, но мы опротестовали это в Совете, и вроде как постановили, что усыновлять нельзя. Пока что. Нам даже видеться с ними не разрешают, дети уже забыли, как мы выглядим.

— Да, — произнес я, — это сильно.

Витька уныло махнул рукой.

— Система, что ты хочешь. Мало того, им даже имена другие дали.

Я вспомнил имена детей Вити. Гильгамеш и Богородица. Ну да… в общем-то педагогов можно понять.

Но и Ерша понять можно. Все-таки отобрать детей у родителей… не знаю. Это жестоко.

— Мы реально хлебнули лиха. Стрекоза, у нее был выкидыш, мы тогда вообще в палатке жили, ночью, в лесу, на холодной земле… к врачу ее повез, тот вроде и помог, но тут же сообщил в совет, приперлась социальная служба. Пришлось драпать из больницы. И так все время. Живем как перекати-поле… ни дома нормального, ни статуса, ничего.

Витька заел свой горестный рассказ сыром бри с оливкой. Я смотрел на его небритый двойной подбородок и жалел однокашника. Заброшенный, больной, неухоженный борец против Системы, художник, артист… Таким он видел себя, и я в принципе могу его понять. Что-то в этом, наверное, есть. Мы все трусливые обыватели, послушно отбывающие Службу, скучные, конформные — по сравнению с «Бомбой», взрывающей привычные представления, и ради искусства и борьбы готовой на страдания и лишения…

Вот только настоящей жалости к Витьке я не мог в себе найти. Понять умом — да. А сердцем жалеть не получалось. Я помнил одиннадцать обелисков на поле 44 на Церере. Помнил коллег на спасательной станции и в пансионате, делающих по две и три смены подряд, доходящих порой до выгорания; когда у тебя на руках умирает человек, ты ведь не можешь просто оставить его и пойти домой. Помнил строителей магнитки, инженеров, пилотов, ученых, всех этих обывателей-конформистов, и вызвать в себе настоящее сочувствие к грузному несчастному борцу против системы у меня не получалось.

— Тут, кстати, Костя с Марси тоже приехали… Никитка работает в музее, Динка вообще в Совете. Вот кто тебе может помочь! — сообразил я.

— Ну не знаю, — усомнился Витя, — видишь ли, я уже пытался говорить с разными членами советов… не то что я не пытаюсь устроиться, но видишь, все не так просто. Каждый же старается устроить мое будущее так, как видит сам, совершенно не интересуясь, что думаю об этом я. А я этого не хочу. Понимаешь, просто не хочу.

— Думаю, Динка все поймет и поможет тебе. Ну ты что? Это же Динка. Мы на днях встречаемся все вместе, ты как?

— Я не хочу, — быстро помотал головой Витька, — и попрошу тебя не говорить обо мне никому.

— Ну хорошо, как хочешь, — растерянно произнес я.

— Просто поверь моему опыту. Еще ведь Стрекоза приедет, ее я вообще не имею права ставить под удар.

— Но с Динкой-то можно встретиться…

— Хорошо. Я встречусь с Диной, — кивнул Витька, — но только конфиденциально, ладно?

— Ладно. Я договорюсь с ней о встрече. И вот еще что… матери мне придется рассказать о том, что ты живешь у меня. Она может позвонить, зайти неожиданно… мать же.

— Да, твоя мать, — Витька задумался, — ну ладно. Рассказывай. Пожалуй, ничего страшного.

Глава 6. Беседы с мамой и Витькой

Присутствие Ерша в целом даже радовало меня, но с другой стороны, надо будет как-то перестроить квартиру. Например, тренажер перетащить ко мне в спальню. Места тут мало, но ничего. Не буду же я переживать из-за каких-то бытовых неудобств. С утра тренироваться было неловко, так как Витька спал — он, похоже, далеко за полночь валялся, смотрел какие-то фильмы. Так, спящим, я его и оставил и поехал в Музей Революции.

Он у нас располагается в «Танке» — до большой Войны это было танковое училище, после нее здесь как раз и квартировала ГСО. Поскольку вчера вечером я уже почитал кое-что по теме, бродить здесь было особенно интересно. Многие помещения воссозданы такими, какими они были в то время. С любопытством я осматривал лазарет с древними железными койками, со стойками капельниц, как их делали в те далекие времена; прямо историю медицины можно изучать. Я уже прочитал об этом одну популярную книгу, рекомендованную Евой.

В Танке был свой собственный архивный отдел и тоже служба на шестерых сотрудников, дежурил как раз один из них; мы немного поболтали, я показал пропуск, но в архив сегодня не пошел, у меня пока и так много работы.

Мне просто хотелось своими глазами увидеть место, где бойцы ГСО тренировались, хранили оружие (в бывшей оружейной комнате — древние автоматы, пистолеты и всякая амуниция), откуда уходили в патрули. Подумать только, вот по этой земле когда-то ходил легендарный Ворон, не менее легендарные Иволга, Апрель, Син, Маус… и здесь разыгрывались какие-то неведомые мне трагедии, и все эти люди играли роли, которых я пока еще не понимаю.

После музея я отправился обедать к маме — договорились на сегодня. Я ничего не планировал на вторую половину дня, мы с мамой как заговоримся — так не остановишь.

А мне к тому же было о чем ее спросить.

Мама на этот раз приготовила беляши, суп и салат из свежих овощей. Обедали мы на балконе, под шум молодой зелени. Я запивал беляши бульоном и отчетливо понимал, что если посещать маму достаточно часто, то скоро придется лечиться от ожирения, иначе превратишься в подобие Ерша. По ходу, конечно, мне пришлось рассказать ей про Витьку. Мама хмурилась.

— И что же, он вот все эти годы нигде не служил? И не числится больным, просто отключен от системы распределения? Да, тяжелый случай… Где же он берет еду, одежду, где живет?

— Ну вот сейчас он живет у меня, и конечно, я возьму ему все, что он захочет. И так, видимо, постоянно с кем-то договаривается.

— Это что, у него принцип такой?

Я посмотрел на Чарли — белоснежная морда, черные угли глаз и носа. Пес положил лапу мне на колено, намекая, что беляш ему абсолютно необходим, без беляша он может и умереть.

— Похоже, да. Он художник, у них арт-группа.

— Артистов много. Службой это признается только для очень немногих, лучших в Рейтинге. Остальные вкалывают, репетируют по нескольку часов в день — и это помимо трехчасовой Службы!

— Не думаю, что ему много нужно репетировать. Они не танцуют, не поют, не играют на музыкальных инструментах. Только перформанс придумать.

— Тем более, — мама нахмурилась сильнее. Нет, объяснить ей гордую Витькину жизненную позицию я не смогу.

— Ваш Ершов всегда был немного ку-ку, — заявила мама и посмотрела на пса. — Чарли, место!

Обиженный пудель встал и с достоинством отошел от стола, как бы обозначая, что команду собирается выполнить в скором времени.

— Это точно, — я положил себе салата, — он еще в школе любил выкинуть что-нибудь этакое… Учился еле-еле, кураторы тянули. Но на принудлечение он не тянет, ничего опасного же вроде не делает. Симптомов психоза тоже нет.

— Ну а детей правильно забрали, — отрезала мама, — что за современная молодежь сейчас, ноль ответственности! Дети должны жить в нормальных условиях, а не мотаться по палаткам и чужим домам. Сомневаюсь, что в таких условиях они могли заниматься развитием детей, а уж их интеграция в детский коллектив… Нет, я бы отобрала еще раньше, в младенческом возрасте. И усыновление зря запретили.

Нельзя сказать, чтобы я был с мамой не согласен. Но с другой стороны, а если бы, например, мне в детстве кто-то запретил с ней видеться? Я же когда маленький был, иногда в подушку рыдал, потому что все, кто хотел, могли дома ночевать, а у меня мама тогда еще работала и по миру моталась активно. Все боролась со злом. Я же только ее и ждал всегда.

— Дети — не собственность родителей! — произнесла мама. — Если бы я в свое время не ушла от твоей бабушки в школу-коммуну, не знаю, что из меня бы выросло. Скорее всего, к совершеннолетию загремела бы в психушку. А многие и до сих пор думают: я тебя породил — я, значит, и делать с тобой могу, что пожелаю, и в любые условия тебя пихать, и обращаться как хочется.

— Но они же любят детей, наверное, — возразил я. Про историю с бабушкой и дедушкой, конечно, давно уже покойными, я услышал уже когда вырос. Семья мамы была далеко не прекрасной. Кстати, бабушка и дедушка отсидели несколько лет в ЗИНе за хищения с госфабрики.

— Любовь — не божественный дар, а социально сформированное отношение; буржуазная и мелкобуржуазная любовь — это чувство собственности на любимое существо, уверенность, что оно принадлежит тебе, и ты можешь делать с ним все, что захочешь, а оно не имеет права на собственную волю. Любовь коммунара — это стремление к развитию и благу любимого существа любой ценой, даже ценой отказа от его близости, даже ценой своей жизни.

Маман всегда формулирует чеканно. Но ведь она права, подумал я. А как я люблю Марси? Наверное, все-таки правильно, не буржуазно. Подобные термины уже только такие мамонты, как моя маман, употребляют! Я не мечтаю уже давно, чтобы Марси мне принадлежала, мне только больно за нее и хочется что-то сделать…

— Сейчас же нет никакой буржуазии, — все же возразил я.

— Сознание имеет инерцию, я еще застала вполне настоящую буржуазию, и за одно-два поколения классовую мораль полностью не искоренить.

— А вот ты бы отдала Чарли ради его блага? — поддел я. Мама улыбнулась.

— А почему нет, конечно, отдала бы. Чарли — мой друг, а не собственность. Он, конечно, хулиган, так он же не человек, так что для его блага приходится ему читать нотации. К счастью, как пудель, он прекрасно все понимает, вопрос только в том, кто из нас кого перехитрит.

Чарли уже опять незаметно подобрался к столу и сидел, чуть опустив голову и посматривая вверх черными выразительными глазками.

Заморосил дождик, и хотя балкон был под крышей, после обеда мы перебрались в гостиную. Я помог унести посуду в коквинер, засунул в моечное отверстие. Мама приготовила кофе. И разговор у нас зашел о моих исторических изысканиях. Я рассказал о версии Кэдзуко, не вдаваясь в подробности собственных колебаний.

— Видишь, это как-то странно. Всю жизнь нам говорили, что вот герои, титаны духа, революция… Да, конечно, убили, например, семьи хозяев завода, но ведь это рядовые бойцы, расправа, люди были озлоблены, что вполне объяснимо. А вот некоторые считают, что там была натуральная банда. Я, конечно, могу понять, тяжелое время, могли кого-то и расстрелять, но ведь говорят, что там это было обыденностью — убийства, пытки, изнасилования, вот последнее вообще непонятно, это-то чем можно оправдать и объяснить? Зато это объясняет прекрасно, почему после революции в КОБРе такое творилось.

— Ну ужасы КОБРа, как выяснилось, как раз сильно преувеличены, — мама нахмурилась, — с этим я для себя разобралась еще в школе. Ведь я тогда уже работала в КБР… добровольно, ты знаешь. Так вот, после революции в КОБРе — центральном российском — собралась группировка пламенных леваков, в основном, руководили уже пожилые, и у них была идея такая, сделать КОБР острием революции, немедленно идти завоевывать ФТА, ну и чтобы в КОБРе тоже была коммуна и демократия. Но как в армии может быть демократия? Как можно демократично решать, кто пойдет на смерть? Так не бывает. Еще у них были пунктики разные. Например, сотрудничество с мелкими националистическими партиями, потому что они якобы прогрессивные и боролись против российского империализма — хотя какой империализм, когда у нас уже СТК? И вот началась борьба внутри КБР. Слухи, как всегда, преувеличены — но несколько тысяч человек по России расстреляли тогда, это да. Это уже все давно изучено и вообще-то в школах преподается.

— Я знаю, мы проходили. Но разве это не бросает тень на весь СТК? Хорошо, пусть жертв было не так много, но ведь они были…

— Так это были не жертвы, Сташю, о чем я тебе говорю! Это была борьба, с двух сторон, одни стреляли в других, вот и все. И никакой тени ни на что это не бросает. Это говорит о том, что люди не все стопроцентно мгновенно превращаются в коммунаров, там не просто пережитки старого сознания, там оно еще цветет и пахнет вовсю, оно и сейчас есть, это заметно — только сейчас оно уже не убивает, а тогда — убивало и могло привести к гибели всего СТК.

— Ну так значит, и в ГСО были такие пережитки. Вот только остается понять, насколько там велик процент пережитков… Помнишь рассказ про шпиона во вторую мировую войну, который так вжился в роль фашиста, что непонятно уже, собственно, кому он приносит больше пользы — своим или чужим, и кто у него свои. Вот и я хочу понять, были ли в ГСО просто отдельные эксцессы… или же это вообще была банда. Конечно, роль Боровской все равно неоспорима, если бы не она, то трудящиеся не получили бы в свои руки завод и город. Но может быть, это просто жажда власти… помноженная на садизм, ненависть к людям, паранойю.

Мама вздохнула с досадой.

— Эх, и когда же это кончится! Говорят, теперь начинается подлинная история человечества, предыстория закончилась. Но вот все, о чем ты переживаешь, — это опять какие-то тени прошлого. Не имеет это значения, Сташю, не имеет уже!

Я помолчал.

— Похоже, я переживаю об этом не один.

— Понимаю. Но это-то и плохо. Впрочем, лучше, чем, как твой Ерш, вообще ерундой заниматься. Может, это все для чего-то и нужно. Разберись. Но уж если твой Кэдзуко неправ, обещай, что примешь меры и разоблачишь его дурацкую теорию!

— Ну уж постараюсь.

Звякнула мамина чашка, поставленная на столик. Чарли на своей лежанке поднял голову.

— Что по-настоящему плохо — это вот авария, ты слышал сегодня?

— Нет, — я со стыдом сообразил, что сегодня не только не потренировался с утра, но даже новости не глянул. Совсем выбил меня Ерш из колеи.

Мама щелчком пальцев включила экран. На экране были горы и виадук. По-моему, наш Южный Урал, причем ближе к Башкирии.

— У хребта Иремель с виадука упал автобус, — сообщила мама, — нелепость какая-то. Как это могло произойти? Если бы, как раньше, живой водитель — ну бывает. А то автоматика. Она никогда не ломается… Автобус шел из Уфы в заповедник. Тридцать шесть человек. Никто не выжил, все-таки высота восемьдесят метров. Из них шестеро детей, совсем маленьких — ехали погулять в горах с родителями. Вот так…

На экране было ущелье, внизу копошились спасатели и салверы в оранжевых костюмах, роботы. Растаскивали обломки, останки.

— Случайность. Совершенно нелепая, техники ничего не могут понять. Как будто автобус просто сменил курс, пробил ограду виадука — и… Говорят, надо укреплять ограды. Но никому ведь не приходило в голову, что машина ни с того, ни с сего может поехать не туда! Бунт машин? Но у нас пока еще и нет сильного искина. Компьютер машины слишком примитивен, у него нет собственной воли.

«Самопроизвольное срабатывание стартера».

Неожиданный взрыв скутера.

— Да, — сказал я. — На Церере, по крайней мере, гибнут поодиночке. И это люди, которые знали, на что шли. А здесь…

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Цвет глаз я унаследовал от нее.

— Причина будет найдена! — веско произнесла она, — Этого просто не может быть, чтобы на Земле, без всяких кризисов и проблем, гибли люди.

Ерш расположился на балконе. Стандартная мебель у меня там была установлена, но теперь появилась откуда-то мягкая цветастая подложка-подушка в шезлонг; артист развалился в кресле, вытянув ноги, рядом на столике — запотевшая бутылка с пивом, на подставке — планшет, где Ерш что-то смотрел или сидел в соцсетях. Дверь была открыта. Я постучал по косяку, чтобы привлечь к себе внимание. Ерш вальяжно обернулся.

— А-а, привет, Чон!

— Я вижу, у тебя с коквинером все получилось. Голодным не остался?

— Да, спасибо тебе большое. Кстати, я там паэлью заказал, еще остаток стоит в разогреве, хочешь?

После маминого обеда мне ничего уже не хотелось. Хотя паэлья, приготовленная по всем правилам, — Ерш явно вводил специальные рецепты, ждал, пока машина закажет ингредиенты (у меня-то их не так много, я не гурман) — выглядела очень аппетитно. Вот интересно, откуда он взял подложку на шезлонг — заказать он не может, заказать для себя самого могу только я. Может, к кому-то еще сходил? Спрашивать об этом мне показалось неудобным. В холодильном отделении коквинера весь низ был набит запотевшими бутылками пива «Гиннесс», великая марка, три мировые войны и смену формаций пережила, и кажется, они даже распределяются по лимиту. Точно не знаю, но если там есть лимит, то мой уже точно исчерпан. Я вытащил и себе бутылочку. Не тренировался сегодня, пью практически каждый день… салвер, исцели себя сам!

Уселся на второй шезлонг, без подушки. Еще страннее — если уж Ерш заказывал, то почему не две сразу?

— Посмотрел сегодня всю новую серию Тарани, — поделился Витька, — четыре часа. Ну что я тебе скажу… Тарани того стоит.

Я где-то вроде слышал фамилию Тарани… Буркнул что-то в ответ, закрыл глаза, слазил в комм и нашел — ага, известный режиссер из Румынии. Элитарное кино… Что-то не для среднего зрителя, коим я, конечно, являюсь.

— Пиво хорошее, — заметил я. Надо было бы поделиться с Витькой известием об аварии — сильно оно меня зацепило, да и кого не зацепит такое? Тридцать шесть человек… Но как-то не вязался кровавый кошмар с этим пивом, теплым майским вечером, журчанием речки внизу.

Просто лежать, закинув ноги на перила, потягивать пиво, не думать ни о чем…

— Конечно, хорошее, — согласился Витька, — по лимиту, двадцать бутылок в месяц в одни руки. Они ведь даже не понимают, что это унизительно!

Я поставил ноги на пол, повернулся к Ершу.

— Почему унизительно?

— Да потому, что это рабство! Система распределяет, система кормит, как птенчиков. Человек должен прийти и взять сам то, что ему положено!

Эти его слова показались мне до того глупыми, неуместными, нелепыми — из уст человека, никогда ничего не сделавшего для общества, — что даже и спорить не было смысла.

— А как иначе? — спросил я, — производить штучные марки сразу в количестве двенадцати миллиардов?

— А почему я должен думать о двенадцати миллиардах? — поинтересовался Ерш, — я думаю о себе и своей семье. В старое время я мог бы быть известным. У меня могли бы быть, как это говорили тогда, деньги. А сейчас… максимум, что это общество может мне предложить — освобождение от Cлужбы, так я и сейчас не служу. Плевать я на это хотел…

Мне вдруг вспомнилась книга Цзиньши, то место, где он говорил о свободе, которую дают деньги. Да, у тебя может их не быть, мол, ты можешь даже голодать без денег. Но потом ты найдешь способ их заработать, выцарапать у жизни, да хоть украсть — и тогда прийти и взять то, что хочешь. Вот прямо так, как Витька мечтает. А интересно, что если…

— Ты знаешь, мне одну такую книгу дали, — заметил я, — тебе она, наверное, понравилась бы. Там автор похоже рассуждает. Подожди, я тебе скину через комм… дай координаты только.

Я закрыл глаза, нащупал книгу в комме, перевел ее в «почту» и направил на адрес Витьки.

— Получил? Ну вот. Почитай, интересно, что ты скажешь.

— Ну давай, я гляну, — без энтузиазма согласился Ерш.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы 5-й «Восстание в Кракове». Год 15 до н.э.

…задачей минимум было — создать группу, способную поддержать из города, с завода наступление войск СТК. Затем эта же группа должна была сформировать рабочую милицию и дать кандидатов для первого совета коммуны Новой Хуты.

Ни о чем другом я и не мечтала. Конечно, из революционных послевоенных времен было сколько угодно примеров, когда коммуны самоорганизовывались буквально на пустом месте, и один-два коммуниста поворачивали всю ситуацию в городе или на предприятии, приводя ее к образованию настоящей коммуны; тогда шла такая волна. Были у нас уже подобные примеры в африканской Зоне Развития, были уже коммуны в Найроби и в Триполи, и я об этом знала. Но я, признаюсь честно, не рассчитывала добиться чего-то подобного в европейской Зоне Развития, где так близка Федерация, где так сильно индивидуалистическое сознание, да еще в Польше, традиционно антикоммунистической.

Но я уже выполнила программу-минимум и была спокойна. С работы меня вышибли после второй забастовки — ну и что? Сбережения на жизнь оставались (а нет — помог бы отдел обеспечения), и теперь я могла весь день заниматься революционной работой. У меня работало несколько марксистских кружков, по совместительству — рабочих собраний, где ковались кадры для будущего Совета, мы даже стали заниматься военной подготовкой. Я сама не вела занятия, хотя и могла бы — но на заводе работали несколько бывших армейцев, они и занимались. Я старалась в этом плане держаться в тени — если Станислав уже и так заподозрил во мне «север», то еще продемонстрировать военные навыки, и этот факт станет очевидным для каждого.

Сейчас меня называют «организатором Краковского восстания» и прочими подобными эпитетами. Это чушь: я ничего не организовала. Да и нельзя ничего устроить с нуля, с людьми, которые этого не хотят и не готовы. Я всего лишь умею следовать за вниманием и интересами массы. И использовать их правильно, когда они готовы. Да и это не моя заслуга — нас так учили.

Можно сказать, что во главе восставших я оказалась как бы случайно и неожиданно для себя. Все складывалось самым естественным образом, как я уже описала — нарастающее возмущение, забастовка, остановка всех цехов, на нас бросают всю Национальную гвардию, но воевать как следует они не умеют. Битва с нацгадами, мы идем на центр и захватываем его. Почти все денежные мешки с семьями вовремя эвакуировались на вертолетах.

И вот я уже сижу в кабинете директора Новой Хуты (позже Совет переехал в древний Дом Культуры Металлургов), в военной форме, и набираю на комме сигнал связи с Варшавской коммуной. С Севером — теперь я могла говорить об СТК открыто: они помогут нам. Немногие рабочие, настроенные против СТК, притихли, у нас все равно не было шансов выжить без помощи объединенных коммун.

Станислав очень изменился. Он вырос в личностном отношении — его избрали в Совет, он научился выражать свои мысли, преодолел застенчивость. Я радовалась, глядя на него — этот высокий статный мужчина ничем не напоминал скромного, слегка заикающегося парня, который впервые встретил меня на Лугах.

Ко мне он относился все так же — с рыцарским поклонением. Я такого ни раньше, ни позже не встречала. Он весь был какой-то романтический, Сташю. Не из нашего века и не из двадцатого. Дон Кихот.

Впрочем, что я уделяю такое внимание именно ему? Вокруг меня было множество прекрасных, ярких личностей. Бруно Милец стал председателем совета Новой Хуты, а затем — председателем городского совета. Я добилась формирования женсовета, и его председательницей выбрали мою старую знакомую Ядвигу. Спать мне удавалось по 4—5 часов в сутки, не более. Мы укрепляли оборону города, вновь запустили завод — продукцию отправляли в СТК, сопровождали грузовики с продуктами и всем необходимым из СТК, организовали больницу, ясли, школу, создали строительные бригады, в каждом районе поставили распределительные склады, пока выдавали пайки по талонам…

В сущности это было поразительно — восточный Люблин, тяготеющий к СТК, все еще был в руках противника, и там сформировалась лишь небольшая группа; вся Польша к югу от Варшавы была еще враждебной, но Краков — новая столица Южной Польши, Краков, отрезанный огромными территориями от СТК, уже стал социалистическим.

Это было время необыкновенного подъема. Нет, не все сразу стали коммунарами, не все были в восторге от происходящего — многие рассчитывали поправить свое положение, мечтали переехать в Федерацию или как-то нажиться, а тут — коммуна. Но все же наше дело захватило достаточно большое количество людей, причем я не могу сказать, кого было больше — рабочих с Новой Хуты или безработных, кое-как перебивающихся и вымирающих горожан. Это так удивительно, когда люди внезапно осознают, что теперь вся жизнь в городе зависит от них. Что они сами могут решать, строить, высказываться, делать. В Федерации в свое время СТК обвиняли в «диктатуре», «тоталитаризме» и отсутствии демократии. Все строго наоборот — теперь-то и наступила демократия. То, что в процессе этой демократии кое-кого расстреляли — вполне естественно, потому что таким и было желание большинства народа. И надо сказать, я вполне разделяла это желание, когда расстреляли значительную часть нацгвардейцев и запомнившегося мне их капитана. Я не подписывала ему приговора — но меня его смерть не огорчила, признаюсь честно.

А почему люди не должны уничтожить тех, кто совсем недавно не стесняясь, бил, мучил, уничтожал их самих? Это только естественно. «Мыслители» Федерации ассоциировали демократию с гуманизмом. Но демос, большинство людей в тех условиях не были гуманными. С чего им быть гуманными — разве кто-то относился гуманно к ним самим, разве их лечили, когда они были больны, спасали от голода? Разве их не выкидывали безжалостно за ворота, если они заболевали? Разве их дети не мерли? Так с чего им было стесняться убивать врагов? Или даже тех, кого они посчитали врагами?

Это не более чем третий закон Ньютона в применении к общественной жизни. Действие равно противодействию. Вот в самой Федерации, например, в Южной Германии, обращение с трудящимися было хотя бы физически более гуманным (о том, что все они были превращены в психических инвалидов, помолчим) — так и жестоких расправ с угнетателями потом практически не было.

Но мы снова отвлеклись. Наша деятельность на тот момент была созидательной. Но в особенности мы были заняты обороной. Из Варшавы нас обещали в случае чего поддержать авиацией и ракетами. И этот «случай» наступил довольно быстро — армия Федерации перешла в наступление.

Шансы у Федерации были большие — расположение Кракова крайне невыгодно, близко к границе ФТА и далеко от основных сил СТК. А главное, наше восстание произошло слишком рано. Нам давали два года сроку на «раскачивание лодки» в Европе, а в Кракове у меня прошло лишь чуть больше года. Полномасштабное наступление не было подготовлено. Но конечно, у командования имелись планы и на такой случай. Я не знала точно, но догадывалась, что в этом случае будет начато наступление с территории Украины. К этому моменту мой якобы родной город Львов уже был завоеван СТК обратно и, как это не раз бывало в истории, опять превратился в западноукраинский.

Так и произошло. Но удерживать Краков пришлось в основном мне. Больше у нас не было в Совете военных — лишь несколько бывших солдат, но мое звание выше и умения-навыки посерьезнее. Военная сторона операции хорошо описана во многих учебниках. Наступление велось с двух направлений — из Вадовице и Освенцима; мы практически сразу получили авиационное прикрытие, так что до Кракова долетали по крайней мере не все бомбы и ракеты с Запада. Завод был снова остановлен. Жизнь в городе стала диктоваться режимом воздушных тревог и ракетно-артиллерийских обстрелов.

Если до этого жизнь и работа в Совете была сложнейшей, можно сказать, адской, то теперь этот ад усилился многократно. Проблема не в том, сколько ты делаешь и сколько держишь в голове — а в ответственности. Ты хочешь только самого лучшего, ты делаешь все возможное и невозможное, валишься с ног, проявляешь чуть ли не чудеса самоотверженности и сообразительности… И понимаешь, что в итоге все может закончиться крахом. И в учебниках останется строка «в результате катастрофических ошибок Л. Морозовой…» На учебники-то плевать, конечно — но ведь погибнет масса людей, которые за тобой пошли, тебе доверились. Может, если бы не ты — то и восстания бы не было совсем. И всего этого бы не было. И вот ты совершишь какую-нибудь роковую ошибку, не справишься — и все… Или просто не повезет в конце концов.

В уменьшенной степени эту проблему знают многие руководители, даже в самых мирных отраслях. Да и не только руководители, а любой, кто несет ответственность: врач или салвер, делающий операцию, кибероператор, заканчивающий участок дороги, педагог, ведущий детей в дальний поход… Одних твоих стараний и доброй воли, к сожалению, мало.

Остается лишь делать, что должен — и будь, что будет.

…из короткого сна меня вырвал будильник. 18 июля, 4:15. Я бросила в лицо горсть холодной воды. Налила себе чаю, взяла два сухаря — с продовольствием в городе были проблемы, хотя мы закупали еду у окрестных фермеров по фиксированным ценам. В 4:30 я прочитала сообщения и просмотрела на мониторе ситуацию с обороной города. Меня тревожило юго-западное направление, и сегодня туда надо будет поехать. В 4:50 назначена встреча с разведчиками, которые вчера вернулись из Освенцима, я уже прочла их сообщение, но надо поговорить лично. После них явилась Магдалена, заведующая Продовольственной комиссией от совета, и мы полчаса торговались, сколько и каких продуктов будет выделено армии. Черт возьми, или как говорила Магда, Езус Мария — я точно помнила количество ящиков тушенки всех видов, какие у нас были, хотя раньше даже не знала, какие виды тушенки бывают.

Затем пришли еще трое командиров по разным вопросам, а в промежутках я успевала поразмыслить и почеркать на бумажке разные идеи по организации обороны и возможные планы на случай атак противника. В 6:30 было назначено утреннее совещание Совета обороны, которое длилось полтора часа — слишком много накопилось нерешенных вопросов. Уже опять страшно хотелось есть, но это в последнее время стало привычным состоянием. Меня никто, конечно, в еде не ограничивал, могла бы пойти и взять еще чаю с сухарями или чего-нибудь посерьезнее в столовке Совета. Но я опытным путем вывела, что вполне справляюсь с обязанностями, если промежуток между приемами пищи составляет около шести часов. Идти в столовку некогда. Я и так опоздала на склады — обещала приехать в 8. Повез меня Бартош, бывший шофер — не вопрос, я могла бы и сама вести машину, но так было решено, водитель и заодно дополнительная охрана. Зачем она мне, я не особенно понимала. Бартош всю дорогу развлекал меня болтовней, трепался о том, что когда завоюем Федерацию (не понимаю, откуда в городе пошли такие разговоры и даже возникла уверенность), он обязательно съездит в Мюнхен, у него там родственники по матери давно живут.

Я проинспектировала склады. Устроила втык по поводу хранения боеприпасов. Потом мы съездили в казарму, и я посмотрела, как тренируются бойцы Рабочей Армии Полюдна Польска (южной Польши). Заодно провели короткое совещание с командованием курсов. В 11 у меня намечалось посещение детского дома. До восстания в Кракове существовал католический детский приют, который вернее было бы назвать работным домом, дети при первой возможности бежали оттуда куда глаза глядят. Всех сирот приюта, и всех городских сирот, а также многих детей, чьи родители не могли их прокормить, мы собрали в здании бывшей гимназии для детей привилегированных граждан, и там открыли что-то вроде школы-коммуны. Если можно это так назвать… Руководили всем этим не педагоги — если педагоги у нас и остались, то только горе-наставники из католического приюта. Руководили женщины-энтузиастки, которым я приблизительно описала устройство школы-коммуны.

Это был день затишья. Ночью до часу длился авианалет, и все это время я вместе с начтштаба авиации координировала действия наших эскадрилий и наземных войск. После налета город поутих, наступления на сегодня не предвиделось, и время следовало использовать для того, чтобы заняться базовыми вещами — снабжение, обучение солдат, дети. Почему дети — потому что кроме меня, никто здесь в устройстве школ-коммун ничего не понимал. За исключением нескольких уже прибывших военспецов из СТК, но от них я не могла этого требовать.

Детдом меня расстроил. Нет, они старались как могли, и от голода никто не умирал. Но среди детей оказалось много раненых и больных. Лежачих пациентов даже не переводили наверх — их изолятор располагался в подвале, где убежище. Кто же станет таскать их каждый раз туда-сюда по тревоге? Там лежал мальчик с оторванной ногой, еще один с лейкемией — фон в Кракове был нормальный, но к северу располагалась радиоактивная зона после войны, и заболеваемость там выросла. Еще дети с разными болячками, двое парализованных — тоже ранения от обстрелов. Что еще хуже, в отдельной комнатке лежали две маленькие девочки с неизвестной инфекцией, с поносом и температурой. Им поставили капельницы, но серьезное лечение и даже диагностика были невозможны. В эту же комнатку заперли кошку, потому что, как пояснила педагог, здесь часто бывают крысы.

Одна медсестра на весь изолятор, и это еще хорошо. С медперсоналом в Кракове на тот момент была катастрофа. После войны ни один вуз здесь не работал, врачей и сестер не готовили. Оставалось много медиков с довоенных времен, но все они либо подались на Запад — вкалывать за гроши в Федерации, либо были трудоустроены в центральной зоне, где еще имелась приличная больница. Ситуация, как сразу после войны — когда болталось и умирало с голоду много безработных врачей — уже была пройдена. Краков слишком давно находился в зоне бедствия, постапокалипсиса. После нашего восстания практически все медики эвакуировались в Федерацию вместе с хозяевами. В итоге всего у нас на весь город осталось пятеро врачей, из которых один стоматолог, и все они работали в госпитале, занимаясь в основном ранеными. Медсестер насчитывалось несколько десятков, их тоже очень не хватало.

Не хватает медперсонала везде, но здесь — дети. И ясно, что часть из них умрет, если что-то немедленно не предпринять. Я позвонила в госпиталь, ругалась минут пятнадцать и добилась, что придет лаборант и возьмет у детей хотя бы анализы, а в ближайшие дни они пришлют врача. Кроме того, есть два койко-места в госпитале, и пусть медсестра решит, кого туда положить.

После этого мы поехали на позиции — я, Станислав, член Военсовета Мирослав Ратайчак и Бартош в качестве шофера. Главным образом меня интересовали укрепления в районе Звежинец на северо-западе города, мы предполагали, что противник будет наступать именно там; там работал сейчас мой военспец, подъехавший неделю назад из СТК, «Зверь» (Анатолий Гаранин).

Мы ехали по недавно проложенному шоссе, и тут все случилось: сильный удар, меня швырнуло назад, сознание еще ничего не успело сформулировать, но как это у меня бывает в момент смертельной опасности, выбило эндорфины — такая особенность, в подобные моменты я не ощущаю никакого страха. Через полсекунды, когда нас уже перевернуло, я сообразила, что это взрыв. Не авария — взрыв. Очевидно, мина. Машина у нас была на аккумуляторе, гореть особо нечему… меня вжало макушкой в перевернутую крышу, ноги защемило где-то вверху, и из этого положения я стала кое-как выбираться. Болела голова, плечо — но похоже, ничего фатального. Тут меня потянули за куртку, и вытащили наружу. Мирославу больше повезло, его сразу выбросило из авто, и он вытащил меня. Не успела я осмотреться, над нами загрохотали очереди. «Ложись!» — и мы быстро залегли за разваленным остовом джипа. Стреляли с той стороны шоссе.

Я наконец осмотрелась — все живы. Из машины удалось вытащить две гауссовки, и Мирослав со Сташем приладились стрелять. У меня сохранился только пистолет — российский «Удав-100», я его выставила и тоже стала целиться. При этом мне было совершенно ясно, что долго ситуация не продлится. Если это покушение, то оставаться здесь нельзя — очень быстро окружат. Надо уходить. Но как? — они нам головы не давали поднять. В штаб мы, конечно, сразу сообщили, но помощи быстро не дождемся.

Это же понимали и все остальные. И вот в какой-то момент Сташю сунул гауссовку Бартошу и встал.

— Куда? — крикнула я. Сташю обернулся на меня, лицо темно от копоти, а глаза — ясные, голубые. И противотанковая граната в кулаке. Я что-то крикнула, но это уже было бесполезно. Двумя прыжками он пересек шоссе. Взрыв — мощный, нас накрыло падающей землей… Такие гранаты рукой не кидают, шансов у Сташа не было. Я крикнула «Вперед!», мы побежали. Прорвались — на той стороне дороги все были мертвы. Тело Станислава было изуродовано, сочилось кровью, я подхватила его под левое плечо, Войцех — под правое. Мирослав прикрывал нас. Мы бежали вдоль длинного бетонного забора, потом услышали сзади преследователей, по нам начали стрелять — но уже от Звежинца, от позиций мчал по дороге БТР нам навстречу… Мне все это время казалось — я сплю. Этого не может быть в реальности. Я сплю… Мне под рубашку заливалась горячая кровь, вся одежда промокла от крови Станислава.

Мы положили его на пол БТР. Сташю еще жил, глаза — мутные, узкие, как щелки. Я разорвала на нем куртку, глянула. Он был прошит очередью — по нему стреляли с той стороны, да еще и нашпигован осколками собственной гранаты. По сути самоубийство, и он это, конечно, понимал, когда бросился нас спасать. БТР рванул с места. Я наклонилась к Сташю. Он морщился от тряски, дышал часто и хрипло.

— Слышишь, потерпи. Сейчас приедем…

— Леа, — он шептал еле слышно, — слышь, а ты ведь… с Севера.

— Да, — тихо сказала я, — меня зовут Ли.

— Леа… слышь, я люблю тебя. Я тебя люблю.

Меня прямо затрясло внутри. Но надо было думать о нем — это он умирал, а не я. Это он спас нас только что ценой своей жизни.

— Сташю, я тоже тебя люблю. Ты самый лучший. Потерпи. Сейчас мы приедем.

Он закрыл глаза, дыхание прекратилось. У меня что-то оборвалось внутри. Я наклонилась и поцеловала его в губы, и чувствовала, что он еще жив, что губы — теплые и еще чуть-чуть подрагивают. Когда я оторвалась от его губ, они уже расслабились. Сташю был мертв. С этим отныне мне предстояло жить — всегда.

Станислав Чон, Кузин, 032 год КЭ

Глава 7. Старые друзья

Динка организовала встречу в парке Заречье, там я еще не побывал и отправился туда с большим удовольствием. Парк превзошел мои ожидания: пока меня не было в Кузине, его расширили и перестроили. Стало понятно, почему Дина пригласила нас именно сюда, ведь и Костя с Марси этого еще не видели.

Совсем недавно, в День СТК, здесь был открыт многоуровневый садовый комплекс «Радость» — в качестве подарка кузинцам. Что-то подобное мне встречалось в Сан-Франциско и в Дели, хотя здесь масштабы поменьше. Лифт поднял меня на террасу третьего уровня (всего их было пять), на одной только этой террасе располагались два десятка небольших ареалов-полян, отгороженных друг от друга рощицами и полосами декоративных деревьев и кустарников. Ну как небольших? Поляна «Дружба-4», к которой меня привела извилистая, посыпанная мелким серебристым щебнем дорожка, поспорила бы размерами с залом Мариинского театра.

Тропа петляла сквозь вишневый сад, как раз начавший распускаться, от этого белого волшебного цвета даже у бесчувственного чурбана сердце заколотится, я будто в сказку попал, а потом оказался на зеленой поляне, полностью покрытой нежно-голубым и сиреневым ковром незабудок. Здесь не было тропинок, но трава невысокая, стараешься лишь ступать между особенно крупными анклавами нежных цветочков — но они, по-видимому, не страдали от приминания.

Две собаки — рыжий колли Дины и лайка Никиты — радостно бросились ко мне, виляя хвостами. Собакам в таком месте раздолье. Детям тоже — беленькая дочка Никиты и шестилетний темнокожий пацан Дины гонялись друг за другом среди цветов.

Дина выглядела шикарно — черные волосы уложены в сложную прическу, алое платье-футляр, в ушах посверкивают стразы; осиная талия, лицо необыкновенно похорошело. Она подбежала ко мне, в реале мы ведь еще не виделись, обняла и поцеловала в щеку.

— Какой ты красавчик стал, Стаська!

— Да и ты ничего так! — засмеялся я.

— А вот это Бен, познакомься! Мой муж.

Высокий, широкоплечий африканец с очень темной кожей сверкнул сахарными зубами и протянул мне руку.

— Рад знакомству!

— Взаимно, — ответил я. Бен служил инженером-энергетиком на Кыштымской гибридной электростанции.

— А это наш Федька, но его сейчас фиг поймаешь, — Дина махнула рукой в сторону сына. Я засмеялся. Мы пошли к остальным, рассевшимся в центральном круге.

Я еще раз оценил работу дизайнеров. Для посиделок в ареале был выделен круг — твердая почва, посыпанная тем же мельчайшим щебнем, почти песком, в круге раскиданы там и сям почти естественные места для сидения — живописные коряги, скамейки, в центре — каменная выемка для костра; рядом стол, словно грубо вытесанный из гранитной глыбы. На столе была натянута сетка, и Костя с Никитой активно резались в пинг-понг, они лишь помахали мне, не в силах оторваться от увлекательного занятия. Марси сидела на лавочке с краю, и ноги ее скрывались в зарослях ландышей, обрамляющих площадку. Чуть ниже круга я увидел голубой прямоугольник бассейна, расцветающие кусты роз, качалки и лесенки для детей. Рядом с костровой выемкой были составлены продукты для пикника — бутылки, блюда с бутербродами, колбасками, помидорами и прочей съедобной ерундой.

— Привет, Стаська! — Марси неуверенно улыбнулась. Встала и подошла к нам. У меня снова сжалось сердце. Рядом с красавицей Диной был особенно заметен контраст — обыденная, бледная, с расплывшейся талией Марси. А ведь в школе она была красивее Динки, гадкого тогда еще утенка. Марси и одета во что-то серо-зеленое, бесформенное. Нет, дело не в талии, бог с ней, дело в общем настрое, состоянии. Она все еще депрессует, с ней что-то не так. Если бы не знать ее раньше, можно было бы подумать — просто обычная женщина, ничего особенного, рядом с ярким и талантливым мужем. Но я-то хорошо помнил ее прежнюю.

— Пойдем, я тебе еще кое-что покажу, — Динка потянула меня с собой. Марси тоже отправилась с нами. Мы стали спускаться книзу, по направлению к бассейну.

— А жена Никиты где? — спросил я.

— Не смогла. У нее важная репетиция, скоро премьера, она актриса.

— А-а, — я знал о жене Никиты лишь то, что она служит педагогом раннего развития.

Площадка стелилась под едва заметным уклоном, с краю ее обрамляла хвойная изгородь из неизвестных мне пушистых растений; изгородь едва доходила до бедра взрослому человеку, и судя по всему, не собиралась расти дальше. Так что отсюда открывался вид на две нижние террасы, которые чуть выступали вперед. Как будто мы стояли на одной из палуб зеленого корабля. Под комплексом-кораблем был виден зеленый парк, дальнее озеро, слева — огромный розарий, вид необыкновенно живописен. Я мысленно сравнил его с космическим видом на Церере — полная противоположность, хотя и тот, и другой пейзаж по-своему прекрасны.

— Как здорово! — похвалила Марси. Дина обернулась к ней.

— Правда же, классно? А ты что скажешь, Стас?

— Потрясающе. На Уральской Дуге точно лучший парк, а вообще-то я и в мире такого не видел.

— Лучший! Я была в аналогичном в Дели, наш куда красивее, и ведь это при северной природе. Главное, наш удобнее. Тут много всяких приятных мелочей, которые ты еще увидишь. А детские ареалы какие! Целые джунгли с массой развлечений.

Дина хвасталась комплексом так, как будто сама лично его проектировала. Может, и участвовала на правах добровольной работы? Вроде, садово-парковый дизайн в списке ее интересов не значится. Я залез в комм; нет, в проекте Дина не участвовала, только в городских дискуссиях было много ее комментариев на эту тему. Судя по всему, она поняла, что я ищу, и пояснила:

— Я была в инициативной группе. Ведь я уже два года в совете «Электрона», ну а «Электрон» — одна из крупнейших коммун города. У нас все еще полторы тысячи человек служат. Мы и выдвинули инициативу по созданию такого комплекса, ну и пробивали ее. В строительстве участвовало более двухсот добровольцев, ресурсы нам совет Дуги согласился выделить; это связано с тем, что Кузин менее привлекателен для поселения, чем Челябинск и Свердловск, а ведь он почти в центре, и здесь Дуга проседает.

— Люди всегда тянутся к крупным городским центрам, — подтвердила Марси, — хотя в наше время место жительства скорее связано со службой и работой.

Она отчего-то снова погрустнела. Мы вернулись к мужчинам.

Встреча удалась на славу. Мы ели хрустящие колбаски, пили пиво и новейший напиток «хрусталь», тающий во рту; мы разговаривали. Костя много рассказывал об очистке почвы, о том, как он пытается внедрять свой собственный разработанный метод, какие-то идиоты постоянно мешают, но ему, Косте удается всех убедить и повести за собой; заодно о том, что сейчас нащупан наконец глобальный подход к антирадиационной очистке, и вскоре купола будут снимать — возможно, снимут их и в нашем городе, где они поставлены вокруг бывшего озера Обувная Фабрика (а оно, в свою очередь, образовалось на месте уничтоженной взрывом древней обувной фабрики), а также в Ленинском районе. О методах антирадиационной очистки Костя рассказывал так увлекательно, как будто сам же их и придумал.

Но больше в центре внимания, конечно, была Дина: не потому, что она туда лезла, а потому что всем нам особенно интересно было послушать о Кузине, а Дина была его душой. Ник тоже, как и все, немного участвовал в управлении городом, и временами они с Диной и Беном вступали в непонятные окружающим споры, и даже кидались инсайдерскими шуточками и словечками, непонятными иногородним. Ведь все мы, остальные, к сожалению, уже давно не были кузинцами, не знали о том, что происходит в родном городе. А он только хорошел и рос, казалось нам — но мы понятия не имели о сложностях и баталиях, которые сопровождали этот рост и эти улучшения. Несмотря на работу в Совете, Дина не была освобождена и от Службы на заводе, освобождались только члены Советов выше регионального уровня, помимо этого, у нее были еще хобби — рукоделие и танцы, на почве танцев, на каком-то крупном конкурсе они и сошлись с Беном. И даже продемонстрировали нам зажигательное танго под музыку по настойчивой просьбе Ника.

Марси спросила Бена, не тяжело ли ему жить в нашем ну очень умеренном климате. У нас ведь именно потому до сих пор и мало африканцев, индусов. Но Бен пояснил, что его семья давно уже жила в Европе, он вырос в Саарланде, так что переход к континентальному климату дался ему хоть и тяжеловато, но терпимо — снег зимой имеет свои преимущества. Ну а служить энергетику можно где угодно. Они с Диной взвесили все за и против и переехали в Кузин.

— А мои родители в итоге вернулись в Гватемалу, — поделилась Марси, — прожили здесь несколько десятков лет, но потом все же потянуло на родину.

— Как латиноамериканца ни корми, он все в сельву смотрит, — неуклюже пошутил Костя. Марси отвернулась. Вроде бы ничего ужасного Костя не сказал, но я ощутил тут какую-то застарелую рану. Скорее всего, это связано с тем, что Костя, кажется, совершенно не сошелся с родителями Марселы.

Поговорили об аварии автобуса, какой это кошмар. Дина сообщила, что ОЗ расследует дело — хотя, конечно, что там может быть такого? Техники тоже изучают, что же могло случиться с борткомпьютером… Это крупнейшая авария в мире за последние пять лет!

Потом решили, что в школу надо съездить обязательно, раз уж мы собрались в таком количестве.

— Там ведь довольно много старых учителей служит еще, — заметила Дина, — Витамина Иванна… Суперкварк, он старенький уже. Белов еще там.

— Да ну! Белов? — воскликнул я.

— Я надеюсь, Настька к нему попадет, — Ник кивнул на дочку, которая лезла на горку вслед за отпрыском Дины и Бена.

— Твоей Настьке еще два года бегать, а вот наш уже с осени идет серьезно учиться, — заметил Бен.

— Ну какая разница, граница не такая уж сильная. Они ведь и сейчас ходят в сад при ШК — утром автобус забрал, поздно вечером привез. Настя уже там ночует иногда, когда что-нибудь особенно интересное…

Детские сады и ясли перевели под патронаж школ-коммун как раз в наше время. Я был одним из первых, кто жил в таком саду, прямо в ШК. Только я ночевал в саду обычно не добровольно, «когда что-нибудь особенно интересное», например, вечер сказок, «ночные приключения» или поход на рассвете, а просто потому, что мама уезжала, а наши единственные родственники — дядя с тетей, двоюродные братья и сестры — живут в Вологде.

Конечно, воспитатели мной занимались, надо отдать должное — посидят со мной вечером, и сказку почитают, и вообще одного не оставляли…

Бен спорил с Ником, что граница между детсадом и школой очень сильная, с шести лет ребенок поступает в отряд, с него спрос как со взрослого, а до шести наоборот, старшие школьники помогают управляться с малышами и их воспитывать. А мне вдруг вспомнилась недавно читанная статья, вызвавшая большой резонанс в Субмире, чуть ли не в каждом дискус-клубе о ней спорили. В статье говорилось о противоречии между «оседлыми» и «мобильными» коммунарами. В последнее время в мире стала модной мобильность, многие не хотят сидеть на одном месте, кого-то служба зовет в другие края, кого-то — работа, а некоторые переезжают по семейным обстоятельствам. Да это и несложно, никаких формальностей нет, приезжай куда хочешь, получай сразу квартиру и живи. Это не значит, что кочуют все — но есть значительное число людей, которое переезжает не один-два раза в жизни, а гораздо чаще, каждые несколько лет.

Проблема в том, что именно участие в самоуправлении для мобильных людей затруднено. И фактически в любом населенном пункте тон задают оседлые. Если на уровне собственно коммуны — рабочего коллектива — разницы между пришлыми и опытными почти нет или она не так велика, то уже на поселковом или городском уровне эта разница огромна. Мобильный еще не чувствует себя дома, он как перекати-поле, проблемы города — не его проблемы. В принципе, это справедливо — понятно, что именно те, кто постоянно живет в этом месте, должны определять его облик и решать его проблемы. Но получается, что часть людей просто исключена из самоуправления…

По-моему, тогда ни к чему так и не пришли, обсуждение в итоге заглохло. Я же сделал выводы для себя, ведь я как раз и есть такой вот мобильный. После окончания школы только и делаю, что мотаюсь туда-сюда. Ленинград, Алтай, Церера, Уральская Дуга. И ведь вряд ли я останусь в Кузине — сюда я приехал с конкретной целью и уеду, когда достигну ее. Но не могу сказать, что мне нравится такая вот жизнь: мне кажется, я все ищу чего-то. Места, где я могу остаться навсегда. Людей… или человека… с которыми я смогу жить всегда. Ищу — и не нахожу.

Вот когда найду — тогда и буду жить так же, как Динка, вникать во все вопросы, решать проблемы, переживать из-за случайностей; радоваться достижениям родного города.

— А пошли купаться, пока тепло! — закричала Динка. Все радостно повскакивали и понеслись к бассейну. Ник на ходу втолковывал дочери что-то. Дети влетели в воду первыми, с визгом и криком, никаких плавсредств им не требовалось — теперь все дети плавают с младенчества. Я помедлил, вспомнив, что у меня ведь так и остался пока шрам от операции Сай, через половину спины. Но с другой стороны — ну и что? Я стащил рубашку, сбросил штаны и в одних плавках нырнул с бортика в прохладную чистую воду.

Никто, конечно, ни о чем не спросил; мы ныряли, брызгались, боролись в воде и вообще полностью вернулись во времена школьного детства. Наконец вылезли, только дети еще некоторое время не могли оторваться от бассейна, Ник остался следить за ними; я вместе с Костей разжег костер, уже начало смеркаться. Дина старательно закопала в угли картошку. На свет явилась, конечно же, Костина гитара, и мы начали вспоминать все, что знали, начиная класса с четвертого; и было это замечательно. Собаки утомились и лежали за бревнышками, дети тоже притихли, смотрели в огонь, глазенки весело блестели. Бен перехватил у Кости гитару и исполнил фламенко. Дина в красном станцевала у костра, щелкая пальцами, как кастаньетами. Но потом Костя вернул себе инструмент, сыграл — ничуть не хуже — какую-то современную пьесу; потом снова запел, и остальные подхватили — это была песня на английском, только что пришедшая с Новой Атлантики. Песня, придуманная колонистами. Я смотрел на лицо Марселы, освещенное костром, почти прежнее, глаза блестели, отражая огонь; но уголки губ все равно были опущены. Что же с тобой произошло, девочка? И что сделать, чтобы вернуть тебе жизнь?

— Колонии, — задумчиво произнес Ник, когда мы допели. — Вот и дожило человечество до того, что осваивает другие планеты… Но вот жить там — не знаю! Я бы не рискнул. На Атлантике еще и собственная биосфера, опасные рептилии…

— На Радуге зато довольно спокойно, биосфера на уровне докембрия, — высказался Костя, — но жить там, конечно, тоже не очень, особенно сейчас. На Нью-Атлантисе уже построили два города, а на Радуге пока еще так, пионеры… Первые поселенцы вот только собираются.

— А я бы хотела на другую планету, — тихо заметила Марси, — только не знаю, смогу ли.

Первая часть предложения напоминала прежнюю Марселу, вот она точно бы первой ломанулась в Космос. Ребята заспорили о принципах отбора колонистов. Берут практически всех желающих, ставят на очередь, и только родителей маленьких детей в очереди отодвигают, Радуга пока не приспособлена для воспитания малышей. А подростков уже берут — прямо сразу. Костя придерживался мнения, что отбирать в первые поселенцы стоило бы представителей необходимых профессий — инженеров, строителей, экологов, медиков, биологов, а когда они уже все построят… в этом был свой резон, да и Костя говорил так внушительно, что переспорить его никто даже не пытался. Я снова отвлекся на свои мысли. Костя все-таки замечательный человек. Вот сейчас он говорит, и все так слушают его, что готовы за ним пойти, куда бы он ни позвал. Скажет — а давайте все вместе на Радугу, и мы побежим записываться в колонисты. Может, не все, но те, кто для себя это рассматривал как возможность. Скажет, что это сейчас не нужно — и вот все уже согласно кивают. Прирожденный лидер. Наверняка на работе он творит чудеса, судя по его рассказам, это так и есть, но от такого человека можно ожидать и большего. Не такими ли были вожди революций в прошлом? Может быть, Ворон и Боровская? Хотя судя по всему, нет, Ворон, пишут, больше молчал, а если говорил — то тихим, глухим голосом.

Но такие, как Костя, нужны людям! Почему-то вот эти врожденные лидерские качества, способность вести за собой у нас недооцениваются, а ведь это тоже важно. Я любовался красивым, уверенным лицом Кости, его блестящими глазами. Я всегда, да и Марси тоже — мы были ведомыми рядом с ним. И стыдиться тут нечего.

Говорили уже о другом, Дина рассказала о прочитанной книге про будущее человечества. Костя перехватил инициативу:

— А вот я знаете, что слышал? Такой вопрос — достигнет когда-нибудь человечество всемогущества, или нет? Ну — кто что скажет?

— Конечно, достигнет! — уверенно произнес Бен.

— Вот прямо всемогущества, — усомнился Никита, — не знаю. Но вопрос с грядущей гибелью Вселенной придется как-то решать!

— Так вот, ответ: нет, не достигнет! — победно объявил Костя. — Почему? Потому что достигнув всемогущества, человечество не может не воспылать сочувствием к страдающим людям прошлого, смертным, угнетаемым. И ощутив это сочувствие, оно непременно захочет избавить людей прошлого от страданий. Но мы все еще страдаем, умираем, боимся смерти — следовательно, человечество всемогущества не достигло. Не достигнет никогда.

— Ну-у! — возмутилась Дина, — а как же физические законы?

— Так всемогущее человечество может их отменить!

— По сути, ты превращаешь человечество в некоего бога, — заметил Бен, — и сводишь проблему к старой, давно известной теодицее. Человечество будущего либо не всемогущее, либо не всеблагое…

Я снова отвлекся от спора. Темный воздух над костром дрожал, и меня стала пробирать не то прохлада, не то озноб. Я помнил того человека с глазами древнего бога. Я помнил платформу, висящую в воздухе, до мелких деталей — два ряда огней, текстуру покрытия. Это не мог быть сон, да и галлюцинации не бывают настолько подробными… или бывают? Почему я решил, что это — будущее? Лишь потому, что мой спаситель заметил, что мол, я важен для будущего.

— Думаю, Костя где-то прав, — говорила Дина, — иначе они бы вмешивались! Ну не всемогущество, но уж власти над временем человечество должно достигнуть? А мы разве как-то замечали вмешательство людей будущего?

Я открыл рот и произнес хрипло:

— А почему ты думаешь, что это вмешательство должно быть заметным?

Дина посмотрела на меня. Я развил мысль.

— Может быть, они вмешивались… но так, что причастные не могли ничего рассказать. Или не хотели, боясь, что их примут за сумасшедших. Может быть, они вмешивались скрытно. Я иногда думаю — вот Ленин… Энгельс… Да Винчи… Юлий Цезарь даже — масса людей, явно и отчетливо опередивших свое время… Откуда они, кто они?

— Но если это и были посланцы из будущего, если люди будущего и вмешиваются скрытно, то от страданий они явно никого не избавили! — заметил Костя. Я пожал плечами. Бен стал возражать, что уничтожить страдания — все равно что уничтожить развитие, всю биологическую эволюцию, а затем и социальную…

Я вспомнил о своем вопросе и подвинулся ближе к Дине, ворошившей угли костра палкой, от чего в небо взлетали купы искр.

— Слушай, у меня к тебе дело есть… конфиденциальное.

Мы с Диной выбрались из круга. Она уселась на скамейку неподалеку. Я опустился рядом и начал:

— Понимаешь… у меня сейчас живет еще один наш товарищ по отряду. Ты его, конечно, хорошо помнишь. Витька Ершов.

Дина уставилась на меня круглыми глазами.

— Конечно, помню, и знаю о его последующих художествах. Ну и фрукт этот Витька! А что он делает у тебя?

Я начал рассказывать. Складочка на переносице у Дины все росла.

— Н-да. Ну дело, конечно, щекотливое. В принципе, лучше было бы ему не помогать, но ведь он же тебя сейчас фактически эксплуатирует. Ладно, помогу. Давай, приведи его ко мне. — Дина прикрыла глаза, видимо, проглядывая свой планер. — Мне понадобится недели две. За это время попробую кое-что разузнать, на тему как ему помочь.

— У него ведь еще и жена.

— Да, я поняла. Как им помочь, значит. В общем, приходите. Я тебе кину время сейчас.

Мы вернулись к остальным — гитару как раз взял Ник, и я узнал песню — ее написал один наш историк, и она у нас в музее была популярна.

Ты просто помни их имена,

Их, живших в свинцовые времена.

Тех, кто превратил себя в огни,

Тех, кто не хотел истлеть в тени.

Тех, кто выбирал и выбрал бой,

Тех, кто стал легендой — лютой, живой.

Ты просто помни их имена,

Сгоревших в свинцовые времена[13].

У меня забилось сердце, и я снова подумал, что вот это — правильно, и так или иначе, то были герои. Сгоревшие ради нас в свинцовые времена. Какое право мы имеем что-то там «судить» или «оправдывать»? Какими мелкими и жалкими на этом фоне выглядят потуги доказать, что мол, не такие уж это были и герои.

Я посмотрел на Марси, сидевшую на бревнышке, согнув ноги, музыка вроде бы расслабила ее, глаза блестели. Это была почти прежняя Марси. Последние аккорды затихли, улетая в небо, как искры. Дина сказала:

— Пошли потанцуем!

— Пошли! — Марси стремительно вскочила. Дина танцорка высокого уровня, но ведь и Марсела не совсем чужда этому искусству. Внезапно Костя громко хмыкнул. Марси обернулась к нему, и между ними произошел некий непонятный мне обмен взглядами.

— Конечно! — громко произнес Костя. — Динка, покажи класс! Ты-то у нас профессионал!

В принципе, ничего плохого сказано не было, но Марсела вдруг вспыхнула, надула губы и отвернулась. Села на бревнышко.

— А ты чего, Марси? — Никита подошел к ней. Девушка энергично помотала головой. И мне показалось, что на глазах ее блестят слезы.

— Я передумала! Спасибо. Танцуйте сами!

Да она же еле держится на грани истерики, подумал я. Изо всех сил старается не взорваться. Что случилось-то? Она серьезно больна…

— Оставь ее, — негромко произнес Костя. Бен уже включил музыку — поскольку женско-мужское соотношение было не очень, избрал тактично нейтральную новейшую кейбу; четверо начали танец в центре площадки, дети подбежали и запрыгали вокруг, и только Марси одна сидела на бревнышке. И мне было очень не по себе, я ощущал что-то очень болезненное, очень тяжелое в воздухе — да что они все, слепы и глухи? Не понимают, что человеку плохо, что здесь происходит что-то ненормальное? Я шагнул к Марселе, но меня уже опередил Ник.

— Ну пошли, Марси! Пошли, чего сидишь!

И она дала себя уговорить, встала и пошла за Ником. И даже стала делать какие-то танцевальные движения, а потом разошлась, и по крайней мере, производила теперь нормальное впечатление. Я успокоился и тоже присоединился к танцующим.

Вторым Бен поставил танго, и Ник тут же пригласил Марси. Мы с Костей остались без пары, отошли и сели спиной к костру, глядя на танцующих. Марсела двигалась безупречно, легко, но без вдохновения, она словно гимнастикой занималась, потому что так положено.

— Иногда я жалею, что теперь уже не принято курить никотин, — произнес Костя и вылил себе остатки вина в бокал. Залпом выпил.

— Брось. Ничего хорошего в никотине нет. Наши предки употребляли его, потому что были отчуждены от себя, от своей жизни, от своего труда, не имели контроля над собой, и дурные привычки давали хоть какую-то возможность расслабиться. Конечно, и алкоголь…

— Да кончай морали читать, салвер. Сам знаю.

— Костя, — тихо спросил я, — объясни, пожалуйста, мы же друзья. Что у вас с Марси происходит? Я же вижу, что-то не так.

Костя залпом допил вино.

— Что происходит… Знаешь, жить с больным человеком — это испытание. Это не так-то просто. Все думают, ну и что, она же проходит лечение, ей помогают. Но ты же видишь, и это еще только верхушка айсберга. Иногда это невыносимо… Ты еще не знаешь, какие сцены у нас бывают. Уже ведь все было — молчание целыми днями, истерики, швыряние тарелками, причем в меня.

— Ты ее любишь? — спросил я. Марсела — дикая истеричка, швыряется тарелками? Нет, ну это она должна быть совсем больной…

Костя пожал плечами.

— Люблю, конечно, но это тяжело. Поверь, мне очень нелегко. Я не знаю, сколько еще выдержу.

— Но может, тогда не надо выдерживать? Если большой любви уже нет… мы не в средние века живем, Марсела без тебя не пропадет, детей нет. Жить с человеком, если любви уже нет, если вы друг друга только мучаете…

Костя тяжело вздохнул.

— Как у тебя все просто! А ты понимаешь, что она намертво прилипла ко мне? У нее болезненная привязанность, с самого начала так было. Латиноамериканские страсти! Брось я ее сейчас — и будет рецидив. Меня ее терапевт предупредил. Что надо дождаться хотя бы какого-то улучшения… Это заколдованный круг просто, и чувствую, что я в итоге и сам попаду в психушку. Но бросить ее… не знаю. У нее ведь, кроме меня, никого нет. В последнее время ни одной подруги, никого. Кому она нужна такая? Родители далеко, да и что там родители…

Он сидел с бокалом в руке, уставившись в землю, ссутулив красивые мощные плечи. Я подумал, как мало знаю своих друзей. Никогда не заподозрил бы в Косте такого мужества и постоянства — в юности он менял девчонок как перчатки, на нем многие висли, но длились эти романы всегда недолго, да и по поводу чьих-то разбитых сердец и привязанностей он не сокрушался… Только с Марселой, кажется, остепенился — но ведь и с ней они раньше зажигали, были одинаково веселыми, счастливыми, легкими.

Болезнь, подумал я, это тяжелая психическая болезнь. И в наше время никто не гарантирован от заболевания, и лечить это все еще сложно. Но с другой стороны, Марсела если и страдает депрессией, то сейчас она не в острой фазе, она ест, иногда смеется, даже танцует.

Я должен помочь ей. Помочь им. Вообще зря она ушла к Косте, все-таки лучше мне было оказаться с ней рядом в этот сложный момент.

Потому что я люблю ее и такой. Костя… он, видимо, не может понять, что происходит, воспитывает ее. А я бы только помогал. Я бы все делал для нее. И пусть она даже швыряется в меня тарелками. Пусть истерит. Ну и что, ведь это Марси. Я бы все бросил и жил ради нее.

Так, кажется, у меня у самого начинается болезненная, ненормальная привязанность.

Глава 8. Я разбираюсь в истории ГСО — Ершов — женщины

Работа — понятие безразмерное. Это Служба регламентирована тремя часами в день (а раньше было четыре часа, а совсем давно целых шесть!) А вот работой можно заниматься сколько угодно, хоть сутками — в результате армия психотерапевтов занята лечением коммунаров с синдромом выгорания… Но пока я никаких признаков не ощущал. Моя работа была крайне увлекательной.

И занимался я ею все десять, одиннадцать или даже четырнадцать часов в день.

Она включала, конечно, обязаловку — нужно было проходить курсы в исторической академии, и я продвигался вперед очень быстро. Все остальное время я был занят восстановлением событий в ГСО — мне хотелось четко понять, что там происходило.

Я почти не встречался с Кэдзуко, зато мы нередко обедали вместе с Евой. Ева отрабатывала в музее или архиве ежедневно по три часа, а потом шла заниматься своими увлечениями — танцами и цветоводством. У нее был собственный участок в садовом комплексе, где она даже поставила небольшой домик для ночевок, домик, утопающий в цветах. Еще Ева занималась бисерной вышивкой и патчворком. Даже увлечения у нее были эстетичные. Каждый раз она приглашала меня посмотреть танцы или прогуляться по цветочным садам, но я отказывался — и времени нет, и возникало опасение, что Ева может воспринять мое согласие не совсем правильно.

Мы мало говорили о предмете нашего изучения. Ева относилась к ГСО, на мой взгляд, странно.

— Если честно, копаться во всем этом не очень-то приятно. Смерти, крысы, голод, разборки постоянные… хоть бы они между собой не цапались, а так — непонятно, чем вообще были лучше окружающих. Я стараюсь концентрироваться на позитивных аспектах.

Через некоторое время я понял, что знаю о ГСО больше, чем Ева. Это было неправильно — ведь это Служба для нее, она профессионал. Но нельзя сказать, что Ева не приносила пользы — она бойко проводила экскурсии, занималась каталогизацией архивных документов, еще у них, историков, была тысяча неведомых мне дел.

Просто это ее и в самом деле мало интересовало. Три часа в день — и до свидания.

Если она задерживалась, то лишь для того, чтобы пообедать со мной. Мы болтали о том, о сем, Ева вытягивала из меня медицинские советы, иногда плавно переходя на психологию и даже сексологию, в которой я не силен.

— Ева, я же обычный салвер-спасатель. У меня стаж в основном в Патруле и на Церере, ну еще я в пансионате работал, там гериатрия. В психологии я разбираюсь на уровне общемедицинского образования.

Пару раз я сталкивался в музее с Костей. Меня это удивляло, но оказалось, что они знакомы с Евой, и он помогает ей с технической частью. Они в музее делают интерактивку — визуализируют в трехмерной проекции некоторых персонажей из прошлого. Такие интерактивные композиции есть во всех уважающих себя музеях, пора уже и в Кузине создать такую. Я об этом слышал от Никиты, но сам он не занимался этим проектом, всецело посвятив себя экономической истории. Участвовали три человека, которые занимались именно ГСО, включая и Еву. Ну а Костя помогал с программированием. Конечно, у него тоже вроде бы другая специальность, но создание виртуальных персов — область, которой он когда-то увлекался. Костя вообще энциклопедичен, не удивлюсь, если он даже в сексологии разбирается.

Но я почти ни с кем не общался — лишь по рабочим вопросам и иногда с Евой. И по большей части работал дома.

Вся моя комната была завалена распечатками, фотокопиями, схемами, ибуками, а на свободной стене я развесил карточки с именами и фотками (если были) бойцов ГСО, заполняя их сведениями, которые удавалось выкопать. Иногда я просто сидел перед этой стеной, вглядываясь в лица и строчки. Я расположил карточки по ротам и взводам, взяв определенный временной срез Второго периода, когда ГСО была наиболее многочисленной, но еще не слилась с заводской коммуной. Ворон и Иволга наверху. Четверо ротных — Спартак, Принц, Лао-ху и Кавказ. Последнего как раз расстреляли чуть позже. Что отличало его от остальных? Высокий, крепкий, лысый мужик. По биографии — вроде ничто не отличало. Дальше — командиры взводов и рядовые бойцы. Но вот Маус была командиром взвода, но однако ее связь (какая именно связь — любовная? Или просто дружеская? Сведения противоречивые) с самим Вороном может многое означать. Я протянул по стене красную стрелку между Маус и Вороном. Над головами расстрелянных приклеил черные крестики. В основном репрессированы были бойцы четвертой роты, то есть роты Кавказа.

Наверное, это похоже на работу не историка, а детектива. Но я ведь и был детективом. Мне нужно было разобраться в очень мелких с исторической точки зрения деталях. Понять — кто прав, кто виноват. Вынести суждение — если не юридическое, понятие юстиции у нас вообще уже отсутствует, то этическое. То есть это историку как раз не нужно, но мне это необходимо для себя самого.

Я читал, читал, делал выписки, заполнял карточки, собирал паззл. Иногда лишь поздно ночью я понимал, что уже пора заканчивать. И с утра, едва позавтракав, принимался за работу снова. Тренажер теперь стоял в моей комнате, и это было неудобно, все загромождено мебелью, на тренажере лежали карточки и распечатки, и чтобы позаниматься, нужно было все это снимать. Поэтому я почти перестал тренироваться. Даже возобновились боли в спине — я принимал таблетки, спохватившись, снимал вещи с тренажера, делал две-три тренировки, а затем снова благополучно об этом забывал. Поставить же тренажер в гостиную, чтобы удобно было к нему подходить — теперь нельзя.

История ГСО делилась на три периода. Первый, или инициирующий период был самым длинным, лет шесть, но и самым бедным на события. Бывший солдат Ворон и двое его друзей, оба вскоре погибли, организовали небольшую группу, которая разрослась потом до нескольких десятков человек — бойцы обучались военному делу, ходили в патрули и защищали жителей города от безмерно расплодившихся бандитов-дружков. Плату не брали, насколько я мог понять, награбленное возвращали хозяевам, так что вся добыча у них была — имущество и оружие самих дружков. В те годы ГСО в основном состояла из женщин, подростков, стариков и инвалидов. В городе царил настоящий социальный дарвинизм, сильные мужчины и так находили себе пропитание — как раз за счет силы, интереса идти в ГСО у них не было совсем, разве что у отдельных подвижников, которые, как и сам Ворон, делали это не ради материальных благ.

Второй период ГСО продолжался около года и начался с прихода туда Иволги, Ольги Боровской — не только коммунистки, сознательно посланной туда от Ленинградской, уже созданной коммуны, но и бывшего боевого офицера. Иволга мгновенно подружилась с Вороном и завоевала большой авторитет, благодаря ей началась перестройка в ГСО и активные боевые действия по разгрому сначала мелких, а затем и крупных дружин. ГСО стала зарабатывать продукты и дрова на охране крестьянских поселков. В нее потянулись и мужчины, и бывшие военные.

Третий период был связан с крупной забастовкой на Заводе, которую хозяева пытались подавить с помощью собственной частной армии. ГСО заняла оборону на «Электроне» и фактически слилась с бастующими. Логика событий привела к тому, что восставшие были вынуждены штурмовать Новоград (где сейчас и располагался Музей истории), провели это все успешно и объявили в городе коммуну, сразу же связавшись с такими же, только что образованными другими коммунами.

Наиболее интересным для меня был второй период, потому что в первый ГСО была еще рыхлой, люди приходили и уходили, это был так, военизированный клуб по интересам, и ничего «жареного» там найти было невозможно. Третий же — период революции, активных действий, и тут во-первых, все было ясно и понятно, во-вторых, предъявлять здесь ГСО какие-то претензии мог разве что совсем уж отморозок вроде Цзиньши.

Все претензии Кэдзуко (о Еве я уже не вспоминал в этой связи, понятно, что она в основном находится под влиянием Кэдзуко) относились именно ко второму периоду. В статье директора музея эти претензии были полностью перечислены.

— Алексей Воронков отличался мстительным параноидальным характером. До нас дошли не все сведения о его деяниях, но например, он собственноручно расстрелял (и по некоторым сведениям, пытал) девушку, бойца ГСО с позывным Пуля, заподозрив ее, на очень шатких основаниях, в предательстве. Это, по мнению Кэдзуко, абсолютно безосновательная идея, так как предатель, совершив свое черное дело, мог бы уйти к противнику — в одну из банд, а Пуля честно продолжала воевать в ГСО. По некоторым сведениям, до того у Воронкова была связь с Пулей, и девушка его в итоге отвергла. Так что все происшедшее могло быть местью ревнивца.

— Есть множество свидетельств о том, что пленные дружки подвергались в ГСО пыткам, кроме того, пытки были обычным делом и в отношении собственных товарищей, попавших под какое-то подозрение. Тут Кэдзуко действительно приводил свидетельства (и мне нужно было их прочитать самому), впрочем, довольно скудные, и еще больше излагал собственными словами, причем когда он пересказывал, картины становились прямо-таки леденящими душу.

— Несколько женщин, ушедших из ГСО, оставили сообщения о том, что их там насиловали. И ушли они по этой причине — так как не видели разницы между ГСО и обычной бандой, у бандитов женщины играли примерно такую же роль. Правда, оставалось непонятным, как же быть с теми женщинами, которые прекрасно воевали в ГСО во время всего Второго периода и даже были взводными, например. Может быть, у них были покровители?

— В итоге у Воронкова полностью поехала крыша, он застрелил (опять же приводилось свидетельство) бойца по кличке Дух просто за непочтительное обращение; а когда его попытались привести в разум, приказал расстрелять сразу чуть ли не сорок человек — по масштабам ГСО это очень много.

Словом, Воронков, похоже, был фрукт еще тот, и самое главное — статья выглядела для меня очень убедительно. И учитывая, что Воронков не только уцелел, но после революции несколько лет руководил Кузинским КОБРом, ничего удивительного, что и в КОБРе творились жестокие непотребности, о которых «всем нам известно». Кэдзуко писал, что Боровская, если сама и не участвовала, то обо всем этом прекрасно знала и даже подкидывала Воронкову тех, кого можно обвинить. И все это мы должны честно признать, принести извинения потомкам тех, кто пострадал от этих руководителей и вообще говорить о прошлом открыто, а не делать икону из тех, кто этого не заслуживает.

Я читал все это внимательно, тщательно, с мазохизмом подростка, расковыривающего прыщи. Но пока что мои собственные изыскания открывали передо мной другую картину. Нет, она не противоречила в целом статье Кэдзуко. Но я начинал понимать, в каких условиях сражались и жили наши предки — и это оглушало. Постоянный голод, смерти кругом, смерти детей и слабых, трупы на улицах, крысы-мутанты, жрущие эти трупы. Смерть была так обыденна, что уже не пугала… Рабочие «Электрона» трудились по 14 и даже более часов в день, но считали себя счастливыми — ведь они могли постоянно получать продукты, едва достаточные для выживания, на заводском складе. И даже эти продукты отбирали дружки… Хозяева завода не сделали ничего ни для выживания, ни для безопасности жителей города — да и почему они должны? Награбив где-то средств, они, эффективные и предприимчивые, купили завод и теперь не должны были никому и ничего, пусть жители города скажут спасибо за то, что хоть есть рабочие места, оплачиваемые едой.

Никитка подогнал мне несколько исследований об экономических связях «Электрона» в послевоенный период — они прекрасно сбывали продукцию в Новосибирск, Владивосток, Китай и Казахстан (центральная Россия тогда была гиблым местом), получали сырье и комплектующие, богатели; в Китае сохранились некоторые банки, где владельцы «Электрона» имели счета. Все это были жалкие ошметки той мощной финансово-промышленной системы, которая существовала до войны, — но и они позволяли эксплуатировать и обогащаться.

Собственно уровень репрессивности тогда был очень высоким — охрана могла застрелить рабочего просто за непочтительное обращение к начальству.

Если читать статью Кэдзуко, можно действительно подумать, что ГСО была самой большой проблемой жителей города, что Воронков один такой садист и негодяй, которых всех мучил и убивал. А так вокруг царило благорастворение воздухов. Непонятно, зачем люди вообще шли в эту ужасную Самооборону. Но понятно, что статья Кэдзуко рассчитана на специалистов, уже знающих обстановку того времени.

Я пока еще только знакомился с той обстановкой.

От всего этого у меня начинала в итоге гудеть голова. К сожалению, с отдыхом дело обстояло плохо. Пианино скоро прибыло из Италии, но я его даже и не открыл. Зато на нем с удовольствием бренчал Ерш, и у меня сердце обливалось кровью, когда я слышал его неумелое громкое бряканье по драгоценным клавишам. Загубит мне инструмент… но тут же мне становилось стыдно — я все-таки инда и мелкий мещанин. Неужели мне жалко пианино для человека? И я помалкивал в тряпочку.

Вообще я начал замечать, что присутствие Ерша довольно неудобно. Ерш жил в свое удовольствие. Просыпался в полдень, долго сидел на балконе, закинув ноги на перила, потягивая пиво, читал что-то с планшета или смотрел кино. Со вкусом готовил себе экзотические блюда в коквинере и пенял мне, что я не закажу себе нормальную кухню. Надо руками готовить! Вся эта автоматика вредна для здоровья и какой-то там «энергетики». Но уж на это я не пошел (тоже ощущая себя виноватым — отказываю человеку в простой просьбе!): заказывать шкафы и плиты, перестраивать кухню… я же не собираюсь жить здесь вечно, да и вообще — зачем мне кухня?

Витька обходился машиной, заказывал то индийские пряности, то особых новозеландских креветок, мастерил удивительные блюда. Он постоянно предлагал мне попробовать его стряпню, но я стал отказываться — наверное, это вкусно, но… почему-то не хотелось. Я питался как обычно — дежурными рационами, кефиром, фруктами. С Витькой разве что пиво хлебал иногда, из вежливости. Надо же хоть иногда посидеть с гостем.

Но времени на это не хватало. Витька уходил гулять поздно, светлым вечером, а возвращался далеко за полночь. Иногда я просыпался от его возни — Витька ночью готовил себе еду; еще что-то делал, а потом очень долго спал. Я же постоянно был плотно занят.

Витькина жизнь вообще удивляла. Похоже, число рубашек, штанов, кофт и плащиков в его обширном багаже было неисчерпаемо, он то и дело менял туалеты. Но они возникали не только из багажа — он то просил меня заказать какую-нибудь особенную рубашку с металлическими вставками или пляжные шлепки, то просто откуда-то в доме появлялись новые водостойкие сапоги (дня три шел ливень), дизайнерское кресло и пуфики, этажерка со статуями. Роскошный охотничий нож, спиннинг, почему-то набор для фейерверков. Где он все это брал? Понятия не имею, я и не задавался этим вопросом.

Если бы у искина-распределителя был этический блок, он бы уже заклеймил меня как неумеренного потребителя-мещанина. Никто, конечно, не контролирует, сколько и чего ты потребляешь — но мой собственный внутренний этический блок, то бишь совесть, уже трещала по швам, и хотя это нелепо, но я испытывал стыд перед распределяющей машиной. И даже отказался от заказа необходимого мне дождевика, хотя июнь в этом году выдался довольно мокрым. Но в конце концов, от дома до магнитки два шага, а без прогулок в дождь можно и обойтись.

Время от времени я все же болтал с Ершом — иначе у меня самого создавалось ощущение, что в моем доме просто живет неприятный незнакомец, часами плещется в ванной, закрывает дверь в гостиную, а кто мне этот человек вообще?

Все-таки ведь однокашник. Почти друг.

Ерша обычно удавалось отловить во второй половине дня. Я делал перерыв и шел к нему — посидеть на балконе или в гостиной, смотря по погоде.

Витька сидел на дизайнерском кресле, задрав ноги на кожаный пуфик. Неизменные планшет и бутылка пива рядом. Я уселся за стол и налил себе пива в высокий бокал. Отсыпал из Витькиной миски орешков.

— Как жизнь-то у тебя? Редко видимся.

— Нормально, — ответил Витька. А что еще ответишь на такой вопрос? Ерш кивнул на планшет.

— Вот, читаю тут, прошлогодний победитель рейтинга, Миясаки, ты, наверное, и не в курсе…

— Имя, кажется, слышал. Поэт?

— Точно.

Повисла неловкая пауза, и я вспомнил.

— А ты книгу прочитал? Ту, что я тебе давал. Цзиньши.

— Да, прочел, — медленно протянул Витька.

— Ну и как?

— Ну что скажу? — Ерш пожал крупными плечами, — Все правильно он пишет.

Не знаю почему, но такое безапелляционное заявление из уст Ерша вызвало у меня внутренний протест.

— Правильно? Ну не знаю. Может, в этом что-то и есть, но ведь большая часть — явный бред.

Ерш усмехнулся и переложил одну ногу на другую. Отхлебнул «Жигулевского».

— А что там бред? Все верно. Так и живем. Служим, как собачки, и думаем, что все это нормально. Школы эти… ОЗ — откуда ты знаешь, какие у них полномочия, и что они делают на самом деле? Мы все на самом деле давно под колпаком. Конечно, методы сейчас тонкие, скрытые… Тюрем нет, даже ЗИНов уже нет. Открыто убивать людей нельзя. Хотя почему нельзя — правильно Цзиньши пишет, законов-то нет, значит, все можно.

— Ну как можно, Вить? Вот как? Вот я тебя, предположим, сейчас замочил бы. Вон бутылкой по башке хрястнул…

— Допустим, — с интересом согласился Витька, — и что?

— Я сейчас ни к какой трудовой коммуне не принадлежу. Но я живу в Кузине. Здесь есть члены ОЗ, они соберутся, проведут расследование, выяснят, что это я тебя убил. Причем выяснят точно, Евлампий же все записывает, кругом камеры, искины. Меня возьмут под стражу, проведут экстренное заседание горсовета.

— И что?

— Ну и на заседании уже решат, что со мной делать. Скорее всего, вышлют куда-нибудь в изоляцию. Или в психушку на коррекцию. Просто раньше было много убийств и преступлений, и нужны были специальные органы. А сейчас… да вообще не бывает. Посмотри статистику.

— Убийств, может, и нет — а вон недавно тридцать шесть человек грохнулись, это как?

— Так это несчастный случай был!

— Ты уверен? — Витька иронически поднял брови. И я замолчал. В самом деле, уверен ли я…

— Ну не может же быть так, чтобы совсем не было аварий!

— Ага. Авария. Если не разбираться специально… А более мелкие преступления — воровство, шантаж, все это ведь есть, и никто вообще на это внимания не обращает!

— Вить, ну как не обращает? По месту происшествия все разбирается! В трудовой коммуне.

— Чон, — вздохнул Витька, — ты крайне, крайне наивный человек! Ты реально считаешь, что мир вокруг тебя такой розавинький-розавинький, и вокруг летают единороги. Вот в этой книге, — Витька постучал по планшету, — вскрыта часть правды. Только часть, небольшая. Вся правда еще хуже. Мы живем в страшном мире, Чон! Прошлое у нас кровавое и мерзкое — и эти же палачи продолжают нами руководить. Партию они распустили… ага. Ну так те же рожи в Советах сидят. Вот про детей, что — неправду Цзиньши написал? Детей у родителей отбирают. Не у всех так, как у нас — мы-то, понятно, проклятые, но ведь у всех детей переманивают в Систему; родители не так интересны, как школа, детей намеренно завлекают, заставляют забыть семью, лишают влияния семьи. А ведь только мать и отец действительно могут воспитать человека. Мы все по сути — уроды, выросшие без влияния матери и отца.

— Ну у тебя-то ведь оба родителя живы, — напомнил я. Витька помрачнел. Я помнил его родителей еще со школьных времен, и вечно у Ерша с ними были конфликты. Родители вроде нормальные люди — мама у него математик, папа оператор линии на «Электроне», но сейчас, по словам Витьки, они уехали в Узбекистан, где живет его сестра.

— Так и родители наши уже во многом искалечены этой системой! — заявил он. — Они не могут дать ребенку безусловной любви! Они сами требуют от детей обязательного подчинения Системе!

Когда я читал книгу Цзиньши, я и сам начинал думать — ну а вдруг и в самом деле в нашем мире все так ужасно? Если посмотреть с другой точки зрения… Но когда это же самое озвучивал Витька, мне почему-то немедленно хотелось спорить.

— Вить, — произнес я, — а тебе не приходило в голову, что большинство людей, да практически все, за очень небольшим исключением, подчиняются… да просто живут, служат, участвуют в управлении — не потому, что их как-то изуродовали, запугали, отманипулировали. А потому, что им это нравится. Им это выгодно, удобно, приятно. Ведь мы, Вить, очень хорошо живем. Никогда еще люди так не жили. Пятнадцать часов службы в неделю, а остальное время — все условия и возможности для свободного, абсолютно свободного развития, труда, общения. Изобилие. И война нам больше не угрожает, а ты понимаешь, что такое война? Я вот сейчас глубоко в эту тему вошел… это кошмар, Вить, что у них тут было. Да, Цзиньши писал, что мол, война — это мужское достоинство, что всегда были войны, и это часть человеческого бытия. Да не пошел бы он в задницу с таким бытием и достоинством? А теперь все, войны уже точно не будет — ну разве что, крайне маловероятно, инопланетяне найдутся агрессивные. И может, люди поэтому и живут с радостью в этой системе, что им хорошо?

Витька слушал меня нахмурившись, а потом перебил.

— То есть ты считаешь, что вот все это, что с нами делают, — правильно и справедливо? Вот то, как эта система со мной, с моей женой и детьми обращается?

Я замолчал. Хорошо представляю, что на это сказала бы мама. Но я — не она. И я не знаю.

— Мы сходим к Динке, — пообещал я наконец, — скоро вот сходим. И она нам поможет решить проблему. Я думаю, если ты и твоя жена легализуетесь, начнете где-то служить, ну хотя бы студентами устроитесь… да все будет нормально, нормальная жизнь, живи, как хочешь, и детей вам вернут. И группу можете опять восстановить — вы же давно уже никаких перформансов не проводите… а ведь этого-то никто не запрещает.

Витя скривился.

— Если честно, не верю я во все это. Я уже пробовал говорить с разными людьми. Всегда одно и то же — иди туда, иди сюда. А почему кто-то вправе мне говорить, куда я должен идти и что делать? Я взрослый человек. Я художник.

— Вить, ну надо же хотя бы попробовать, — я допил пиво. — Динка же навряд ли тебя куда-то насильно потащит. Ты ее знаешь.

— Ну разве что только к Динке…

Я сам начал искать в сети разные возможности для Витьки. Не хочет человек служить — это понятно, но ведь и с этим можно жить как-то. Я находил вакансии, где почти ничего делать было не нужно. Наблюдателем на морскую станцию — просто сидеть три часа, можно заниматься своими делами. Он же все равно сидит и планшет читает. Или можно получить образование искусствоведа и сделаться критиком. Или экскурсоводом. Он же интересуется искусством?

Но почему-то я даже не решался предложить Витьке все это. В принципе, ничего страшного. Существует довольно много людей, которые смысл своей жизни видят не в Службе, а совсем в другой работе. Те же художники, музыканты, писатели, которые не вошли в шорт-лист Рейтинга, но все равно считают искусство своим призванием. Неудачливые спортсмены. И для них есть масса таких работ, монотонных, простых, или же помогающих в том же искусстве или спорте. Из ученых вообще каждый второй служит в одобренных проектах, а работает дополнительно в каких-то своих — и на такую работу Советы выделяют средства и ресурсы, потому что работа ученого может внезапно оказаться более ценной для общества, чем его же Служба.

Но Витька, похоже, сам принцип Службы считал унизительным для себя. Да и не дурак он, сам давно нашел бы подходящую вакансию — если бы хотел.

Помимо Витьки и работы, я продолжал постоянно думать о Марселе. Каждый день мы обменивались сообщениями, и каждое слово в них радовало меня. Она меня помнит. Она ко мне по крайней мере хорошо относится — хотя ведь ничего плохого между нами и не было, но как знать?

Однако эти сообщения вводили меня иногда в недоумение.

«Привет, лисенок!»

(я называл ее лисенком, потому что у нее был острый носик. Я называл ее «марипоса», потому что она была в своих платьях как яркая бабочка, и танец у нее на льду один был, «Полет бабочки»; я называл ее марсианка — потому что Марси, и «чиспа» — Искра, тоже за один из танцев).

«Привет, лунатик!»

(а я был лунатиком, раз она марсианка. И еще я был братцем Кроликом, Шуриком — это из старой комедии, а в ее влюбленном настроении — Тангун, герой корейских древних мифов).

«Как жизнь?»

«Ни шатко ни валко. А у тебя как?»

«Занимаюсь вторым периодом ГСО. Мрак и жуть. А что у тебя не шатко?»

«Да так нормально все. Кости что-то долго нет».

«Работы, наверное, много».

«Наверное. Ты с ним видишься?»

«Нет, когда мне. В музее видел пару раз».

«В музее?»

«Он там помогает, они инсталляцию одну делают. Он с программированием персов помогает».

«Мне не рассказывал. Вот видишь, не только на работе».

«Ну, Марси, он взрослый дядя. Ходит куда хочет».

С Марси происходило что-то неладное. Сама она никуда уже не ходила. «А зачем, у меня все равно ничего не получается. За что ни возьмусь — все точно провалю». Я напоминал, что раньше было не так. Марси говорила, что раньше и она была другой, а вот сейчас, видимо, ее заболевание… или что-то еще. Мне в самом деле становилось жалко Костю, потому что даже если Марси ему ничего и не говорила по поводу задержек вне дома, то все равно это недовольство невозможно не чувствовать. Она напоминала капризного ребенка, который хочет постоянного внимания родителей и не может занять себя сам…

Дико. Совершенно непохоже на ту девочку, которую я знал. Та могла до утра протусить на каком-нибудь фестивале, на который я отказался пойти — я-то ведь интроверт. И всегда вокруг нее была толпа людей. И она смеялась, танцевала, и все радовались вокруг…

В конце концов я дозвонился до своего коллеги по пансиону, Матвея Оленева. Он переехал в Барановичи, закончил еще психологическую академию и теперь трудился психотерапевтом. Матвей и в нашем пансионе, будучи тогда простым салвером, специализировался на психологии и психиатрии — беседы, валидация, поддержка умирающих, сопровождение горя и траура. Некоторые салверы заканчивают дополнительный курс и могут служить первичными психотерапевтами — кому-то поможет простой разговор, рекомендации, обычные методы терапии — например, когнитивно-поведенческая, а кого-то нужно направить к более серьезному специалисту, психологу или врачу.

По этому вопросу я мог обратиться только к Матвею. Любой другой, не знакомый мне психосалвер или психолог, послал бы меня с такими запросами подальше.

Мы обменялись приветствиями и поделились текущими новостями — в общих чертах мы друг о друге все знали, слухом земля полнится. Матюха рассказал между прочим, что они с женой ожидают малыша.

— Здорово! Поздравляю.

— А ты как? — поинтересовался Матвей. — Движется что-нибудь на личном фронте?

Я махнул рукой. Все как обычно — по уши в проблемах окружающих… И ведь вроде бы синдромом помощника я не страдаю.

— Слушай, я у тебя спросить хотел. Помнишь мою бывшую?

И я начал рассказывать о проблемах Марселы и моем впечатлении от нее. Матвей слушал внимательно, сдвинув брови.

— Да, звучит не очень хорошо. Но ты же понимаешь, что заочные диагнозы…

— Я все понимаю, — торопливо сказал я, — и у нее есть и очный диагноз. У меня другой вопрос — чем я могу помочь?

— А биохимия? Анализы, сканы мозга, есть?

— У меня нет, конечно. Но очевидно же… и ты же тоже не врач.

— Но я тоже в состоянии оценить… впрочем, неважно. Я могу тебе дать только самые общие советы. Попробуй добиться того, чтобы у нее был какой-то успех. Пусть маленький. Ну и… собери информацию. Попробуй понять, когда это у нее началось. Но вообще, конечно, вот так со стороны… смотри, чтобы хуже не сделать.

— Спасибо, Матвей. Да не могу я смотреть, как человек мучается.

— Не можешь — иди поработай, — буркнул он, — ты чего, салвер? Это непрофессионально.

— Ага. Дай мне сил, Великий Разум, помогать там, где я могу помочь, отойти в сторону там, где я помочь не могу, и научи отличать одно от другого… Я помню. Но только тут, знаешь, такая ситуация… Это мои друзья. Мне их обоих жалко.

Я прислушался. Запел дверной сигнал, и замигала лампочка Евлампия — домашний «дух» не позволял себе встревать, когда я разговаривал с кем-то. Но кто может ко мне вот так заявиться ни с того, ни с сего? На всякий случай я открыл дверь мысленным сигналом через комм — пусть входят.

— Ладно, смотри сам, — Матвей махнул рукой, — и того, не пропадай!

— Нет, конечно. Как малыш родится, жду фоточек!

Мы попрощались. Я поспешно выскочил в коридор, чтобы встретить пришельцев.

В коридоре стояла незнакомая симпатичная девушка с копной темных кудряшек — и с необъятным рюкзаком за плечами.

— Знакомься, Чон, — произнес Ерш, — это моя жена. Стрекоза.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы 8-й «Рай для нищих духом». Год 14 до н.э.

…таким образом я снова подпольно оказалась в Мюнхене, одном из крупных центров Федерации. Ненадолго — мне снова нужно было ехать в Краков. Мою рану залечили, а транспорт ожидался лишь через несколько дней. И мне выпало счастье провести эти дни вместе с Бинхом.

Наше горькое, короткое счастье. Но я не хочу говорить об этом, ведь книга — об операции «Рассвет». Бинх не добился даже и близко того успеха, который был у него в прошлый раз — тогда он смог организовать рабочих химического завода, даже проводил забастовки, но в этот раз о таком не было и речи.

И только сейчас я стала понимать — почему.

Бинх предупредил меня — носоглоточные фильтры вынимать нельзя. Ни дома, ни на улице. В любой момент можно подвергнуться воздействию психоэффекторов.

Действие этих фармакологических средств я испытала на себе одной из первых — мне довелось попасть в свое время в секретные лаборатории концерна Гольденберг в качестве подопытной крысы. Я хорошо помнила пережитое: вдохнув аэрозоль, ты видишь любые картины — привлекательные или тревожные, и воспринимаешь их как единственную реальность. Ты бросаешься в воду спасать тонущего ребенка и не замечаешь, что вода на самом деле — серная кислота, не замечаешь ожогов. Нынешние, доведенные до коммерческого использования психоэффекторы влияли на мозг гораздо тоньше. Наведенные галлюцинации теперь использовались редко, в основном вещества изменяли эмоциональную сферу.

Мы с Бинхом брели по улице, и я с любопытством рассматривала граждан Федерации. Люди здесь за последние десять лет очень изменились. Как? Трудно сказать. Блестящие глаза, осунувшиеся лица, быстрые, порывистые движения и удивительная целеустремленность. Они напоминали наркоманов, четко идущих к цели — получению дозы. Собственно говоря, именно так дело и обстояло. Больше стало полных и очень полных людей — очевидно, им внушалась потребность покупать много еды. Никто не смотрел друг на друга, разговоров было почти не слышно.

— Еще странно, что реклама такая убогая, — поделилась я с Бинхом. Перед нами стояли двое парней, зачарованно глядящих на видеоплакат — там девушка в купальнике на берегу моря рекламировала турагентство «Мечта». Я помнила великолепные рекламы прошлого десятилетия, сверкающие огнями, трехмерные, в движении. А здесь — плоская картинка, вялая девушка банальной внешности, в темном закрытом купальнике, которая все время делала шаг к прибою и отступала назад. Но еще более странным казалось поведение парней, которые пялились на рекламную диву так, словно та была полностью раздета, да еще демонстрировала порнографические позы…

«Но может быть, для них так оно и есть?»

— А что ты удивляешься, — спросил Бинх, — нет нужды тратиться на роскошную рекламу. Эти люди видят на картинке то, что хотят увидеть. Что им подсказывают распыленные вокруг эффекторы.

— Как все сложно, — вздохнула я. Город вокруг напоминал призрак. Только старинные здания, сохранившиеся от прежних эпох, выступали из серой мглы как островки стабильной — не добавленной, не расширенной — реальности. Раньше многие брели по улицам в огментах, одновременно воспринимая пять-шесть потоков развлечений и рекламы — теперь я видела вокруг самых обычных людей, в убогой одежде, без всяких гаджетов. Давно не ремонтированные, облупившиеся стены, поврежденную плитку мостовой, рисованные примитивные рекламные плакаты. Меня не оставляло ощущение, будто мы попали в прошлое. Куда-нибудь в середину ХХ века.

— Кольцо замкнулось, — Бинх будто прочитал мои мысли, — капитализм пожирает сам себя.

Впечатление еще усилилось, когда мы увидели очередь, кольцом вьющуюся вокруг фонтана и уходящую в недра обычного продуктового магазина. Мы приблизились. Из дверей вытискивались с тугими пакетами счастливые обладатели купленного продукта — яблок. Каждый покупал килограммов по пять-семь, нездорово блестящие яблочные бока выпирали из пакетов.

— Здесь что, настал дефицит фруктов? — поразилась я.

— Да нет, конечно, яблок полно.

Я подошла к женщине, терпеливо ждущей в очереди.

— Скажите, а почем яблоки дают? Дешево?

— По пять долларов кило! — с восторгом ответила покупательница. Мне стало не по себе. Я повернулась к Бинху.

— Это же вроде нормальная цена.

— Нормальная — три-четыре доллара, а тут пять. И скорее всего, яблоки невкусные. Просто кто-то из производителей добился гранта на внеплановый психоэффект. Очевидно, перепроизводство, нужно срочно сбыть продукцию.

Мороз по коже. Мы тихонько двинулись дальше, я переживала увиденное. Одно дело — знать о происходящем, другое — своими глазами видеть очередь наркотизированных горожан за никому не нужными яблоками по высокой цене, когда вокруг легко можно купить вкусные и дешевые. Я в жизни видела очень многое, но почему-то это показалось мне одним из самых страшных зрелищ.

— Как ты тут живешь? — спросила я Бинха. Он пожал плечами.

— По крайней мере, меня не забирают в участок и не избивают. Это преимущество.

Но несмотря на то, что такого преимущества у меня не было, я бы не променяла свою работу на работу в Федерации. Сказала об этом Бинху.

— Да, это очень сложно, работать с такими людьми. Ведь все это — еще ерунда в сравнении с тем, что происходит на предприятиях. Там вещества не распыляются. Трудовые эффекторы обычно выдают в виде таблеток. Если хочешь посмотреть, надо зайти куда-нибудь, где есть живые работники. Да вот как раз кафе…

В то время в СТК практически все заведения общепита уже были автоматизированы. Частные кафе ушли в прошлое, не выдержав конкуренции с крупными общественными сетями. Слово «официант» уже и тогда устарело и использовалось лишь для обозначения профессии, существующей за Стеной. Но в Федерации было очень мало автоматизированных кафе. Они продолжали «создавать рабочие места» — а на самом деле искусственно поддерживать процесс выжимания прибыли из человеческого труда.

Мы уселись за столик, и тотчас к нам подскочила молоденькая рыжая официантка. Глаза ее горели.

— Что бы вы хотели заказать? Позвольте предложить вам чай из комбуку — необыкновенно здоровый и полезный! Помимо стандартных меню — общего, для вегетарианцев, для веганов, халяльного, кошерного, постного, детского, антиаллергенного, низкокалорийного, низкоуглеводного — мы предлагаем еще безлактозное меню, фантазийное меню и специальный набор к Дню Единства… — она раскрыла рот, переводя дух, и тут Бинх поднял руку, вклиниваясь в паузу.

— Пожалуйста, общее меню. Без рекламы.

— Да пожалуйста, пожалуйста! — официантка унеслась как лань, и через секунду подала нам тонкие листы электронного меню. Я выбрала пирожное и латте. Бинх взял пива с орешками. И этот заказ принесли буквально через несколько секунд. Рыжая расставила все на столике с таким видом, будто накрывала к приему королевы — бумажные салфетки свернула лебедем, бокал наполнила пивом до краев. Я обратила внимание на нездоровый блеск ее глаз.

— Позвольте обрисовать вам другие предложения нашего кафе! Каждый четверг на нашей эстраде выступает группа «Саркофаг», живая музыка, каждую субботу в нижнем зале — сеансы сенсомузыки. Начиная с шести часов мы можем предложить вам кальяны, а…

— Девушка, спасибо, — строго сказал Бинх, — мы бы хотели побыть одни.

— Извините, — девушка исчезла.

— Ну как тебе?

Я покосилась на соседний столик — рыжая уже страстно ворковала там вокруг посетителей.

— Знаешь, в двадцатом веке много сочиняли о человекоподобных роботах в грядущем. Вроде кому-то зачем-то понадобится делать андроидов, не отличимых от живых людей. Так вот, дева напоминает мне такого андроида.

Бинх кивнул удовлетворенно.

— Тем не менее, она живой человек. То же самое ты увидишь на производстве и где угодно. Я же внедрялся на завод БМВ. Доля человеческого труда — не меньше, чем в начале нашего века, но сами люди — уже не совсем люди. Трудоголизм и энтузиазм включаются соответствующей дозой психоэффектора. Я тоже какое-то время должен был принимать таблетки, пока не придумал способа симулировать это. Попробовал на себе. Знаешь, ты начинаешь нежно любить поточную линию, лак, которым я покрывал труднодоступные части машин, трудно устоять на месте, хочется работать быстрее, быстрее, еще быстрее… В конце дня — полное истощение, едва хватает сил добраться до дома. Нет смысла по утрам заправлять кровать — вечером уснешь на заправленной. Но два выходных в неделю им выделяют на шопинг, и они становятся такими же страстными потребителями. Химическое счастье…

Пирожное оказалось совершенно безвкусным. Я оставила половину на тарелке. Видимо, вкус фальсифицированных продуктов воспринимался лишь через призму психоэффекторов — а мои ноздри были надежно защищены от распыляемых веществ.

Бинх провел карточкой над интерфейсом стола — в этой части Федерации, в отличие от США, в граждан так и не стали вживлять чипы, все пользовались старинным платежным средством, существовали даже смешные реальные деньги в виде бумажных полосок. Мы поднялись и вышли, преследуемые новым официантом, который сердечно прощался с нами и пытался всучить пластинки с меню следующей недели.

— И что, — спросила я на улице, — все эти люди по-прежнему работают за БОД?

— Да, конечно. Даже неприлично говорить о работе за какое-то вознаграждение. Теперь считается, что работа — любая, например, официанта или мусорщика — это счастье, которое должно вызывать приступы энтузиазма.

— Такое мнение пытались внушать людям и десять лет назад. Но сейчас, похоже, внушили.

— Вот именно. Средства к существованию, и главное — для того, чтобы раскупались потребительские товары — люди получают вне зависимости от работы. Ну конечно, за неповиновение — например, отказ работать — содержания могут лишить, это называется штрафы, санкции или еще как-то. Специалисты со средним и высшим образованием помимо БОДа получают что-то и от работодателя — трудовую премию. Но в настоящий момент эта премия не поступает никому на руки — она заранее распределена по кредитам, которые специалист не может не взять. Скажем, врач или менеджер среднего звена живет получше простого работяги — у него собственный дом, две машины, поездки в отпуск — но даже у него нет так называемых свободных средств. Работяги выполняют важную общественную функцию потребления в низшем классе, а лучше обеспеченные специалисты — потребления более дорогих и качественных товаров.

— Так было и раньше.

— Верно, так было здесь и десятилетие назад, но разница в том, что сейчас люди всем довольны и счастливы. Они с энтузиазмом работают и радостно потребляют. Своего рода пародия… знаешь, в ХХ веке фашизм был обезьянничаньем социализма — вплоть до копирования внешних атрибутов рабочего движения, и даже создания собственных профсоюзов. Так и теперь капитализм умудряется как в кривом зеркале отразить коммунистическое общество…

— Но у нас там, где еще сохранился ручной монотонный труд, люди выполняют его с сознанием долга перед обществом, но уж никак не с cудорожным восторгом.

— У нас люди естественные — а здесь трудовой энтузиазм создается искусственно. Пародия на известную максиму «от каждого по способностям — каждому по потребностям». На потребности им выдается БОД, а по способностям их выжимают досуха с помощью таблеток.

Мы спустились на нижний ярус, в исторический центр. Ратуша так и не была восстановлена после войны, а вот Колонна Марии по-прежнему высилась посреди площади — с той разницей, что втыкалась не в бездонный небесный купол, а в скромный квадрат, окруженный верхними городскими ярусами.

— Как же ты здесь работаешь, Бинх? — спросила я. Он пожал плечами.

— По-прежнему, конечно, не получается. О пролетариате и речи не идет. Я долго пытался, прежде чем согласовал с руководством изменение тактики. Аналитики дали добро… Сейчас я работаю с сектантами. Видишь ли, некоторые с самого начала отвергали психоэффекторы, носят фильтры и не принимают таблеток. Это сектанты, эзотерики… К сожалению, тот случай, когда можно сказать, что у них в голове своих психоэффекторов полно. Но те хоть не химические. Их можно убеждать, объяснять что-то на когнитивном уровне. Я работаю с несколькими сектами — религиозными и эзотерическими…

— Но это же все страшные фрики, разве нет?

— Верно. Они не совершат революции. Но когда она все-таки произойдет — теперь уже очевидно, с помощью внешних сил — нам понадобится любой здоровый человек. Я готовлю почву для будущего переустройства.

Бинх, разумеется, был бесконечно прав. Но тогда это произвело на меня тяжелое впечатление. И сама его работа показалась страшной и неблагодарной. Не столь опасной, как в моем случае — сколь муторной и противной. Я бы ни за что не хотела поменяться с ним местами. И еще угнетал тот факт, что фактически население Федерации никогда не придет к революционным преобразованиям само по себе, и мне казалось некрасивым, что придется вторгнуться в это пространство, завоевать обычным путем… разве революция — не естественное дело угнетенных, разве не они сами должны покончить со своими угнетателями? И если это будет не так — каким образом мы объясним этим людям, что освободили их. Освободили — от чего? От приятного трудового энтузиазма и бурного потребления? От наркотиков? — ну да… Но если у людей нет воли и стремления избавиться от наркотической зависимости — то это принудительное лечение.

С такими тяжелыми и неприятными ощущениями я вернулась в уже родной Краков, где все было благополучно, все развивалось как по учебнику научного коммунизма — рабочие, да еще индустриальной сферы (ибо другие сферы в Кракове были страшно недоразвиты), готовые свергнуть гнет капитала и пойти войной против угнетателей. Где меня уже не ждал Станислав — но зато ожидали десятки других, верных и любимых товарищей.

Станислав Чон, Кузин, год 032 КЭ.

Глава 9. Бегу из дома — ГСО — Ева

Жизнь с Ершом и Стрекозой оказалась еще сложнее, чем с одним только Ершом.

Супруги устроились в гостиной — я все-таки заказал им диван побольше. Стрекоза оказалась очень хозяйственной девушкой, каждый день она запускала робота-уборщика и принималась лазать на стулья и уничтожать несуществующую пыль на рамах и бортиках мебели какой-то специальной маленькой щеткой-пылесосом — уму непостижимо, но эта щетка хранилась у нее в рюкзаке. Она натирала шкафы специальной политурой. В комнате постоянно царили прекрасные цветочные запахи, на окне появились настоящие вышитые занавесочки, а полки на кухне и в гостиной Стрекоза то и дело перебирала и мыла. Похоже, все это было ее хобби. Она же взяла на себя в основном и готовку, и мастерила не менее замысловатые и сложные блюда, чем Ерш.

Из вежливости я иногда садился к ним за стол. Стрекоза накрывала великолепно, с салфетками и цветами, и потом усаживалась, вся чистенькая, в домостроевской юбке и белой блузке, благоухающая редкими духами (откуда? Меня они не просили заказывать…) Я смотрел на нее и поражался этому контрасту — нонконформизм, эпатажная арт-группа, готовность совокупляться голыми на глазах у толпы — и вот такая примерная женушка и хозяйка, будто из середины 20-го века.

— Ну, с богом, — произнес Ерш, разливая по бокалам рябиновку. Я с тоской подумал, что здоровый образ жизни мне давно уже не светит. Надо проверить биохимию, боюсь, что я основательно подзапустил себя — и это тогда, когда организму остро необходимо восстановление.

— Ты, наверное, еще не знаешь, — я обратился к Стрекозе, — Ерш ведь не рассказал? У нас намечена встреча с одной знакомой. Она член городского совета.

— Нет, не рассказал! — Стрекоза посмотрела на мужа. Тот лишь скривился и махнул рукой. Стрекоза обратила темные глаза ко мне.

— Это было бы хорошо! Я так хочу наконец устроиться…

— Ну мы же уже начинали об этом! — раздраженно буркнул Витька, — Давайте лучше выпьем! За встречу!

Мы выпили за встречу. Я все-таки оставил половину наливки в бокале. Стрекоза приготовила пасту с каким-то умопомрачительным песто, оливки с козьим сыром, фаршированные маленькие перцы — этак в Кузине и в ресторане не готовят. Некоторое время мы молча ели.

— А что это за знакомая? — уточнила Стрекоза.

— Моя одноклассница. Дина Астахова. Не волнуйтесь, она настроена только помочь, я предупредил.

— Мы, знаешь, уже столько всяких помощников видели, обращались уже… — Ерш вздохнул.

— Ну Ерш! Почему такой пессимизм? А может, в этот раз все нормально будет? Ты знаешь, мы так уже намучились! — доверительно поделилась со мной Стрекоза.

— А ты чего не допиваешь? — поинтересовался Ерш, — а ну, давайте-ка выпьем еще!

И долил мой бокал доверху.

— Давайте! — Стрекоза изящно взяла бокал, — за то, чтобы у нас все было хорошо! Чтобы нам вернули детей. И мы все вместе жили в собственном большом доме, и у нас были лошади!

Я лишь слегка отпил — уже достаточно, да и мучила совесть за то, что я не помогаю организму восстанавливаться после травмы. Ничего себе мечты у них, подумалось вяло. Большой собственный дом… на такие дома очередь, да и на очередь ставят лишь после скольких-то лет Службы. А я их в одной комнатке разместил. Это ведь даже несправедливо где-то — я занимаю целую комнату, и они вдвоем — тоже только комнату. Но свою я не могу им отдать, где я буду развешивать карточки по ГСО?

— Ну а почему нет? — заметил Витька, — ведь есть же люди… Вон Миясаки. Или Сегундо — пожалуйста, десятый в мировом Рейтинге, и все у него есть, и служить ему не надо.

— Сегундо же все-таки всемирно известный режиссер, — ляпнул я, и мне снова стало неловко. Витька молча смерил меня взглядом. Ну да, я сморозил. Группа «Бомба» тоже вроде как небезызвестна.

— На самом деле надо идти через экспертную комиссию, — веско произнес Ерш, — я сейчас веду переписку с одним экспертом по альтернативному искусству. Оценка экспертов в рейтинге значит многое.

Беседа у нас как-то не клеилась, я чувствовал, что говорить не о чем. Странно, ведь я в целом общительный человек, да и что сложного — вокруг все нормальные люди, с каждым можно о чем-нибудь потрепаться — не о Службе, не о работе, так о том же кино или музыке, да просто за жизнь. А вот с ними — как-то не могу.

— Спасибо тебе, — проникновенно произнесла Стрекоза, — ты нас приютил. Мы хоть отдохнем у тебя немного.

— Пойду, — я встал, — поработаю еще, пожалуй.

Я вернулся в свою комнату. Раскрыл уже шестой файл накопанных воспоминаний женщин, которые служили в ГСО и ушли. Некая Надежда, позывной Калуга. «Меня определили в четвертую роту». Странно, уже шестой — и все в четвертой роте! А из остальных что — не уходил никто? Или я искал плохо? Но ведь у Кэдзуко в статье перечисляются всего четыре случая, а я уже шесть нашел.

«У девушек роль с самого начала была вспомогательная. Автомат мне дали всего один раз, пострелять, а потом все. Мы выполняли за парней хозяйственные наряды, это надоедало — как работа. Айфон часто говорил: война — это, мол, не женское дело. Ну и что греха таить, действительно было страшно, и как-то даже спокойнее, что парни…»

За стеной зажужжал робот-пылесос. Никогда не замечал, чтобы он был таким громким! Наверное, особый режим?

— Ерш, неси свою одежду, я в стирку кину!

Тьфу ты. Отвлекает. Я уставился в текст. Читать было неприятно.

«Я сказала, что не затем пришла в ГСО. Айфон повернулся и молча вышел, а я пошла убирать снег. Когда я вернулась в казарму, меня ждали трое — Айфон, Лон и Леший. Ни слова не говоря, Айфон зажал мне рот, и они потащили меня в каморку, где у нас обычно наказанные сидели. Там стоял такой диван. Лон первым начал стаскивать с меня одежду…»

Я вздрогнул и едва не выронил пластину распечатки — за стеной загрохотала музыка. Они включили, похоже, синтезатор, и Ерш бурно аккомпанировал на моем итальянском инструменте. Сердце тоскливо заныло. Тьфу ты, ну что я за чудак на букву М, почему я такой мещанин, люди играют, жалко, что ли… Только вот работать я не могу, никак не сосредоточиться. Я вспомнил Центр — тихий читальный зал архива… Да, там нет, правда, моих карточек, но они же мне нужны не постоянно.

Я вскочил и стал натягивать приличные брюки — дома так и сидел в спортивных шортах.

Я рассчитывал, что Ева уже ушла из Центра — она обычно отрабатывала Службу до обеда. Иначе помехи будут не хуже, чем дома. Не тут-то было! Она, правда, собиралась уже уходить, но немедленно озарила меня улыбкой с ямочками и вызвалась проводить до зала.

С Евой я, по крайней мере, чувствовал себя легко и свободно. Она не рассуждала о высших материях экспертных комиссий, не была «артистом мирового уровня» и не благодарила меня за какие-то благодеяния. Мы поболтали о выставке роз, я покаялся, что так еще и не сходил, и пообещал сходить обязательно, ну или хотя бы точно-точно посмотреть все в субмире. Мелькнула мысль, что можно с мамой сходить, а то мы с ней мало времени проводим вместе. Перед дверью читального зала мы остановились — там внутри уже болтать нельзя, и продолжили интересную беседу. Я раза два порывался уйти, но все время находились новые темы. Я рассказал Еве о моих находках.

— Интересно, — она сморщила носик, — но мрачно как-то. Вот не люблю я грязь эту всю. Изнасилования, расстрелы. Я почему-то считала, знаешь, когда пошла на историю, что это такая легкая, приятная работа, за столом, сидишь себе, читаешь документы, сверяешь там что-то.

— А зачем ГСО выбрала как тему? — поддел я ее. — Уж куда хуже-то!

— Да я из-за Кэдзуко. Он мне ее чуть не насильно всучил, — пожаловалась Ева, — и с другой стороны, он мне все-таки помогает с диссером. Ну я там пишу про самоорганизацию, организацию снабжения, зачатки демократии… это интереснее, и это позитивно. Хотя у Кэдзуко вообще другой взгляд…

— Да я уже понял. Ну ладно, Ев, я пошел уже, а то ты тоже на репетицию опоздаешь…

— Слушай, Слав… а ты что вечером делаешь? — спросила Ева. Ну что за настырная дама!

Я посмотрел в ее голубые огромные глаза, обрамленные завитыми яркими ресницами. Представил вечер за запертой дверью, под какофонию из соседней комнаты…

Черт побери! Мы взрослые и свободные люди. Ева явно не из тех, кто будет ожидать вечной и неземной любви. У меня не было живого секса уже… нет, лучше даже не думать об этом.

— Да в принципе ничего особенного. Может, сходим в ресторан? Вроде в парке я видел хороший, «Ромашку» или как-то так, — я решил облегчить для Евы ситуацию, вроде как мужчина приглашает первым. Хотя это все дремучие пережитки.

— Нет, пойдем тогда в «Кастальский родник»! — оживилась Ева. Ее лицо залучилось, в глазах зажглись искры, — он здесь, в центре, тебе понравится!

Мы договорились на семь. Я выбил себе таким образом целых четыре с лишним часа спокойной работы.

Я дочитал и тщательно проработал записки Надежды-Калуги. Все пока складывалось в определенную картинку. Но историк должен быть объективным! Не надо делать выводов, пока не накоплен достаточный фактический материал.

А я уже переставал быть объективным. Из всего, что я изучил, передо мной вырисовывался облик людей, в которых можно было влюбиться. Сам Воронков, Спартак, Маус. Иволга, конечно. Апрель. По крайней мере то, чему нас учили в школе, не было вовсе уж безосновательным. В условиях голода, нехватки абсолютно всего, практически в безнадежной ситуации они сумели стать влиятельной силой в городе. Они атаковали банды, значительно превосходившие их по силе, и каким-то чудом одерживали победу. Маус в разведке потеряла глаз. Светлана Васильева, Чума, вытащила ее под обстрелом и спасла. Потом Маус в попытке спасти людей из опасной секты убийц попала под облучение, заработала лучевую болезнь и чуть не умерла. От Маус не осталось дневников, писем, она ничего не писала — только то, что о ней рассказывали другие, и это уже было много. Один из бойцов ее взвода был агентом в банде, его разоблачили, он выдержал зверские пытки, но ничего про ГСО не рассказал, это вообще превосходит все представления о человеческих возможностях — а если еще понять, что лет этому бойцу было всего 16… Да и самой Маус было 18 лет. Девочка. Все они были — мальчики и девочки, разве что Ворон и командиры рот чуть постарше. Ну и Боровской тогда уже было за сорок.

— Извините, помешал?

— Нет, ничего, — ответил я, хотя Кэдзуко действительно меня отвлек от работы, двигая стулом. Больше в зале никого не было, так что мы могли говорить вслух.

Директор уселся за соседний столик, положив перед собой древние бумажные газеты.

— Просматриваю довоенную прессу. Кое-что еще сохранилось, — пояснил он, — конечно, все оцифровано, но бывает важно просмотреть на бумаге.

Газеты казались жутко неудобными — как их читали? Огромный формат. Наверное, раскладывали на столе и читали, наклонившись… Или все-таки складывали?

— А как ваши дела, с ГСО? — поинтересовался Кэдзуко.

— Вы знаете, вот по изнасилованиям. Я прочитал вашу статью, нашел все случаи, которые там перечислены, и еще два… И у них всех есть нечто общее — все это были женщины из четвертой роты. Ну посмотрите… в других ротах вообще не было принято разделять наряды и патрули на мужскую и женскую работу. Женщины и девочки ходили в патрули. Маус даже командовала взводом, и она была не одна такая. И изнасилования встречаются только в четвертой… И что важно, когда были вот эти расстрелы… расстреляли тоже только людей из четвертой роты. Вам не кажется, что эти вещи как-то связаны?

По мере того, как я говорил, Кэдзуко все мрачнел. Его лицо окончательно стало похоже на сморщенное яблоко.

— Но позвольте, молодой человек… вы хотите сказать, что никаких беззаконий в ГСО не было? Невинные не страдали?

— Ну так, чтобы невинные совсем не страдали, наверное, не бывает, — сдал я назад, — а что до беззаконий… тогда ведь вообще не было никаких законов, государства не было.

— Не ловите меня на слове. Вы прекрасно понимаете, о чем я. А что вы скажете о моей статье?

Я подумал.

— Статья, конечно, интересная, — произнес я дипломатично, — совершенно новый взгляд. Но она мне показалась… немного однобокой. Конечно, я понимаю, хорошего о ГСО и так много рассказывают, дифирамбы поют, а вы хотели, так сказать, разбавить…

Не знаю, почему, но мне казалось, что Кэдзуко разочарован.

— Видите ли, молодой человек, э-э… Станислав. Я просто хочу восстановить историческую правду. Если вы оправдываете то, что творилось в ГСО…

Мне стало неприятно. Такое ощущение, что из тебя буквально выдавливают признание — чтобы ты произнес несколько эмоциональных слов о том, какие чудовища были в этом ГСО! Но у меня, если честно, настроение было как раз наоборот, эти люди мне нравились, я ими снова уже начал восхищаться… хотя и упорно искал доказательств, что все было не так.

— Скажите, Кэдзуко-сан… а почему вы занялись этой темой? Почему вам нужно доказать, что эти люди были… недостойными, жестокими, дикими?

Кэдзуко пожал плечами.

— Я историк, мне ничего не нужно доказать, нужно только установить правду. А правда не всегда бывает приятной. И вы знаете, как прошлое влияет на настоящее. Да, сейчас мы живем вроде бы в удобном, благоустроенном мире. Но я уверен, что если бы не те события, тогда, возможно, сейчас было бы все иначе. И после революции все было бы иначе… вы знаете, если все начать копать, и КБР, и Освобождение, и все, что было потом… Получается, что мы живем в буквальном смысле этого слова на костях. И это нам обязательно аукнется в дальнейшем! Вы увидите.

— Может быть, вы правы, — вежливо произнес я. И углубился в ибук, демонстрируя, что я сюда вообще-то поработать пришел. Однако сосредоточиться было трудно.

Почему-то так много вокруг меня — или вообще — стало людей, перманентно недовольных всем этим миром. Или их вcегда было много, и раньше я просто их не замечал, не пересекался? Я больше всего общался с коллегами, а мир медицины — он такой замкнутый на себя, все, кто в ней работает — немного сумасшедшие, мы ненавидим эту работу и обожаем ее, не можем без нее жить — и легко доходим до выгорания. Мои коллеги никогда не были склонны обсуждать мир вообще — мир их в целом устраивал. Не были к этому склонны и научники, и рабочие на Церере. Этот мир сделал им великолепный подарок — дал возможность побывать в Космосе, на другой планете! Это ведь очень круто, и ты при этом понимаешь, что ради твоего попадания на Цереру надо было построить корабли, создать материалы, создать двигатели и топливо для кораблей, системы обеспечения, оранжереи и пищевые фабрики… да очень, очень много людей работало ради этого, и по-настоящему — хотя и раньше выбирались потихоньку на орбиту и на Луну — по-настоящему это стало возможным лишь в нашем мире, выражаясь научными терминами, ранней коммунистической формации. Как же тут быть недовольным?

Не было недовольных и в ШК. Детство у нас такое насыщенное событиями, что некогда особенно переживать.

Даже старики в нашем пансионе, даже те, кто в ФТА жил неплохо и что-то потерял — даже они не были недовольны.

А вот, оказывается, есть те, кто чувствует себя в чем-то обездоленным, и их не так уж мало. Аркадий Дикий… Ерш… вот Кэдзуко. Этот неведомый мне Цзиньши. Я все пытаюсь понять, чего им не хватает — но понять трудно. Я пытаюсь понять, почему Кэдзуко так негативно относится к ГСО: я сам только начал это все по-настоящему изучать, и в результате наоборот, даже след негативного отношения пропал.

Да и вселенная с ними, ну недовольны — и недовольны. Только вот Аркадий погиб при странных обстоятельствах. Я сам читал книгу Цзиньши, даже проникался ею — и тоже попал в аварию. И если в самом деле в этом мире существует тайная сила… если кто-то смеет вершить суд и убирать тех, кто не в восторге — значит, этот мир и в самом деле совсем не такой, как я думаю.

В ресторан я отправился прямо из Центра, и слишком поздно сообразил, что надо было, наверное, переодеться. Ева выглядела просто сногсшибательно — и весьма откровенно. Ее атласный голубой топ был лишен бретелек и прикрывал снизу разве что только соски. Меж пышных полушарий мерцал, кажется, сапфир или голубой топаз. Юбка из чего-то блестящего, шуршащего меняла при движениях свой оттенок — от почти белого до темно-синего, с серебристыми переливами. Разрез сбоку на юбке то и дело как бы случайно открывал стройное бедро. Пряди были уложены так небрежно-тщательно, что можно было подумать, Ева провела все оставшееся после нашей встречи время в парикмахерской.

И я, в слаксах и серой рубашке — ладно хоть не в турнирке работать пошел. Ну что сделаешь? Я решил не заострять на этом внимание и вести себя так, как будто был одет подходяще для ресторана.

Ева тоже никак на мой вид не реагировала, не уверен даже, что она вообще заметила, во что там я одет и как выгляжу. Она была скорее увлечена демонстрацией своей красоты, да и я тоже, признаться, увлекся, красота ее явно потребовала длительных усилий, и мне открывались все новые подробности — то вычурно украшенные длинные ногти, то стройный изгиб голени над леденцово блестящими голубыми туфельками. Еще бы каблуки надела — хотя это было бы уж совсем смешно, каблуки теперь, что кринолины, только на сцене носят, в исторических спектаклях.

Я проголодался и заказал стейк, Ева ограничилась салатом; она захотела белый мозельский сладкий рислинг. Говорят, к стейку нужно красное сухое, да я в этом все равно особенно не разбираюсь.

Мы выпили (И опять алкоголь! Но что поделаешь — решил сознательно расслабиться, значит, расслабляйся). Я вспомнил, как мы с мамой путешествовали по долинам Рейна и Мозеля, мне было тогда двенадцать. К Германии, как и Польше, мама всегда относилась с нежностью, все-таки работала там в свое время. Хорошо еще, она не назвала меня каким-нибудь Гюнтером…

Я стал рассказывать Еве про долину Мозеля, как там красиво, Кобленц, правда, весь под колпаком теперь, но вдоль реки сохранились древние замки, сейчас там много туристов, проложены удобные тропы, канатки. Вино я тогда, конечно, не пробовал, но маме вроде бы понравилось, оно там марочное, редкое, туристическая замануха, за пределы долины его вообще не вывозят. Хотя средний потребитель его точно не отличит от той фабричной синтетики, что мы пьем сейчас. Ева заявила, что хотела бы съездить туда со мной. Я улыбнулся — как знать. Я уже плохо все это помнил, но можно спросить у мамы, у нее наверняка сохранились видики.

Подъехала кибертележка с нашим заказом. Стейк оказался восхитительно сочным, а от вина я действительно расслабился. Через некоторое время обнаружил себя танцующим с Евой на пятачке, под медленную мелодию, покачиваться и время от времени делать какие-то фигуры даже я в состоянии; еще через некоторое время мы оказались в закутке зимнего сада, и я поцеловал Еву. Ощущения были странными. Мы обнимались еще какое-то время, и потом Ева хрипло прошептала.

— Может быть, поедем? К тебе?

У меня разом все позывы схлынули, как только я вспомнил о жилищной коммуне в собственной квартире.

— У меня сейчас… давай, может, к тебе? — предложил я. Ева и это сочла вполне приемлемым. Мы спустились по витой лесенке ресторана и сквозь свежий еще светлый вечер отправились на магнитку.

Летнее утреннее солнце било в щели закрытых ставен. Как там зовут Евиного духа? Не помню. Перепил вчера, это точно.

Ева свернулась в клубочек рядом со мной, во сне отползла. Такая нежная, беззащитная. Во сне она была похожа на маленькую девочку, длинные завитые ресницы на глади персиковых щек. У меня к горлу подкатило от нежности. Так, Стас, ты совсем чокнутый — ты же понимаешь, что у нее это не любовь никакая. А что тогда?

Я встал, вышел на кухню. Ева всегда пьет латте, немножко кофе в молоке. Гостевой доступ она мне вчера организовала. Приготовил кофе для себя и Евы, поставил на подносик. Уже восемь утра, ей в десять вести экскурсию. Что еще? Бутерброды — я заказал готовые, тарелка резво вылетела в подачу, бутеры затейливо украшены петрушкой и базиликом. Немного печенья.

Я вернулся в спальню, шлепая босыми ногами. Ева открыла сонные глаза. Улыбнулась. Я влез к ней в кровать, поднос поставил на колени.

— Спасибо, — Ева подтянулась, взяла свой латте, — вообще спасибо. Ты классный.

— Ты тоже, — ответил я. Нам было хорошо — умиротворенно так, в теле — легкость, о которой я давно уже забыл; приятно смотреть на Еву, как она клюет бутерброд, словно птичка, аккуратно держит латте пальчиками с длинными-длинными розовыми с серебром ногтями. Я так редко вижу женщин с маникюром. Еще приятнее думать, что это она вчера сделала ради встречи со мной. Даже не понимаю, почему — но приятно.

И странно. Как будто я ловелас, вокруг которого женщины так и вьются.

— Ты, значит, своего отца никогда не видел? — спросила Ева ни с того, ни с сего.

— Нет, конечно. Я же посмертный ребенок.

— Но у тебя видишь, какая мама хорошая. В походы с тобой ходила, ездила куда-то… Мои-то не особенно нами занимались — дети и дети, под ногами путаются.

Я хмыкнул.

— У моей мамы не забалуешь. Подъем в семь утра и двадцать километров пешком вдоль реки, к замкам подниматься — своими ножками, никаких канатных дорог. Но правда, красиво там было, это да. А у тебя еще есть сестры, братья?

— Да, сестра. Она в Брянске сейчас.

— А родители у тебя кто?

— Мама на пищефабрике биотехник. Папа техник-строитель.

— Отличные профессии. Самые нужные.

Ева поставила бокал на поднос.

— Иногда тебя послушаешь, ты вроде учителя…

— Извини. Я вообще хотел тебе что-то приятное сказать.

Я отставил поднос на прикроватную тумбочку. Мебель у Евы была вся заказная, может даже дизайнерская. Имитация темного дерева, какие-то завитушки художественные. Постельное белье розовое, в рюшах, такие же шторы. На окне — целый сад… Любит Ева растения. От матери что-то унаследовала.

— Уютно тут у тебя.

Ева оживилась и стала рассказывать, где она достала этот ансамбль, да откуда такое белье (оказывается, со специальной выставки). Я слушал ее вполуха, а сам любовался линиями ее жестикулирующих рук. Потом мы начали целоваться.

Потом мы лежали, обессиленные, мокрые, надо было вставать и идти в душ, но жутко не хотелось. Еве, во всяком случае, придется, у нее Служба. Но какое-то время у нас еще было.

— Ты такой классный, — разнеженно пробормотала Ева.

— Да ну. Я удивляюсь, чего ты во мне нашла. Я же обыкновенный. А ты красавица. Я еще понимаю, Костя… нет, он женат, но все равно — вот это образец, и внешность, и харизма, и ученый все-таки.

— А ты всегда сравнивал себя с Костей? — Ева приподнялась, подпирая голову локтем.

— Я? Не знаю, наверное… — я растерялся. Сравнивал? Ну да, конечно. Только не думал об этом. Но ведь это естественно, подростковая конкуренция, и когда я вижу его сейчас, я по сути возвращаюсь к этим архаичным формам отношений.

Евины пальчики пробежали по моему плечу, остановились там, где начинается шрам. Осторожно погладили.

— Это у тебя оттуда?

— В смысле? Ну это от операции, не убрали пока. Я же спину сломал.

— Не скажи, — помолчав, продолжала Ева, — ты вполне симпатичный. Азиат, но со светлыми глазами — это необычно. Ну и потом, ты не такой уж обыкновенный. Ты у нас герой, в Системе работал.

— Гм, — мне стало приятно. Сроду не думал о себе в таких категориях. Но с другой стороны, что-то цепляло в тоне Евы, и я не мог понять, что.

— Собираться надо, — вздохнула Ева, решительным рывком откинула одеяло и поднялась на ноги, — в душ пойдем?

Глава 10. Квартирный вопрос. Дядя Рей

Раньше, до войны, некоторые люди жили в коммунальных квартирах. Конечно, в далеком прошлом народ вообще как только не жил — и друг у друга на головах, и десять человек в курной избе, и по сорок в одной квартире, углы снимали. Потом стало получше, но все равно бывали общежития и коммуналки, и просто тесное жилье. Мама говорит, что в ее детстве в Кузине жилья уже хватало на всех, но в крупных городах, например, в Питере (он же Ленинград) все еще бывали коммуналки. Хотя сама она так не жила. Ну если не считать ШК, где у каждого по комнате, а душ был тогда общий на этаже. И казармы если не считать.

Вот коммуналка — это ведь как раз похоже на мою ситуацию. У каждого человека или семьи — одна комната, а коридор, кухня и ванная — общие. И люди так жили годами, даже иногда всю жизнь. И ничего, не мешали друг другу, как-то привыкали.

До чего же я все-таки избалованный индивидуалист, если соседи по квартире меня до такой степени напрягают!

Но я жил два с лишним года на Церере в маленькой комнатушке на пару с Вэнем, и там тоже все остальное было общее, и мне это нисколько не мешало, ведь так? Наоборот, было классно.

А на Земле, выходит, расслабился и впал в мещанское сибаритство. Уже хочется уюта. Хочется самому посидеть в одиночестве на балконе, листая Субмир или книжку, глядя на тополиную зелень. Думаешь, как было бы хорошо поставить тренажер обратно в гостиную, а не протискиваться каждый раз между ним и кроватью, да и на пианино наконец начать заниматься… Казалось бы, можно пойти и позаниматься, но как я буду мешать Ершу со Стрекозой? Они держат дверь обычно закрытой, и я к ним и не хожу — мало ли чем они там заняты?

И даже когда они ходят туда-сюда, мне неловко лезть к ним, у них и так никакой личной жизни нет. Жалко их все-таки, хоть они и дураки.

Если бы еще не эти постоянные звуки — то в кухне что-то гремит, то жужжит на непонятных режимах полотер, то играет громкая музыка, то Ерш насилует мой несчастный инструмент. Интересно, смогу я его перенастроить, или придется потом заказать новый, пусть местного производства?

Хорошо, что сегодня я приглашен к маме на обед, приезжает дядя Рей.

С утра я выругал себя за мещанство, влез в тренажер и как следует позанимался. Принял душ — к счастью, голубки еще крепко спали после ночной прогулки. В коридоре стояли новые туфельки Стрекозы — и опять неясно, где она их взяла, красивенькие такие, зеленые с бантиками.

Я позавтракал и сел работать. Спокойно поработал до полудня, в основном сегодня я готовился к очередным зачетам. Так скоро и первый семестр будет позади, я двигался прямо стахановскими темпами. Напоследок я все же позволил себе еще почитать раскопанные на днях новые документы, и это было очень интересно. За дверью уже началась жизнь — загремела танцевальная музыка, кто-то мылся в душе, работал полотер. Сосредоточиться стало сложнее — но это и к лучшему, иначе бы я точно опоздал к обеду.

В душе застрял Ерш, Стрекоза, уже свеженькая, чистенькая, порхала по дому, прибираясь.

— Привет! — сказал я.

— Доброе утро!

— Ну как жизнь?

— Отлично! Мы вчера так хорошо погуляли, дошли до озера! Ночь была очень ясная, полнолуние. Красиво!

— Ничего себе, — сказал я, — до озера тут километров шесть.

— Ну и что, мы привыкли ходить, — Стрекоза мило улыбнулась. Непонятно отчего я ощутил угрызения совести. Как будто у них не было другой возможности развлечься, как только ходить пешком, или на магнитку их кто-то не пускал. Ночью, впрочем, магнитка не ходит, тут надо пузырь или электрокат брать, если куда-то ехать. А там уже идентификация… вот черт.

— Ты на работу? — поинтересовалась Стрекоза.

— Я к маме. Пригласила на обед. А потом на работу пойду.

Я вышел из квартиры, спустился на лифте. В холле оказалось неожиданно людно — несколько дам оживленно беседовали. Я узнал бабушку со второго этажа, она у меня как-то спрашивала совета насчет искусственных суставов; Аню с первого — она балерина, ее весь дом знает. Еще две женщины были мне незнакомы, возле одной из них крутился палевый щенок-ретривер, месяцев пяти-шести на вид.

— Вон Стас идет! Стас! — позвала меня бабушка. Совсем забыл, как ее зовут. Я подошел к женщинам, щенок радостно бросился ко мне, я подставил ему ладонь.

— Добрый день! Что за собрание жилсовета? Случилось что?

— Случилось! — кивнула бабушка. — У Ани туфли пропали!

— И у меня подушка из шезлонга! — добавила хозяйка ретривера. — Но это давно уже. Я не обратила особого внимания, а вот теперь Аня говорит про туфли, и я вспомнила.

Балерина, тоненькая, и не то чтобы изящная, скорее угловатая, выглядела растерянной.

— Если бы какие-то туфли, ладно… Но у меня ортопедические, их делают по спецзаказу, а эти вообще мне подарил один знакомый, они еще и дизайнерские, штучные. У меня ноги же болят… Я вчера уборку делала, выставила их перед дверью, чтобы не мешали.

Пока они все это говорили, у меня по спине ползла ледяная, мерзкая змея. Спина даже заболела — от нервяка теперь это бывает. Лучше бы я сейчас оказался на Церере, за пять километров от базы в поврежденном скафандре… там бы я чувствовал себя намного лучше.

— Ничего себе, — сказал я. Черт возьми, совершенно не понимаю, как себя вести! — А как они выглядели, эти туфли? Вдруг я где увижу…

— Зеленые такие, тут бантики.

— Да кто-нибудь из ребятишек взял поиграть, — успокаивающе сказала одна из женщин. Бабушка вскинулась.

— Подозрительно это! А подушку тоже дети утащили? На балкон залезли, что ли? Это у кого же дети такие? Стас, у тебя-то ничего не пропало?

— Нет, — я покачал головой, — кстати! Забыл кое-что.

Наверное, надо было честно во всем признаться, но что тогда? Они потребуют задержать Витьку со Стрекозой, вызовут Патруль, тех потащат на совет, а они так этого боялись… Я сейчас был так зол на своих гостей, что готов был и сам это сделать. Но если уж совсем честно, мне было очень неловко — как я сам буду выглядеть в этой ситуации? Как ко мне отнесутся соседи?

Я буквально взлетел по лестнице. Дверь распахнулась передо мной. Витька как раз выходил из душа, с полотенцем на шее, подсвистывая музыке. Стрекоза, тоненькая, испуганная, обернулась ко мне. Прямо такая трогательная прелесть, куда там…

— Вот что, ребята, — произнес я, — мне надо с вами поговорить.

Мы сели за стол.

— Что-то случилось? — весь облик Стрекозы выражал опаску.

— Да. Случилось, — с тихим бешенством произнес я. — У соседки внизу пропали туфли. Зеленые такие. Ну точь-в-точь как у нас в коридоре стоят.

Стрекоза очень натурально пожала плечами.

— Эти туфли мне подарили, — оскорбленно заявила она, — что особенного в том, что они из одной серии с пропавшими?

— Это не серийные туфли! — я вскочил и выбежал в коридор, вернулся с туфельками в руке, — посмотри! Супинатор, стельки… это ортопедическая обувь. А эта девушка, Аня Луценко, балерина. Ей эти туфли необходимы. Ноги надо беречь.

«Она же не перформансом занимается, а искусством», чуть не ляпнул я. Но конечно, сдержался.

Стрекоза оскорбленно пожала плечами.

— Ну и мне подарили ортопедические.

Я посмотрел на нее. Так… медленно досчитать до пяти. Мать всегда говорила мне, что больше всего на свете ненавидит ложь. Я тоже. Но наверное, я еще ни разу в жизни не сталкивался с тем, чтобы мне лгали прямо в лицо и так беззастенчиво.

— Вот что, ребятки, — тихо и медленно произнес я, — Я про вас многое понял. И подушка эта в шезлонг — она от другой соседки. И туфли, и сапоги, куртки, всякие вещи, которые вы сами брать не можете, а меня не просили. Если вам что-то нужно — попросите меня, я для вас возьму. Я когда-нибудь отказывал? А эти все вещи… их надо вернуть. Если я сегодня приду, а вещи все еще здесь — пеняйте на себя! Я просто вызову патруль.

— Я не понимаю, чего ты боишься? — вдруг спросил Витька. Я уставился на него.

— Ну что ты так нервничаешь? Никто ничего не узнает. Да даже если и узнает — тебе-то ничего не будет!

— Да, ничего, только с этой квартиры придется съехать, — заметил я.

— Да ну, никто тебя не выгонит! Ты-то не виноват.

Я посмотрел на него и вдруг ощутил себя трусливым мещанином. Людям жить негде, они как-то пытаются выжить… а я трясусь из-за каких-то шмоток, из-за своей репутации перед соседями.

Вот как Витьке удается это делать? Сам не понимаю.

Но с Аниными туфлями, хоть убей, нехорошо вышло.

Я встал.

— Туфли верните, как угодно. Иначе… я предупредил.

Пока я шел пешком до мамы, немного успокоился. Чарли встретил меня радостными прыжками, исполняя известный собачий танец «зачем же ты покинул меня навеки, как ты мог, какое счастье, что мы встретились наконец, после многих лет разлуки!» Мама, отогнав собаку, обняла меня за шею и чмокнула в щеку.

— Заходи! Дядя Рей уже проголодался.

Дядя Рей стоял в дверях столовой, мы, конечно, обнялись и с ним. У меня мало родственников. Дядю Диму и его семью я видел редко, маме все было недосуг, да и им тоже. Несколько раз, ребенком и уже взрослым, я гостил в Корее у родственников отца. Но и у него остались только отдаленные родственники, трое старичков — двоюродные братья и сестра отца да их семьи, мои троюродные сестры и братья. Они, впрочем, отнеслись ко мне очень сердечно, мне у них нравилось, но и полностью своим я там себя не чувствовал, а у мамы и вовсе было мало контактов с ними.

Зато дядя Рей, ни разу не родной по крови, был мне, пожалуй, настоящим дядей. Несколько раз в детстве мы отдыхали с мамой и его семьей — у Рея была жена-врач и две дочери намного старше меня, дочерей я знал смутно, зато дружил с внуком Рея, Александром. Два раза мама даже отправляла меня одного отдыхать с семьей Рея, тем более, они поселились прямо у Средиземного моря, в Греции, у тети Гали были греческие корни. Алекс приезжал к нам на Урал. Да и так, по жизни, мы постоянно поддерживали контакт.

Сам дядя Рей раньше служил, да и теперь работал программистом, но не это было в нем замечательно. Он уникальный человек, родившийся аж в ХХ веке[14]! Таких, как он, больше нет, хотя в дальнейшем может и будут… В 2012 году он, еще будучи молодым, умер от рака, тогда от рака многие умирали, его крионировали, и он пролежал мертвым восемьдесят лет. Только сейчас эту методику крионирования вроде бы восстановили, и скоро будут замораживать таким образом всех умерших — на всякий случай, вдруг когда-то изобретут бессмертие.

Но даже не это в Рее самое потрясающее. Проснулся он в ФТА, в богатой семье, в которой и вырос — семье Гольденбергов принадлежал огромный фармацевтико-биологический концерн. Так что он был самым настоящим, живым буржуем, капиталистом, кровопийцей! Но потом он с семьей поссорился, родной племянник его обманул и выгнал буквально нищим на улицу. Тогда для жизни были необходимы деньги, но в ФТА гражданам выдавали какой-то минимум — базис. Тем не менее, жизнь на этом базисе была очень скудная и тоскливая, к тому же их загоняли работать за тот же самый базис, совершенно не спрашивая, где они хотели бы работать или учиться. В общем, Рей не только буржуй, но еще и пролетарием побыл, и даже совсем нищим. Разве что вот в Зоне Развития он не жил. На нем проводили какие-то эксперименты, как раз с внедрением психоэффекторов. Мама тогда выполняла агентурное задание в ФТА и по ходу спасла Рею жизнь и помогла ему бежать. Еще с ними была девушка Мофана, но она потом погибла в Африке во время Освобождения.

С тех пор он жил в СТК и был счастлив. А с мамой они навсегда подружились. Вообще у мамы, если посмотреть, много друзей — ее товарищи по КБР, по Освобождению, у нас то и дело гостили какие-то люди из Польши, из Германии, Чехии, мы тоже туда ездили и с ними встречались. Но Рей всегда занимал особое место в ее жизни.

— А где тетя Галя? — спросил я. Обычно дядя Рей приезжал с женой. Он покачал головой.

— Чувствует себя плоховато. Я не хотел уезжать, но она сказала — давай уж, раз обещал. Я очень хотел на тебя посмотреть, а то тебя же и не поймаешь, ты вечно где-то болтаешься!

— Что с тетей Галей? — забеспокоился я, — серьезно?

— Ну как… в нашем возрасте знаешь, как — то одно, то другое. Подхватила сейчас рак легких, лечится.

— А, ну это пройдет, — я махнул рукой, — а что там сегодня на обед?

На этот раз мама приготовила мясные рулеты с картофелем и красной капустой. И опять, конечно, стряпала собственноручно. Мы уселись за стол. Чарли занял привычную позицию возле мамы. Избаловала она собаку…

— Очень вкусно! — похвалил Рей, орудуя ножом и вилкой. Мама улыбнулась.

— Здорово, что тебе нравится.

— Мне тоже нравится! — поспешил я подлизаться. В самом деле, рулеты получились очень недурные. — Ты вообще классно готовишь!

Мама вздохнула.

— Только на старости лет и понимаешь, в чем заключается жизнь. Я всегда потихоньку так себе мечтала… чтобы вот такая светлая квартира, собачка чтобы была, самой готовить, чтобы внуки в гости приходили…

Я хмыкнул с сарказмом.

— Извини уж насчет внуков.

— Да ладно, это я к слову. Не чувствуй себя обязанным!

— Да хватит уже, Ли, бабулю изображать! — встрял дядя Рей, — так я тебе и поверил. Хорошо, что ты себе наконец позволила то же, что и другие нормальные люди — собачку, какую-то долю покоя. Но можно подумать, ты только этим и живешь.

— Ну а чем я еще живу… книгу вот заканчиваю. А так — ничего особенного. За новостями, конечно, слежу, особенно Уральского региона. Вчера в Миассе мужчина покончил с собой. Расследуют сейчас, что случилось. Прыгнул с высотного здания.

— Мам, а что с тем автобусом? — вспомнил я. Такое трудно забыть.

— Выясняют, — ответила мама быстро, — пока ничего не понятно. Таинственный сбой техники. Это гадость, которую я просто ненавижу! Вообще никогда не любила технику.

— Да ладно! — вставил Рей.

— Да ладно! У вас, программеров, всегда все просто. Если что-то не работает, значит, пользователь виноват. Но кто здесь был виноват — техников проверили досконально, машина была исправна, когда выходила на маршрут. Что-то перещелкнуло в электронных мозгах, и тридцать шесть человек мертвы. Эксперты-инженеры ничего сказать не могут — почему такой сбой, как сделать так, чтобы такое не повторялось? — мама говорила с легким ожесточением.

— Вот видишь! — подытожил Рей. — Покой тебе только снится! Своей работы нет, так за чужую переживаешь!

— Да, мам, — кивнул я, — не понимаю, почему ты ушла из Совета?

Мама стала депутатом сразу после Освобождения и совмещала работу в ОЗ и депутатскую деятельность, сколько я ее помню. Когда я был маленький, она вообще была в региональном Совете Урала и Сибири, а потом — в краевом Уральском. Что, в общем, понятно, она все-таки в мире известна, не то что в Кузине.

— Знаешь, — сказала мама, — раньше существовало такое понятие — пенсия.

— Да и теперь Службу для здоровых людей с семидесяти уже не надо отрабатывать, — заметил Рей.

— Это только для тех, кто вообще не имел сверхурочных, нормальные люди все равно где-нибудь да перерабатывают и вырабатывают всю норму службы уже к сорока-пятидесяти. Думаю, вон Сташю недолго осталось. Я свою норму тоже выполнила уже очень давно, даже если считать шестичасовой рабочий день, как в наше время. Конечно, Совет регионального уровня — тоже уже Служба. Меня просили остаться, но знаете, сколько можно? Да и потом, если честно, я не понимаю нынешнего времени. Оно другое совсем. Пусть молодые руководят — они понимают.

После обеда мы перешли в гостиную. Я отлучился ненадолго, а когда вернулся, мама сидела с прямоугольной пластиной какой-то книги — любила она книги, которые можно в руках подержать, и читала с серой поверхности вслух, с выражением:

— …речь идет о полном производительном использовании разума, науки, постепенно ведущем к радикальному преобразованию всей Земли, к созданию главным образом уже не естественной, а искусственной среды, окружающей человечество. Рост возможностей её создания, потенций автоматизации и применения искусственных материалов означает образование предпосылок выхода человечества за рамки его природного лона, за пределы сугубо земной цивилизации. Иначе говоря, означает становление предпосылок перехода к космической цивилизации. Этот переход диктуется, в частности, ограниченностью запасов сырья для производства, а также площадей для размещения производства и населения (по моему мнению, достижение изобилия материальных благ повлечёт за собой новый демографический взрыв).

Итак, прошедшая и продолжающаяся в настоящем цивилизация — это виток спирали земной цивилизации, на смену которой уже идёт (становится практической необходимостью) цивилизация космическая. Одно из абсолютно обязательных условий перехода к последней — объединение человечества. Без такого объединения человечество не сможет ни выжить, ни сосредоточить силы для широкого прорыва в космос (уже сейчас крупные космические программы способны осуществлять лишь либо наиболее могущественные государства, либо группы государств, объединяющих свои усилия)[15].

Мама оторвалась от книги и посмотрела на Рея.

— Сильно, — кивнул он, — и когда же это было написано?

— В конце ХХ века, в период распада Первого Союза. Вокруг все считали, что коммунизм — смешная отмирающая идеология, не более того. А вот некоторые даже в такой момент умели смотреть значительно дальше. Они знали, понимаешь? Знали, что так будет. Что наступит космическая эра. Знаешь, когда я это прочитала, я примирилась с мыслью о том, что за нулевой год принят именно тот, когда земляне преодолели световой барьер. Когда открылся путь к звездам, космической колонизации. Помнишь, какие были баталии? Конечно, старое религиозное летоисчисление изжило себя, да к тому же различалось в разных культурах. В Корее вон все еще вели отсчет эпохи Чучхэ — но ведь это локально. Но я тогда была за то, чтобы за нулевой принять 1917 год. Во время Октябрьской Революции у людей действительно было ощущение начала новой эры — и новая эра на самом деле началась тогда. А все, что было потом — уже вторично. Мы уже воевали за коммунизм как за что-то естественное.

— Я помню, как ты тогда возмущалась, да, — согласился Рей.

— Но потом я поняла, что может быть, и правда — социальные изменения не самоцель и не главное, они были нужны для того, чтобы мы вырвались в большой Космос и стали космической цивилизацией. Это — цель. Иначе мы бы ведь никогда в него не вышли по-настоящему. В общем, этот философ помог мне смириться с общим решением.

Я помалкивал и слушал с огромным интересом, как всегда в таких случаях. Мама с Реем заспорили о каких-то частностях, и я, чтобы снова навести их на интересное, спросил:

— А как вообще было решено ввести Службу? Ведь удачное решение.

— Да, я это неплохо помню, — ответила мама, — да и ты, Рей, наверное, помнишь.

— Я-то да… но я тогда больше детьми, семьей занимался, в общем… это ты у нас руководящее лицо, тогда еще партийная, представитель злокозненной коммунистической бюрократии. Тебе виднее, — уклонился Рей.

— О-о, сложностей было много! В какой-то момент стало ясно, что пора отменить обязательную военную службу. Просто не нужна она в таком объеме! СТК с момента подписания договора жил как на пороховой бочке, что естественно… В мои юные годы служили мальчики и девочки, все, по два года, а некоторые по три.

— Да, я знаю, — вставил Рей, — ты вообще служила на границе, в горячей точке.

— Меня специально туда направили, чтобы была возможность потом быстро поступить в школу КБР. Неважно. После Освобождения все это было еще несколько лет актуально. Горячих точек полно, по всему миру мелкие гражданские войны, банды, идейные армии, по сути тоже банды всяких там анархистов и прочих представителей неавторитарных левых течений, как в старые времена говорили. Армия еще была нужна. Потом она уже стала не особенно нужна, срок службы сократили до полутора лет, потом до восьми месяцев. И все больше вставал вопрос, зачем, собственно, нам армия, зачем учить молодых людей обращаться с оружием, когда целая отрасль уже работает на разоружение и конверсию. Да, эксцессы случались — например, преступность какая-то все еще существовала, но ведь уже был создан Патруль, который по своей концепции заменял и спасательную службу, и как это в древности говорили, силовые органы. Некоторая часть патрульных обучалась силовым действиям, и этого достаточно, чтобы обезвредить очень редких уже и единичных преступников и буйных психбольных. К тому же и базовая школьная подготовка у нас стала включать единоборства, так что сейчас остановить опасного одиночку может любая группа коммунаров. Армия не нужна.

— А в чем проблема-то была? — удивился я. — Отменили бы.

— Ты уже тогда родился, Сташю, маленький был. Это все не так просто, понимаешь… такие споры шли, такие дискуссии, книги писались, монографии, передачи выпускались. Это не только на уровне Советов обсуждалось. Ведь это прямо-таки философская проблема. Во-первых, — мама загнула палец, — человечество всю жизнь существовало с бинарным кодом, прошитым в мозгах: свой — чужой. У нас этот код в подкорке. Некоторые даже считали, что это нечто биологическое, и без этого мы начнем терять мотивацию, начнутся какие-то проблемы с дофамином или с чем там еще, ты лучше знаешь…

— То есть? — удивился я. — Вот так всерьез думали, что если исчезнут враги, если человечество станет единым, то люди потеряют волю и интерес к жизни?

— Да, так всерьез некоторые и думали! И согласись, в этом есть некоторый резон. Свой — чужой. Наша нация — чужая нация. Наше племя — чужое племя. Моя семья — враждебный окружающий мир. Даже в конце концов, классы, классовая борьба — это тоже свои и чужие. А сейчас этих чужих практически нет, все свои. А раньше этот бинарный код определял весь строй жизни, всю мотивацию. Если юноша шел, например, учиться, то он знал, что хочет стать инженером на благо родного народа, в крайнем случае — чтобы повысить благосостояние его личной семьи по сравнению с другими семьями, на которых ему плевать. Если женщина рожала детей, то это были и ее дети, и часть ее народа, семьи. Этот же код оправдывал эксплуатацию и угнетение всех видов. Почему пролетарии должны сотрудничать и подчиняться буржуям, а не бастовать? Потому что там, за кордоном — злобный враг, который хочет напасть и всех нас уничтожить, унизить, ограбить. Почему женщина должна подчиняться мужчине? Потому что мужчины выполняют главную задачу — защищают страну от злобного врага, а женщины уже так, побочные какие-то задачи выполняют.

— Ну не знаю, — заметил дядя Рей. — Я никогда не парился по поводу свой — чужой. Я был богатый бездельник, да, но вот чужими я как-то никого не чувствовал. Просто понимал, что многим повезло меньше, чем мне. А когда сам стал бедным, то тоже не понимал ксенофобии… у нас были эти, нацисты. Терпеть их не мог.

Мама задумалась, меж ее бровями образовалась складка.

— А помнишь, мы с тобой как-то разговаривали, и ты заявил — мол, Россия и Китай всегда были нам чужды, даже и в начале 21-го века, мы их никогда не понимали. То есть на таком-то уровне для тебя все равно существовали свои и чужие. Другое дело, что ты добродушный тюфяк, и тебе это по барабану!

— Во приласкала! — засмеялся дядя Рей.

— И вот бинарный код отменен. Все свои, можно расслабиться. Войн больше не будет. Кажется, и прекрасно, можно заниматься наукой, строить, познавать мир… Но и для этого ведь нужно прилагать большие усилия. А мы отказались практически от насилия, в том числе и по отношению к детям. Как мы будем без насилия и без бинарного кода заставлять людей учиться, серьезно работать?

— А что, нужно как-то заставлять? — поразился я.

— Представь себе, тогда так думали. Но были и оптимисты вроде тебя, которые заявляли, что мол, какие проблемы! Достаточно только освободить труд, и люди с радостью ринутся грызть гранит наук, исследовать, строить, творить… и между прочим, выполнять рутинные работы — контролировать работу автоматики на фабриках и заводах, ремонтировать эту автоматику, лечить людей, воспитывать детей, ухаживать за безнадежно больными, изо дня в день, терпеливо…

— Помню теперь эти дискуссии! — Рей налил себе воды в граненый старинный стакан. — Я был пессимистом. Чисто на собственном опыте! Прекрасно помню себя, богатого молодого олуха — меня в жизни никто не заставлял работать, и я нисколько не хотел. И вокруг меня таких же сынков небедных родителей было полно. На самом деле можно замечательно жить, не работая, ничего человечеству не давая — кататься по миру, валяться на пляжах, опять же, секс-драгс-рок-н-ролл… кинишки смотреть, в игрушки резаться. И если есть такая возможность, то очень многие предпочтут ее всяким там карьерам, и никаким рейтингом это не исправишь, потому что на самом деле мало у кого есть столько честолюбия, чтобы вот прямо добиваться социальных баллов, как тогда хотели ввести.

— Да, были такие эксперименты в отдельных регионах, но они не имели успеха, — кивнула мама.

— И даже если найдутся желающие искренне заниматься наукой или производством, то их будет слишком мало. Человек — тварь ленивая. Я лично захотел потом работать, но лишь тогда, когда мне жить стало не на что. Ну а в СТК… просто все работали вокруг, и я увлекся.

— Тут мы подходим ко второму аспекту, — продолжила мама. — Сохранит ли человечество свое единство в таких условиях? Это единство и так только-только возникло, и что теперь — раз нет наций и объединяющих идей, то человечество просто рассыплется на единицы наслаждающихся индивидуумов, мелкие группки по интересам? Опять же были и те, кто защищал именно такую позицию. И их тоже можно понять. Для чего мы делали революцию, воевали — да ведь для того, чтобы дать действительно всем, а не горстке богачей, возможность жить спокойно, радостно, наслаждаться жизнью, благо гибкое автоматизированное производство уже позволяет достичь изобилия, продовольственной и иной безопасности. Так зачем же, говорили они, к чему-то принуждать людей? Хотят они наслаждаться жизнью и ничего не давать обществу — и пусть себе наслаждаются. Может, кто-то и поработает в охотку… а другие пусть не учатся, не работают, а сидят в виртшлемах и отдыхают, купаются, загорают, в общем, живут как бараны — если хочется.

— А-а, был еще такой роман. — вспомнил я, — «Наместники»!

— И это тоже, да. Хотя было очень много серьезных книг на эту тему. А это фантастика.

— Но говорили, что этот роман Рэм Фана тогда очень повлиял на общественное мнение! — возразил я, — этот Фан, он был из литобъединения «Эра Кольца», эти ефремовцы сумасшедшие. И как раз вовремя очень написал…

Я и в самом деле хорошо помнил этот роман, в детстве зачитывался им, смотрел фильмы и играл в интерактивки — как и многие. Этот роман практически сопровождал все мое детство. Сюжет его прост: на некоей неназываемой планете, как и у нас, победил коммунизм. После чего человечество пошло по пути наименьшего сопротивления, позволив каждому человеку, начиная с младенчества, жить, руководствуясь исключительно собственными желаниями. Высочайший уровень развития автоматики, для нас пока еще фантастический, не требовал даже массовой Службы. Хотя общественное воспитание детей присутствовало, но многие родители по желанию растили детей полностью самостоятельно. Общих стандартов — чему учить ребенка, что он должен знать и уметь — не существовало, в результате школу все заканчивали с совершенно разным багажом, и чем дальше — тем этот багаж становился менее глубоким и системным. Занятия каждого человека никак не контролировались. Участие в управлении обществом — по желанию.

В первом поколении все в целом очень мало отличалось от нашего мира; во втором возникла страта «честолюбцев», как их называли — некоторые были действительно честолюбивы или стремились к власти, другие искренне душой болели за общество. Если не с детства, то с юношеского возраста эти люди упорно учились, овладевали не только интересной для них специальностью, но и различными науками, чтобы сформировать системный взгляд на мир. Иногда когорта «честолюбцев» выходила из класса единственного талантливого учителя. «Честолюбцы» в общем вели себя так, как обычный человек в нашем реальном мире — интересовались новостями, участвовали в выборах, сами избирались, управляли обществом; интенсивно работали по выбранной специальности.

Действие романа, собственно, происходит еще через два поколения. Человечество оказалось разделено на две неравные части, причем возникла угроза, что эти части будут разделены навсегда. Страта Честолюбцев заняла все ключевые посты и практически все Советы, число которых было сокращено (поскольку местные советы зачастую вообще не играли никакой роли). Дети Честолюбцев иногда наследовали качества родителей-общественников, но иногда уходили в «ординары». Ординары — так называлось все остальное население, этим было принято даже гордиться. Очень редко кто-то из детей ординаров оказывался среди Честолюбцев, хотя путь туда не был закрыт — но детей уже воспитывали в представлении, что хорошо и позитивно — это внимательно прислушиваться к своим побуждениям и желаниям и исполнять их. Брать, а не давать. Тот же, кто интересуется делами общества — подозрительный тип с жаждой власти.

По сути дела, все население планеты превратилось в больших младенцев, которые кушают, развлекаются и спят под неусыпным присмотром заботливых машин. Честолюбцы были здесь даже не родителями, а скорее прислугой для этого сонного довольного человечества. Если вначале хобби и развлечения были многообразными и сложными, приносили определенную пользу и как-то развивали их носителей и человечество — то к описываемому моменту занятия простецов крайне опростились. Вместо большого спорта предлагались спорадические развлечения — прокатиться на байдарке, прыгнуть на лыжах с трамплина, вместо танцевального искусства — бессмысленное «свободное» дрыганье, вместо живописи — мазня красками под настроение; любое занятие должно было в первую очередь приносить наслаждение и радость, но ни в коем случае не напрягать. Напряжение — плод тоталитаризма, угнетения, напрягаться нельзя. Собственно говоря, в основном простецы уже перешли на разнообразный и замысловатый секс — виртуальный и реальный, легкие наркотики, выпивку, все остальное, даже в примитивном усеченном виде, было уделом очень немногих. При этом значительная часть честолюбцев считала, что все в порядке. Мы же хотели избавить человечество от угнетения и тяжести труда? Мы этого и добились. Если люди, став свободными, выбрали именно такой путь — разве это наша проблема?

Только честолюбцы по сути и жили как настоящие люди — при том, что большинство простецов их презирало и относилось к ним с подозрением. Некоторые из них создавали книги и картины, другие — развивали науку, все они по очереди поддерживали абсолютно необходимую простецам систему производства. Времени им не хватало, они едва успевали заботиться о растущем беспечном человечестве.

И вот настал миг, когда это человечество стало угрозой для себя самого. Рождаемость давно упала, но продолжительность жизни была очень большой, и даже низкая рождаемость при большой численности населения давала огромный прирост. Планете стало угрожать перенаселение. Честолюбцы были вынуждены ввести закон об ограничении рождаемости — но выполнять его, конечно, никто и не думал. Ведь это было ограничением свободы и индивидуальности!

Кроме этого, в связи с распространением наркотиков и алкоголя, стала расти агрессия, дошло до массовых убийств, и честолюбцам стало ясно, что необходима полиция. Роботы не способны причинить человеку вред и поэтому полезны лишь относительно — чтобы удержать преступника. Кроме того, потребовался свод законов, так как с каждым преступником отдельно решать что-то уже было невозможно — их стало слишком много. Пока честолюбцы разделили всю населенную местность на квадраты, поделили их, и в каждом квадрате появился собственный Наместник, следящий за порядком; он набирал из относительно способных и желающих ординаров собственную полицию. Дошло до ужасающих проявлений тирании — потому что далеко не все честолюбцы были гуманными и человеколюбивыми, кто-то из них действительно жаждал власти. Конфликт между «хорошими» и «плохими» Наместниками, собственно, составлял основу книги; читателю становилось ясно, что это — путь к классовому обществу. Регресс.

— Так или иначе, стало ясно, — продолжала мама, — что позволить каждому человеку индивидуально жить так, как он пожелает — это, диалектическим образом, приводит не к свободе, а наоборот, к еще большему закрепощению. И тогда были сформулированы принципы, во-первых, стандартного Экзамена Зрелости для всех детей Земли, а во-вторых, принципы Службы. Дело не только в том, что с помощью Службы мы обеспечиваем население Земли производством и обслуживанием, поддерживаем существующую систему и развиваем ее. Дело еще и в том, что Служба — своего рода объединяющий человечество фактор. Благодаря ей мы не превратились в разрозненную популяцию животных, существующих лишь для себя самих, в собрание каких-то кружков по интересам, клубов — а по-прежнему представляем собой единое целое. Благодаря ей, у всех людей Земли есть общие конкретные интересы и цели.

— Ну да, именно потому и Советы формируются по месту Службы, а не по месту, скажем, жительства или работы, — ввернул дядя Рей.

— Мы можем быть уверены, что человечество сможет и поддерживать существующую систему производства, и еще больше развивать и автоматизировать ее, и изучать Вселенную… собственно, это и происходит. И все это — без опоры на некую духовность, идеологию, просто с помощью правильной общественной организации. Через несколько лет стало ясно, что выбранный путь был правильным. Все население полностью поддерживало идею Службы. Вскоре партия за ненадобностью была ликвидирована, управление прекрасно шло через Советы. И сейчас институты общественного мнения дают результаты поддержки Службы, близкие к 100%.

— Только близкие, — мрачно заметил я. Что-то в последнее время часто мне попадаются эти доли процента, недовольные нашей системой Службы. Мама кивнула.

— А что ты хочешь? Ничего стопроцентного в природе и обществе не бывает. Всегда найдется какой-нибудь гениальный, по его мнению, но непризнанный творец, которому три часа общественно полезной работы в день мешают по-настоящему самореализоваться! Впрочем, я догадываюсь, о ком ты…

— А о ком? — поинтересовался Рей. Мама начала рассказывать о Ерше, а я сидел и почему-то сгорал от стыда. Даже уши покраснели. Хотя чего мне стыдиться, казалось бы, я же просто помог людям.

— Н-да… я вот тоже в свое время был таким оболтусом, — вздохнул Рей. Мама энергично замотала головой.

— О чем ты говоришь? Здесь нет ничего общего! Ты не хотел работать, потому что принадлежал к классу эксплуататоров и совершенно справедливо не видел никакого смысла в так называемой работе по торговле на бирже или просиживании штанов в высших менеджерских, по сути, бюрократических кабинетах. Ты принадлежал к классу паразитов — точно так же, как и те паразиты, которые считали, что якобы работают. А когда тебя из него выкинули, ты резко захотел работать — но у тебя не было возможности. Разве это не так?

— Ну конечно, ситуация была совсем другая! — согласился Рей. — Но вообще паразитов у нас было много.

— Паразиты были из класса паразитов, эксплуататоров. Некоторые пытались изобразить безработных такими паразитами, но это же естественное стремление буржуазии расколоть пролетариат и натравить его на самых беззащитных. Да, существовали безработные, которых даже государственная система не могла заставить трудиться — но в основном это были психически больные, наркоманы, алкоголики, то есть те, кого эта система полностью сломила, кто уже не мог это все выдерживать. Ведь она и рассчитана на психический слом. Сначала ломали людей, а потом на голубом глазу заявляли: почему это мы должны нести ответственность за тараканов в головах взрослых людей…

Я поразился: мама говорила с таким ожесточением, какого я давно у нее не видел. Рей придвинулся к ней ближе, обнял за плечи.

— Да, Леа, я помню. Я через все это прошел и даже второй раз побывал мертвым, перерезал ведь себе вены с отчаяния, дурак. Если бы ты тогда мне не встретилась — сейчас я был бы обыкновенным пеплом.

Мама, казалось, чуть успокоилась.

— Все говорят об ужасах и бедствиях Зоны Развития. Да, она представляла собой ад. Но мало кто понимает, что не меньший ад — только другое его отделение — был и в Федерации. Там не умирали от голода, там просто резали себе вены или передозировали наркоту. Мертвому все равно, признают его право на страдание или нет. Он в любом случае мертв.

— Да, и сейчас совсем другая ситуация, — Рей встал, чтобы отнести свою чашку в коквинер, — и говорить даже нечего.

— Вот именно. И этот оболтус с женой, которые живут у Сташа, — это как раз именно паразиты.

Мама повернулась ко мне. Ее серые глаза молодо сверкали.

— Я считаю, ты должен указать им на дверь, Сташю. Ты вырос мягкотелым, увы. Так нельзя! То, что ты позволяешь им паразитировать на тебе, — это одно, а то, что ты поощряешь вот такое поведение — это вредит обществу. Вообще хорошо бы даже поставить вопрос об их поведении на Совете. Просто приди на заседание Совета и поговори об этом. Или с депутатом каким-то поговори…

— Мам, — мне не хотелось спорить, — я уже поговорил с Динкой. И у нас встреча назначена. Я уверен, мы придумаем какой-то выход.

Несмотря на размолвку с мамой (вот умеет она подкольнуть тем, что я вырос не такой стальной и несгибаемый коммунист, как отец), я бы с удовольствием посидел со стариками хоть до ночи, тем более, что домой возвращаться не тянуло. Но у меня сегодня вечером было назначено еще одно дело.

Пока я шел домой, чтобы переодеться, размышлял о сегодняшнем открытии в отношении Ерша со Стрекозой. В принципе, я мог бы догадаться, что они подворовывают. В магнитке я почитал еще раз декларации группы «Бомба» и пару интервью Ерша. Что ж, какой-то идейный смысл в этом был. Ведь у нас уже нет частной собственности, не пора ли изменять отношение и к личной? Почему в самом деле мы цепляемся за какие-то личные вещи — любимую куртку, старенький планшет, еще со школы, особенно красивую подушку на шезлонг, подаренную близким человеком статуэтку… Вот эти туфли Ани — пусть они уникальные, ортопедические, да еще дизайнерские при этом, пусть вторых таких у нее не будет; но почему нужно цепляться за вещи? Не то, чтобы я с этим согласен, но ведь и смысл какой-то в этом есть. Мы же коммунары. Мы не должны вроде как страдать вещизмом.

Вот только почему Ерш со Стрекозой не объясняли свои поступки идейным образом, а позорно и жалко врали?

Ненавижу вранье, а вранье в глаза, наглое, когда собеседник точно знает, что это не так — доводит меня до белого каления. Лучше и не вспоминать, а то я их точно выгоню прямо сейчас.

Мне было не до того. Меня ждала Марсела.

Мы встретились с Марси у входа в спорткомплекс. Конечно, такое приглашение более естественно выглядело бы зимой, когда детвора в Кузине даже по улице передвигается на коньках или лыжах, а каток — любимое место досуга для горожан. Но кто мешает покататься на коньках и летом? В Центральном спорткомплексе имени Воронкова (кстати, говорят, Ворон в бытность свою председателем КБР и пробил в Совете его строительство) даже целых два искусственных катка — на одном тренируются спортсмены, на втором каждый вечер (днем тоже спортивные секции) устраивают катание для просто желающих.

Это спорткомплекс у нас так и называли — Воронковка. Пошли на Воронковку, поплаваем или покатаемся…

Я долго размышлял после разговора с Матвеем. Что могло бы дать Марси ощущение успеха? Понятия не имею. Так же как понятия не имею, что привело ее к такому вот состоянию, как сейчас. Но ведь в детстве она была вполне неплохой фигуристкой. Не то чтобы серьезный спортивный уровень, но в школе она блистала. Даже выполнила кандидата в мастера спорта. Чтобы двигаться дальше, надо было уже посвящать этому буквально все время, а у Марси были, конечно, другие интересы.

Когда я увидел ее у входа в раздевалки, сердце снова екнуло. Маленькая, смуглая, сейчас она выглядела еще более беззащитной, хоть фигура ее уже и не была такой хрупкой, как в юности. Но что-то было такое в лице Марси, застывшем, как маска, что вызывало желание немедленно ей помочь.

Вот только — как?

Она улыбнулась мне, и на миг почти вернулась прежняя Марси, с ямочками на щеках, с сияющими черными глазами.

— Пошли? — сказал я. — Встречаемся у среднего входа на каток.

Я переоделся, зашнуровал черные ботинки. Марси тоже взяла коньки напрокат — выходит, у нее даже нет теперь своих собственных. Сам я, конечно, ни разу не фигурист, но стоять на льду вполне могу, какой кузинский ребенок не умеет этого? Я пару лет даже выступал в школьной хоккейной команде, вместе с Костей — Костя был блестящим нападающим, а я защитником.

Марси надела белый свитер под горло, черные штаны, белые коньки и перчатки, на голову — шапочку цвета снега. Она не любила холод и всегда одевалась очень тщательно. Я пожал ее руку в перчатке.

— Ну, пошли? На меня не смотри, я потихоньку где-то рядом буду держаться.

— Ух! Я не каталась уже лет пять. Страшно! — пожаловалась она.

— Серьезно? Ничего себе. Да не бойся, ты справишься! Уверен, ты все еще прекрасно помнишь!

Мы ступили на лед. Марси заскользила быстро и уверенно. Я двинулся за ней — сам тоже лет пять не катался, другое дело, что для меня это никакой роли не играет. Но темп я поддерживал. К счастью, на катке и народу было немного.

Я был весь поглощен наблюдением за Марси. Она двигалась легко, видимо, есть вещи, которым действительно нельзя разучиться. Народ на катке посматривал на нее с интересом — даже в обычном скольжении Марси ощущалось, что коньком она владеет не на среднем уровне. Вот она попробовала вращение, подняв руки… Что ж, вполне получилось. Я тоже легко скользил вслед за ней, и мое тело отлично вспомнило навыки. Марси сделала «кораблик», прогнувшись назад. Хорошо. У нее получается. Прыгнула — совсем простой, элементарный «ойлер», просто с ноги на ногу перекинуться — но приземлилась она на пятую точку. Тут же вскочила и поехала дальше. Я догнал Марси. Она улыбнулась мне — мол, все нормально.

— Совсем разучилась! — крикнула она. И вдруг взяла меня за руку. Мы поехали, словно в парном катании, легкими длинными скольжениями. Это было как раньше. Как во сне. Я и Марси… Моя девочка. Кажется, я даже дышать перестал.

Она выпустила мою руку и снова попробовала ойлер. И в этот раз ей удалось, приземлилась на конек, проскользила чуть дальше, но снова пошатнулась и упала.

— Уже почти получилось! — крикнул я. И снова увидел в глазах Марси знакомое выражение упрямства. Она была прежней. Она будет прыгать до тех пор, пока не получится.

Мы катались еще два часа, пока не объявили о закрытии. И в самом конце Марси наконец прыгнула — причем вполне приличный тулуп.

Переодеваясь, я сиял внутренне. Так или иначе, мне удалось добиться того, о чем говорил Матвей, — ощущения успеха у Марси. Я сам так радовался за нее, что начисто забыл о всех проблемах последних месяцев. Мне казалось, что теперь вообще все пойдет на лад — и с Ершом устаканится, и с этим Цзиньши как-то все выяснится…

Мы сели с Марси в уголке кафе, прихватив по стакану чая и немного печенья.

— Синяков набила на заднице, — поерзала она на стуле. — Аж сидеть больно.

— Ты молодец. Помнишь, как ты Наильку обыграла?

А вот Наиля Турсумбаева из нашей ШК как раз — таки пошла в серьезный спорт. Дошла до бронзовой медали Евразии, и даже несколько лет ее катание числилось Службой (по сути — гораздо дольше, ведь профессионал тренируется не три часа в день, а побольше, даже с учетом нейростимуляторов).

Но один раз Марси стала чемпионкой школы, обыграв, действительно, Наилю.

— Ну… когда это было! — она улыбнулась. — Один раз выиграть может каждый, это случайность.

— Это вовсе не случайность. Ты талантлива. Просто ты не только в этом талантлива, и интересы у тебя были другие, ты же у нас гениальный программист-кибернетик, да и математик так ничего себе.

На лице Марси отразилась непонятная досада. Она обмакнула печеньку в чай и стала есть так жадно, как будто была по-настоящему голодна.

— Какой я кибернетик… тоже так себе. Знаешь, молодая была, много о себе мнила. А потом поняла, что я в общем-то средний специалист. Даже во многом ниже среднего.

Я задумался.

— Нет, Марси. Когда ты была молодая, ты ничего особенного о себе не мнила. Ты просто делала то, что тебе интересно. И была упорной. Ты вообще не задумывалась никогда, какое ты там место занимаешь в каких-то иерархиях, табелях о рангах, рейтингах. Тебе было интересно — и ты каталась, ты решала задачи, возилась с роботами. Иногда занимала какие-то первые места, имела успех — но не это для тебя было главным.

— Ну а потом я перестала иметь успех, — усмехнулась Марси, — и поняла, что не надо лезть и добиваться чего-то, если у тебя нет к этому таланта. Вот Костя… он где бы ни появился — все вокруг меняется, он прямо-таки гениален во всем. Фонтанирует идеями… всех вечно спасает, вытягивает все сложные ситуации. Он незаменим.

— Ну что ж, — сказал я, — люди все разные. Один революцию может сделать, другой свистульку. Я тоже не Костя, так что же мне теперь, ткнуться в подушку и ничего не делать? Комплексовать всю жизнь?

Марси посмотрела на меня. Лицо ее снова показалось мне больным, бледным. Глаза только напряженно сверкали.

— Знаешь, Стаська, с тобой все как-то иначе. Я становлюсь сама собой. Когда ты вот рядом, мне действительно все эти мои мысли такой ерундой кажутся. Ну и что, что нет таланта, надо просто делать то, что доставляет кайф, что интересно, увлекает. Неважно, что у меня получится. Как писатель, он ведь когда пишет, вообще не знает, будут его читать миллионы, миллиарды или десять человек. Или три тысячи. Никакой гарантии нет. Но ведь люди пишут. И это правильно… Ты прав, Стаська. Мне с тобой вообще… как-то легко.

Она умолкла, и в воздухе повисла неловкость. Потому что следующим предложением могло бы быть «и я сделала ошибку, уйдя от тебя к Косте». И это уже граничило бы с подлостью. Я и так очень сомневался, стоит ли мне приглашать ее на каток — ведь я ее бывший, и это… Но салвер во мне победил, желание помочь оказалось сильнее морально-этических сомнений. Однако допускать теперь какие-то воспоминания о прошлом — а ведь хорошо у нас все было, светло, приятно вспомнить — было уже нельзя.

— Тебе прежде всего должно быть легко с собой, — сказал я. — Наедине с собой, понимаешь?

Марси покачала головой.

— Мне трудно. Ты знаешь, я экстраверт. Может, поэтому я очень завишу от оценок окружающих.

— Да ты не зависела от них раньше. Перла и перла как танк — не получается, добьешься все равно. Работала как вол…

— А сейчас не могу, — Марси опустила глаза. — Укатали сивку крутые горки.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы 10-й «Контрреволюция». Год 10 до н.э.

Краков, два раза переходивший из рук в руки, отвоеванный нами, теперь находился в руках специалистов из СТК — наши войска дошли до него. Южная Германия также была свободна, и я радовалась, что меня направили именно туда. Не из-за ностальгических воспоминаний, конечно, а потому, что Бинх тоже работал там. Не то чтобы рядом со мной, но теперь мы имели возможность хотя бы изредка видеть друг друга — по случаю. Бинх заново создал КБР Баварии и возглавил его, а позже и Зюддойче[16] КБР, охватывавший все новые освобожденные земли. Меня также поставили на ответственный пост, поскольку в Кракове я зарекомендовала себя хорошо. Кое-где в Европе еще шли бои, но это была прерогатива военных, повсюду отстраивалась мирная жизнь, и для этого из СТК ехали сотни тысяч специалистов. В самом Союзе Освобождение было воспринято как остро-романтическое действо — опасное, но которое очень не хочется пропустить. На работу в бывшую ФТА люди рвались, существовала очередь, была обеспечена частая ротация кадров. И это несмотря на то, что повсюду в Европе, бывших США и так далее еще стреляли, и существовал довольно большой шанс не вернуться домой. Освобождение стало делом всего моего поколения — из моих друзей и родных разве что несколько человек не побывали в ФТА, да и то лишь потому, что на тот момент находились, например, на Марсе.

Я особой романтики не видела, вокруг было слишком много тягостных и страшных вещей. Я не могла забыть Сташю, он был моим другом, и не могла забыть еще десятки друзей, погибших в Кракове. Стоит ли какая-то романтика всего этого? Конечно, нет. Но то, что мы делали, было правильно, и это был в конце концов мой долг как коммунистки и бойца КБР.

Меня назначили оперативным заместителем директора Управления по борьбе с контрреволюцией, которому было присвоено название «Красная Охрана» — «Роте Вахе», РВ. Значительно позже я возглавила РВ.

…для начала, однако, необходимо сказать несколько слов по общей обстановке в Европе.

В Зоне Развития, Кракове, ситуация была вполне классической, по Марксу и Ленину. Народ голодал и умирал от голода, пусть не в тех масштабах, как, например, в Африке или у нас сразу после Войны — но все же смертность была ощутимой. Пролетариат был представлен только индустриальный, он был озлоблен и готов на все. Конечно, и там были свои сложности, о которых я уже писала.

Но они были даже близко не сравнимы со сложностью работы в Федерации.

Федерация считалась внутри Free Trade Area островом благополучия, счастливым «теплым краем», куда рвались мигранты из Зоны Развития любой ценой. Основной приманкой служил БОД — «безусловный основной доход», который платили каждому жителю Федерации. И действительно, голодной смертности в Федерации не было. Так что вероятно, по сравнению с ЗР она действительно была островом счастья.

По факту, жилось среднему жителю Федерации не очень. БОДа на самом деле могли очень легко лишить — и лишали. Практически все население имело работу, безработные трудились по 8—10 месяцев в году на различных временных «практиках», куда их направляли учреждения — ослушаться нельзя, сократят или отнимут БОД. Рабочий день уже составлял к тому моменту 10—12 часов (ограничения рабочей недели по закону вообще не было), интенсивность труда куда выше, чем в ЗР. И это при уровне автоматизации, ничуть не меньшем, чем на тот момент в СТК, где уже давно была введена 30-часовая рабочая неделя. Об экономических причинах такого положения дел можно прочитать в учебниках, на этом я останавливаться не буду.

При этом рабочая сила для каждого отдельного капиталиста была почти бесплатной. Ведь рабочим платили БОД! — Из государственного бюджета. То есть капиталисты обобществили свои расходы, а вот прибыль по-прежнему шла в частные карманы. Все работники низкой квалификации трудились только за БОД и за надежду когда-нибудь получить больше, и лишь начиная с определенной квалификации и стажа, капиталист начинал платить мизерные прибавки.

Хватало этого пособия только на фальсифицированную еду, и то — если не переедать и не покупать слишком много, на оплату скромного жилья (снова вошли в моду общежития, аренда комнаты или койки), на одежду и обувь, которая разваливалась после одного сезона, на оплату коммунальных услуг и интернета. В общем, жизнь весьма скромная. И хотя голод жителям Федерации и вправду не грозил, но и свободных средств у большинства не оставалось.

К нашему времени снижение нормы прибыли достигло катастрофического дна, и свободная воля покупателей — те ее остатки, которые еще допускали реклама и маркетинг — стала страшной помехой на пути сбыта продукции. Ведь вдруг покупатель захочет сэкономить и купить что-то подержанное, когда нужно срочно сбывать новое? Вдруг вообще откажется от товара?

В 2080-е были разработаны нейрохимические методы массового воздействия на людей. Основным монополистом-производителем был концерн Гольденберг. Я была одним из агентов, которые сообщили о таких методах, мне даже удалось выяснить подробности, испытав эти методы на себе. Позже в Федерацию были доставлены образцы фармсредств, влияющих на сознание. Собственно говоря, именно эти донесения и эта информация были решающим фактором в принятии решения начать Освобождение сразу же, не дожидаясь созревания революционной ситуации в странах ФТА.

Потому что мы сразу поняли, к каким катастрофическим последствиям приведет массовое применение этих веществ. —

Действие так называемых психоэффекторов теперь хорошо известно. Эти вещества не просто отключают волю — это одновременно мощные галлюциногены, создающие, в сочетании с особым волновым излучением, направленные галлюцинации. Что характерно — сохраняющие ощущение «свободы воли». Ты видишь прекрасные яблоки и хочешь их сорвать, и бежишь ради этого через сетку, по которой пропущен ток — но ударов ты не чувствуешь. Или почти не чувствуешь.

Сатирическое описание подобной фармакологии, создающей как бы альтернативную реальность, есть в старинной книге Станислава Лема «Футурологический конгресс». У Лема в антиутопическом будущем наркотики использовали для того, чтобы создать у людей ощущение приятной богатой жизни, в то время как на самом деле они умирали от холода и голода посреди апокалиптического мира. Нет у Лема лишь объяснения — для чего кому-то создавать у людей подобные иллюзии, и что за дело сильным мира сего до ощущений умирающих.

На самом деле психоэффекторы широко использовали в армии. У нас в СТК эти вещества сразу были запрещены, поэтому военные действия по ходу Освобождения были исключительно трудны. Солдаты противника действовали под воздействием мощных наркотиков, а наши — свободно, используя лишь легкие фармакорректоры для снятия эмоциональных состояний. Но это отдельная и тяжелая тема, которой я уже коснулась в главе о боях за Краков.

Капитализм в Федерации (западная и южная Европа, США, Австралия и еще ряд островных государств) стал фактически вырожденным, искусственным образованием. Если в Зоне Развития (Африка, Мексика с югом США, часть восточной Европы и тд.) царили вполне привычные капиталистические отношения, то Федерация представляла собой интереснейший — хотя и кошмарный — социально-экономический феномен.

Монополизация здесь достигла пределов (хотя все еще сохранялся так называемый «мелкий бизнес», но он был независимым лишь формально, целиком поставляя продукцию крупным монополистам). Государство — формально по-прежнему «демократическое» — откровенно стало игрушкой в руках «советов предпринимателей и банкиров». То есть немногочисленной сверхбогатой элиты.

В этом мире не было больше никакого «естественного» капитализма в его привычном адам-смитовском понимании. Но при этом все черты такого капитализма сохранялись, и для обычного человека ситуация не слишком изменилась по сравнению, скажем, с началом ХХI века.

Хотя собственно и это — совершенно естественный, логичный процесс, не было никаких заговоров, ведущих к подобному положению дел: его диктовала сама логика развития гибнущей формации.

В 80-е годы Бинху удалось создать в Мюнхене на химическом заводе действующий подпольный профсоюз. Там все еще были вполне живые люди, со свободой воли, с мнениями и убеждениями.

Когда была начата операция «Рассвет», этих живых людей в Федерации практически не осталось. Защититься от психоэффекторов было нельзя. В редчайших случаях они вызывали аллергию, но не все вообще, а лишь некоторые группы — таким людям рекомендовали отказаться от продукции определенных фирм, вот и все. Не нужно было их изолировать или объявлять некими «выродками».

Бинх оказался гораздо менее успешен, чем я — его задача была невыполнимой. Гражданин Федерации превратился в робота, который рано вставал, шел на работу, вкалывал 10—12 часов, возвращался домой, совершал предписанные покупки — как молитвенный ритуал — развлекался немного в сети или шел в бар (где подвергался новому воздействию эффекторов). Только теперь идеи левых мыслителей ХХ века об «одномерном человеке» приобрели настоящую остроту: психика сжалась в точку. Гражданин Федерации уже не был в состоянии самостоятельно сделать даже простейший выбор между сортами лимонада. Его ментальные реакции были совершенно одинаковыми и предсказуемыми. Что-то на уровне довоенного искина: набор стандартных фраз и реакций. Явления, которые находились вне поля действия эффекторов, вызывали у такого пациента ступор и либо приступ агрессии, либо реакцию отрицания — «этого просто нет».

Все это было понятно нам сразу же после получения информации о психоэффекторах (их разработка велась в строгой секретности). Стало ясно, что через несколько лет мы получим Европу, США и Австралию, наполненные тяжело больными людьми, которым потребуется массовая помощь психологов, если их вообще удастся освободить. И на момент действия операции «Рассвет» лишь части ФТА были полностью охвачены действием психоэффекторов. Например, Испания, Италия, еще были «нормально» капиталистическими. Но часть Франции и вся Южная Германия — увы, там мы ничего не могли сделать. Юг Европы запылал революциями, там все сделали сами местные с нашей небольшой поддержкой — зачастую это были один, два, десяток коммунистов на весь город. А вот с центром началась война.

Я попала в западную Европу уже после военных операций — всю войну я провела в Польше, в Зоне Развития. На тот момент в Европе уже и работали десятки тысяч врачей и психологов, салверов из СТК, восстанавливая население после воздействия психоэффекторов. Людей учили заново принимать самостоятельные решения. Лечили ломку, потому что психоэффекторы вызывали зависимость. Лечили массовые депрессии. К счастью, наши ученые смогли быстро разработать методы снятия побочных действий психоэффекторов.

Уже сформировались местные коммуны, их советы. Беда заключалась в том, что с массовым пониманием «нас освободили» было плохо. Лишь часть населения понимала, что это действительно освобождение, для других — «просто сменилась власть». К тому же оставались с детства внушенные стереотипы о зверях-захватчиках с Востока и «тоталитарных режимах». Действие психоэффекторов прошло, но ведь все это внушали еще задолго до самого изобретения данных наркотиков.

Это не страшно, понимали мы. Сократился рабочий день, людей стали профориентировать и направлять на обучение по желаемой специальности; работа стала интересной. Людей привлекали к местному, а через дискуссии и референдумы — к общему самоуправлению. Что касается потребления, то в СТК к тому моменту проблем с ним практически не было. Зоны Развития мы тоже сразу обеспечили продовольствием и прочими товарами. А вот с Федерацией было сложнее, ведь изначально здесь стандарты потребления были и не слишком низкими, и принципиально другими по содержанию, чем у нас. Но все же недостатка в еде или товарах, а тем более — голода — никто не испытывал. Однако сама структура информационного потребления изменилась. Все это отдельная тема, по которой можно написать еще одну книгу. Но поводы для недовольства у граждан Федерации — особенно у тех, кто до того имел постоянную работу с некоторым дополнительным доходом, — увы, имелись.

А ведь еще были представители элиты, заранее избавленные от действия психоэффекторов.

Речь о немногих. Даже такие довольно высокооплачиваемые работники, как врачи, учителя, психологи, чиновники, действию наркотиков подвергались.

Лишь выпускники элитных учебных заведений, топ-менеджеры крупнейших фирм и, разумеется, их владельцы, были свободны от воздействия эффекторов. Они использовали носоглоточные нанофильтры.

Для этих власть имущих Федерации операция «Рассвет» также была последним решительным боем — они понимали, что на кону стоит их выживание. Что практически все они предстанут перед судом, а результаты этого суда непредсказуемы (элиту в Зоне Развития постигла еще более печальная участь — разъяренные восставшие зачастую казнили своих угнетателей на месте без суда и следствия, далеко не гуманными методами).

И поэтому даже после завершения военных операций, после официального объявления Освобождения 15 октября, война… нет, не продолжалась — она по сути еще только началась. И мне с моей «Роте Вахе» пришлось быть фактически на острие этой войны в Европе.

…Мой предшественник, кобрист из Северной Германии товарищ Нико Лемке был убит в результате покушения; заместительница Карин Мутлу посвятила меня в «наследство», основная проблема на тот момент у нас была в районе Карлсруэ — предполагалось, что там действует подпольная организация, занятая саботажем и антисоветской агитацией. Это в общем-то редкость, обычно мы в Европе имели дело с пассивным сопротивлением, апатией, психическим разложением. Но здесь были видны результаты боевой и деловой организации: за несколько месяцев четыре взрыва линии магнитки, два уничтоженных автобуса с людьми; непрофессиональные, но очень многочисленные листовки, призывающие к сопротивлению «коммунякам», которые народ находил практически везде, восемь убитых активистов, причем одну из женщин убили вместе с двумя маленькими детьми. То есть это был совершенно наш случай, но товарищ Лемке пока еще не успел найти даже маленькой зацепки, было вообще непонятно, откуда все это исходит, кто это организует, даже ни одного рядового члена организации не удалось захватить. По всей видимости, мы имели дело с сетевой структурой, использующей множество добровольных помощников. Самая сложная для вскрытия система.

И вот по этому поводу 4 сентября …го года я отправилась в Карлсруэ. Этот некогда заштатный город после Большой Войны неожиданно превратился в крупный торговый и туристический центр, уровня Мюнхена и как бы даже не крупнее. Там осталось мало старинных зданий — еще после Второй мировой — но после Третьей понастроили множество современных аттракционов, отметился там знаменитый послевоенный постмодерн-архитектор Бренгель, город расширился, оброс гроздьями спальных районов, и на тот момент в нем проживало два миллиона человек. Жили они относительно благополучно, это был один из центров Федерации, и контрреволюционные настроения возникали вполне естественно.

Совет Округа, руководящий всеми советами данной области Германии, располагался в современном здании бывшего городского управления — цоколь весь в колоннах и стеклянных проемах, и над ним — три инопланетных гигантских «яйца» из белой пены, покрытых ячейками.

Войти можно было прямо в лифт который двигался сначала по горизонтали сквозь цоколь, а затем возносил желающих на нужную высоту в нужном «яйце». Опасная в смысле терактов конструкция. Я поднялась на шестой этаж третьего корпуса, где располагалась Идеологическая комиссия Совета. Здесь мне предстояло встретиться с председателем этой Комиссии геноссе[17] Маркусом Штерном.

Я осмотрелась в переговорной комнате — она была выбрана из-за большей защищенности от прослушки; раньше здесь сидели чиновники Федерации, и устроены они были очень неплохо. Современные рабочие кресла с раскрывающимися прозрачными мониторами у подлокотника, с обручами-шлемами и виртуальными перчатками. Мини-бар — сейчас, конечно, пустой — возле каждого места. Голографическая карта Европы на стене. Диссонансом — старинные ходики красного дерева, с уютным стуком маятника, с резной фигуркой валькирии наверху. Я села в одно из кресел и задумалась.

С утра я побывала по приглашению местного отделения партии в бывшем Дворце Развлечений Карлсруэ, который теперь спешно переделывали в Дом Реабилитации. Бывшие бассейны, сенсорные залы и массажные кабинеты пригодились для реабилитационной физкультуры, психологи из Северной Германии (немецкого СТК) работали здесь во множестве с теми, кто впал в депрессию после отмены психоэффекторов. Кроме депрессии, встречались судороги, хронические боли, словом, психический эффект был тяжелым. И постиг он большинство взрослых людей. Но меня интересовали не медико-психологические аспекты реабилитации наркотизированного населения. Помимо прочего, в Доме Реабилитации был один из крупных трудовых коллективов. В Карлсруэ немного промышленности, меньше, чем в среднем по Федерации, и большинство наших классовых союзников были заняты в сфере услуг или торговли. В Доме работали четыре сотни человек — не все те же, конечно, что и до преобразования. Например, в Доме появилось множество медсестер, но зато исчезли дамы легкомысленной профессии. Кроме медицинских работников, психологов, здесь были и повара, и уборщицы, и ремонтники-кибертехники, и грузчики, и шоферы… И вот с этими людьми я решила встретиться. Местный комитет партии утверждал, что в Доме есть относительно сильная ячейка, да и вообще настроение лучше среднего.

Но «сильная ячейка» состояла из пяти коммунистов, да и то двое — из Рура, то есть приезжие из СТК. Все они занимали места в совете предприятия. Вели после работы — рабочий день сразу же был сокращен до 6-часовой нормы СТК — курсы обществоведения, попутно обучая желающих основам самоуправления. Вот только явка на таких курсах составляла 5—6 человек в день.

Я поговорила с коммунистами и пошла наверх, в залы, где персонал непосредственно работал с пациентами. В одном из отделений как раз собрались работницы, человек двадцать, и с ними я решила побеседовать. Спрашивала, как у них дела, что не устраивает, что они хотели бы изменить. Но разговор не получался, женщины отводили глаза и что-то мямлили. Во мне видели непонятное начальство. А под конец ко мне приблизилась невысокая женщина с блестящими синими глазами и произнесла страстно:

— Вы думаете, у вас получится нас подчинить? Ничего у вас не выйдет!

— У кого — у нас? — заинтересовалась я. Женщина, судя по бейджику, была массажисткой. Наверное, работала здесь и раньше. На бейджике стояло и имя — Аннелиза.

— У вас, коммуняк. Не думайте, что вы из нас сделаете покорное стадо! Мы не бараны. У нас была демократия.

Я смотрела на нее и не знала, что сказать. Человек, работающий с последствиями психоэффекторов. Сама наверняка испытала последствия отмены на себе — впрочем, многие переносили отмену более-менее спокойно. Казалось бы, что может быть хуже этого — когда власть и деньги имущие вторгаются даже не в жизнь твою — а в мозг, в психику? И тут она произнесла нечто еще более поразительное.

— Вы хотите промыть нам мозги? Не получится. У нас своя голова на плечах есть.

— Своя голова? — не выдержала я. — У вас и всех ваших пациентов, всех, кто даже покупку не мог сделать без химической стимуляции? Это вы называете нормальной жизнью, демократией?

— А зачем вы отменили Игру? — вступила другая работница, темноволосая. Остальные загалдели.

— Мы все болели за наши команды…

— Это и есть демократия! Ты сам выбираешь, за кого болеть! А у вас вообще нет Игры…

— И партия у вас только одна.

Здесь надо напомнить тем, кто подзабыл исторические реалии, — в поздней Федерации буржуазная демократия осуществлялась через Игру. Флаг-Турнир — на полигоне сражались две команды, задачей каждой было — поставить на высотке свой флаг и не допустить до этого противника. Команды формировались политическими партиями в зависимости от их финансовых возможностей — покупались сильные игроки, хорошие тренеры, оборудование. Свою команду каждый мог поддержать, покупая фан-товары, внося пожертвования. Каждый житель Федерации был болельщиком, и именно это создавало «демократический процесс», точнее, его видимость.

— У вас теперь будет не игра, — ответила я, — а реальная жизнь. В которой вы сами будете определять, как жить и работать.

Возражать дальше они не стали, потому что споры со мной, представителем страшной РВ, не входили в их жизненные планы. Но впечатление все это на меня произвело очень тягостное. Я сидела, провалившись в удобное кресло, и думала о том, что для всех этих людей — ну хорошо, пусть не для всех, но для многих — мы просто захватчики, которые изменили привычный им образ жизни. Жизнь, которая им так или иначе нравилась, которая их устраивала. Пусть нам она кажется ужасающей — наркотизация, сведение психики в точку — но им-то было хорошо. Они заботливо украшали свои съемные квартирки, копили на отпуск — полежать на переполненном пляже и поплавать в теплой воде среди кучи других потных тел, поглядеть на кривляния аниматоров под бессмысленную громкую музыку. Выращивали лучок на подоконнике, ходили на работу, летними вечерами жарили сардельки на гриле. Никто не помешает им, разумеется, и дальше заниматься тем же самым. Но сейчас им кажется, что все, жизнь кончена, пришли злобные коммуняки и пытаются их поработить. Действие психоэффекторов прошло, а пропаганду из головы так просто не вытряхнешь. На научном языке все это называется мелкобуржуазным сознанием рабочей аристократии — большинство работников Федерации именно ее и составляло.

Но что-то свербило у меня внутри: мы действительно пришли извне. Действительно навязали им все это. Да, выхода не было, они сами бы уже не смогли никак. Но вот такой факт: да, пришли и навязали…

Дверь раскрылась, и в помещение вошел Маркус Штерн. Мне показалось, что я где-то видела это лицо — волевое, правильное, если не считать длинного уродливого шрама через нос и щеку. Штерн был голубоглаз, светлые волосы коротко стрижены, высокий, спортивная фигура — когда сделает пластику лица, будет красавец-мужчина.

Мы сердечно поздоровались, даже обнялись. Маркус сел напротив меня. То была моя первая беседа с этим человеком. Несмотря на мужскую красоту и приветливость, он поначалу заставил меня слегка насторожиться — не знаю уж, чем. Может быть, тем, что тоже был «не наш» — все равно своих, из СТК, я невольно воспринимала именно как родных, а Маркус стал коммунистом и нашим агентом, хотя вырос в Федерации. Огромная редкость. Был, между прочим, как раз игроком Флаг-Турнира, играя за Мюнхенскую городскую команду.

Но ведь это должно характеризовать его только положительно. Если уж товарищ смог прозреть истину, живя в Федерации, это однозначно наш человек.

— Настроение у народа в Карлсруэ не очень, — начала я, — как тебе кажется? Я тут поговорила с женщинами в Доме реабилитации…

Маркус кивнул.

— А что ты хочешь, Ли? Люди оболванены даже не просто пропагандой — химической обработкой. Это у них в крови и костях, должно пройти время, чтобы они начали замечать окружающую реальность. То, что им становится лучше, а не хуже.

— Но ведь не всем становится лучше. У специалистов среднего звена, не говоря о высшем, уровень жизни скорее упал. И это продлится еще какое-то время, тем более, что со снабжением будет непросто — нам нужно накормить всю Зону Развития, а пока мы построим и наладим повсюду современные производства, пройдут годы.

— Я думаю, основную роль все же играет субдепрессивное состояние после отмены эффекторов, — возразил Маркус, — никто ведь не голодает, а некоторая недостача — все понимают, что это переходный период. Да и недостачи у нас по сути нет. Есть, правда, вещи, которых не хватает и всегда теперь будет не хватать…

— И что же это? — поинтересовалась я.

— Да, им не хватает не только психоэффекторов. Вся наша жизнь была полна незамечаемых, как бы естественных вещей, которых теперь не будет. Реклама. Посмотри на небо — ты увидишь звезды, а раньше вечернее небо было сплошь покрыто световыми картинками. Интернет. У нас теперь есть Субмир, но он — совсем не то, что интернет, яркий, пестрый, полный порнографии, громкой музыки, назойливых, но и порой остроумных и талантливых рекламных образов. Жизнь среднего гражданина Федерации была вся наполнена этими рекламами, мини-играми, громкой бессмысленной музыкой, болтовней журналистов, лживыми сенсациями, о которых забываешь через пять минут, развлечением, развлечением, развлечением. Вне рабочего времени гражданин был непрерывно занят потреблением, поминутно решая важные задачи — взять ли спейс-колы или оранж-фреша, купить розовые или белые занавески на кухню, хватит ли денег на вон того нового мини-робота для колки орехов, куда поехать летом и как накопить на это денег… Психоэффекторы по факту лишили его выбора, но субъективно — лишь усилили потребительскую страсть. Наконец, Игра — которая была важнейшей частью жизни. А что теперь? Жизнь обеднела. Наступила тишина, стихло громкое ля-ля, растворились рекламные голограммы, да и часть развлечений — как та же порнография — оказались недоступны или запрещены. И в этой тишине человек начинает замечать собственную внутреннюю пустоту… и ужас от этого куда сильнее, чем эффект отмены стимуляторов.

«Он очень умен», подумалось мне сразу. Я смотрела на Маркуса с удивлением. Он был во всем прав. Я сама жила в Федерации и могла бы это понять. Но мне вот не приходило в голову — а ему пришло. Да что там, всем нашим психологам-аналитикам это в голову не приходило! А ведь они-то должны были… что и говорить — крупный просчет. Но с другой стороны, может, они и предупреждали — я не читала всего, однако что тут сделаешь?

— Да, в Зоне Развития в какой-то мере проще, — согласилась я. — Достаточно дать всем дешевые или бесплатные продукты, одежду, бытовую технику, построить жилье… впрочем, в Зоне Развития почти везде пролетариат действовал активно, и не идет речи о внесении социализма извне.

— Коммунисты не должны отступать перед трудностями! — бодро и излишне пафосно воскликнул Маркус. — Думаю, мы справимся и с этой проблемой.

— У нас есть, конечно, психологи из СТК. Но ведь ты как раз в идеологической комиссии, вы заняты пропагандой. Ты очень хорошо понимаешь ситуацию — у вас есть какой-то план по ее преодолению? Общая стратегия?

— Нам рекомендовано вовлечение трудящихся в самоуправление, в реальную жизнь, структурирование свободного времени — спорт, путешествия, хобби… Это основная стратегия партии в данном направлении. Ну и наш отдел пропаганды старается создать альтернативный шумовой фон, так сказать… Кстати, Игра теперь возрождена, конечно, только любительская — и в этом качестве, без рекламной накачки и денег, она уже не так интересна. Но многие игроки работают тренерами детских и любительских команд. Мы приблизили, например, подачу новостей СТК к прежнему журналистскому стилю. Создаем пропагандистские голографические образы. То есть пытаемся заполнить жизнь обывателя той же самой шумовой завесой, что и раньше, — что, конечно, получается не лучшим образом.

— А почему, в чем причина? — я нахмурилась. Подобная тактика мне не казалась разумной. Но может быть, я ошибаюсь…

— Значительная часть воздействия просто запрещена. Например, порнография, жесткая эротика… ты знаешь, что в Субмире эротика разрешена только самая безобидная. Остальное считается эксплуатацией и объективацией женского тела, что в общем верно. Но в интернете все это составляло чуть ли не тридцать процентов информации, да и в рекламе использовались крайне откровенные образы. Опять же, реклама, рассчитанная на потребительские страсти — ее мы тоже можем использовать лишь опосредованно. И что самое тяжелое — запрещена ложь. Ведь ты, наверное, в курсе, что формирование новостей в последнее время было прерогативой фантастов. Обыватель привык, что его бомбардируют сенсациями — то в Антарктиде откопали инопланетный корабль, то кот говорящий, то киборги… А уж что рассказывали об СТК — страшно повторить. Наши журналисты прямо изощрялись, придумывая казни, якобы применяемые в СТК. А теперь сенсаций нет, новости реальные — и они, конечно, скучнее, чем фантазии. Даже желтые заголовки Редакционный Комитет не разрешает использовать…

Валькирия на часах-ходиках вздрогнула, повернулась, маятник стал гулко отбивать время.

— Вам не позавидуешь, — посочувствовала я, — точнее, нам. Неудивительно, что на подобном фоне возникают контрреволюционные организации. Об этом, собственно, мы и собирались поговорить…

Я изложила проблему. Маркус слушал внимательно, кивая время от времени. Террористическая группа или сеть, которой мы присвоили кодовое имя «Шербен» — «Осколки», безусловно имела поддержку среди обычных граждан. И теперь я понимала, почему.

— Ты говоришь, террористы, — заметил Маркус, — но ведь обычно террористы громко афишируют свои деяния. В этом суть теракта — нагнать как можно больше страху. А у этих нет названия, нет лица… мы им сами придумали название. Нет программы. Хотя какая может быть программа — СТК уже слишком силен, всем понятно, что это — всерьез и надолго, а наверное, и навсегда. Действия отчаявшихся.

— Мы думали об этом, конечно. Наши аналитики все это жевали. Вероятно, цель «Шербен» — не создать атмосферу ужаса, вообще — не добиться чего-то. А расширить свою сеть, вовлечь в нее все больше бойцов, готовых на все. Но вернемся к нашей идее. Итак, мы внедряем своих агентов во все подозрительные места, да и везде, где можно. Но у нас мало людей, на вес золота. Если мы подключим твоих пропагандистов — присматривать, собирать информацию…

— Не вопрос! — ответил бодро Маркус, — думаю, они согласятся. Почему бы и нет.

Мы стали обсуждать детали. У меня на тот момент в Карлсруэ работало более двухсот агентов. И да, этого не хватало. Кадровых КБР-овцев из них — сорок два человека, и вот каждому из них я намеревалась дать группу пропагандистов, молодых людей — местных или спецов из СТК с дополнительной функцией; моим агентам следовало координировать сообщения этих низовых наблюдателей. Подчиненные Маркуса занимались чтением лекций по обществоведению, вели кружки и группы и организовывали праздники и развлекательно-спортивные мероприятия. Пропагандисты были близки к народу, часто имели некоторый авторитет, и отследить, хотя бы отметить подозрительных личностей им было проще, чем моим агентам.

Маркус с энтузиазмом согласился помогать, мы наметили планы. Потом он предложил мне кофе, и я согласилась, хотя по-хорошему мне хотелось есть — ничего не ела с утра. Я хрумкала печенье, запивала растворимым напитком, и мы беседовали о том, о сем, под бой старинных ходиков. Странная штука — наверное, фамильная реликвия какого-то из чиновников, сидевших здесь. Я когда-то вытирала пыль с похожих часов, когда работала экономкой в особняке Гольденбергов. Пыли на них много скапливается, во всех этих завитушках, и никакой робот с уборкой не справится. Мы сейчас привыкли к прямым углам и закругленным линиям — чтобы удобнее избавляться от пыли, меньше времени тратить на ерунду или вообще автоматизировать уборку. Но у них ведь были горничные, экономки и прочая прислуга — им зачем ограничивать полет ремесленной фантазии?

В целом Маркус тогда произвел на меня очень приятное впечатление.

Глава 11. Медицинский случай

Я проснулся от грохота посуды — похоже, кто-то уронил на пол стопку тарелок. Жужжал коквинер, готовя что-то грандиозное, лилась вода в душе. Все как обычно…

Ничего, сказал я себе, еще три дня. Мы пойдем к Динке, и ситуация как-то разрешится. Их куда-нибудь пристроят. Ну на худой конец есть же центры социальной реабилитации, это тоже вариант. Там служить не надо, обеспечение и так дают. По крайней мере, там они перекантуются месяцев шесть, а дальше могут продолжать жить той же вольной жизнью, как привыкли…

Эта мысль показалась мне свежей, и я, закрыв глаза, слазил в комм, поискать информацию по таким центрам. Было их мало — да и то, многим ли людям сегодня требуется вот именно социальная реабилитация? В основном, психически больным после лечения. Но на Уральской Дуге такой интернат имелся, в Свердловске. Перед моим внутренним оком — разворачивались светлые оригинальной формы корпуса на окраине города, среди лесов. Отдельный крытый стадион, маленький спорткомплекс — ничего себе. Все это было похоже на какой-нибудь дом отдыха — я увидел группу на лошадях, верховая прогулка по лесу. Пациенты были никак не отличимы от посетителей. Я посмотрел типовую комнату — просторное помещение, почти как вся моя квартира целиком, но вроде студии. Коквинер, приятный дизайн. В общем, ничем не отличается от какой-нибудь обычной квартиры.

Распорядок. Предлагаются занятия спортом, искусством и различными хобби по желанию. Обязанности такой нет. Обязательна только работа с психологом, час в день, иногда групповая терапия. Остальное время пациенты проводят, где и как хотят.

По-моему, идеально. Я открыл глаза. Не вижу ни малейших причин, почему Ерш должен отказаться. И ведь из реа-центра его никто не погонит непременно где-то служить — там помогают, а не заставляют. Помогают найти наиболее интересное, приемлемое место Службы.

В конце концов, можно там пожить полгода, а потом опять перейти на такое вот нелегальное положение.

Я встал. Тренироваться не было ни малейшего желания, я немного поборолся с ленью, лень победила. В душе по-прежнему шумела вода. Я натянул треники и турнирку, в трусах сидеть как-то не очень удобно.

Мысли в голове ворочались вяло. Я почитал учебник по неолиту. Потом сам собой как-то переключился на ГСО. Вот ведь штука — если бы не все эти помехи вокруг, я бы готов был сидеть над этим целыми днями и ночами. Но кругом столько людей, и всем что-то нужно, и все время что-то происходит, и в результате каждый раз надо погружаться в тему заново. Как бы восстанавливать по крупицам, по кусочкам все, что прожили бойцы ГСО.

Я посмотрел на стену. Многих я знал уже не только в лицо, по имени и позывному, но мог бы рассказать всю их биографию. Как они пришли в ГСО, что делали до того, как служили…

Вот, например, Айфон. Настоящее его имя — Игорь Ахметов, он то ли полукровка, то ли казах с русским именем. Выглядел именно как казах — сохранилась нечеткая фотка. Лет примерно 25—30. До ГСО работал на заводе, потом была смутная история — вроде бы его ограбили и избили бандиты, но не сходится здесь то, что отобрали уж очень много, слишком много барахла для простого станочника. После избиения он долго лежал, рабочее место, как водится, потерял. В это время как раз ГСО пошла на подъем, стала известна в городе — и он вступил туда вместе со своим безработным другом, китайцем — вот и лицо этого китайца, Ю Чжана, в ГСО его звали Лон. Ахметов, как и Лон, попал в четвертую роту. Позывной выбрал Айфон: так назывались в старые времена предшественники коммов — мобильные телефоны.

Дальше начинались предположения, которые я не мог доказать. Две из тех женщин, дневники которых я читал, прямо обвиняли его в изнасилованиях. Оснований им не верить вроде бы нет. Одна из них прямо писала, что Айфон, как и Кавказ, командир четвертой, не переносил на дух Воронкова. То есть с Вороном они скорее враждовали. Кто был прав, кто виноват в этой вражде? Не знаю. Но если в ГСО были изнасилования, то им наверняка попустительствовал Айфон. Потом Ворон приказал его расстрелять в числе других… Только за изнасилования или еще за что-то?

Я прочитал уже уйму документов, но честно говоря, ясности так и не возникло. Вернее, картина вырисовывалась четкая — конфликт Кавказа и четвертой роты с Вороном, который закончился судом и расстрелом значительной части четвертой роты. Но вот кто был прав, кто виноват в этой ситуации? Если даже кто-то из четвертой занимался непотребством — стоило ли расстреливать так много народу, или это как обычно в таких ситуациях — бей своих, чтоб чужие боялись?

Я задумался. Никаких документов того времени не сохранилось. Никаких, например, судебных приговоров. Поэтому доверять все равно приходится дневниковым записям, воспоминаниям и всему такому прочему. Свидетелей практически не осталось, да и свидетели через много лет — совершенно ненадежная вещь.

Хотя почему ненадежная? Я прикрыл глаза и вызвал поисковик. Так… Дана Орехова была тогда ребенком, и ее, конечно, давно нет в живых. Но ее дочь, Лада Орехова, тоже известный в Кузине человек — председатель Горсовета, потом депутат регионального — лишь ненамного старше мамы, и она…

Минутный поиск дал результаты. Лада Орехова была жива и устроилась сейчас в Челябинске, неподалеку от семьи своего сына.

Я написал ей сообщение и пошел в душ, преодолев отвращение от необходимости здороваться и встречаться с Ершом и Стрекозой. Может, мне повезет сегодня, и я найду свидетельство, которое расставит все точки над и?

Я позавтракал, обменявшись с гостями несколькими дежурными фразами. Туфли из квартиры исчезли. Я надеялся, что они вернулись к хозяйке, но спрашивать было слишком противно.

Прежде чем уйти, я выполнил еще одно дело — у меня была назначена встреча с Шанхайским институтом кибернетики, группой Чжан Тея.

На экране возникла изящная китаянка в белом рабочем костюме.

— Лью Джиао, — представилась она на ханью, — старший разработчик. Вы написали нам, что вам необходимо поговорить о Марселе Родригес.

— Да, здравствуйте, — кивнул я, не меняя языка, приятно даже, Церера вспомнилась, — меня зовут Станислав, и мне в самом деле нужно поговорить о Марселе. Я ее салвер. Психосалвер.

…маленькая ложь во спасение. Все-таки и я тоже лгу, получается…

Товарищ Лью задумалась.

— Вы знаете, мы совершенно не могли понять, почему она ушла. Марсела талантливый кибернетик. Тей берет не всех, вы знаете. Она прошла у нас вне конкурса, за ее орбитальную работу. Беспрецедентный случай, она ведь была очень молода.

Я кивнул.

— Об этом я слышал. Но как Марсела объясняла свой уход?

— Она уехала в Африку с мужем. Такая сильная любовь, что ей необходимо было все время находиться с ним рядом. Не знаю, — Лью с недоумением пожала плечами.

— А скажите… не было ли каких-то неудач, проблем. Чего-то такого, из-за чего Марсела могла решить, что у нее не получается? Может быть, у нее были… недруги?

— Ну что вы! — возмутилась Лью, — у нас всегда была очень рабочая атмосфера, дружный коллектив. И Марсела… не сказать, чтобы на тот момент у нас были большие прорывы. Но мы все сидели в одной лодке, Марсела так же, как и другие. И вы знаете, у нее не тот характер, чтобы сдаваться. Она плевала на часы службы, сидела до тех пор, пока все не сделает.

Лью задумалась.

— Хотя, впрочем, вот вы сейчас говорите… я стала тоже замечать какие-то изменения в ее характере. Марсела стала меньше улыбаться. Больше стремилась домой. Мы даже подозревали, что она ждет ребенка, но нет. Казалось, она стала терять интерес к работе.

Я кивнул.

— А ее мужа вы знаете? Можете что-то о нем сказать?

— Да, я видела Костю, он к нам приходил — очень милый, приятный молодой человек. Эколог. Они с Марселой хорошо подходили друг другу — оба молодые, динамичные. Видно было, что они друг друга любят. Он так заботливо, знаете, к ней относился.

Я поблагодарил Лью и попрощался. Да, новой информации мало — кроме того, что никаких неудач в группе Тея Марсела не терпела.

Причина ее поведения лежит в чем-то другом.

В музее я сразу же направился в архив. Ева перехватила меня у входа в зал. Я чмокнул ее в щечку.

— Привет, Славик! — она радостно обняла меня, — ну как, был вчера на катке?

Я рассказал ей о желании реабилитировать Марселу.

— Ага, классно было. А ты как? Не скучаешь?

— Ну… немного есть, — Ева хитро склонила головку.

Я пообещал, что завтра непременно сходим на выставку роз, и заодно она покажет мне собственный садик. На этом мы распрощались, чмокнулись, и я пошел работать.

Каталог архива был просто огромен. Но я уже не хватался за все, что попалось интересненького. Я прицельно искал тот документ, который показался бы мне действительно релевантным. Те свидетельства, которым можно хоть как-то доверять.

Я возился часа три. И почти начал терять надежду, как вдруг мой взгляд упал на очередную карточку каталога.

«Зильбер, Борис Ефимович. Врач ГСО с… по… Дневник».

Да ведь это то, что мне нужно! Врач тоже может быть заинтересован, он наверняка занимал какую-то позицию в противостоянии. Но это грамотный человек, врачи часто что-то писали, врач-писатель — это вообще российская традиция. И если учесть его собственную позицию, то может быть, можно вычленить из дневника реальные факты.

Тем более, что он будет описывать наверняка правдиво свою медицинскую работу, а из этого можно почерпнуть ой как много.

Моя рука уже потянулась к кнопке заказа. Дневник был рукописный — электронных девайсов тогда было не так много. Я сразу заказал копию и принялся ждать — снятие копии с таких документов дело непростое. Иногда автомат вообще отказывает, и приходится ждать, когда придет живой архивариус и сделает все вручную. Я решил, что в этом случае попрошу сейчас хотя бы оригинал.

Но копия подоспела минут через пятнадцать. Передо мной на столе оказалась толстенная тетрадь формата А6, исписанная типичным врачебным почерком. При взгляде на этот почерк, я понял, что работа предстоит нешуточная.

Уселся за терминал и стал расшифровывать первую страницу дневника.

«Решил завести тетрадку для записей. Тетрадь сегодня притащил Бес, нашел где-то в Патруле. Пожалуй, это безумное время требует своего летописца…»

— Слава! Слава!

Я очнулся.

— Скорее!

Ноги уже несли меня к выходу в зал, где дико кричала перепуганная Ева.

— Что случилось?

— Слава, с Кэдзуко плохо! Скорее!

— Патруль вызвали? — я прыгал через ступеньки.

— Нет! Слав, ты же салвер! Помоги!

Я мысленно чертыхнулся. Теперь лучше посмотреть сначала, что случилось — от этого зависит, как быстро прибудет Патруль.

Кэдзуко лежал поперек кабинета, голова запрокинута назад, лицо багровое.

— Он на что-нибудь жаловался? — я кинулся к пациенту. Так, пульса нет.

— Нет, вдруг так покраснел, захрипел и стал падать, — бормотала Ева, а я делал одновременно два дела: посылал через комм вызов в Патруль с пометкой «клиническая смерть», а сам уже рванул рубашку на груди Кэдзуко. Дыхания нет.

— Дефибриллятор должен быть в коридоре возле туалета, — сказал я спокойным будничным голосом, — принеси.

Очистить полость рта. Язык… так, хорошо, вроде не западает. Я начал непрямой массаж сердца. Давил сильно, что-то хрустнуло под рукой, это ничего. Теперь два вдоха в рот. Теперь снова… Ева уже совала мне дрожащими руками сумку с дефибриллятором.

— Распакуй, — попросил я, продолжая массаж сердца. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… два вдоха. Можно Еву приставить дышать, но… Ева уже распаковала прибор. Я снова наклонился над ртом Кэдзуко, рукой в то же время нащупывая пульс на шее. Что-то слабо стукнуло в палец — сердце пошло? Я быстро присоединил дефибриллятор.

Да, пошло! Дефибриллятор показывал сердечные сокращения, так что применять его уже было не нужно. Я пощупал шею — пульс есть. Кэдзуко вдруг жадно потянул в себя воздух. Отлично. Я огляделся.

— Ева, два валика с дивана!

В этот момент ворвались патрульные, двое салверов — мужчина и девушка в салатовых костюмах. Я отошел в сторону. В один миг Кэдзуко оказался обвешан мешками капельниц и мониторами. Мужчина оглянулся на меня.

— Поможете поднять?

Мы втроем переложили Кэдзуко на носилки. Историк был все еще без сознания. Плохо дело.

— Геморрагический инсульт, похоже, — тихо сказал я, — сердце не билось примерно три минуты. Я запускал.

— Лена, вези! — велел мужчина и оглянулся на меня, — ты салвер?

— Да.

— Хорошо, — сказал он, — могло быть и поздно. Думаешь, геморрагический? Какие жалобы были?

Я посмотрел на бледную перепуганную Еву.

— Никаких особо. Захрипел, покраснел, упал. Вот коллега позвала меня, я сделал вызов. Куда повезете?

— Во вторую городскую. Спасибо, что сердце запустил, — сказал салвер и пошел к выходу.

Глава 12. Я знакомлюсь с больницей. Встреча с Диной. Автобус

Еве я позвонил чуть позже. Она была, конечно, вне себя, я успокоил ее и велел выпить «Седатон»[18]. Я был в принципе готов приехать и лично, но Ева сказала, что прямо сейчас едет к маме в Житомир и останется там на несколько дней.

Я дал еще пару салверских советов, как побыстрее успокоиться, и мы распрощались. Надо же, я уже переживаю за Еву, и вообще у меня, похоже, включилась опция «моя девушка». Хотя прекрасно понимаю, что для Евы все это — лишь короткое приключение. Зануда, учитель какой-то прямо. А если нет? Если она вот в самом деле любит меня и готова к постоянным отношениям? Ну что ж… почему бы и нет. Красивая, приятная девушка. С ней будет скучновато, но… Тьфу ты, я уже всерьез уверен, что у меня появился некий долг. Но какой? Жить со мной в одной квартире Ева явно не намерена пока что. Даже сейчас не кинулась мне в объятия, а поехала утешаться к маме. В общем, что нервничать? Посмотрим, как будут развиваться события.

Простое приличие требовало с утра съездить в больницу. Но именно на сегодня была назначена наша встреча с Диной. Поэтому в больницу я просто позвонил.

Дежурная салверка, рыженькая и с веснушками, сообщила, что состояние больного стабильно тяжелое, находится он в палате интенсивной терапии.

— Как вы думаете, шансы есть? — спросил я.

— А вы ему кто, извините?

— Коллега. Я салвер по профессии, так что говорите как есть.

Девушка наморщила веснушчатый нос.

— Если честно, не очень. Кровоизлияния множественные, в том числе, и в ствол. Родственников мы известили.

Салверка выглядела слегка испуганно. Похоже, такие случаи, как с Кэдзуко, бывают у них не часто.

— Врачи подключены?

— Конечно. Его ведет сам зав врачебной частью, четверо врачей им занимаются. Мы уж туда и не суемся.

Я попрощался. Глянул на часы — ничего себе, уже без двадцати! Придется брать такси. Я вызвал машину и вышел в коридор. Стрекоза завивала себе волосы перед зеркалом. Ерш громко храпел в гостиной.

— Это что за дела? — спросил я, — вы забыли, что у нас встреча с депутатом?

— А, ну да… — Стрекоза побежала будить Ерша. Я покачал головой. Похоже, ребятки вообще мух не ловят — единственный раз встать вовремя, чтобы поехать на встречу к десяти, для них уже неподъемная задача. Ерш, к счастью, собрался быстро, натянул штаны, сунул ноги в сандалии.

Я не стал ничего говорить. Мы спустились вниз, где у подъезда уже ждал пузырь-беспилотник.

Вид у Ерша был так себе — встрепанный, заспанный, в сандалиях на босу ногу. Курортник, проспавший до полудня. Стрекоза, не в пример мужу, выглядела свеженько и аккуратно. Динка, в деловом белом костюме, прошлась по переговорной комнате, отгороженной от улицы и соседних помещений односторонним стеклом — мы видели все, нас — никто. Она села за круглый стол, напротив нас. Улыбнулась.

— В общем, Витя, я в курсе вашей ситуации. Я думаю, ничего страшного не происходит. Мы, безусловно, найдем для вас какое-то решение. У меня есть следующие предложения. Во-первых, в Свердловске есть реа-центр, они готовы вас принять, я выяснила. Поживете там, решите, что вам нужно. Во-вторых, вы можете напрямую обратиться в Совет. Отключение человека от снабжения — случай исключительно редкий, мы обсудим вашу ситуацию и найдем какой-то выход, скорее всего, просто обнулим прошедшие годы, и вы можете поступить, например, в любое учебное заведение, хотя бы онлайн, и жить как нормальные люди. Но вы понимаете, чтобы обнулить эти годы, нужно решение Совета, только официально мы можем отдать приказ машине. Вам нужно будет прийти в Совет. В-третьих, как вариант, у нас есть поселения, например, религиозных сектантов, вы можете поехать и пожить там, они из принципа не подключаются к снабжению и обеспечивают себя сами. Ближайшее поселение у нас в Красноярском крае, но они есть и в теплом климате… Не волнуйтесь, на самом деле эти поселения обеспечиваются нашими поставками, а не живут исключительно натуральным хозяйством. Голода, эпидемий там мы не допускаем. Вот такие варианты у вас есть, ну а что касается детей, я вам сочувствую, но уверена, что после того, как вы организуете собственную жизнь, можно будет поставить вопрос и о родительских правах… Кстати, детей в изолированных поселениях не забирают, хотя периодически навещают и приглашают тех, кто постарше, перейти в ШК.

Я слушал Дину, и все, что она говорила, представлялось мне таким логичным и понятным — собственно говоря, я и сам давно пришел к тем же выводам. Зачем людям мучиться, ведь вариантов устройства на самом деле полно… Стрекоза между тем внимательно смотрела на Ерша. По-моему, она была полностью морально готова прислушаться к предложениям Дины.

Я тоже стал смотреть на Ерша, и Дина, закончив свою речь, уставилась на него. Ерш выглядел скорее как еж — встрепанный и ощетинившийся.

— Я уже говорил, что не пойду никуда! — тихо сказал он, адресуясь исключительно к Стрекозе. — Ты — как хочешь! А я не хочу, чтобы кто-то говорил мне, куда мне ходить, а куда не ходить! Закроют в четырех стенах…

— Это ты сейчас закрыт у меня в четырех стенах, — не выдержал я, — а в том же реа-центре никто никого не держит, ходи куда хочешь. Только на консультации являйся раз в день.

— Это пустой разговор! — упрямо заявил Ерш. — Я не стану ходить ни на какие консультации, в советы, где меня будут стыдить как мальчишку!

— Ну тогда есть вариант для нонконформистов, — развела руками Дина. — Поселения…

— Я не сектант и не знаю, что мне делать в этих резервациях!

Дина посмотрела на меня. Кажется, я покраснел, лицу стало горячо. Какая идиотская ситуация! Оторвал занятого человека от дел…

А почему я, собственно, решил, что Ершу не нравится такая жизнь, какую он ведет сейчас? Мама права — я потакаю его поведению. Конечно, жить в одной комнате вдвоем со Стрекозой не слишком удобно, но все же лучше, чем на улице — душ, все удобства под рукой, коквинер с любыми блюдами и даже заказы эксклюзивной продукции; но зато он избавлен от каких-либо обязанностей, от общества как такового. Может, он просто с удовольствием так и живет, и единственная его цель — прожить у меня как можно дольше, желательно, вообще остаться навсегда. Эта мысль напугала меня — сейчас вот мы выйдем от Дины, и я останусь со всей этой ситуацией один на один…

Поэтому Витька даже сегодня проспал — ни малейшего желания освобождаться от своего тяжелого положения, забирать детей у него и нет. Может быть, это желание есть у Стрекозы.

А ему гораздо удобнее жить этаким вольным стрелком, стреляя у ни в чем не повинных соседей приглянувшиеся вещи, и непрерывно жаловаться на свою тяжелую жизнь и происки страшной Системы.

Дина, очевидно, пришла к тому же выводу, потому что смотрела теперь только на Стрекозу.

— Как вариант, Камила, ты можешь устроиться одна. И одна потом забрать детей. Никто не обязывает тебя оставаться с мужем.

— Я подумаю, — ответила Стрекоза тоненьким голоском.

Мы вышли из здания Совета, направились к магнитке, хотя Ерш недвусмысленно забирал в сторону пузырей. Он явно предпочитал ездить в авто — хотя мог это делать только вместе со мной. Обойдется…

Я был по-настоящему зол.

— Знаешь что, — обратился я к однокашнику, — в общем, твоя позиция мне понятна. Я всерьез принимал нытье о том, как тебе плохо, хотел как-то помочь. Но на самом деле тебе не плохо. Тебя в принципе вполне устраивает такая жизнь…

Ерш с силой замотал головой.

— Что ты! — проникновенно ответил он. — Такая жизнь не может устраивать! Знаешь, это банально тяжело — вот так мотаться, жить на улице, от всех шарахаться… Но и эти ваши варианты — я же говорил, что это не для меня. Я обо всем этом уже думал! Не могу я, когда кто-нибудь мной командует, говорит, куда ходить, что делать. Не могу и не допущу!

— Понятно, — злость еще больше закипела во мне. — Ты вольная птица. Ты не такой, как все. Все служат, как собачки, работают, прислушиваются к тому, что им говорит общество — а ты настоящий анархист, ты революционер, вольный пират, ты так не можешь. Пожалуйста, я понимаю твою позицию. Только знаешь — тогда без меня.

Я впервые это выговорил, и мне стало не по себе.

— Тогда ищи себе другое жилье, — упрямо повторил я. — У меня можно жить только если ты действительно готов как-то изменить положение. А так — нет. Так ты просто используешь меня!

— Да почему же я тебя использую! — возмутился Ерш. Мы поднялись на платформу магнитки. Судя по табло, поезд ожидался через три минуты.

— Нам уже говорили, что мол, мы паразитируем на других. Нет, мы не паразитируем. У нас просто есть договоры с определенными людьми.

— Но если ты все же хочешь менять положение — то как? Если нормальные выходы, как для всех, тебя не устраивают?

Ерш пожал плечами.

— У нас есть договоренности, мы ведем переписку сейчас.

— Я связалась с одним членом горсовета в Ленинграде, — вставила Стрекоза.

— Нам просто нужно жилье, желательно, отдельный дом, дети, подключение к снабжению. Мы художники. Страшно сказать, но ведь при проклятом капитализме нас бы осыпали деньгами. И у нас было бы все, что мы захотим. Мы бы нашли спонсоров, меценатов. Сейчас же мы зависим от проклятой Системы. Но надо просто договориться с нужными людьми, и нам все дадут.

Подошел поезд, раскрылся круглый дверной проем. Мы уселись на счетверенное место сразу у выхода. В конце концов, ехать всего три остановки.

Я молчал, глядя в окно. План Витьки представлялся совершенно безумным. Их представления о жизни — крайне наивны. Витька даже не спрашивал у меня мнения по поводу этого плана — он просто информировал. Он считал себя намного более опытным (что ж, в определенных делах он и был опытнее), умудренным, знающим. Наверное, это я представлялся ему наивным щенком.

Но думаю, что психология депутатов Совета мне известна значительно лучше, чем ему. В конце концов, в Барнауле я сам был в совете станции Патруля, а на добровольных началах часто присутствовал и на городских заседаниях.

Ни один депутат не обладает такой личной властью, как это представляется Витьке. И Дина предложила ему явиться на совет, а не дала все сама, именно потому, что такой власти у нее нет. К ней возникнет множество вопросов у других членов совета, если она так поступит. Без обсуждения такой вопрос решить невозможно.

Цзиньши прав в том, что любой совет, даже низший — трудовой коммуны — наделен не ограниченной законом властью. Убить, конечно, такой совет никого не может, вообще карательные функции крайне ограничены — потому что есть контроль как снизу, так и сверху, и у вышестоящих советов точно возникнут вопросы. Но вот совет высокого уровня, скажем, областной или региональный, может в теории принять любое решение по конкретному человеку.

Но только совет. Не один из депутатов — даже самый влиятельный и авторитетный — не председатель совета, а только весь совет и только после обсуждения.

И даже если предположить, что где-то (точно не у нас!) есть депутаты, искренне сочувствующие Витькиным идеям и готовые сразу дать ему особняк и эксклюзивные потребительские права (на обычные он не согласен, как и на банальную квартиру, в очереди ждать он тоже не будет, это унизительно) … Даже если предположить, что такой депутат существует — он не сможет ничем Витьке помочь без санкции своего Совета, без обсуждения. А вот представить, что есть выборные депутаты, которые всем коллективом обожали бы группу «Бомба» и считали ее достойной высших почестей художника… Этого я вообразить не могу при всем желании.

Домой я уже не стал заходить — попрощался с Ершовыми-Сысоевыми и отправился для начала в больницу, навестить беднягу Кэдзуко.

На дежурстве все еще была рыженькая салверша по имени Таня, хотя прошло явно более трех часов с момента нашего разговора. Но в больницах обычно делают шестичасовые смены, зато всего 2—3 раза в неделю. Таня провела меня к палате, где лежал Кэдзуко, я вздрогнул — аппарат стучал, нагнетая в легкие директора воздух.

— Сам не дышит, значит?

Таня покачала головой. В палате за пультом сидел высокий мужчина с залысинами, в белом костюме. Он повернулся к нам — на бейджике была эмблема змеи с чашей, что выдавало врача, я успел прочитать и имя — «Леонид Островский, старший врач». Вот так, значит.

Островский пожал мне руку.

— Пациент в коме. Вы можете, конечно, с ним поговорить. Вы были близки?

— Нет, — я покачал головой, — я даже не совсем коллега, работаю в центре недавно. Но мы общались, разговаривали.

— Это не вы тот салвер, который был там, когда все это случилось?

— Да.

— Это хорошо, — заметил Островский, — патрульные передали, что была клиническая смерть. Вы делали непрямой массаж?

— Да. Клиническая смерть по моей прикидке три-четыре минуты. Пока принесли дефибриллятор, я уже запустил сердце. Значит, геморрагический инсульт?

— Да, инсульт множественный и вообще необычный, — врач нахмурился. Сердце почему-то сжалось. Я подошел ближе к Кэдзуко. Японец выглядел сейчас совсем старым, сморщенным, лицо очень бледное. Ниточки капельниц тянулись к центральному венозному катетеру, установленному на шее; грудь мерно колыхалась в такт прибору. Бедняга. Как же тебя угораздило. Я присел на корточки, так, что моя голова оказалась на уровне головы Кэдзуко. Взял рукой его безжизненную руку с короткими пальцами.

— Кэдзуко-сан, — произнес я, — вы поправляйтесь, слышите меня? Я Станислав. Мы все вас ждем!

Я наговорил еще подобной ерунды. Доказано, что некоторые пациенты в коме слышат и воспринимают по крайней мере эмоциональную информацию — правда, смотря насколько поврежден мозг. Потом поднялся. Врач уже уселся за пульт и что-то там скроллил на боковом экране. Несмотря на то, что Кэдзуко лежал рядом, видео с его безжизненным лицом было выведено на один из мониторов, видимо, чтобы врач не пропустил ни малейшего изменения, если вдруг забудет посмотреть на больного.

Островский обернулся ко мне.

— Э-э… Станислав? Значит, собственно в момент инсульта вас не было?

— Нет. Коллега позвала меня сразу же, как это случилось. Растерялась, патруль я вызвал уже сам. Она говорил, что он побагровел, схватился за шею и упал. До этого никаких жалоб не было.

Я решился и спросил:

— Скажите, а что здесь странного? Вы сказали — странный инсульт. Все-таки товарищу Сато уже за шестьдесят… может, плохая наследственность.

Островский задумался.

— Понимаете, Станислав, вы, наверное, не знаете этого, вы не были близки с пациентом. Но у него была болезнь Паркинсона, ничего особенного, обычное дело для этого поколения. В мозг был установлен хороший современный нейростимулятор, поэтому симптомы не проявлялись. Мы с коллегами воспроизвели биофизиологический ход событий, сделали модель. Понимаете, вот все как будто нормально — и вдруг, как гром с ясного неба, этот стимулятор начинает выдавать целую серию мощных сигналов, и они уже запускают цепочку биохимических реакций в мозговых сосудах, причем таких реакций, которых не бывает при естественных патологиях. Это связано с блокадой АТФ-азы, словом, там сложно, не хочу сейчас вдаваться в подробности… стенки капилляров в нескольких местах словно расползаются. Скажем так, предрасположенность к геморрагиям у пациента и так была, но вот так внезапно, массированно… Мы просто ломаем голову, мы не понимаем, что это такое, на данный момент. У нас есть специалист по нейростимуляции, и он утверждает, что это просто невозможно. Я вам это рассказываю, потому что вы салвер, и вы свидетель — может быть, вы можете понять, что происходит?

— Нет, — сказал я сквозь зубы. В последнее время мне часто приходится слышать — «нестандартный сбой техники». Так упал злосчастный автобус, так погиб Аркадий, наконец, мой ровер… Но одно дело — сбой техники, я не технарь, и как все не-технари, ко всем этим железкам отношусь с некоторым подозрением: кто их знает? И совсем другое — мозг. Тут все должно быть понятно, механизмы ясны — пусть не квантовые, о квантовых мы пока ничего не знаем, но хотя бы молекулярные…

Но как раз у Кэдзуко была деталь в мозгу, которая с ним связана — но относится скорее к миру техники… Однако современные нейростимуляторы — это биотехнология. На них можно воздействовать извне, но сами они построены на биологической основе и по сути имитируют обычные нейроимпульсы. Воздействовать извне… что могло воздействовать на нейростимулятор?

— Комм?! — воскликнул я. Врач смотрел с недоумением.

— Не может ли это быть связано с коммом? Ну… сигнал такой…

— О чем вы говорите! — врач покачал головой, — да если бы была хоть тысячная доля опасности, хоть миллионная — неужели кто-то стал бы вживлять себе комм? Или сочетать мозговые импланты с коммом? Нет, это немыслимо.

В палату вошел еще один салвер в светло-синем костюме, тощий, с вихрастой русой головой.

— Там дочь приехала, — сказал он Островскому, а мне: — Здравствуйте!

И пожал мою руку, представившись «Илья».

— Это Станислав, — пояснил Островский, — стажер в музее, а так — салвер, он как раз сердце Сато запустил…

Салвер кивнул мне с уважением.

— Сейчас был бы мертв уже. Еще одну жизнь можешь себе в карму записывать.

Я скептически глянул на Кэдзуко.

— Что-то не знаю, насколько это ему помогло…

— Я уже говорил со Свердловском, — признался Островский, — мы с коллегами сегодня полночи тут сидели, головы ломали. Не знаем, что делать, и велика вероятность повторного кровотечения. Из Свердловска сейчас профессора подъедут, из Москвы еще двое прибудут ближе к вечеру. Пациента перевозить нельзя — опасно. Что ты говоришь, дочь пришла?

— Да, я ей пока чаю налил, поговорил немного, обещал узнать, как и что.

— Правильно. Мы оцениваем вероятность восстановления мозговых функций как нулевую. Если консилиум подтвердит эту оценку, надо будет отключать, в его завещании недвусмысленно это предписывается. Так что я сам поговорю с дочерью.

Они беседовали при мне, не стесняясь. Впрочем, это нормально, я сам бы вел себя так же на их месте.

— Пожалуй, я пойду тогда, — я снова пожал руку Островскому, — надеюсь все-таки на улучшение… может быть, чудо?

— Может быть, чудо. Мы в любом случае подождем несколько дней, — кивнул врач.

— Я провожу, — Илья пошел к выходу вслед за мной. В коридоре стояла невысокая женщина, похожая скорее на казашку, чем на японку. Впрочем, не знаю, кем была жена Кэдзуко. Я кивнул ей и двинулся за салвером, а дочь директора вошла в палату.

Илья обернулся ко мне.

— Станислав? Ты где раньше работал?

— На Церере, в Системе, — сказал я, — почти два года.

— Ничего себе! — Илья присвистнул.

— А до того в патруле в Барнауле. Еще раньше, после учебы в Ленинграде — пансион для инвалидов.

— Нормально, ничего у тебя так опыт. А в больнице — нет?

— Только во время учебы, на практике.

— Понятно. А сейчас как — набрал свободных часов и занялся чем-то для души?

— Да, примерно так, — я не стал распространяться о ранении и о том, что пока что мое свободное время даже не снижало накопленный запас часов Службы.

— Ну ладно, бывай! С директором, к сожалению, сам видишь как. Если еще и профессора скажут, что он уже никогда не будет соображать — то наши врачи его отключат. Там повреждение мозга практически необратимое. Так что потихоньку готовь коллег к худшему.

— Да уж я понял.

Мы попрощались с Ильей, и я отправился восвояси.

Мои раздумья были мучительны. Все эти случаи, окружающие меня в последнее время, можно объединить еще одним признаком. Все, кроме автобуса. Все это происходило с людьми, так или иначе не приемлющими современную жизнь, желающими то ли вернуться в прошлое — с учетом его ошибок, конечно, то ли просто недовольными. Себя я к таким, наверное, не мог отнести — но ведь я с интересом прочитал Цзиньши и стал задумываться… и как раз тогда со мной это все и случилось.

Все, кроме автобуса?

Мои гости шумно готовили обед. Я прошмыгнул в свою комнату и закрылся там. Мне сейчас было попросту не до них.

Автобус… Я вывел данные на монитор, так удобнее работать, чем с сетчаткой.

— Личные данные всех жертв аварии, — попросил я. На экране поползла таблица — комм услужливо скомпоновал для меня информацию.

Дети… отбрасываем.

Взрослые. Ахметова, Гульнар Рашидовна, 44 года, Уфа, профессия — тренер общей физической культуры, биолог, служба — Спортивный Центр имени Баргулова (Уфа), тренер общефизической подготовки и плавания для взрослых; работа — биоарт, генетика растений, участие в группе паркового дизайна, разведение кошек; увлечения — кино, современная музыка.

Васильев, Павел Андреевич, 57 лет, Уфа, профессия — инженер-кибернетик, инженер-строитель, служба — строительное управление номер 14 (Уфа), актуальное место службы — строительство объекта 146АВ — санаторный комплекс; работа — не указано, увлечения — хоккей, рыболовство.

Нурмухамедов, Наиль Маратович, 42 года, Уфа…

Нет, так я далеко не уйду. Надо брать каждого, просматривать персонал, размышлять. Но с кого начать? Я скомандовал:

— Выдели объекты по признаку — наличие зафиксированной конфликтной ситуации с советом любого уровня.

Три имени засветились красным. Между прочим, этот самый Нурмухамедов, на котором я остановился, затем Коль, Роберт, и наконец, некая Ленская, Василина.

— Суть конфликтной ситуации, пожалуйста, экстрагируй, — попросил я машину.

«Нурмухамедов, Наиль Маратович, служба — массажист и хиротерапевт в реа-центре номер одиннадцать (Уфа), работа — разведение спортивных лошадей, спортсмен; конфликт с советом реа-центра, суть: чрезмерная служебная нагрузка, при этом отказ совета принимать на службу еще одного специалиста того же профиля. Конфликт был удовлетворен в пользу Нурмухамедова, совет принял меры по скорейшему поиску подходящего специалиста».

Что ж, это одна из довольно распространенных причин конфликтов на Службе. Особенно у тех, у кого, как в данном случае, Служба не совпадает с жизненным призванием — мужик явный лошадник, спортсмен, но видимо, не добился в спорте или разведении настолько высокого уровня, чтобы это признали Службой. Самое обычное дело. Теперь уже, к сожалению, не добьется никогда.

Коль, Роберт был ученым-физиком, и у него также вышел конфликт с трудовым Советом, но в сути я не разобрался с ходу — что-то сугубо профессиональное, об опасности использования каким-то его коллегой какого-то ускорителя на предельных режимах, потому что коллега придерживается неправильной теории.. м-да. А ведь может быть, этот Коль оказался бы гением и открыл бы для человечества, ну скажем, гравиэнергию.

Василина Ленская оказалась фигурой колоритной. Настоящая ее фамилия была Ленкина, но дама предпочитала псевдоним. По профессии режиссер, но работала актрисой, причем настолько хорошей, что это признали Службой. С актерами, как и с исполнителями музыки, Рейтинг менее строг, профессиональных актеров и музыкантов нужно много. И все-таки признание искусства Службой — это определенный уровень. Ленская играла в фильмах, в театре. Я не знал ее, но это ни о чем не говорит — не эксперт в этом. И внешность у нее была характерная — не красавица, но яркая личность: крупный нос с горбинкой, русые с рыжиной волосы пострижены под горшок, серые глаза навыкате так и сверкают энергией.

Конфликт у нее случился не с советом трудовой коммуны (театра или студии — Ленская, впрочем, непонятно куда относилась), а с городским советом Челябинска. Я нашел изложение этого скандала в субмире и зачитался. В Челябинске сохранились некоторые старинные памятники, в том числе и древний, чуть ли еще не Первого Союза, памятник неким «жертвам репрессий» на Золотой Горе. Там находилось кладбище этих жертв. Поскольку уже давно никто не интересовался и даже не знал толком, что это за памятник, не хотел за ним ухаживать и поддерживать, решено было его просто убрать.

А вот Василина Ленская с небольшой инициативной группой творческих работников заявила свой протест. Борьба длилась три года, дошла до городского референдума и общегородских дискуссий, в ходе которых даже выяснилось в конце концов, что это там за жертвы лежат, о каких репрессиях собственно речь (оказалось — какая-то история из времен раннего Первого Союза). Также стало известно, что хотя такие репрессии и имели место, но на кладбище их жертвы не лежат, и это было установлено почти сразу же после открытия памятника, тоже инициативными гражданами того времени. То есть никаких расстрелянных людей на кладбище просто нет, а есть умершие в разные годы от естественных причин. Даже когда это стало известно, и понятно, что памятник здесь установлен неуместно, его все равно не убрали. Любопытно, что Василина Ленская, не будучи историком, очень интересовалась подобными вопросами.

Если бы не она, никто бы и не задумался об этом — давно забытые исторические проблемы. Но я теперь и сам студент-историк, неожиданно все эти перипетии давних лет начали меня безумно увлекать — и я зачитался.

Интересно о сути конфликта высказался челябинский историк Рашид Еналеев.

«Памятник установлен в 1989 году. Что это было за время? Время разрушения Первого Союза. В идеологическом отношении делалось все возможное, чтобы очернить СССР — это аббревиатура названия той страны, которую мы называем Первым Союзом — в ход шла, в том числе, и откровенная ложь. Причем ложь, замаскированная псевдонаучностью. Советские люди, привыкшие доверять ученым, науке, так же, как и мы сейчас им доверяем, незамутненно верили этой лжи. Так, например, проблемы классовой борьбы при ранней диктатуре пролетариата подавались как репрессии некоей диктатуры — приравненной к фашистской или даже хуже. Число погибших или попавших в исправительные учреждения в результате этой борьбы преувеличивалось даже не в десятки, а иногда в сотни раз. Тогдашний руководитель коммунистической партии Иосиф Сталин представлялся в виде безумного параноика, жаждущего крови. Обо всем этом можно рассказывать долго. Исторические события искажались и превращались в орудие пропаганды, которую уже десятилетия вели в сильном на тот момент капиталистическом мире, в целях классовой борьбы, борьбы против первого социалистического государства на Земле. В конце 80-х — начале 90-х годов ХХ столетия эта пропаганда неизмеримо усилилась. В частности, активисты разрушения СССР — его называли Перестройкой — воздвигли во многих городах мемориалы и памятники в честь так называемых невинноубиенных. Надо уточнить — конечно же, как всякая борьба, классовая борьба 30-х годов ХХ века влекла за собой и гибель невинных людей, сейчас это все исследовано, таких людей было немало. Еще часть была наказана незаслуженно строго. То есть такие люди существовали. Но вычленить их из общей массы довольно затруднительно. Надо также учитывать, что нередко невинных людей репрессировали именно те, кто и сам был врагом существующей власти, и позже, в свою очередь, за это подвергался наказанию. Все это — вопросы научного рассмотрения, это очень сложные вопросы. В то время их упростили до черно-белой картины: невинными жертвами злобного, напоминаю, параноика Сталина были объявлены абсолютно все пострадавшие в то время. По каждому такому памятнику можно беседовать отдельно. Конкретно же наш, челябинский, был воздвигнут просто на месте кладбища приблизительно 1930—1940 годов, кладбища, где в частности, хоронили довольно многих во время войны с фашизмом — Челябинск был транспортным узлом, местом эвакуации, люди нередко гибли от истощения, от болезней по причине тяжести военного времени. Произвольно было объявлено, что здесь, на Золотой горе, похоронены жертвы расстрелов, даже — что именно здесь их и расстреливали. Разумеется, не было никаких доказательств, наоборот — все материалы раскопок свидетельствовали о том, что лежали там отнюдь не жертвы расстрелов. Но из идеологических соображений памятник был оставлен, несмотря на протесты тогдашних коммунистов и честных историков. Далее о нем благополучно забыли, тема потеряла остроту. Но если мы теперь вспомним о значении этого памятника, то нужно учитывать, что он символизирует собой реакционную идеологию эпохи империализма, он символизирует ложь. А культурной ценностью он не обладает. Я бы сказал, это монумент, которого стоит скорее стыдиться. Наши оппоненты утверждают, что мол, неважно, лежат ли на кладбище невинно убиенные жертвы — но ведь они были, и должны же быть какие-то памятники этим людям? Эта логика мне не ясна. Каждый случай действительно невинно пострадавшего — это трагедия, но это частный случай. Кроме того, мы не ставим обычно памятники просто жертвам. Если действительно чем-то замечательный герой еще и невинно пострадал — вполне можно поставить памятник конкретно ему. Памятник же обобщающий скорее вреден — он объединил бы достойных людей с преступниками, жертв с палачами, которые тоже могли потом стать жертвами, и так далее. И наконец, если есть желание — можно создать и такой мемориал. Но в этом случае следовало бы поставить его там, где действительно похоронены жертвы репрессий. Правда, достоверных захоронений так и не было обнаружено. Еще можно поставить мемориал без привязки к конкретному кладбищу, чтобы не вводить людей в заблуждение. Подводя итог: я считаю этот памятник здесь абсолютно неуместным, значение его — сомнительным».

Я с трудом оторвался от рассуждений историка, надо будет почитать или послушать на ходу. А вот что у нас с Ленской?

Аргументы Ленской живо напомнили мне несчастного Кэдзуко. Она бессвязно, но эмоционально говорила о том, что «нужно покаяться», «неважно, кто там лежит, важно, что люди, называвшие себя коммунистами, могли убивать и мучить других людей!», и даже некоторыми заходами сближалась с Цзиньши, утверждая, что мол, Первый Союз был прямо таким адом на земле, что даже предшествующая ему монархическая Российская империя с ним не могла сравниться — там по сравнению с Первым Союзом был просто рай. Эту идею тут же, конечно, раскритиковали профессиональные историки. Но Ленская не сдавалась, ей все было нипочем. Особенно мне понравилась запись выступления, где она, стоя на кафедре на каком-то заседании Совета, театрально прижала руки к груди, завела вверх экзальтированные глаза и патетически воскликнула:

— Жертвы коммунизма! Простите нас!

Это выглядело, может быть, нелепо, наивно, отчасти смешно, но надо отдать должное — погибшая Ленская была отличной актрисой. Ее игра притягивала внимание.

Я пометил для дальнейшего чтения несколько книг Еналеева в комме, выключил большой экран и откинулся на спинку кресла.

В принципе, ответ на вопрос у меня уже был. В числе жертв аварии — по крайней мере один человек, придерживавшийся антикоммунистической, если можно так выразиться, идеологии. Имевший необычные, нестандартные взгляды. Неважно даже, было ли во взглядах Ленской нечто рациональное — наверное, все-таки нет.

Важно другое.

Повинуясь какому-то наитию, я вызвал маму.

Мама видео не отключала, а застал я ее в спальне, во время занятий физкультурой. Отрадно, что она и в нынешнем возрасте уделяет столько внимания физической форме.

В данный момент она поднимала штангу. Я застыл от удивления — там было как минимум по четыре блина с каждой стороны. Это какой же вес…

— Привет, Сташю! — мама опустила штангу, легко вскочила на низкий турник, уселась, как птичка на жердочке, — как дела?

— Тебе не тяжеловато? — я указал глазами на штангу. Мама улыбнулась.

— Ну… все-таки я не обычная старушка и даже не бывшая спортсменка — хотелось бы сохранить мышечный корсет.

Я хотел было прочитать лекцию о костной ткани в старческом возрасте, но заткнулся. Разберется без меня.

— Мам, мне надо поговорить с тобой.

— Конечно, в чем вопрос? Заходи. Сегодня вот у меня вечер свободен. А что случилось?

Я не мог оторвать от нее глаз. Какая же сильная женщина моя мать. И сейчас, в восемьдесят лет, гибкая, сильная — разве что морщины на лице выдают возраст, не стремится она свой возраст скрывать. Да и зачем ей?

Сидит на турнике, как юная гимнастка, болтает ногой.

— Мам, — я тщательно выбирал слова, — как ты считаешь… может ли ОЗ в наше время сознательно убивать людей? Скрытно убивать. Тех, кто мыслит иначе, чем все — пусть неправильно, не в этом суть.

Мама спрыгнула с турника. На лице ее возникло трудноописуемое выражение.

— Сташю, — сказала она мягко, — ты не понимаешь.. ведь живя в мире, где спецслужбы могут кого-то не то что убить — просто следят за кем-то — ты никогда не стал бы говорить об этом, пользуясь техническими средствами коммуникации. Да что там, даже в присутствии выключенного, деактивированного комма.

Я покраснел. Ну да, она права. Но может быть, как пишет Цзиньши, мы все, в частности я, просто настолько глупы и наивны?

— Нет, — сказала мама, — но если у тебя проблемы, то мы, конечно, можем их обсудить, это не вопрос. Но нет. Поверь мне. Я работала в ОЗ со дня ее основания. Нет, она не может так поступить. Я думаю, это долгий разговор, и будет лучше, если ты в самом деле зайдешь ко мне в гости.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой»

Из главы двенадцатой «Трагедия в Карлсруэ». Год 9 до н.э.

…все это время я моталась между Амстердамом и Тильбургом. Как известно, Голландия единственная из северных европейских стран, не перешедшая к СТК сразу, при этом у них была серьезная проблема с затоплением половины страны. К тому моменту, как известно, эта проблема была решена, но в Голландии и Бельгии осело множество бывших европейских миллиардеров и крупных чиновников. И хотя Армия Евросоюза и несколько частных армий были повержены, Голландия до сих пор была горячей точкой, а я обеспечивала там контрразведку.

Работу в Карлсруэ я почти сама не контролировала — только просматривала рапорты раз в три-четыре дня. Другого варианта действий у меня не было — в Голландии все горело и могло закончиться много хуже, но я до сих пор ощущаю вину за происшедшее.

Поехала я в Карлсруэ лишь тогда, когда мой контакт — Тереза Фролих из Северной Германии — попросту исчезла и перестала выходить на связь.

До этого Тереза сообщила об исчезновении уже трех кадровых агентов и гибели — вероятно, также от рук «Шербен» — одной местной активистки. Я, конечно, уже дергалась, но бросить Амстердам на тот момент не могла. Опять же «исчезновение» звучит не так страшно, как смерть. Лишь значительно позже я узнала, что все «исчезнувшие» мертвы.

Я заселилась в гостиницу в Карлсруэ и сразу же вызвала на беседу местных партийных руководителей. Они не могли сказать ничего путного. По их мнению, обстановка в Карлсруэ улучшалась, психическая заболеваемость снизилась, народ становится все активнее, охотно принимает участие в субботниках, спортивных и общественных мероприятиях. И в общем, если проанализировать статистику в целом, так оно и было. Но почему же так активизировались террористы?

Тереза не только не выходила на связь — ее квартира была пуста, мы провели там обыск — ничего. Как будто женщина с утра выпила кофе, оделась, пошла на работу — и больше не вернулась.

Я стала назначать встречи своим агентам — одному за другим. Из этих встреч восемь не состоялось по той же причине — люди бесследно исчезли. Все оказалось куда более запущено, чем я полагала. Но те агенты, что пришли на встречу, не замечали никаких проблем. Наоборот, все благополучно. Они даже не смогли выявить никого из пособников «Шербен». Как ни странно, тут больше помогли агенты Маркуса Штайнера — пропагандисты и агитаторы. Они уже выявили человек шесть, всерьез подозрительных, все эти люди были отправлены на «материк» (то есть в СТК) и сидели теперь в фильтрационных и проверочных учреждениях.

Но однако их ментоскопирование тоже ничего не показало особенного, хотя и не полностью сняло с них подозрения.

Меня поражала такая полная неудача. Как это вообще может быть? Десятки агентов, часть из них — опытные и обученные кадры — несколько месяцев активно внедряются, знакомятся, ищут связи, ведущие к «Шербен», плюс еще помощь активистов от Маркуса; но никакого следа не обнаруживается вообще, а лучшие из агентов просто исчезают. Результаты минимальные — задержаны явные пешки, шестерки на низших ступенях конспиративной лестницы, ничего не знающие, а между тем в городе продолжаются погромы и убийства.

То, что «Шербен» узнали о нашей операции и ведут против нас контригру, в которой — поскольку находятся на своем поле — пока выигрывают, было для меня очевидно. Теперь в первую очередь следовало искать вражеских агентов среди своих.

И нужно еще подобрать замену Терезе. Размышляя о том, кто может занять пост главы РВ в Карлсруэ, я вышла на улицу. Может быть, стоит попросить человека со стороны. В этом змеином клубке я не могу доверять уже никому. Мои мысли были прерваны радостными детскими криками. Я подумала, что детишки играют во Флаг-Турнир — самая распространенная картина в бывшей ФТА. Но завернув за угол, увидела трех пионеров в синих галстуках — здесь у них была такая детская организация, которые раздавали целой толпе ребятишек рыхлители, перчатки и саженцы из большого ящика.

Заметив меня, трое пионеров — девочка и два мальчика — выпрямились и отсалютовали. Ведь я была в форме. Отдала им честь. Ребята стихли, с интересом глядя на меня. Обычные местные детишки.

— Куда направляетесь? — строго спросила я.

— Разбивать парк! — ответил один из пионеров. — Совет поручил это дело нашей организации, и мы согласились.

— Большая у вас организация?

— Не очень, — парнишка замялся, потом оглянулся на толпу детей, — но мы нашли достаточно добровольцев!

Я наслаждалась, беседуя с детьми. Пожелала им удачи и успешной работы и долго смотрела вслед галдящей, веселой толпе с автоматическими рыхлителями на плечах. Это напоминало СТК, нормальную, счастливую жизнь, когда труд радостнее и веселее, чем игра, когда уже дети не просто учатся, а сами, по мере сил, преображают мир и окружающую среду. Что может быть прекраснее, когда ребенок придет с родителями в парк и скажет с гордостью: мы сами посадили эту аллею! Это наши деревья. Если его мать — та женщина, что кричала мне в лицо «у нас свобода! Вы нас не заставите!» — может быть, она задумается и поймет, что так для ребенка — намного лучше. Что никто не заставляет ребенка сажать деревья, а он хочет этого искренне, сам. И потом, может быть, рядом с посадками на пустыре все вместе погоняют в футбол, а вечером разожгут костер.

Нет, «Шербен» или нет, обломки старого могут еще ранить, но новая жизнь прорастает в Карлсруэ, как и повсюду, сквозь спекшуюся корку отравленной почвы, сквозь миазмы отравленных душ…

С этими мыслями я уселась под тентом маленького кафе, и почти сразу же за столиком оказался Маркус. Я снова отметила, как он по-мужски красив. Если бы еще не шрам, уродующий лицо, — но это, в конце концов, дело исправимое. Мне было приятно сидеть с таким широкоплечим, высоким, статным мужчиной — хотя, конечно, никаких ненужных мыслей у меня не возникало. Или возникало? Можно ли находиться рядом с сексуально привлекательным человеком — независимо от пола — и не чувствовать вообще ничего?

Думаю, что и Бинх не мог оставаться бесчувственным чурбаном, работая с красивыми женщинами, но меня это мало волновало. Мы никогда не спрашивали друг друга об этих вещах. Какая разница вообще? Мы любили друг друга, а значит, были друг другу верны — это главное.

— Дело плохо, Маркус, — я заказала чашечку кофе у киберразносчика. В ФТА у нас частных кафе практически не осталось, лишь крупные сети, а они все сразу же были национализированы, крупная буржуазия нам ни к чему, — у тебя есть какие-нибудь соображения?

— Есть, — кивнул он, забирая с подноса свой капучино, — но они тебя не порадуют.

— Ладно уж, говори, — вздохнула я.

— Похоже, что мы имеем дело с изменой в самой нашей основе. В партии.

— Да ты что?

Он положил передо мной пластиковый листок распечатки. Я читала, и мне казалось, что земля уходит из-под ног. Донесение «агента 18», агитатора в Доме Реабилитации. Все оно целиком касалось председателя партийной ячейки Даниэлы Верлен — кажется, у нее французские корни. Я прекрасно помнила Даниэлу, харизматичная шатенка с талантом организатора. Она, как и Маркус, сформировалась в ФТА, но давно уже была нашим агентом, еще до операции «Рассвет».

«Не может быть. Так не бывает».

Но почему же нет? В донесении сообщалось, что Дани нередко иронично отзывалась об СТК и его конкретных работниках, включая и меня, причем делала это открыто, при посторонних. Проявляла двуличие. Имела прямые контакты с тремя из задержанных, подозреваемых в членстве в «Шербен» (я тут же выудила из комма информацию, что эти контакты подтверждаются и ментоскопическими допросами подозреваемых). И наконец, самое худшее — у нее есть собственный домик в лесу, маленькая дача, купленная еще до Освобождения (разумеется, никто не экспроприировал личное жилье), и в последнее время она постоянно ездит туда с большими сумками, иногда в сопровождении разных людей, при этом есть подозрение, что в сумках сложено оружие; у самой Дани есть табельный пистолет, и в последние недели его марка постоянно меняется — откуда она берет, спрашивается, все новые виды оружия?

«Не может быть. Это неправда».

— Послушай, вот тут записи высказываний Дани, — Маркус протянул мне ушной кристалл. Кристалл мгновенно заполнил ушную раковину, изолировав правую сторону от мира обычных звуков.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, — голос Даниэлы был искаженным, но узнаваемым, — гляди, как бы тебя не отправили в сибирскую индзону! Думаешь, в СТК с такими, как ты, церемонятся?

Шипение записи. Потом снова голос:

— Товарищ Смирнова обладает непомерными амбициями. Думаю, все это идет от нее. Стремление захватить мир… уж маленькую Федерацию-то могли бы оставить в покое…. Да, я думаю, что ликвидация — не одной Смирновой, конечно, а ряда деятелей — могла бы изменить ситуацию.

Я резко выдернула кристалл из уха. Захотелось его отбросить, словно ужалившую осу. Но я, разумеется, аккуратно уложила вещдок в футляр.

Кружилась голова, земля уплывала под ногами. Последствия ранения? Ударов по голове?

— К сожалению, доверять нельзя никому, — голос Маркуса прорывался сквозь гул в ушах, — абсолютно никому. Даже самым, казалось бы, проверенным товарищам.

…а что я удивляюсь? Разве это всегда было не так? Мы ведем страшную борьбу, борьбу за власть, за изменение общества. В любой момент любой соратник может предать. Даже сейчас, когда мы почти победили. Почти. Но далеко не до конца. Всемирная СТК — да вообще СТК — и сейчас еще шатается на тонкой опоре, которая в любой момент может сломаться.

…Если капиталист готов, по Марксу, на любые преступления ради 300% прибыли, то на что он готов, когда загнан в угол, когда у него отобрали вообще всякую возможность получать прибыль?

И даже не «он», а «они» — в этой ситуации капиталисты отлично умеют объединяться. И вербовать предателей из вражеских колонн.

— Ты сообщал об этом… — я умолкла. Кому — Терезе? Это был единственный контакт Маркуса. И вот она исчезла. Маркус ведь даже не знал, кто еще из РВ работает в городе.

— Я получил эти сообщения в последние два дня, — Маркус не стал уточнять про Терезу. И так понятно, — хотел лично поехать к тебе, но тут ты вовремя появилась.

Я встала.

— Благодарю за информацию. Я приму меры. Да, а кто этот агент? Мне бы хотелось поговорить с ним лично.

Маркус назвал имя — некий англичанин, коммунист, Берри Джонс, работающий психиатром в реа-центре.

Возможно, информация Маркуса и неверная, размышляла я по пути к Джонсу. Позвонила — но агитатор почему-то не отвечал.

Мне позже пеняли, что я сама взялась организовывать низовые операции, бегать и прыгать. И верно, я давно этим не занималась, а только координировала все это на своем посту — и кстати, координировать у меня получалось неплохо. В целом. Но такая у меня сложилась на тот момент ситуация: я говорила с Маркусом, я держала в руках нити, и что самое страшное — если уж я не могла больше доверять Даниэле, то и обращаться к РВ или коммунистам в Карлсруэ было опасно.

Я только себе могла на тот момент доверять. И поэтому погрузилась в дело сама. Подбирать людей, присылать, врабатывать — времени на это у меня не было.

На ходу я организовала операцию, Даниэлу нужно было брать, это уже слишком серьезные обвинения, чтобы оставить ее на свободе, надо провести обыск в ее квартире и загородной даче (попутно я узнала через нашу базу адреса и квартиры, и дачи). У меня достаточно бойцов в Карлсруэ. Сидеть и долго размышлять и организовывать при современной технике не нужно. Пока я дошла до квартала, где жил Джонс, операция в общих чертах была готова: одну группу я направила на квартиру Дани, одну — на дачу, третью — на работу, все они были готовы как к мягкому захвату, так и к боевым действиям. На работе Дани, а работала она психиатрической медсестрой, два моих агента уже начали составлять списки — кто был с Даниэлой наиболее близок.

И все это время внутри меня билась бешеная жилка «не верю!» Сейчас не ХХ век. Тогда, в Первом Союзе, наверное, тоже было сложно поверить, что вчерашние товарищи по партии — уже совсем не товарищи и занимаются давно совсем другими делами, и на самом деле придется их расстреливать. У нас к описываемому моменту расстреливать было не нужно, мы давно могли себе позволить более гуманные методы изоляции — но суть не изменилась. Однако я помнила Даниэлу, смешливую, со звонким голосом, такую, казалось бы, убежденную коммунистку, прирожденного лидера. И она… Нет. Неужели я до такой степени не разбираюсь в людях? Этого не может быть. Ну не может! И мало каких-то неясных сарказмов — она ведь четко высказалась против СТК в целом, и даже приписала товарищу Смирновой какую-то жажду власти… безумие. Бред. И как может человек, знакомый хоть с основами марксизма, считать, что «можно оставить в покое маленькую Федерацию», и как эта Федерация будет жить без Зоны Развития, на которой она паразитирует?

Но все эти слова не так важны, это вообще не мое дело — что там люди говорят, да какие настроения. Это пусть социопсихологи разбираются. А вот контакты с «Шербен», подозрительные сумки — это пропускать нельзя.

В молодости предательство или двуличие причиняли мне душевную боль. Но с тех пор я столько раз я убеждалась, что людям нельзя доверять до конца, что уже ничье, наверное, предательство, включая самых близких людей, меня бы не выбило из седла. Я научилась пожимать плечами и вычеркивать мысленно человека из круга близких, любимых, друзей, товарищей. Никому нельзя верить. Каждый может обмануть.

Даже, например, Маркус. И еще более глубоким слоем сознания я думала о том, что есть в Маркусе что-то знакомое. Не то что подозрительное — но… где же я могла видеть его раньше? Впрочем, он коммунист, мало ли, где и когда — на какой-нибудь открытой конференции в СТК… Мне мучительно хотелось вспомнить — где и когда. И еще что-то было связано с ним, что-то странное. С его одеждой, предметами вокруг него… Нет, все-таки хотелось бы обладать абсолютной памятью — я, как склеротик, тужилась, но никак не могла вспомнить что-то важное, связанное с ним. Да и некогда особо тужиться по этому поводу — мне надо было поймать предательницу нашего дела.

Джонса не оказалось дома, а на работе его секретарша сообщила, что герр доктор отправился вчера в Кёльн на какую-то конференцию. Я вышла на улицу и немного постояла в недоумении. Единственный источник донесений о Даниэле был пока недоступен. А не могло ли быть так, что Даниэлу просто оговорили? Может, этот врач имел что-то против нее… или сам был вредителем? Это ведь не просто оговор, надо еще и состряпать фальшивую запись — я передам ее экспертам, но пока это все, что у меня есть. В это верилось скорее.

Мне нужно поговорить с Даниэлой по-человечески, подумала я. Просто поговорить. Я все пойму — не такая уж я дура, в людях я разбираюсь. Да, «никому нельзя доверять», но собственному чутью я обычно доверяла и не ошибалась.

— Тут сообщают, что Даниэла выехала на дачу на скутере, полчаса назад, — голос моего бойца в наушнике был искаженным, я с трудом узнала Феликса.

— Ясно, спасибо.

— Ехать туда?

— Нет, вы свободны. Я разберусь.

Я отключила комм и вынула другой, работающий через нашу зашифрованную сетку, через беспилотник, который по моему приказу выпустили час назад.

Отдала по нему необходимые распоряжения, но сразу на дачу к Даниэле не поехала. Вначале заскочила в Реа-центр, где имелся лечебный ментоскоп.

В конце концов, сеанс ментоскопирования, нужный мне, всего-то пятнадцать минут занял. Зато я выяснила необходимую для себя информацию. Эта информация меняла все в корне.

Но, хорошенько подумав, я все же направилась к Рейну. Здесь рядом с небольшим озером в леске располагалась одиноко стоящая дачка Даниэлы. Идеальное место в густонаселенной Германии — чтобы хранить оружие, устраивать засады, проводить подпольные собрания.

Мне, в общем, было уже понятно, что произойдет. Причем еще даже до ментоскопирования. Теперь все стало на свои места. Конечно, мне было страшно, очень страшно. Но куда деваться с подводной лодки?

Да, на моем посту уже можно отказаться от личных приключений. Но не видела я на тот момент иного выхода. Некого мне было послать. Да и похоже, вся ситуация была рассчитана именно на меня — с другими не сработает.

Я остановила машину в начале проселочной дороги, ведущей в лес. Сетка-рабица, окружающая участок, уже виднелась впереди. Оружие, как нелетальное, так и убойное, было на мне навешано в количествах, скрытым способом, конечно. Даже из пуговицы на вороте можно стрелять. Но противник это знал. Я приблизилась к сетке. Калитка закрыта на замок. Я вскарабкалась и перепрыгнула через забор.

Дом выглядел совершенно заброшенным. Ладно, если меня ждут — то уже увидели. Я крикнула «Даниэла!» — и медленно двинулась вперед. Шаг за шагом, постоянно сканируя местность вокруг. «Дани! Ты где? Выйди, это я, Ли!» Броник был у меня под одеждой, но голова — совершенно незащищенная. Впрочем, если бы они хотели меня убрать, это сделали бы проще. Садовый домик из темных досок, обвитый плющом, выглядел безжизненным. Я дошла до середины тропинки и увидела тело, лежащее под окном в высоком пырее. И едва увидев его, я нажала сигнал на своем секретном комме.

По-прежнему ничего не происходило. Постоянно контролируя местность взглядом и всеми органами чувств, я приблизилась к трупу. То, что это Даниэла, и что она безнадежно мертва — темное крупное отверстие во лбу — стало ясно издалека. Медсестра лежала, выгнувшись дугой, обе ноги подтянуты — будто судорогой свело перед смертью. На лбу, действительно, пулевое отверстие, и темная кровь, стекшая на глаза, но я почему-то сразу подумала, что это был контрольный выстрел.

Труп сыграл свою роль — на секунду отвлек мое внимание, и те, кто ждал меня, наконец-то отреагировали — причем мгновенно. Иной возможности у них и не возникло бы. Модные в ту пору химические гранаты не годились, фильтры были у меня в носу. Но рядом со мной что-то бухнуло, и тотчас тысячи иголок впились в тело, а через пару секунд, успев различить лишь темные силуэты рядом, я потеряла сознание.

Когда я открыла глаза, положение резко изменилось. Из одежды на мне осталось только белье, а значит, не было и оружия. Я была плотно зафиксирована на ментоскопическом кресле с помощью прорезиненных ремней. Вокруг белое стерильное помещение, вроде медицинского, окон нет, освещение равномерное, из стенных панелей. Вокруг кресла выстроены горки круглых больших углебрикетов, непонятно, почему. Успели ли террористы вывезти меня с дачи? Вряд ли, подумала я, не смогли бы — и наверное, сами понимают это. Значит, я все еще на даче бедняги Даниэлы…

Я шевельнулась, и в моем поле зрения появился человек. Хорошо знакомое лицо, фигура спортсмена, шрам на лице. Пластические операции, контактные линзы — ничего удивительного, что узнавания не было. Маркус напряженно улыбнулся.

— Крупная рыба, — произнес он, — нас можно поздравить. Ты как-то жаловалась, Ли, что работницы не любят СТК, заявляют, что вы не сможете их покорить. Конечно, они были правы. Человеческий дух, человеческую свободу уничтожить нельзя. Вы думали, война закончена? Нет, она только начинается.

Играть дальше смысла не было, и я ответила такой же улыбкой.

— Ну здравствуй, Леон.

Проняло его все-таки — он удивленно дернулся. Но тотчас взял себя в руки.

— Думаю, роль прислуги в нашем доме тебе подходила гораздо больше, Леа Ковальска.

— Ты неплохо замаскировался, — признала я. И действительно, лицо Леона Гольденберга, мультимиллиардера, наследника фармакологического концерна и всемирно известного игрока Флаг-Турнира, мужа шведской принцессы, было когда-то моделированным, идеально ухоженным, а благодаря испанскому происхождению он был смугл, черноволос и темноглаз. Маркус же, с его шрамом, с простым обветренным лицом трудяги, чистый блондин — что у него общего с тем лощеным выпускником философского факультета?

Разве что четкий, будто вылепленный абрис лица, не такая уж редкость среди немцев. Да выражение глаз альфа-самца — хозяина жизни и женщин. Но моя память дала тревожный сигнал, и ментоскопирование стало настоящим откровением.

Самое смешное, что первым сигналом оказались те самые часы с валькирией. Леона мне было нипочем не узнать, но с тех часов именно я так часто стирала пыль, когда работала экономкой в особняке Гольденбергов, внедренная туда с разведывательным заданием. Эти часы были фамильной реликвией.

И хотя на данный момент я проигрывала — я была связана, Леон свободен, его подельники, наверное, где-то здесь же, а я одна — гордость за удачно зацепленную ниточку охватила меня. Все-таки чего-то я стою, раз не поехала сразу на дачу, а решила сначала прояснить все до конца — все свои смутные предчувствия.

Да и бой, что бы там ни мнил Леон, еще далеко не был закончен. Хорошо бы не погибнуть в ближайшие минуты — а там будет видно… С другой стороны, надо тянуть время. Чем дольше, тем больше вероятность, что он будет задержан. Группу я вызвала. Время надо тянуть любой ценой. Если он быстро убьет меня — то сразу же и уйдет.

Я лихорадочно соображала.

Леон, конечно, не профессионал — и это мой шанс. Профессиональный агент спецслужб вообще не устраивал бы сцен, и я была бы уже мертва. Вряд ли он стал бы пробовать получить от меня информацию — я подготовлена, возиться со мной надо долго, а времени нет. Нет, будь Леон профессиональнее — меня бы уже не было.

А кто он?

Я вспоминала, что о нем рассказывал Рей. Баловень судьбы. Спортсмен — знаменитый игрок флаг-турнира; он отлично умел бороться за победу в военизированном виде спорта и самонадеянно полагал, что разбирается и в настоящих боевых действиях. Олигарх, после женитьбы — шведский принц. Выпускник философского факультета. Судя по рассказам Рея, Леон всегда был склонен к дешевой театральности, любил демонстративно помыкать наложницами из Зоны Развития, унижать женщин. Он потерял абсолютно все, вся его жизнь разбита и уничтожена, и это не тот человек, который способен с этим смириться.

А мне нужно добиться от него, чтобы он какое-то время оставался здесь, возле меня — пока не пройдет сигнал. Он, видимо, был уверен, что на помощь я не позвала. Это уже все равно, останусь ли я жива — но важно, чтобы он задержался.

И это вполне возможно.

Что может оскорбить такого типа, как Леон? Да в принципе, многое. Я расслабленно улыбнулась.

— Война начинается, малыш? Ты много о себе мнишь. Гиперкомпенсация половой неудовлетворенности? Поиграть в турнир захотелось? А здесь не турнир, здесь серьезные люди работают.

Я рассчитала правильно, глаза Леона вспыхнули.

— Ты, что ли, серьезный человек? Ты, прислуга, проститутка польская? Беженка из Зоны Развития?

— А ты-то кто? Кому ты нужен без денег, лузер? Давай, Леон, по-честному — ты ничтожество. За деньги ты девушек покупал, а так — ты даром никому не нужен. Дырка в заднице.

Леон хлестнул меня по щеке.

— Заткнись, сука! — ну вот, то самое состояние, которого я и добивалась. Теперь он способен на глупости. Мне, конечно, не поздоровится, но зато и операция не сорвется.

Игрок оказался предсказуемым. Леон несколько раз ударил меня, разбил губу, кажется, сломал нос, но потом перешел к более решительным действиям: зафиксировал голову и через воронку стал вливать в рот жгучую жидкость. Как будто жидкий огонь охватил меня изнутри, я закричала. Что это было — концентрированный уксус или жидкость похитрее — уж не знаю, но слизистым точно не поздоровилось, а Леон, зажав в горсть мои волосы на затылке, все лил и лил, через несколько секунд я уже не могла ни о чем думать, кроме боли в животе.

Я корчилась на кресле, временами пытаясь все-таки сдержать крик, и обрывки мыслей болтались в голове… что он… делает… я даже не думала, что может ТАК болеть весь живот, грудь, кислота съедала мои внутренние органы, и ничего сделать с этим было нельзя. Дико хотелось вырваться, хотя бы встать на четвереньки — казалось, так будет легче, но невозможно… Я сипела и хрипела, по лицу текли потоки слез.

Наверное, так мне и настал бы конец, но Леону нужно было еще моральное удовлетворение. Игрок и миллиардер склонился надо мной.

— Какая ты жалкая, польская шлюха! — произнес он с презрением, — вот так сдохнете вы все. Я ни слезинки не пролью, поверь мне.

— Говнюк, — прошептала я, тяжело дыша, — я не полька, а русская. Сдохнешь — ты…

У меня уже не было желания его раздражать, но это получилось само собой, на автомате. Леон решил, как видно, доказать, что гиперкомпенсация была ему не нужна, у него все в порядке — порвал остатки белья и занялся мужским делом, но по правде сказать, у меня так болело все внутри, что было уже не до того, хотя он старался причинить максимальную боль. Но кислота уже дожирала мой желудок, и наверное, прожгла ход в брюшную полость, разве тут поймешь — боль имела тысячи оттенков, уничтожала меня тысячью самых безумных способов, изнасилование причиняло мне разве что дополнительное страдание, как и ремни — оттого, что нельзя было даже принять более удобную позу. Я бы все отдала, чтоб хотя бы свернуться в клубочек… Леон вымещал свою ненависть, как мог, что-то там рвал и резал, мне рассказали потом — я уже не различала оттенков кошмара и не могла понять, что происходит. Кажется, наступал болевой шок, все плыло перед глазами.

Леон чем-то поливал меня сверху, воняло бензином, он что-то еще говорил — презрительно, отрывисто — я уже не понимала смысла немецких фраз. Тут я вдруг увидела Бинха. Он стоял рядом и держал меня за руку, пристально глядя темными узкими глазами. Боль как будто переливалась в его руку, мне стало легче.

— Ну как, маринадом пропиталась? А теперь гриль, — заметил Леон. Я увидела яркую вспышку зажигалки.

В следующий миг Бинх снова исчез, и вспыхнуло пламя.

Я пришла в себя в медицинском центре Берна, куда меня перевезли для восстановления — я была очень сложным случаем. Восемьдесят процентов сгоревшей кожи снаружи, да что там — сгоревшие мышцы и связки, и весь желудок, пищевод и частично брюшная полость, сгоревшие изнутри. Когда я снова впервые открыла глаза, Бинх сидел рядом со мной, и я подумала, что все кончилось, и наступила смерть.

Но ведь Бинх — живой?

Он наклонился и поцеловал меня в повязку на лбу.

— Ли, родная моя. Все хорошо, детка. Мы взяли его. Мы накрыли всю группу, «Шербен» конец.

Потом он рассказал мне обо всем. Я отдала распоряжение штурмовать дачу по сигналу, который и отправила, едва заметив труп Даниэлы. А затем потеряла сознание, когда рядом взорвалась иглограната — с иглами-агентами, нашпигованными быстродействующим парализатором, такие применялись во Флаг-Турнире, и достать их было легко.

Сигнал ушел на спутник, и тут уже моей группе захвата, рассредоточившейся метрах в трехстах от дачи, было ясно, что одним не справиться. На самом деле на даче находилось три десятка боевиков. Я не видела ни одного — Леон «занимался» мной в подвальной комнате. Видимо, изначально он и предполагал меня сжечь — углебрикеты и бензин были подготовлены. Конечно, информация из мозга командира РВ была бы для него бесценной, но Леон не идиот и понимал, что долго возиться со мной, выуживая эту информацию на ментоскопе, да еще под веществами, да еще, наверное, под пытками, потому что я все-таки обученный боец КБР — ему не дадут. Что если я пришла на дачу одна — то очевидно, приняла какие-то меры.

Если бы я не тянула время, раздражая его, провоцируя поизмываться дольше — меня уже не было бы в живых, а Леон успел бы уйти. Да, он ушел бы, прорвался сквозь жидкую группу моих бойцов, которые не дождались бы подкрепления. Но те драгоценные минуты, которые Леон потратил на ругань со мной, истязания, изнасилование — сыграли свою роль. Сигнал сразу ушел на спутник, КБР высадила в лесок десант. Меня вынесли из подвала в виде обгорелого черного полутрупа — как выразился, Леон, промаринованную и поджаренную — половина террористов полегла в бою, а вторую половину, включая самого Леона, удалось взять в плен.

Часы с валькирией. Спасибо часам с валькирией.

Бинх часто навещал меня в Бернском Центре. Да и другие заезжали. Как-то явился Рей Гольденберг, тоже доброволец, теперь занятый перестройкой местного ПО для совместимости с сетями и программами СТК. Сообщил, что именно в этом Центре он и проходил восстановление, когда его разморозили — ведь он у нас пришелец из прошлого.

Я не сказала ему о Леоне, ведь на тот момент это еще было под секретностью. Но любопытно, как встретятся старые родственники. Я решила для себя устроить эту встречу в моем присутствии. Пока что с Леоном работали в КБР, а мне оставалось только восстанавливаться. Мой пост пока что занял заслуженный товарищ, Деян Митич.

Глава 13. Ссора. Совет. Кэдзуко

От мамы я вернулся в отвратительном настроении.

Мы поругались. Началось с того, что я рассказал о Кэдзуко — хотя об автобусе и Ленской умолчал. Почему-то мне казалось, что сейчас еще не время говорить об этом. Мама законно поинтересовалась, не впал ли я в паранойю, приписывая трагическую, конечно, но единичную случайность сразу проискам вездесущей ОЗ. Тогда я рассказал об Аркадии Диком.

— Ты просто не понимаешь, как работает ОЗ, — заявила мама, — и мне кажется, ты травмирован. Современный человек не привык к таким вещам, как смерть, ранения…

— Мама, я работал в Патруле!

— Ладно, извини. Ты привык. Но на Церере — дело другое!

— На Церере смерть и ранения я видел значительно реже, чем в Патруле!

— Так или иначе, у тебя что-то с психикой. Тебе нужно восстановление, Сташю!

Тут вспылил уже я — чем еще больше, кажется, убедил маму в том, что нуждаюсь в психиатрической помощи. Почему она все приписывает извивам моей сложной психологии? Она, похоже, все еще видит во мне маленького ребенка.

Наконец мы вроде бы перешли к конструктивному тону, и мама начала убеждать меня в том, что уж кто-кто, но ОЗ…

— Понимаешь, ОЗ — это общественная организация. Ты не был в ней и не представляешь, как она устроена. Это не спецслужба. Если ты спросил бы меня, могла ли КБР тайно устранять каких-то людей — ну теоретически, да. Могла. Но ОЗ — нет. Любая смерть в нашем мире — ЧП, любая расследуется, и не только ОЗ, но и соответствующим Советом, при особенно подозрительных случаях организуются комиссии. Как сейчас с автобусом. Кстати, меня пригласили в комиссию по автобусу, я тебе еще не сказала? Как может ОЗ решить тайно кого-то устранить? Отдельная ячейка ОЗ? Сколько защитников было у вас на Церере?

— Один, — сказал я мрачно.

— И он в одиночку или, может быть, с марсианской ячейкой, решил устранить несчастного планетолога? Тогда почему вопросы не возникли у совета базы?

— Вопросы и возникли. Расследование проведено.

Я в принципе понимал мать. Но я представлял примерный ход мысли того же Цзиньши. Этот гад буквально отравил мне жизнь! Раньше мне такое не пришло бы в голову. А сейчас будто слышал негромкий, ироничный (мне кажется, он должен быть таким) голос Золотого Льва:

«А кто сказал, что решение об устранении неугодных не было принято на самом высоком уровне и не распространялось тайно? Представь закрытое совещание Мирового Совета. Тайно сформированную комиссию, которая отбирает самых верных, самых лояльных членов ОЗ, способных провести ликвидации. Больше об этом никто не знает. И каждая ликвидация должна выглядеть как естественная авария. Для чего, спросишь ты? А для того, чтобы была навеки устранена даже самая минимальная опасность инакомыслия! Конечно же, только для блага большинства!»

Но ссора возникла не по этой причине. Я сдал назад, поняв, что мать все равно ничего не знает о современной ОЗ. Либо она права во всем — либо питает наивные иллюзии. Так что никакой информации я от нее не получу.

Поссорились же мы из-за Ершовых-Сысоевых. Мать решила, что мое взвинченное и почти параноидальное состояние связано как раз с ними. Кстати, доля истины в этом есть, хотя я и не взвинчен. Но просыпаться регулярно от стуков и шумов среди ночи, чувствовать себя стесненно днем, не иметь места, где ты можешь отдохнуть и расслабиться, да еще подозревать, что это всерьез и надолго — не самое здоровое занятие. Может, когда все эти проблемы немного рассосутся, есть смысл действительно отдохнуть в санатории.

И нет, все-таки я не избалованная неженка. Мы два года прожили в одной, кстати, довольно тесной комнатке с Вэнем. Никаких проблем с расслаблением у меня не было. Я при Вэне чувствовал себя прекрасно. Тут в другом проблемы.

Мать, однако, не стала меня жалеть, а прочитала нотацию о том, что я потакаю самому омерзительному, буржуазному по сути поведению. Я сказал:

— Ну да. Витька ведет себя неправильно. Он плохой. У него уже отобрали детей, и поверь, они действительно переживают, им больно. Что ты еще предлагаешь — запереть его под замок? Выгнать в лес? Создать отдельный концлагерь? Может, вообще устранить — ну а что, буржуазное же поведение, классовый враг!

Это было уже излишним. Мать вышла из себя и даже начала орать. Я тоже повысил голос. В общем, получилось омерзительно и некрасиво. Мать напомнила, сколько их поколение, и особенно мой отец, сделали и отдали ради нашей нормальной счастливой жизни, и как я неблагодарно, безобразно ко всему этому отношусь, и что она очень рада, что отец этого всего никогда не услышит, потому что для него это был бы крах всего. Она-то уже привыкла и смирилась. Я объяснил, что всю мою жизнь я все время кому-то должен. Постоянно должен быть благодарным, у меня нет никакой собственной жизни, собственных убеждений, я сын героев, но самому стать героем у меня нет вообще никаких шансов, поэтому я всегда буду каким-то недоделанным пеньком и ничтожеством в сравнении с ней. Мать даже сказала, что в таком случае я действительно ничтожество…

Просто ужасный скандал. У нас, кажется, никогда такого не было. Что теперь — мне вообще с ней не разговаривать? Я как-то не могу этого представить. Блин, внезапно вот только так начинаешь понимать, что ты любишь свою мать. Я люблю ее даже не как маму — детство, обнимашки — я люблю ее просто так. Безмерно на самом деле уважаю как человека, она классный человек, редкий, удивительный. Сильная, умная, мудрая даже. Добрая. И вот мы так нелепо, так дико поссорились. Зачем я говорил ей все эти ужасные вещи? А она — зачем она себя так вела? Как будто ей вообще на меня плевать… может, она и не любит меня вовсе — она же тоже давно сепарировалась. Произвела на свет сына, а он вырос и оказался ничтожеством. Хотя бы по сравнению с этим Станиславом, в честь которого она меня назвала. И который за нее жизнь отдал. Не говоря об отце — тут и сравнивать нечего. И меня она презирает.

Блин, но даже если она меня презирает, я все равно хочу ее видеть. И я бы пошел, несмотря ни на что, и попросил бы прощения, и все такое. Но для этого мне надо выгнать Витьку с Камилой — а я не могу. Не потому, что характер слабый — мог бы и выгнать, но потому что я и сам не знаю, правильно ли это. Куда им идти — ведь некуда.

А она убеждена, что правильно — выгнать.

Я сидел как дурак перед монитором и мысленно размазывал по нему сопли. Потом я оставил пока эту проблему — не навеки же мы с ней рассорились. Надо было еще позвонить Еве. В больнице же сказали — готовить коллег к худшему, а позвонить Еве я по-любому просто обязан.

Но сначала я написал Марселе, спросил коротко, как дела. Она совсем исчезла после нашего похода на каток, мы лишь один раз обменялись с ней краткими сообщениями. Марсела не откликнулась, видно, была занята.

Лицо у Евы было веселое, глаза сияли. Переживания она уже подзабыла.

— Ну как ты? — спросил я. — Нормально?

— Да, Славик, спасибо, что позвонил! Слушай, я в больнице прямо боюсь спрашивать — как там Кэдзуко?

Я осторожно раскрыл ей положение дел. Сказал, что все очень серьезно, и что надежды мало. Меня даже совесть начала мучить, потому что блестящие глаза Евы быстро потухли, и на счастливом лице возникла озабоченность. Но что делать? Лучше постепенно подготовить, иначе смерть шефа станет для нее еще более страшным ударом.

Мы поговорили, сошлись на том, что Еве лучше пока оставаться у родителей. Она сказала, что отдохнет — запас по Службе есть, да и отпуск в этом году она еще не брала. Я пообещал информировать ее, если что.

Потом я выключил Еву и проверил сообщения. Весточка от Марселы уже пришла.

«Привет, Стас! Извини, что не отвечаю. Знаешь, я подумала и пришла к выводу, что нам лучше не общаться — это некрасиво по отношению к Косте».

Да что они все, сговорились, что ли? Несколько минут я сидел как убитый, глядя в одну точку. Потом пошел в гостиную — Ершовы-Сысоевы ушли гулять, как всегда, на ночь глядя, и в кои-то веки балкон был свободен.

С полчаса я сидел, пил кофе и предавался мрачным мыслям «никто меня не любит, никому я не нужен». Ева, похоже, не ждала моего звонка — не говоря уже о том, чтобы позвонить самой. Ну ладно, я и не думал, что наша интрижка перерастет во что-то серьезное, да если бы думал — то не допустил бы ее. Ведь никакой любви к Еве я в себе не нахожу. Мама… маме я взрослый, возможно, и не нужен — она очень самодостаточный человек. Она мне нужна, вот в чем трагедия. Но Марси?

Если честно, мне было обидно и непонятно содержание ее записки. Что значит «нечестно по отношению к Косте»? Я что — строил на нее какие-то планы? Приставал, занимался, как это говорят, сексуальным харрасментом? Предавался сентиментальным воспоминаниям? Да нет же, я вел себя корректно. И как можно воспринять такое вот дружеское приглашение как… нет, решительно не понимаю этого. Мы же все друзья. Мы друзья детства. И все, что я хочу — помочь ей.

Или это она питает в отношении меня некие чувства? Так думать, конечно, очень приятно.

Но в этом случае и вовсе ситуация не понятна. Костя прямо высказался, что остается с ней только ради нее же самой. Что она его замучила, и он уже от нее устал. И не уходит лишь потому, что не может бросить больную подругу, а вдруг она вообще впадет в отчаяние? Но ведь в этом случае как раз было бы прекрасно, если бы она нашла другой объект для привязанности. Она не впадет в отчаяние, Костя не будет с ней мучиться — уж у Кости-то всегда найдется масса других поклонниц. Ну и я… я тоже буду счастлив, хотя это второстепенно, и я ни на что особо не надеюсь.

Я так и не смог в эту ночь успокоиться, и чтобы уснуть, мне пришлось все-таки прибегнуть к таблеткам.

С утра я позанимался по программе института, а затем открыл дневник Зильбера.

Через несколько страниц стало ясно — именно это мне и нужно! Ну хоть что-то позитивное в этой жизни. Зильбер писал легко, интересно, с явным удовольствием. И описывал все очень подробно. По сути, передо мной была целая книга воспоминаний военного врача. Разве что почерк сложновато расшифровывать, но вскоре я привык и читал все быстрее.

На какой-то очередной странице я опомнился — чтение это было как увлекательный роман — и начал делать выписки. В отдельную таблицу я записывал те имена и ссылки, по которым нужно еще покопать, чтобы уточнить или проверить высказывания Зильбера.

Так я работал до полудня, а потом загремело, зашумело. Витька с Камилой стали переговариваться в комнате раздраженными голосами — ругались, что ли? Как будто конфликты заразны. Мне захотелось позвонить маме — после размолвки неприятно ныло сердце, хотелось уже как-то разрешить ситуацию. Но что мама скажет опять о Ерше? Нет, не буду звонить. Сосредоточиться на работе я не мог — в доме бардак. Все-таки мать в чем-то права, я слабохарактерный. Никогда не мог стукнуть кулаком по столу, потребовать, скомандовать… отец, наверное, мог. Хотя мама говорит, что он никогда не орал вообще, спокойный такой был, тихий. Но как скажет — так все замирают и немедленно бегут работать. И вообще сразу понятно, что он прав. Вот он так мог. А я просто слабак, ноль агрессивности. Ты как пудель, говорила мама. В собаках ей это почему-то нравится! А человек должен быть агрессивным.

А я, если меня достанут, просто встану и уйду. Вот сейчас встану и пойду на работу, надо еще сверить хронологическую таблицу, есть у меня там некоторые пробелы.

По дороге в магнитке я послушал книгу челябинского историка — очень интересно. Странно даже, почему я раньше историей не увлекался. В парке было еще безлюдно. Я миновал памятники и вошел в здание музея, где сразу же увидел Никитку. Он помахал мне рукой.

— Здорово! Хорошо, что ты здесь. Слушай, ты же тоже ГСО занимаешься. Пойдем на совет, у нас сегодня координатор с Дуги приехал, обсуждение как раз по этой теме.

— Я же не профессионал, — бормотал я, следуя, впрочем, за Ником. Даже не знаю, где у них заседания СТК проходят, да что там, я из сотрудников-то мало кого знаю.

— По-моему, ты уже неплохо во всем разобрался, — оглянулся Ник, — потом, ты студент. И свежий взгляд — это совсем не лишнее.

Как известно, советы трудовых коммун (а трудовыми коммуны считаются исключительно по факту службы, а не работы вообще) имеют двойную связь наверх — с одной стороны, делегаты из них образуют городские или поселковые советы, с другой — они подчинены профессиональным управлениям службы, которые чаще называются координаторскими узлами (то, что в древности называлось, если я не ошибаюсь, «министерства»). Поскольку в Кузине, за невеликостью нашего городка, практически нет горузлов даже по главным отраслям, чаще всего трудовые коммуны Кузина сразу же подчинены Узлам Уральской Дуги. Все Узлы в свою очередь подотчетны соответствующим Советам. Но это все знает и третьеклассник. Взрослый же человек в курсе, что на самом деле советы трудовых коллективов гораздо чаще имеют дело именно с профессиональным начальством, нежели с городским советом. Что вполне объяснимо — на работе у нас все-таки рабочие вопросы на первом месте.

СТК кузинских историков расселся в небольшом зале с широкими балконными дверями и лепниной по потолку. Как я выяснил, раньше это была малая приемная владельца «Электрона». Я смутно знал в лицо, оказывается, почти всех членов совета — их и было-то пять человек. Архивистка Инна, строгая немолодая дама; Рафик и Богдан, они оба занимались ХХ веком, Никита и Бахыт, которая была у нас главным археологом и руководила сейчас раскопками в Танке. Шестым, очевидно, и был приехавший координатор, коротко стриженный мужчина с внимательными серыми глазами.

— Это наш добровольный работник, Станислав Чон, в данный момент студент-историк, — представил меня Никита, в основном для координатора. Тот вежливо мне кивнул.

— Здравствуйте. Меня зовут Петр Вельский. Ну что ж, если все члены Совета в сборе, то начнем. Очень жаль, конечно, что такая беда случилась с вашим директором, соболезную.

Я сел рядом с Бахыт. Председателем Совета (я и не знал раньше) оказался Рафик. Он заглянул в планшет.

— Товарищи, у нас на повестке сегодня пять основных вопросов. Во-первых, конечно, Кэдзуко. Во-вторых, вопросы Узла по работам Сато Кэдзуко и Евы Керн. В-третьих, нам надо решить вопрос с автоматизацией экскурсий для подростков — кто будет писать тексты? И стоит ли автоматизировать все экскурсии? В-четвертых, работа буфет-автоматов в Танке, и в-пятых, горсовет намекает, что хорошо бы нам закончить голопрезентацию к дню города. Я предлагаю решать вопросы в таком порядке, потому что здоровье Кэдзуко — это главное, а потом мы обсудим вопрос, важный для товарища Вельского, и он может быть свободным, если хочет.

Рафик кинул взгляд на планшет, где загорелись огоньки — члены Совета выразили согласие с порядком собрания.

— Единогласно принято. Кто выскажется по Кэдзуко? Я сам могу сказать, что был у него вчера, салвер сказал, прогноз плохой.

Все заговорили по очереди. Смысл был один и тот же — все побывали в больнице, все узнали о состоянии Кэдзуко, и я понимал, что мне коллеги-медики сообщили больше, чем другим. Но это не значит, что всю информацию надо сейчас на других вываливать.

— Я встретилась с Айслу, его дочерью, — сообщила Бахыт, — мы с ней поговорили. Она, конечно, в шоке, и по-моему, не верит в то, что отец выживет. Врачи пока решают, есть ли шансы на восстановление работы коры. У Кэдзуко однозначное завещание… он не хотел жить в виде овоща.

Айслу? — я вспомнил дочь Кэдзуко, которая мне сразу показалась скорее казашкой, чем японкой. Я даже не могу объяснить, почему — но вот как-то по опыту… а оказывается, и имя у нее вовсе не японское. Я отправил через комм мысленное сообщение Нику.

«Айслу? Жена Кэдзуко казашка? Или киргизка?»

«Кэдзуко и сам японец только по отцу, — пришло ответное сообщение. — А мать у него наша местная, именно из казахов. Не знал?»

«Нет, но это так, пустое любопытство», — ответил я. Ну да… нормальное для наших времен сочетание. Станислав Чон. Айслу Сато. Чего не бывает…

Обсуждение, между тем, шло своим чередом. О возможной смерти Кэдзуко никто больше не говорил. Пока он жив, и надо действовать, исходя из этого. Чем мы можем помочь директору? Передавать в больницу цветы и сюрпризы не нужно — он в коме. Да и цветы уже принесли. Может быть, организовать круглосуточное дежурство?

Я робко поднял руку — за неимением рабочего планшета. Рафик заметил меня.

— Станислав?

— Как салвер по профессии, — произнес я, — могу сказать, что дежурство в данном случае не очень желательно. Постоянное присутствие близких в коме, в общем, не воспринимается, скажем точнее, отсутствие их не воспринимается как одиночество. А работе медперсонала вы будете мешать.

— Ну а что бы вы посоветовали, Станислав? — с достоинством спросила архивистка Инна. Я подумал.

— Достаточно, если будет кто-то ответственный за информацию. Чтобы салверы сообщили, в случае чего, ему — а он уже всем остальным. Потому что иначе они сообщат только дочери. Ну а посещения — по желанию.

— Я могу взять на себя такую функцию, — предложила Бахыт, — тем более, с дочерью мы знакомы.

На ее планшете загорелись четыре зеленых огонька. Сегодня решения принимаются мгновенно. Я читал описания, как это проходило в той же ГСО — мама дорогая. Там надо было формулировать, потом всем поднимать руки, кто-нибудь их считал, сбивался, начинал снова… Замучаешься с такой демократией, поневоле диктатуру введешь.

— Значит, решено, — подытожил Рафик, — салверы сообщают тебе, ты — всем нам, а мы уже оповещаем наши отделы. Вообще если, не дай Разум, Кэдзуко… ну вы понимаете — то нам надо сразу же собраться на срочное совещание, можно на видак.

— Я дам сигнал, — кивнула Бахыт.

— Переходим ко второму вопросу. Слово товарищу Вельскому, — объявил Рафик.

Координатор Дугового Узла поднял свой планшет, словно вчитываясь в него, и заговорил звучным голосом.

— Значит, так, товарищи… к сожалению, мы находимся в сложной этической ситуации. Вопросы у нашего Узла возникли к работам товарищей Сато и Керн — но оба они отсутствуют.

— Мы можем подключить видео товарища Керн, — предложил Рафик, — но она сейчас… как бы это сказать… в нервном состоянии. Все же она очень тесно работала с Кэдзуко.

— Тогда не надо. Да и как я понимаю, Сато здесь был руководителем темы, а Керн скорее ему ассистировала, самостоятельных идей у нее пока не было. Я просто проинформирую собравшихся, а вы решайте, что делать с этой информацией. Согласны?

Историк нахмурился и отложил планшет.

— Как вы, наверное, в курсе, если вы хоть немного обмениваетесь темами, у Сато есть оригинальная идея пересмотра периода предреволюционной ситуации в Кузине. Точнее, она кажется оригинальной на первый взгляд. Если до сих пор мы считали ситуацию того периода в Кузине классической по развитию событий — рост самоорганизации как пролетариата, так и неорганизованного городского населения, участие в нем коммунистов, формирование на основе этой самоорганизации революционной армии, затем — первичной городской коммуны — то товарищ Сато решил перевернуть все вверх дном. Мы в Узле изучили его статьи по данному вопросу, и насколько я понимаю, он сейчас работает над монографией. Конечно, надо дождаться выхода монографии. Но мы уже сейчас решили высказать критические замечания.

Вельский перевел дух, на мгновение замер, обращаясь к внутреннему комму.

— Во-первых, очень слаба доказательная база. Пока неубедительно. Возможно, в монографии Сато приведет дополнительные источники, но сейчас это — около десятка личных свидетельств, интерпретировать которые можно по-разному. Статья в целом производит впечатление публицистической и рассчитанной на дилетантов. Во-вторых, это впечатление дополняется тем, что Сато выложил статью в открытый доступ и распространил ее через собственный персонал в Субмире. Он даже рекламировал эту статью — и он, и товарищ Керн — в кузинском виртуальном пространстве и с выходом на общероссийские ресурсы. Ленинградские журналисты брали у Сато интервью, это организовала, насколько нам известно, товарищ Керн. То есть совершенно новая теория, пока еще не имеющая проверяемых четких доказательств, распространяется как сенсация. Если кто-то позже сможет опровергнуть эту теорию, у неисториков создастся впечатление, что мы затравили правдоруба. Мы понимаем, что у товарища Сато, возможно, было желание как можно скорее донести до мира свои открытия, и это нормально. То есть несмотря на слабость доказательной базы, написать статью — это полбеды, и мы не стали бы реагировать. Но вот желание товарищей Сато и Керн немедленно распространить свою гипотезу в ненаучной среде — оно, знаете ли, нас в Узле немного напрягло. Мы считаем, что отреагировать на такое поведение должен был ваш СТК. Почему этого не произошло? Мы рекомендуем вам подумать. У меня все.

Я заметил, что щеки Бахыт, сидящей рядом со мной, порозовели.

— Товарищ Вельский прав, — высказалась она, — наш СТК вообще работает неудовлетворительно. У нас очень рыхлый коллектив. В принципе, в научных, да еще гуманитарных коллективах, где каждый работает индивидуально над своей темой, это объяснимо. Но так нельзя… мы ничего друг о друге не знаем. Я, например, даже не знала о том, что Кэдзуко выставил таким образом свою статью… я бы поставила вопрос на совете.

— А что вы предлагаете, Бахыт? — вопросила Инна. Похоже, архивистка ко всем обращалась на вы. Но вместо Бахыт вылез Ник.

— Ну уж во всяком случае, нам теперь надо это решить… так это оставлять нельзя!

— А что ты теперь сделаешь, когда Кэдзуко… — возразила Бахыт.

— Я знал, — тихо произнес Богдан, — читал статью на городском форуме. Меня еще тогда покоробило… но признаюсь, моя вина, я и не подумал, что мы должны это как-то рассматривать. Безразличие — это, конечно, неправильно.

— Вот что, товарищи! — поднял руку Рафик. — Сейчас эту ситуацию мы не можем никак разрешить, потому что Кэдзуко нет. Когда он выздоровеет — мы это все обсудим с ним. И Евы нет, когда она приедет, мы с ней, конечно, поговорим, хотя я думаю, она тут играла второстепенную роль. Она везде и во всем ученица Кэдзуко. Нам нужно сейчас подумать, что и как мы сделаем в дальнейшем, чтобы подобное не повторялось… может быть, товарищ Вельский, у вас есть какие-то рекомендации? В других коллективах это организовано как-то лучше?

Они говорили дальше, а я почти отключился. Выходит, сами историки, даже Узел Дуги, признают, что доказательная база Кэдзуко недостаточна. И при этом Кэдзуко так стремится донести до всех свою точку зрения. Он эмоционален. И Ева эмоциональна. Как будто это зачем-то им нужно, касается их лично. Хотя… ведь относиться к своему труду эмоционально — это нормально?

Но я слишком много узнал за последнее время. Если бы я был защитником, состоял бы в ОЗ, то пожалуй, я всерьез задумался бы — а не существует ли своего рода заговор? Цзиньши, такие, как Аркадий — зараженные его идеями, такие, как Кэдзуко — эмоционально, жарко стремящиеся доказать, что вся наша жизнь построена на кровавом и сомнительном прошлом? Ведь в истории известны уже случаи, когда именно вот такие идеи приводили к полной ревизии общественных отношений, взять хотя бы известный ХХ съезд КПСС… хотя, конечно, не сами по себе идеи о кровавом прошлом привели к такой ревизии — но они были по меньшей мере симптомом.

Нет, не сходится. Ведь сейчас нет классового противостояния, нет даже мира ФТА, как еще во времена молодости моей матери, нет врагов, эксплуататоров…

Но может быть, есть люди, которые где-то в глубине души хотели бы стать таковыми?

Да нет, ерунда. Неужели Аркадий или Кэдзуко хотели бы поселиться во дворце, а мы чтобы на них вкалывали? Бред, галиматья.

Но из идеалистических каких-то соображений, пусть не настолько опасный, но все же заговор — может быть?

Я помрачнел. Ведь некоторое время после Освобождения продолжались и реальные заговоры, и теракты.

А если такое есть — то защитники не могут не реагировать, ведь правда? И почему они должны остановиться перед необходимостью физически кого-то ликвидировать? Мать бы, думаю, не остановилась. А почему нынешние защитники — не такие же, как она?

Я знаю, что не могу и не хочу жить в мире, где тайная спецслужба кого-то ликвидирует за неправильный образ мысли. Это было бы ужасно. Омерзительно. И если бы это всплыло… почти у всех это вызвало бы такое же отвращение, как и у меня.

Или не вызвало бы? И я просто слишком наивен и не понимаю, в каком мире живу? Может быть, это уже давно стало нормой, просто об этом не говорят? Нет, слишком уж безумная гипотеза.

А что, если поинтересоваться у мамы, что она думает насчет такого заговора? Я вспомнил о нашей ссоре и помрачнел.

Совет уже перешел к третьему вопросу. Я тихо вышел из помещения, кинув Нику виртуальное «пока, до встречи, пойду работать». И действительно пошел поработать — дополнить таблицы. Поработал я часов до пяти, а затем поехал в больницу к Кэдзуко.

Сам не знаю, почему меня тянуло туда. Из вежливости я директора уже навестил, помочь ему ничем не мог, а просто так мое присутствие не требовалось. Узнать обо всем можно было и на расстоянии.

Но… такое ощущение, что я просто искал предлог, чтобы побывать в больнице. Поговорить еще разок с Ильей или рыженькой Таней, вдохнуть атмосферу, где тревожно пищат мониторы, воздух словно искрится от электроники, где больные, страдающие люди, и те, кто занимается нормальным, здоровым человеческим делом — помогает, ухаживает и лечит.

Это как возвращение на Цереру, к друзьям. Боже ж мой, как я устал за последнее время от большинства окружающих! Почему вокруг все время странные люди — то Ерш со Стрекозой, то Кэдзуко, то этот Цзиньши с его книгой, да если честно, даже и благородный мученик отношений Костя и даже Марсела с ее непонятной болезнью? Достали. Везде сложности. Хотя так посмотришь — люди как люди. Например, Ева — служила бы садовым дизайнером, и была бы нормальным гармоничным человеком. Зачем ей быть историком? Ее хобби очень легко превратить в Службу, садово-парковые дизайнеры нарасхват. Но почему-то история кажется ей более престижной. Наука ведь!

Нет спора, много вокруг и совершенно нормальных людей. Никита, Динка, да весь совет вот сейчас, мама, дядя Рей. Но я-то по какой причине все время болтаюсь в атмосфере неясностей, недомолвок, обид, намеков и полуправды? Такое ощущение, что я все глубже погружаюсь в болото, в трясину…

А в больнице все ясно и просто. Люди болеют — их надо лечить. Умирают — их надо спасать. Там нормальные веселые ребята, знающие и любящие свое дело. И меня они восприняли не совсем как постороннего, говорили, как с коллегой — это нормально, так везде, мы доверяем друг другу.

Мне просто хотелось к ним еще раз.

На посту сидела незнакомая салверша — азиатка (конкретную национальность я определить затруднился), она вежливо улыбнулась мне.

— Вы к кому?

— А-а, это тот салвер, про которого я говорил! — из централи широким шагом вышел вихрастый Илья. Лицо его было озабоченным.

— Привет, Станислав! К сожалению, новости так себе. Кэдзуко умер.

Я опустил взгляд, переваривая новость. Что ж, земля пухом…

— Ребятам в музей сообщили?

— Да, уже звонили туда. И тело только что забрали. Да зайди к нам в централь, присядем, немного поговорим. У меня смена закончилась. А это наша Майлинь. Майлинь, это Станислав.

Я пожал легкие прохладные пальцы китаянки-салвера.

В централи, мигающей огоньками мониторов, Илья достал небольшую бутылочку коньяка разлил в стопочки-наперстки.

— Давай за упокой души!

Мы выпили не чокаясь.

— Как? — спросил я. — Сам умер?

Илья покачал головой.

— Конфа со Свердловском и Москвой часа три длилась. Я тоже поучаствовал. Хотя там врачи и профессора в основном высказывались. По прогнозу. Все были в целом едины. У некоторых было мнение, что можно восстановить самостоятельное дыхание с помощью нейростимуляции продолговатого мозга. Но высшие функции коры… — Илья развел руками. — А товарищ не хотел быть овощем, у него завещание ясное. Дочь тоже согласилась.

— Понятно, — сказал я, — собственно, для меня он… я плохо его знал. Два месяца всего я здесь работаю. Так, встречались иногда. Вот для коллектива это, конечно, шок.

— Для нас это тоже шок, — признал Илья, — умирают ведь люди очень редко. Для глубоких стариков есть хоспис… А вот так, чтобы массивный инсульт — это сейчас какой-то нонсенс. Врачи и говорят — нонсенс, что-то ненормальное. Я механизма так и не понял, если честно.

— Я тоже не очень. Ваш врач объяснял — там что-то связанное с обычным стимулятором базальных ганглиев. Он вдруг запустил импульс, и пошла серия реакций с АТФ-азой… Не понимаю. Ведь эти стимуляторы не опасны, такого не было никогда.

— Вот именно! — кивнул Илья. — Мы все руками разводим. Сейчас Узел Дуги комиссию по расследованию формирует — как вообще могло такое получиться? Все данные у нас сохранены. Надеюсь, разберутся. Я сам уже и учебник перечитал, и статьи по нейростимуляции при Паркинсоне — но там близко ничего похожего нет.

«Нестандартная реакция техники»…

— Ладно, — Илья махнул рукой, — ты не грузись. Мы ему уже не поможем. А ты, говоришь, в больнице не работал раньше?

— Ну на практике, конечно, работал.

— Хочешь, отделение покажу?

Меня немного удивило такое предложение. Но, конечно, я согласился.

Инсульты, бывшие когда-то одной из главных причин смерти и инвалидности, встречаются в последние десятилетия редко. Медицина микроботов и наноматериалов научилась надежно укреплять и очищать стенки сосудов, группе риска ставят под кожу профилакторы — приборы, постоянно контролирующие состав крови и при необходимости корректирующие его. Так исключается тромбообразование, не образуются холестериновые бляшки, кристаллы сахара. Теперь научились проводить и генетическую профилактику, причем даже при естественном зачатии.

Чтобы случился инсульт или микроинсульт[19] — должно стрястись что-то экстраординарное. Или же это происходит у людей, манкирующих профилактикой, салверскими осмотрами, а то и вовсе каких-нибудь сектантов, не имеющих даже обычного комма. Илья мрачно сообщил, что таких пациентов у них — половина. Ну да… когда я работал в пансионате для инвалидов, там тоже значительную долю составляли те, кто по каким-то причинам принципиально отвергал достижения современной профилактики.

Но даже те инсульты, что случаются, — буквально пустяки в сравнении с кошмаром, который приключился с несчастным Кэдзуко.

— У нас четыре интенсивных койки, — поделился Илья, указывая на длинное отделение за стеклянной дверью, — но сейчас там никого нет. И обычно бывает занята максимум одна. Поэтому двух салверов на отделение хватает — один занят в интенсивной, другой — по коридору. Или оба по коридору. Если, экстраординарный случай, заняты и другие койки, то собираем персонал с миру по нитке. Сами вне очереди выходим, реаниматоров приглашаем. Но к счастью, такое бывает очень редко.

Интенсивное отделение я уже видел, да и было оно таким же, как везде, ничего особенного. Поэтому мы пошли дальше, по широкому коридору, стены которого были покрыты голограммами с цветущим лугом. Наверное, от этого коридор казался широким. Прямо среди луга вырастали двери — четыре с одной стороны, пять с другой.

— Палат у нас шесть, из них три одиночные. То есть всего девять мест. Обычно хватает. Сейчас семеро пациентов, это нормальная загрузка.

Мы зашли в палату, где располагались две койки. Возле одной лежали чьи-то вещи, но пациентки не было в помещении, а у окна лежала сухонькая бабушка, лет, наверное, за сто. Возле нее работал салвер в салатовом костюме, как у Ильи — немолодой уже, с ежиком коротко стриженных волос, пронзительными голубыми глазами. Он что-то закапал бабушке в глаза и принялся проверять данные на мониторе.

— Привет, Марья Петровна, ну как дела? — поинтересовался Илья.

— А ты же домой пошел? — с удивлением спросила старушка.

— Ну вот видите, еще не дошел! — он посмотрел на второго салвера. — Ген, ну и как, лучше стало?

— Как видишь, да, — салвер кивнул на старушку, потом посмотрел на меня.

— Это Станислав, показываю вот отделение, — пояснил Илья, как будто мое имя что-то объясняло. Салвер протянул мне руку.

— Геннадий.

Ну что ж, познакомились так познакомились. Палата была просторная, приятная, места полно, у окна стояли цветы в высоких вазах — бабушке принесли, видимо. Кровать бесшумно качнулась, изменяя положение — автоматическая профилактика пролежней подключена.

Большая часть пациентов оказалась ходячей. Илья пояснил, что поступают в основном с микроинсультами, и лежат еще некоторое время, чтобы понаблюдаться и составить программу реабилитации и профилактики инсульта. Некоторых выписывают в санаторий, а некоторых — сразу под наблюдение семейного салвера. Но были трое, включая старушку, и с «полноценными» инсультами, даже с довольно серьезной неврологией. Двое из них как раз занимались в реа-комнате на тренажерах.

— С ТИА мы с недельку обычно держим, с инсультами — дольше. А реабилитация начинается сразу, ну ты в курсе.

— Да, конечно, — я вспоминал то, что учил на эту тему в институте. — А у вас, значит, строго специализированное отделение?

— Не очень строго, вот в этой палате у нас парень с астроцитомой. Бывают и травмы, хотя это не наш профиль. Но в общем у нас все, что связано с мозгом. Здесь вот видишь, диагностический зал.

В диагностическом зале работала, судя по синему костюму, женщина-врач (врачи здесь носили синее), она как раз сидела у томографа, в котором лежал пациент. Диагностический зал был набит всякой прекрасной и полезной аппаратурой. Помимо этого, в отделении еще имелись столовая и комната досуга с великолепной широкой террасой.

— Марью Петровну сюда тоже вывозим. У нее с восстановлением плоховато, сто восемь лет, что ты хочешь.

— А врачи у вас где сидят? Вы-то в централи, понятно.

— Ординаторская общая на шесть отделений, в холле там вход. И там же у нас бассейн, зимний сад, больные там тоже часто торчат. Там же медлаб.

Я кивнул. Обычное распределение функций. Салверы — это те, кто ближе к больному, работает непосредственно с ним, вникает во все аспекты жизни больного, назначает и проводит процедуры, ухаживает, а врач… врач — это ученый. Эксперт.

— Хорошо тут у вас, — признал я. Илья подошел к коквинеру.

— Кофе хочешь?

— Да нет, спасибо. Уже коньяка выпил.

— Тогда и я не буду. Домой уже все равно собираюсь.

Я смотрел на рыбок в огромном стенном аквариуме. Наверное, инсультникам это полезно. Успокаивает.

Ежкин кот, почему-то мне действительно не хочется отсюда уходить.

— Слышь, Станислав, — Илья подошел ближе, — я что хотел сказать… понятно, ты на Церере набрал уже часов Службы на несколько лет и теперь отдыхаешь. Но… было бы здорово, если бы ты к нам пришел поработать. Салверов не хватает.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Ну как… не трагедия, конечно, но маловато. Приходится превышать нормативы, изредка даже один салвер дежурит по отделению. Сверхурочные делают все. У меня на той неделе было двадцать четыре часа. Я не настаиваю, конечно, — это только предложение, ты можешь отказаться, и я слова не скажу! Но если честно, мы были бы благодарны. Пусть не пятнадцать часов, но хоть немножко. У нас девятнадцать человек работают, а вакансии на двадцать шесть.

Я задумался.

А собственно, кто меня гонит, и почему я должен разобраться во всем как можно быстрее? История может остаться просто моим хобби. Да так и будет, наверное.

Наверное, я сумасшедший. Но меня реально вдруг потянуло в эту чистую и светлую атмосферу, к этой Марье Петровне, с которой можно поболтать и взять в ладони ее сухонькую руку. К этим ребятам — нормальным, без завиральных идей, совершенно мне понятным.

Это не замена Вэня, Сай и Кристи — но ведь так же я тосковал и по Патрулю. Выходит, замена.

— А что, — услышал я самого себя, — у меня сейчас другие дела есть. Но я могу представить, что часов десять-двенадцать в неделю… У вас ведь шестичасовые смены? Вот две смены я могу делать.

Илья протянул мне руку.

— Я чувствовал, что ты согласишься! Прямо вот мысли твои читал. Ну классно! Пошли тогда окончательно знакомиться и оформляться.

Мама позвонила вечером.

— Сташю, ты извини, — сказала она, глядя куда-то вниз. — Я наговорила тебе… лишнего.

Мое сердце сразу же растаяло.

— Да и ты тоже извини, пожалуйста, — ответил я. — Сам не понимаю, что на меня нашло.

Мы поговорили немного о том, о сем. На самом деле, она понимает, что мне нелегко было всегда жить с такими родителями. Что все это не так просто. Но не знает, что с этим делать. Я сказал, что ничего делать не надо. Я уже давно привык. И не хочу никаких других родителей.

Мама сказала:

— Мне не нравится, конечно, что эти люди живут у тебя. Но это твой дом, так что решай уж сам. Я не буду вмешиваться. Тоже — привыкла командовать…

— Спасибо, что позвонила, — сказала я тихо, — я уж не знал, как начать этот разговор.

Мама грустно улыбнулась.

— Дети всегда больше нужны родителям, чем наоборот.

Я хотел было возразить, но не стал. Может быть, она и права. Может быть, мне надо завести собственных детей, чтобы это понять.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы пятнадцатой, «Мирная Европа». Год 8 до н.э.

…тем временем была назначена дата суда над Леоном Гольденбергом. Я должна была на нем присутствовать как свидетель и потерпевшая.

Я начала работать, хотя после больницы мне настойчиво рекомендовали сперва отправиться в санаторий — восстанавливать кожу. К счастью, желудок работал снова как часы, с питанием проблем не было. Я решила, что санаторий подождет, а вот освобождение Европы — нет.

То, что следствие над Гольденбергом шло долго, меня не удивляло. Ниточки потянулись в США, вскрылось то, чего мы не могли выяснить силами европейской КБР, люди повлиятельнее и посильнее Гольденберга пытались восстановить старые порядки. Наш игрок был всего лишь одной из марионеток — хотя сам-то себя он мнил свободным ковбоем и героем-одиночкой.

Глубокое ментоскопирование с очными ставками дало очень интересную картину, поэтому Гольденберга держали в заключении все время, пока шло вскрытие всей североамериканской сети ЦРУ. Я не могу рассказать об этом больше, чем дано в открытых источниках, ведь я и не занималась этим вопросом и знаю разве что от коллег, могу порекомендовать их воспоминания — например, Хуан Диего Гарсия, «Падение Севера». Скажу лишь, что ЦРУ реализовало план, разработанный в США еще до операции «Рассвет», именно на этот случай — если СТК перейдет в наступление и освободит — в их терминологии захватит — территории «свободного мира». Там заранее была создана сеть диверсионных, террористических и пропагандистских центров. Она распространялась и на Европу, но в Европе как раз Бинху принадлежала заслуга вскрытия этой сети еще до того, как она начала серьезно работать. Однако американская сетка пыталась подгрести под себя таких одиночек-ковбоев, как наш Леон, снабжая их оружием и прочим снаряжением, давая указания и поручения.

Леон не был профессиональным диверсантом или агентом, никогда не проходил спецподготовку, никакой защиты от ментоскопирования, поэтому его мозг выдал все, что в нем содержалось, без особого нажима.

Кстати, в последнее время модно в определенных кругах распространять слухи, что мол, КБР и особенно РВ в Европе часто применяла пытки к подследственным. С одной стороны, это нелепость, потому что изобретение ментоскопа еще в Большую Войну сделало подобные методы излишними. А если еще добавить целый арсенал психотропных средств — то можно сказать, излишними даже в том случае, если имеешь дело с подготовленным агентом.

Единственный вариант, когда все это могло не сработать — если информацию пытались получить от агента, подготовленного в учебных заведениях нашей КБР. Потому что нас-то как раз хорошо обучали методам защиты от ментоскопирования, наложению ложной памяти, активному забыванию. И таких людей в мире немного.

С другой стороны, слухи о каких-то «зверствах РВ» и «инквизиторских методах» все равно ходят. Что я могу сказать об этом? Ни разу с этим не сталкивалась. Тем не менее, стопроцентно ничего исключить не могу. В рядах европейской КБР контрразведка нашла около десятка агентов ЦРУ и других вражеских организаций, и это несмотря на невероятно тщательные проверки. Правда, никто из этих агентов не занимался работой с подследственными, но кто знает? Возможны также и психологические аберрации, большинство из бойцов КБР страдали различными психическими военными синдромами, а лечиться тогда было некогда. Увы, жизнь намного сложнее представляемой некоторыми схемы «чистые незапятнанные белые Рыцари Добра против исчадий Ада».

Так или иначе, в один прекрасный день я оказалась в Брюсселе, где в заново построенном здании бывшего ЕС (старое было разрушено близкой ударной волной от «чистой» бомбы) располагался Высший Суд Европейского Совета Коммун. Леон считался преступником крупного калибра, и судили его именно там.

Мы приехали туда с Реем. Бинх, к сожалению, был смертельно занят, его поддержка мне бы очень пригодилась в этот день — но увы. Рея же допустили непосредственно к Леону, как ближайшего и единственного родственника. Жене Леона, принцессе Арнхильд, не повезло оказаться в африканской Зоне Развития в момент восстания, причем она, бедняжка, занималась там благотворительностью, надзирая за разовой раздачей хлебушка истощенным детям, но увы — там не щадили никого и не разбирались, с какой целью неоколонизаторы оказались на африканской почве.

Что же касается остальных членов семьи Гольденберг, все они на тот момент где-то скрывались. Старики позже объявились и дожили свой век более или менее благополучно, а насчет остальных так ничего и не известно.

Друзья, коллеги по команде, поклонники — все покинули Леона.

Мне очень хотелось наблюдать за встречей родственников, и это было устроено. Рея об этом предупредили, и он согласился. Я наблюдала за их свиданием через одностороннее стекло.

Леон приходился Рею, как это ни странно, двоюродным внуком. Рей — пришелец из прошлого, размороженный полтора десятка лет тому назад, принадлежал к семье миллиардеров-монополистов, но застал уже только своего племянника, ставшего к тому моменту почтенным старцем. Леон был сыном этого племянника — и почти ровесником своего размороженного двоюродного предка.

В свое время богатая семейка, в том числе и Леон, кинула Рея на произвол судьбы. В конечном итоге это оказалось для него к лучшему: он познал на собственной шкуре «прелести» жизни рядового гражданина Федерации. А потом наткнулся на меня, и так сложилось, что, эвакуируясь из Федерации в срочном порядке, я и его прихватила с собой. Было у меня чувство, что в сущности Рей — славный малый. И действительно, в СТК он довольно быстро перевоспитался и в описываемый момент был уважаемым программистом и отцом двоих детей, добровольцем по восстановлению Европы. Отцов маленьких детей (как и матерей, конечно) в добровольцы не брали — но дочки Рея уже пошли в школу и маленькими не считались.

Многое он успел и очень изменился за эти годы. И вот мой приятель сидит за столом, напротив Леона — волосы у того снова почернели, шрам исчез, но лицо, конечно, не выглядело ухоженным и моделированным, как раньше. И Леон смотрелся теперь старше Рея, хотя биологически они были ровесниками, а Рей еще 70 лет провел в холодовом анабиозе.

— А ты, я вижу, неплохо приспособился, — начал Леон. Лицо Рея было напряженным.

— Приспособился? Можно назвать это и так. К вашей жизни приспособиться не смог — а к коммунистам вполне.

— С полячкой переспал? — небрежно поинтересовался Леон, и я сжала кулаки. Мне все еще было неприятно напоминание о том, что пришлось пережить в доме Гольденбергов. Рей тогда был полным идиотом.

Программист тяжело вздохнул.

— Знаешь, Леон… когда я жил у вас, думал — ты круче вареных яиц. А теперь понимаю — дурак дураком. Да, я люблю женщину, русскую. Она очень хорошая, врач по профессии. У нас есть дети. Ты вообще же, наверное, не представляешь, что значит любить. Нет?

— Любовь-морковь, — буркнул Леон, — хорошо морали читать, когда на мне кольца — а на тебе нет.

Он кивнул на свои руки, скованные мягкими блестящими наручниками. Все-таки Леон относился к высшей категории преступников.

— Вряд ли у тебя получится меня разжалобить, — заметил Рей. Леон сморщился.

— Неужели семья для тебя ничего не значит? Мы же не чужие, правда? Помнишь в Америку летали вместе? Неужели совсем плевать?

Рей пожал плечами.

— Было бы совсем плевать — я бы не приехал, ведь правда? Но помочь тебе я ничем не могу.

— Можешь! — Леон подался вперед. — Ты уважаемый гражданин СТК… можешь выступить на суде. Я знаю, это у них имеет значение.

— А что я должен сказать? Что знаю тебя, как добропорядочного игрока? Что ты никого не убивал, я задницей чую?

— Да придумаешь, что сказать, боже ты мой! Рей… ну пойми ты, для меня это, может, последняя соломинка.

Я с удивлением поняла, что Леон реально боится. Таким я этого игрока даже не представляла. Даже на лбу его выступили капли пота.

— Ты пойми, у них смертная казнь не отменена… они же меня убьют, ты понимаешь?

Рей дернулся. Я словно прочитала его мысли «а как же все те, кого убивал ты?» Но почему-то мой приятель ответил совсем другое:

— Прекрати истерику и веди себя как мужчина. И решай свои проблемы сам! Ты же всегда это делал, не так ли?

— О господи! — простонал Леон. — У тебя обидки, что ли? Что тебе тогда денег не дали? Но речь же не шла о жизни и смерти. Ну ты был тунеядцем — воспитательные меры, не более того. Ты не умер из-за этого.

— Два раза почти умер, считай, что мне повезло. Одна клиническая смерть и один раз — принудительное участие в летальном эксперименте. На нашей семейной фирме, Леон! А что касается тунеядца… да, я был таким, я знаю. Я был богатым бездельником. А ты тружеником, это да, трудовая пчелка, как и все ваше семейство. Да вот только людям от вашего труда никакой пользы не было — один вред. Кому это польза оттого, что твой папаша накопит еще пару миллиардов? Тем, кого он на эти миллиарды ограбил? А ты игрой в свое удовольствие занимался и девок покупал красивых — вот и весь твой труд. Так уж лучше быть честным бездельником, чем так трудиться. Теперь же другое дело. Я увидел людей, которые работают, потому что им интересно, и потому что от этой работы — всем другим тоже польза. Я понял, что так работать — можно, нужно, что среди таких людей без работы жить стыдно.

Рей перевел дыхание. Видно, ему стало неловко.

— А впрочем, ты все равно не поймешь, — сказал он равнодушно.

— Зачем ты приехал?

— Хотел глянуть на тебя. Что из тебя получилось.

Это была не совсем правда — Рея попросила приехать я. Мне нужна была хоть какая-то поддержка близкого человека, а больше никто из друзей не мог.

— Скоро из меня труп получится, дед, — тоскливо произнес Леон.

— Не думал, что ты так смерти боишься, геймер.

— А ты не боишься? Вот ты говоришь, что нашел там смысл жизни, работа, жена, все дела. А думал когда-нибудь, что вот умрешь — и все это окажется совершенно не нужным… что перед лицом смерти мы полностью одиноки. Только ты — и вечность. И вечность тебя поглотит, — Леон говорил с тоскливым надрывом, будто смотрел в лицо этой самой вечности.

— Нет, не думаю. После моей смерти останется человечество. И в нем — мои дети, внуки, мои программки, код, который я написал, и который — только часть общего большого кода. Работа моя останется. Все, что я успею еще сделать.

— А тебе не все равно? — спросил Леон. — Ты-то больше ничего не увидишь и не почувствуешь. Что там останется — цветущий сад или пустыня, человечество или пеньки голые — тебе не все равно тогда будет?

— Тогда, наверное, все равно. Мне это сейчас не все равно, Леон, — ответил Рей, и я снова поразилась, каким же все-таки хорошим человеком он сумел стать. Или он и был таким — просто никак не мог реализоваться в том жутком мире? И безделье это его, безалаберность — как раз оттого, что не мог он принять ценности своей богатой семейки и предпочитал валять дурака и прожигать жизнь…

— Мне сейчас это важно. И перед смертью важно будет. А потом — да, без разницы.

— Дурак ты просто, Рей, — Леон расслабился, похоже, перестав воспринимать предка всерьез, — Я-то с тобой делюсь искренне, как идиот, бисер мечу. А ты мне коммунистические морали пришел читать. Мне вышка светит, а ты, видно, отомстить пришел — старые обидки припомнить. Очень высокоморально, да. Ну мсти, мне ведь так-то мало досталось в тюрьме, давай, мсти теперь — ты в силе, твоя очередь.

Все-таки он был знатным манипулятором. Рей заметно растерялся.

— Тебя хоть кормят тут нормально? — спросил он.

— Кормят… несвободой, — напыщенно усмехнулся Леон. Рей сконфуженно попрощался и вышел. Мы посидели за пивком в соседнем баре и отправились в гостиницу — наутро предстоял первый день суда.

Вышка Леону не просто светила. И я, и многие другие были убеждены, что исход дела очевиден.

Смертную казнь в СТК отменили уже лет десять как, да и до того мало применяли в последнее время. Но все новообразованные коммуны Зоны Развития ее вводили, и они же потребовали введения казни в обязательном порядке и в бывшей Федерации. Всемирный УК был к этому моменту уже разработан и действовал. Смертная казнь через расстрел входила в него. Применялась уже теперь в довольно редких случаях — но разве случай Леона не был как раз из таких редких?

Зал Высшего Суда сверкал и переливался от пола до потолка, высокого, будто в космическом ангаре. Зеркальные иллюзии мешались с реальными пространствами, и зал казался почти необъятным. Платформа, на которой восседал состав суда, и куда привели подсудимого, казалось, парила на высоте, словно летающая тарелка. Несмотря на масштабы и расстояния, голотрансляция происходящего на каждой из платформ или в зале на почти невидимые тончайшие экраны в воздухе позволяла каждому воспринимать происходящее так, будто все это делалось и говорилось тут же, рядом.

Леон сидел за перегородкой без всякого конвоя, а наручники не сковывали движений, лишь мягко охватывая запястья, принцип их действия — дистанционный контроль, в случае бунта заключенного по ним банально пропускали разряд тока. КБР-овцы, контролирующие Леона, сидели среди ближайшей к суду публики, с краю.

Выглядел наш герой привлекательно-трагично, ни дать ни взять Овод перед смертью. В белой рубашке, с бледным лицом и горящим взором.

Суд начался, а я все вглядывалась в это интеллигентное и мужественное лицо. Всегда меня поражало это преображение, как вчерашний бандит и отморозок, мерзкий негодяй, который мучил слабых, насиловал детей, убивал и истязал в свое удовольствие — внезапно на скамье подсудимых превращается в жертву, достойную милосердия, жалости, помощи. Я вспоминала это лицо — лицо лже-Маркуса — когда он стоял рядом со мной, поливая меня заранее заготовленным бензином. Сальные глазки, трясущиеся слюнявые губы, когда он решил доказать свою «мужскую полноценность». Мне уже почти не было больно об этом думать, со мной хорошо поработали психологи. Эти интеллигентные изящные руки в трагических кольцах наручников — как они сжимаются в кулаки и бьют мне в лицо.

А так посмотришь — жертва общества, на пороге смерти.

На платформу суда вызывали одного за другим свидетелей. Леону вменялось многое. Речь вовсе не шла о политических убеждениях, а только о совершенных убийствах и похищениях. С болью против него свидетельствовали родственники убитых активистов и простых людей, как бы случайно попавших под раздачу.

Я уже знала, что никаких «исчезнувших» не было. Всех тех, кого «Шербен» похитили, постигла судьба Даниэлы — все они были убиты, но Даниэле еще повезло, других истязали или казнили каким-нибудь жутким способом — как меня, например.

Помимо Леона, было захвачено еще двадцать три человека из «Шербен», в конце я уже сама руководила этим процессом, и после глубокого ментоскопирования каждого из пойманных мы могли быть уверены, что больше в этой группе никого не было. Еще около двадцати было убито в стычках. И мы выделили группу примерно из шестидесяти человек — симпатизантов и помощников, наказание их не постигло, но наблюдение за каждым было установлено.

Остальные «борцы» еще ожидали суда, было решено судить их уже после главаря банды. Дело же Леона было настолько объемным, что требовало отдельного заседания.

После перечисления мертвых жертв нашего геймера пошли другие, более мелкие преступления. Тут на платформу вышли один за другим несколько человек, которых совсем недавно освободили из инд-зон.

Перед этими людьми я сама чувствовала свою вину. Если бы мы вовремя разобрались, если бы было время раскрывать подробно каждый случай, если бы я сама лично этим занялась… А ведь я просто поверила доносам либо лже-Маркуса, либо им же инсценированным. Подобным тому, как в последний день он успел оболгать Даниэлу — видимо, фальсификация чьих-то бесед, доказательств причастности к контрреволюционным бандам была его коньком.

И все это были люди, которые так или иначе мешали нашему якобы партийному руководителю, подозревали его в какой-то нечистоплотности. Он подставлял их так, что не спасало и полное ментоскопирование. Да ведь и преступники умеют заметать следы в собственном мозгу… Внезапно совершенно честная библиотекарша оказалась распространительницей ныне запрещенных психоэффекторов (их нашли у нее дома в товарных количествах), а то, что она не помнит, как занималась этим — еще ни о чем не говорит. Машинист городской электрички якобы поставлял информацию агенту ЦРУ, постоянно с тем встречаясь. Скромный учитель был членом «Шербен», да еще к тому же совращал учеников.

Во всех этих случаях более серьезная работа, серьезное расследование выявило бы невиновность этих людей. Но все это не было сделано. Кто-то поработал спустя рукава, было не до того, а может, кто-то просто не мог заметить ниток, торчащих из дела. И в итоге более трех десятков человек отправились в инд-зоны. Двое из них, кстати, погибли, ведь инд-зона — не сахар, и вина за их смерть также лежит на Леоне — но и на нас, к сожалению, на нашей организации тоже.

Наконец вызвали меня.

Я встала в центр свидетельской капсулы, похожий на серединку блестящего воронено-синего цветка. Несмотря на то, что психическая травма постоянно давала о себе знать, я решила дать публично эти показания, мне не хотелось, чтобы негодяй ушел от ответственности. Дело здесь не во мне и не в жажде мести. Сжато и сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал, я изложила суть нашей последней беседы с Леоном. Впрочем, мой вид сам говорил за себя. Я не нашла времени на полное восстановление, кожа регенерировала пластами, под наложенными неровными пластинами стимулятора. В центре каждой такой площадки кожа была белая и младенчески-чистая, а по краям заворачивалась воспаленными красными швами. Если смотреть издали, казалось, что на меня набросили красную сеть из шрамов. Уродство — но когда мне было заниматься своей внешностью? Работоспособность восстановлена, и спасибо.

После этого объявили перерыв. Заседание длилось уже несколько часов, и мы с Реем пошли перекусить в кантину на этом же этаже. Помощник прокурора, моя давняя знакомая, помахала мне рукой.

— Ли! Садись к нам.

Мы с Реем взяли по кофе и рогалику и уселись рядом с Таней (она была немка, это такое имя немецкое — Таня, а фамилия — Шнайдер). Мое внимание привлек мужчина, сидевший напротив. Это был адвокат обвиняемого, Сергей Заслонный. Не знаю, кто он в точности был по национальности, да это и неважно — важнее, что несмотря на русское имя, он всю жизнь провел в Федерации (очевидно, эмигрант, но скорее, потомок давних эмигрантов), имел высшее образование, работал психологом, а в последнее время переквалифицировался на право. Я знала, что Леона он взялся защищать добровольно — ну что ж, возможно, адвоката привлекает непростая задача.

Лицо защитника выглядело привлекательным, и было в нем что-то детское, несмотря на солидный возраст и профессию. Круглое белое лицо, темные волосы с модельной стрижкой, блестящие черные глаза, серый старомодный костюм с не менее старомодным галстуком.

Надо сказать, что уже тогда юристы в суде перестали носить какую-то специфическую униформу и одевались просто и строго.

Заслонный, видимо, почувствовал мой взгляд и повернулся ко мне. Его лицо внезапно стало строгим. Я, напротив, улыбнулась. Заслонный снова обратился к своей собеседнице — Тане.

— Ну нет, я такой однозначности в деле не вижу! Иначе я бы не взялся. Я знаю, в духе КБР — требовать расстрелов, это для вас так органично. Мы все прекрасно помним, что было после революции и формирования СТК в России, Китае. Все эти кобристы… да, потом КБР реорганизовали, но это знаете, как в анекдоте — бородку-то я сбрею, а идейки куда девать прикажете? Если вы собираетесь строить новый мир, то как же вы хотите начать его с расстрелов? Мы с самого начала должны быть гуманными. А то получится, как в прошлый раз, с первым Союзом. Я читал! Мне родители рассказывали об этом много. Там такие гекатомбы трупов нагромоздили! Знаете, кровь невинно убиенных в конце концов ляжет на вас же!

— Да помилуйте, Сергей! — воскликнула Таня. — Какая уж тут-то невинность! Это он вот невинных людей подставлял. И вы бы хоть не при товарище Морозовой! — она кивнула на меня. — Посмотрите на ее лицо, руки!

Я молчала, мне вообще ничего не хотелось говорить. И есть расхотелось.

— А что товарищ Морозова! — Заслонный на меня смотреть явно не хотел, отводил глаза. — Товарищ Морозова кобристка. Если женщина берет оружие и идет воевать, то она уже не может претендовать на отношение к ней как к женщине!

— Да при чем здесь это! — не выдержала я. — А если бы я была мужчиной, то это что — нормально, то, что он сделал?

— Мой подзащитный, несомненно, виновен. Но не в вашем случае, — холодно произнес Заслонный, — это война, моя дорогая. На войне бывает всякое. У него есть убеждения, и он действовал в соответствии с ними.

Продолжение заседания было еще хуже, чем этот кофе-брейк. Теперь мы все познакомились с точкой зрения адвоката более чем подробно. Заслонный долго распространялся о том, что его подзащитный всего лишь защищался как мог, а потом вызвал меня в качестве свидетеля.

Уже когда я шла к свидетельской капсуле, ноги у меня дрожали. Я в общем не трусливый человек, но почти не было в моей жизни ситуаций, которых мне хотелось бы меньше, чем этого допроса.

— Свидетельница, вы обвиняете моего подзащитного в том, что он подверг вас пыткам, изнасиловал, нанес тяжелые телесные повреждения и пытался убить?

— Да, — ответила я.

— Остановимся только на этом эпизоде. Свидетельница, я правильно понимаю, что вы — офицер европейской Роте Вахе, и в этом качестве стремились вскрыть деятельность подзащитного и наказать его?

— Да, я офицер РВ и занималась этим делом. Но до того самого дня, когда произошло это… преступление… я даже не подозревала господина Гольденберга. Он успешно выдавал себя за другого человека.

— Почему вы начали его подозревать?

— Интуитивная догадка. Прежде чем производить активные действия, я решила ее проверить и самостоятельно прошла ментоскопирование. Которое и подтвердило эту догадку. Я узнала господина Гольденберга.

— То есть вы знали его раньше?

— Да. Я встречала его в особняке семьи Гольденберг, где работала по заданию разведки.

— После этого вашей целью стало задержание и арест подзащитного?

— Да, совершенно верно.

— Что помешало вам задержать его?

— Он именно в этот день решил избавиться от меня и подстроил мне ловушку. Я понимала, что это ловушка, но у меня не было другого выхода, как добровольно пойти в нее и оттуда уже вызвать подкрепление.

— И вы так и поступили? Именно поэтому мой подзащитный был задержан, причем превосходящими вооруженными силами РВ?

— Ну… в общем, да.

— Почему же нельзя было вызвать эти силы к условленному месту, но не ходить тудадобровольно?

— Потому что у меня не было уверенности, что это ловушка, и что Гольденберг не продолжает играть. Он мог бы уйти, или его задержали бы без достаточного доказательного материала.

— То есть вы самостоятельно, в полном одиночестве отправились к условленному месту, предполагая, что там вас могут убить? Потому что вы ведете войну, и вы — солдат на этой войне. Я правильно понимаю?

— Да.

— Запомним это. Итак, вы подошли к месту, убедились, что это действительно ловушка, и подали сигнал. Вас почему-то не убили сразу, а захватили в плен. Как вы считаете, почему?

— Спросите об этом Гольденберга.

— Хорошо. Итак, мой подзащитный захватил вас. Как вы считаете, какими были его намерения?

— Он явно собирался меня убить. Когда я пришла в себя, вокруг были разложены углебрикеты. Очевидно, он собирался инсценировать пожар на даче.

— Теперь скажите, моя дорогая, мой подзащитный — он Темный Властелин из интерэков Дримгейта? Ведь это, как известно, Темные Властелины характеризуются тем, что захватив главного врага, не убивают его, как это было бы логично сделать, а тянут время, занимаясь пытками и разговорами, пока к их главному врагу не явятся друзья и не освободят его? Простите мне эту иронию, но дальнейшие действия человека, загнанного вашими действиями по сути в угол, мне представляются нелогичными.

…Мне казалось, я сплю, и вокруг — кошмар. Воздух стал ватным, и я с трудом вбирала его и без того суженными от шрамов ноздрями. Этого же не может быть.

А что… следов от изнасилования уже нет, от нескольких ударов кулаками — если и были, то после того, как сгорела вся кожа, точно ничего не осталось. Внутренние повреждения, правда, были задокументированы, но я слишком волновалась, чтобы подумать об этом.

Мне дико хотелось убежать, забиться куда-нибудь в темный угол и больше никогда ничего не говорить. И никого не видеть. Вот эти все люди вокруг — они же его слушают, и даже, кажется, сочувственно, даже пытаются понять… верят, наверное.

У меня в общем в жизни было всякое, но то, что тогда я раскрыла рот, я считаю действительно подвигом.

— Уважаемый… адвокат, — я не могла заставить себя назвать Заслонного «товарищем», хоть это слово уже и стало простым обращением, — эти действия не были нелогичными. Я… до известной степени сама спровоцировала их. Вы правильно заметили, что Гольденберг умнее темных властелинов из интерэков и мог бы убить меня сразу. Мне было важно задержать его… потянуть время. Чтобы наши успели… Чтобы они задержали его, даже если я к тому моменту буду мертва. Я не рассчитывала выжить.

— Очень хорошо! — воскликнул Заслонный. — То есть вы спровоцировали моего подзащитного! Как именно?

— Я начала его оскорблять. Я ведь знала его раньше. Гольденберг умен, но крайне раним… у него чувствительное эго. Я знала, как надавить и что сказать, чтобы он… начал вести себя как тот самый темный властелин.

— Великолепно! Просто великолепно! — вскричал Заслонный. — Итак, мы видим, что вся эта история приобретает совершенно иной характер. Не как нам вначале изобразили — злобный паук заманивает доверчивую жертву и измывается над ней. Все строго наоборот. Во-первых, вся эта ситуация — военная ситуация. Мой подзащитный строит ловушки агенту КБР, КБР строит ловушки ему. Агент далеко не беззащитна, в ее распоряжении — чуть ли не целый полк хорошо обученных солдат. Против, заметим, небольшой группы повстанцев. По собственной воле в какой-то момент она оказывается в руках Гольденберга. Тот намерен ее уничтожить, поскольку на войне как на войне — если не убьет он, то со стопроцентной вероятностью товарищ Морозова уничтожила бы его… она и сейчас уверена, что уже его уничтожила. Но не надо забывать, что товарищ Морозова — женщина. И вот с женской хитростью, играя на слабых струнках души подзащитного, она оскорбляет его и доводит психологическим насилием до исступления. Кстати, у нас нет ни малейших доказательств того, что она спровоцировала подзащитного на описанные действия: мы не знаем, изнасиловал ли он Морозову. А учитывая богатейшей опыт женщин в оговоре мужчин в таких ситуациях, я бы в этом очень и очень сомневался. Чем осудить невинного, лучше иной раз отпустить виновного, тем более — в таком случае. Разве гражданин Гольденберг изнасиловал невинную девочку? Вовсе нет, речь идет о прожженном матером агенте, для которой изнасилование — разве что мелкая досадная неприятность. Если оно вообще состоялось! Итак, мы этого не знаем и, соответственно, не можем осудить подзащитного за это преступление.

С другой стороны, к сожалению, психологическое насилие у нас очень сильно недооценено. А ведь известно, что именно женщины владеют арсеналом этого вида насилия особенно изощренно, мужчины же к нему практически не способны! Товарищ Морозова знала, как довести человека до исступления, буквально до безумия! Она, правда, вряд ли стремилась к тому, что произошло, и не спорю, в этом смысле она действительно заслуживает сочувствия. Но не такого уж сильного, если подумать, что товарищ Морозова сама сознательно вызывала эту ситуацию.

У меня гудело в ушах, и все происходящее я слышала точно сквозь пелену. Адвокат вызвал подсудимого, и Гольденберг спокойно произнес:

— Я действительно намеревался уничтожить Морозову как вражеского солдата. На войне как на войне. Я планировал застрелить ее и затем сжечь труп, инсценировав пожар на даче. Но… признаю свою вину, я был слаб… оскорбления Морозовой довели меня до того, что я решил не расстреливать ее, а отравить… Мне казалось, она не заслуживает достойной воинской смерти от пули. Я влил яд в горло Морозовой, и убедившись, что она потеряла сознание, поджег. В мои намерения не входило кого-либо мучить, поверьте, я не садист. При этом я потерял драгоценные минуты… и был арестован. При аресте мне, кстати, сломали два ребра. Меня избивали.

…Кажется, я полностью потеряла способность к восприятию происходящего. Заслонный еще что-то вещал о том, как я теперь пользуюсь своей женской прелестью и слабостью и вызываю у всех жалость, усугубляя представление о вине его подзащитного. Я сосредоточилась на том, чтобы не упасть, не потерять сознания. Мне казалось, это было бы в данной ситуации очень стыдно.

Помню, как меня заботливо подхватил под руки Рей. Усадил рядом с собой и обнял за плечи. Это было объятие чужого человека, хоть и друга, но в этот момент я подумала о Бинхе. И едва не заплакала, потому что знала, что точно бы заплакала, если бы он был рядом. Рыдала бы ему в плечо полчаса.

Помню какой-то шум в зале. Чей-то яростный выкрик «Да заткнись ты, подонок!» Наверное, не на всех одинаково подействовал масляный, гладкий голос адвоката, не все поверили его апелляциям к мужской солидарности и обидам на злобных баб. Но мне уже было все равно.

Хорошо запомнилась мне, хоть и не дословно, последняя речь адвоката. Заслонный умело выстроил защиту на том факте, что Гольденберг вел вооруженную борьбу, руководствуясь своими — пусть неверными убеждениями. Он старался якобы минимизировать жертвы. Большая часть трупов — плоды стараний его сообщников, сам он вообще никого не убивал, единственная доказанная попытка убийства — это мой случай, а ведь мы знаем, что это было скорее необходимая самооборона. Да и жертва осталась жива. И не была она такой уж жертвой, а подвергла сначала гражданина Гольденберга психологическому насилию. Больше же никого он не убивал и не приказывал убить. Он всего лишь выражал свои убеждения, как мог, и должны ли мы судить чужие убеждения? Не скатимся ли мы таким образом на уровень сталинщины и тоталитарной диктатуры?

Это словечко — «сталинщина» — окончательно прояснило для меня суть Заслонного. Исторические споры после Третьей мировой поутихли, потеряв какое-либо значение. Но то и дело в жизни мне случалось сталкиваться с людьми, которые мнили себя интеллигентами, отлично разбирающимися в уже мало кому интересных исторических перипетиях. Обвиняли Ивана Грозного в убийстве сына, жалели убиенную семью последнего русского царя, ну а уж «сталинщина» у них была ходовым словечком. Кажется, они все были убеждены, что Первый Союз погиб из-за этой «сталинщины», под коей понималась фантастическая тоталитарная диктатура, некая «вера в Великого вождя» и запредельные зверство и жестокость. Что эта «сталинщина» погребла под собой светлые и прекрасные намерения революционеров прошлого. Все это имеет отношение не столько к реальной истории Первого Союза, — сколько к коллективному бессознательному данной группы интеллигенции. Удивительным образом они натягивали эту «сталинщину» порой и на нашу КБР.

Почему все это связывается с именем в общем-то уважаемого коммунистического теоретика и практика прошлого — для меня до сих пор загадка. Откуда именно к нему такая ненависть, почему его имя стало нарицательным? Не знаю, может, будет время разобраться, когда уйду на покой окончательно.

Слово дали общественным представителям. Те немного успокоили меня и вернули мне веру в человеческий род. Большинство из них видели ситуацию совершенно не так, как Заслонный, и требовали казни Гольденберга, называя его бандитом и террористом. На что Заслонный легко и чуть надменно улыбался.

Одна из них, правда, невольно испортила ситуацию. Это была Анита Ройес, одна из коммунистов-добровольцев, работавших в Карлсруэ.

— Товарищ Заслонный говорит, что господин Гольденберг, мол, всего лишь защищал свои убеждения. И считает это, видимо, смягчающим обстоятельством. Но ведь это совсем не так. Как раз наоборот. Если бы господин Гольденберг делал это все ради личного обогащения, ради корысти — это плохо, но еще не смертельно. А ведь Гольденберг, товарищи — наш классовый враг. Мы порой совершенно забываем о необходимости классового подхода, о том, что за любым явлением нужно видеть борьбу классов. Так вот она, борьба классов в чистом виде. В то время, когда практически все мы вели борьбу за существование, ограбленные концернами вроде того, что принадлежал Гольденбергу, когда в Зонах Развития народ голодал, а у нас — был сведен до уровня говорящих кукол, работающих по 10 часов и делающих предписанные покупки — тогда герр Гольденберг вел прекрасную и беззаботную жизнь свободного миллиардера. Теперь он потерял все — а мы все приобрели. Он озлоблен и смертельно опасен. И он даже не затаился, кусая локти, как большинство бывших — он открыто и откровенно вел вооруженную борьбу против представителей нашего класса, таких же, как мы. Против народа. И это должно его извинять? Наоборот. Он взял меч — и от меча должен погибнуть!

— Да, да, да! — иронически перебил ее адвокат. — Классовый подход! Вот об этом я и говорю! Товарищи, давайте не скатываться до этого уровня. Понимаю, идеология вам, как члену партии, очень дорога. Но не надо приплетать ее к вопросам юстиции. Иначе вы дойдете до того, что как во времена сталинщины, начнете оправдывать социально близких реальных воров и бандитов и осуждать за высказанное мнение так называемых классовых врагов!

…Голосование членов суда было неоднозначным. Мнения разделились почти поровну. Я думаю, что адвокат произвел впечатление не столько «ужасами сталинщины» (это никто всерьез не воспринимал), сколько, скорее, вполне логичным доводом, что лично Гольденберг никого не убивал (тут всю вину свалили на его подчиненных — и все они потом получили по полной), а попытка убийства меня — это лишь попытка, и даже особое зверство, пытки и изнасилование никак не доказаны. Мои слова против слов Гольденберга. Может быть, действительно сработала эмоционально «мужская солидарность». Не секрет, что в то время еще не были изжиты старые патриархальные отношения, и мужчины были готовы в любой момент обвинить женщину и приписать ей чуть ли не демонические свойства. Даже смешно — можно подумать, мужчины не умеют оскорблять, не знают, что такое психологическое насилие, а женщина чуть ли не ведьма, которая легко манипулирует любым мужчиной, как захочет. Но однако, тогда еще многие в это верили. И чисто эмоционально посочувствовали бедняге Леону, которого я так раскрутила на безумства.

Возможно, это и было причиной того, что Леона не казнили. Он был приговорен к максимальному сроку — 20 годам пребывания в инд-зоне. Его подельники, что логично, позже также отправились в различные инд-зоны — как было принято, их разделили. Я даже узнала, куда отправили конкретно Леона — в довольно суровое, хотя и чистое от радиации место, в Сибирь. За его жизнь и здоровье можно было не волноваться — навыки геймера, безусловно помогут ему выжить в тайге и даже занять главенствующее положение среди неизбежно сбивающихся в стаи «гордых индивидуалистов».

Честно говоря, ни тогда, ни позже я больше не интересовалась судьбой герра Гольденберга. Однако происшедшее на суде считаю ошибкой. Думаю, что такие люди слишком опасны для общества. И даже если герр Гольденберг после выхода из зоны и не начнет снова контрреволюционную и антиобщественную деятельность, он неизбежно начнет мучить ближних, пачкать в душах детей, да хоть над кошками издеваться.

Можно счесть меня злобной представительницей «сталинщины» и невменяемой кобристкой, но я считаю до сих пор, что герр Гольденберг заслужил смерть.

Глава 14. Новая служба. Проводы

Я выбрал в больнице вечернюю смену — с четырех дня до десяти вечера. Умственная работа у меня лучше всего идет с утра, так что в эти дни я еще могу раненько поработать или пройти пару лекций по истории.

Наверное, я все-таки чокнутый. Хотя так послушаешь — многие давно уже не считают часов Службы. И в конце концов, если мне не понравится в отделении — я ведь всегда могу бросить, правда?

Но мне понравилось. Первую смену мы отработали втроем — с Ильей и Таней. Мне все показали, и ничего сложного в такой работе не было. В сущности, я годился для нее идеально — Патруль научил меня правильно реагировать в острых ситуациях, а пансионат — терпеливо ухаживать. В воскресенье я вышел вместе с Ильей вторым салвером, в самостоятельную смену.

Распорядок дня в больнице был отработанный. Интенсивная палата свободна, поэтому я взял на себя три палаты с левой стороны, Илья — три с правой. Начал я с обхода, проверил состояние пациентов сначала виртуально, а потом и при личном контакте, загнал манкирующего 50-летнего оператора с «Электрона» на нейротренажер, а с бабушкой, у которой наблюдался парез левой стороны тела, сделал небольшую гимнастику, а потом отвез ее в водное отделение — принимать расслабляющую ванну. В шесть я напомнил пациентам о необходимости поужинать — здоровую полезную пищу наш коквинер выдавал и сам. Бабушке я отнес еду в палату. После этого сел анализировать и корректировать назначения. Врачи здесь занимались только тяжелыми, да и то не полностью — ежедневную коррекцию, в связи с составом крови и общим состоянием, проводили тоже мы, салверы. Как алхимик, я наколдовал разных жидкостей в инъекторы — пластиковые трубки, которые сами вгрызались в кожу, словно пиявки, и находили ближайшую вену, а потом прошел по палатам и поставил инъекторы пациентам. С бабушкой заодно провел психотерапевтическую беседу — проще говоря, ей было скучно и поговорить хотелось, а тут я подвернулся.

Потом мы с Ильей сделали перерыв, усевшись в централи — изображения всех пациентов с их мониторингом были выведены на стену наблюдения, так что мы ничего не пропускали. Выпили по чашке кофе, поболтали. Илья вырос в Перми, а учился в Свердловске, потом получил здесь место по распределению. Его сын учился во второй ШК, Ленинской. Жена работала в восстановленном наукограде Снежинске, она квантовый физик. Сам Илья был членом больничного СТК (пост немаленький, учитывая то, что в больнице работало несколько сот врачей и салверов, а в совете всего 12 человек). Любил рыбалку. Расспрашивал меня о Церере, но много я рассказывать не стал, так, в общих чертах. Илья сказал, что его сын Артурчик тоже мечтает после окончания школы полететь работать в Систему. Интересно же.

Тут монитор Марьи Петровны сообщил, что у старушки началась мерцательная аритмия. До сих пор ничего подобного не было! Мы быстро приготовили КЦД с бета-блокатором и добавочным антикоагулянтом. Я вспомнил опыт пансионата и предложил добавить калия, хотя по анализу его вроде бы было и достаточно.[20] По нижнему краю достаточно. Илья согласился со мной, и мы добавили калия, и заодно уж и магния; сердце забилось ровно. Не знаю, помогли наши лекарства, или просто закончился приступ. Врачи по большей части все равно уже ушли домой, и мы записали Марью Петровну на завтра к кардиологу. Пусть глянет. Даже если это был мимолетный эпизод.

Затем я отправился на обход, поговорил с каждым из пациентов. Еще раз сделал бабушке массаж, а заодно удобную укладку пораженной стороны, чтобы упаси боже, не возникла спастика. Намекнул Анвару с астроцитомой, что играть на ночь в фантастические боевики — не самое лучшее для больного занятие. Все равно, конечно, будет играть. Вечером я сделал все записи и проанализировал сегодняшнее состояние пациентов, записав идеи на завтра и последующие дни. Потом мы сдали смену Лилии, ночной салверке.

В одиннадцатом часу было еще светло — дивный июнь. В Ленинграде в это время вообще не темнеет. А здесь сумерки мягко опускались на уставшую за день землю. На лугу носились собаки и тусовались их владельцы, станция магнитки была пуста — фантастическая матово-белая раковина, напоминающая инопланетный корабль; и рядом платформа с фигурными столбиками, похожими на те, что лепили на железнодорожных платформах в ХХ веке, стебли высокой травы, стрекот цикад. Венера одиноко светила за куполом станции. Внизу по дорожке бесшумно промчался всадник на электрокате, я помахал ему, хоть он и не мог меня видеть — это был Илья, ему удобнее на индивидуальном, чем на магнитке.

Поезд уже приближался, без шума и грохота, тихо паря над рельсом. Я улыбнулся поезду. И вдруг понял, что уже много недель, а может быть, и месяцев не чувствовал себя так легко и свободно. Не слышал цикад, не воспринимал мир так ясно и остро. Поезд с шипением опустился к платформе, круглая дверь отворилась — и я вошел внутрь.

Как всегда в последнее время, я проснулся с ощущением беды. Все плохо. Так, успокаиваемся… все нормально. Я вчера был на новой Службе. Там было здорово. Надо вспомнить пять позитивных вещей…

Но ничего позитивного, кроме больницы и Ильи, я вспомнить не мог, потому что в голову лезли мысли о Кэдзуко. Не то, чтобы я сильно горевал, не близкий же он мне человек. Но как ненормально то, что знакомый внезапно умирает, вот так, ни с того ни с сего, да еще непонятной, необъяснимой смертью. Занимается ли этим ОЗ? Надо будет узнать у коллег.

Из-за двери донеслись уже привычные звуки — работал полотер, что-то звякало на кухне. Вот еще и это… Настроение упало ниже плинтуса. Главное, теперь у меня нет даже надежды, что когда-нибудь я избавлюсь от группы «Бомба».

А ведь, оказывается, я спокойно относился к их присутствию лишь потому, что был уверен — это временно. Я очень рассчитывал на Динку. И зря. Потому что все предложенные ею пути решения проблемы мог бы предложить Ершу и сам.

Никто не придет и не избавит меня от гостей.

Конечно, теоретически можно вызвать патруль. Или сказать — выметайтесь, или я вызываю патруль. И быть готовым действительно вызвать. Уверен, силовая группа с большим удовольствием освободит мою квартиру от пришельцев.

Потом Ерш со Стрекозой выложат записи в Субмир, пусть все смотрят: подлый инд-мещанин, бывший однокашник, применяет насилие, вышвыривая их из квартиры.

Плевать. Но если честно, я сам к этому не готов. Я всегда считал, что нужно помогать ближнему. Когда думал о прошлом, меня больше всего удивляло — как эти люди могли постоянно ходить мимо бездомных собак? Хуже того — бездомных людей? Голодных детей? Как можно было не накормить, не взять к себе, не помочь как-то устроить судьбу?

Я даже как-то спросил об этом у Рея, ведь он у нас пришелец из прошлого. Рей задумался.

— Да, ты знаешь, можно. Если все так поступают — то можно. Как-то привыкаешь. Мир так устроен, изменить ты его не можешь, помочь всем — тоже. Ну вот поможешь ты этому ребенку, а на следующий день там еще десять других. Привыкаешь. Учишься закрывать глаза. Конечно, с позиции сегодняшнего дня это аморально. Но тогда так делали все, и иного выхода практически не было.

В наше время нет бездомных животных или голодающих людей. Какая-то небольшая помощь, конечно, возможна, и мы то и дело оказываем ее друг другу — но вот так, чтобы приютить кого-то у себя дома? Зачем, ведь у всех и так есть дома, квартиры или прекрасные гостиницы, в конце концов.

Всякие ролевики, тусовщики, туристы нередко живут друг у друга неделями, они к этому проще относятся. Я и сам жил у кого-то, когда участвовал в играх, путешествовал, и у меня люди жили. Но это только на время. Удобнее ночевать друг у друга, потому что можно поболтать, попеть вечером тусовочный репертуар, выпить… Можно пожить и три-четыре дня, и неделю. Но я же не живу так постоянно. Может быть, кто-то живет. Может быть, так и надо жить, не знаю.

Но все это — просто приятное времяпрепровождение. И вот мне впервые в жизни выпала возможность кому-то реально помочь — а я вызову Патруль?

А может, не так уж и страшно все это? Чего я исстрадался? Доносятся звуки из-за стены — велика беда. Не пользуюсь я гостиной и балконом — да ладно, мне хватает и спальни. То, что тренажер забросил — сам виноват, кто мне мешает заниматься. Что же я за мещанин такой? Куда я их выгоню — им на улице жить, что ли?

Пусть уж живут у меня. Мама переживет — она же согласилась, что я имею право на собственные решения и ошибки.

С такой просветленной мыслью, успокоившись, я вышел в коридор. Туалет, как всегда, был занят. Я направился на кухню, сразу заказать завтрак.

— Доброе утро! — несколько напряженно поздоровалась Камила. Я ответил тем же. Кухня преобразилась. Вроде бы я не заказывал новый дизайн, и вещей никаких не заказывал. Глухое раздражение вкупе со страшными подозрениями подкрались снова. Коквинер был обклеен металлическими рейками с лампочками и напоминал пульт управления базой на Церере. Стол и стулья состояли, казалось, из черных и белых ромбов — полный футуризм. И наконец стены покрылись голографической пленкой с цветными геометрическими абстракциями, в которые опасно всматриваться — может закружиться голова. Выглядело все в целом интересно, но… во-первых, это моя кухня. Ну ладно, это собственнические низменные инстинкты. А во-вторых, где они все это взяли?

Мало того, рядом с коквинером красовалась походная электроплитка, а на ней — кастрюля и сковорода.

— А мы тут сами все обклеили! — радостно поделилась Стрекоза. — Нашли все на свалке, представляешь? Кто-то выкинул, роботы еще не забрали, ну мы и принесли… красиво, да?

— Да, неплохо получилось, — признал я. Кто-то выкинул неиспользованную голопленку? Мебельные чехлы? Гм…

Я заказал себе углеводный завтрак и отправился в ванную, которая уже освободилась.

До вечера я читал и прорабатывал дневник Зильбера. Это оказался невероятно полезный документ. Не понимаю, почему раньше на него никто не наткнулся — или те, кто натыкался, были заняты другими темами.

Там было множество сведений о повседневной жизни ГСО. Сам Зильбер, Евгений Михайлович, был врачом, военным хирургом, и пришел в ГСО добровольно, увидев, как Ворон и его соратники пытаются помочь людям. Он ничего не просил для себя, но оперировал и лечил раненых. Насколько можно было понять, вначале Зильбер приходил в ГСО раз в неделю, а в то время, что описано в дневнике, — самый важный для нас второй период — практически поселился там.

Я очень хорошо его понимал. Я не врач, а салвер, но образование у нас, салверов, примерно такое же, как у тогдашних врачей (сегодняшние врачи Евгению Михайловичу показались бы профессорами с медицинских кафедр). Но главное, я понимал его мотивацию.

Врачам тогда было по сравнению с остатком населения не так уж плохо. Даже тем, кто не устроился на теплое местечко в огороженном поселке богачей. В городе к ним приходили больные — врачей было мало, их ценили, всегда приносили что-то из продуктов в благодарность.

Но дело же не в этом… Не в том же, чтобы просто самому уютно устроиться и пережить апокалипсис с наименьшими потерями.

Зильбер терпеливо, подробно описывал ранения и болезни, с которыми ему приходилось иметь дело. Истощение, голод. Жаловался на собственное нездоровье, описывал неприятные симптомы. Часто он записывал что-то о происходящем в ГСО. После облав на банды, которые предпринимались по инициативе Боровской — Иволги — появлялось множество раненых. Бандитов в плен практически не брали. Зильберу было трудно в одиночку — он выискивал среди новичков и обучал медсестер; вскоре у него было уже несколько женщин-помощниц. Обучал он и санитаров, вел занятия по медицине с общим составом ГСО.

Этот дневник мог бы целиком служить ответом на теорию Кэдзуко. Нет, ГСО не была «еще одной бандой». Нет, она реально помогала горожанам. Она открыла школу для детей. Может, там и случались какие-то эксцессы — странно, если бы в такой обстановке их совсем не было. Но Воронков и Боровская явно были настроены на то, чтобы построить нечто новое, чтобы дать людям еду, безопасность, образование, лечение, чтобы бороться против угнетения. Теория Сато Кэдзуко чем дальше, тем больше казалась мне сомнительной. Ведь если бы ГСО была «еще одной бандой», зачем Боровская связалась бы с ними? Боровская, которую Ленинградский Совет специально послал в Кузин, одна из сотен коммунистов, разъехавшихся по стране с такими же целями. Боровская, которая организовала фактически революцию в Кузине, которая после революции долгое время трудилась в руководящих органах, поднимала город и всю Уральскую Дугу из руин. Боровская — чьи заслуги никем никогда не оспаривались, да и в сомнительных разборках КОБРа она вроде бы не участвовала.

Если бы ГСО была «просто бандой», зачем она пошла бы помогать восставшим рабочим, ведь это означало верную смерть для многих из «оборонцев»? Зачем боролась бы за власть рабочих в городе?

Даже не понимаю, как я вообще хоть на минуту мог поверить в теорию Кэдзуко и Евы? Впрочем, понимаю — я совершенно не разбираюсь в истории, не специалист, а любой профи ведь легко может обмануть непосвященных.

Я дочитал до того пункта, когда в ГСО начались те самые события, на которые опирался Кэдзуко в своей теории.

В декабре Зильбер записал в дневнике:

«У нас теперь четыре роты. Трое ротных у нас давно, и мне было понятно, что их назначат. Но вот Кавказ… он пришел совсем недавно. У него опыт, он воевал. Военные знания. Кажется, он был прапорщиком. Своих он неплохо строит. Но у меня такое ощущение, что он постоянно недоволен Вороном. И самое худшее, что и его рота недовольна. Шепчутся по углам, собираются компаниями. Почему не сказать прямо, что им не нравится?»

В январе к Зильберу пришла беременная девушка из четвертой роты. Попросила сделать аборт. Зильбер подробно описывал, как читал об этой операции в сохранившихся книгах — он никогда раньше этого не делал. Аборт ему удался. Девушка потом ушла из ГСО.

«Мне показалось, что эта беременность не просто нежеланная. Что это было изнасилование. Но сама Амазонка ничего не сказала, и я, конечно, не мог от нее ничего узнать».

28 января Зильбер записал, что из четвертой роты ушли еще две женщины, и он подозревает, что и там причиной были изнасилования. Но говорить об этом никто из женщин не хочет.

Дальше были еще другие разные — тоже интересные события. В частности, Зильбер описал, как Маус облучилась и чуть не умерла, он сам не понимал, как удалось ее спасти при острой лучевой болезни.

В марте у него был перерыв в записях. А потом стояло следующее:

«Какое-то безумие происходит. Ворон вроде бы застрелил одного из молодых, Духа (имени его не знаю). Ворон сидит в подвале. Иволги нет. Я тоже как раз ходил в город. Когда пришел, Катя сообщила, что Духа хоронят. Как? Ничего не понимаю. Я пошел на кладбище, хоронили только люди из четвертой. Кавказ там был. Я сказал, что следовало сначала произвести вскрытие. Конечно, я не судебный медик, но лучше, чем ничего. Кавказ заявил „Обойдешься“. Я понял, что ничего не получится, и пошел обратно. Сейчас на обратном пути меня догнали Айфон и Джип. Джип буквально припер меня к стенке, честно говоря, я даже испугался. Хотя вряд ли они меня тронут. Айфон сказал: если ты еще раз что-нибудь вякнешь, старый козел, то вылетишь отсюда в два счета».

Я ответил:

— Это меня мало волнует. В качестве врача я себе на жизнь и так заработаю.

Тут Айфон прямо прошипел:

— Ты себе и пулю в затылок заработаешь, — и выматерился, — если не заткнешься и будешь совать нос не в свое дело.

Я даже не знаю, что и думать! Я пришел в ГСО, потому что они все-таки другие, у них такого не услышишь, так с людьми никто не разговаривает. Я ничего, кроме добра, этим людям не делал. Айфона я тоже лечил. И вот тебе, пожалуйста…»

Дальше шли рассуждения Зильбера на три страницы. Он сомневался, что Ворон мог убить молодого бойца, да еще, как говорили, ни за что.

«Я подумал, что мне следовало бы добиться того, чтобы осмотреть самого Ворона. Я вспомнил, что четвертая рота у нас как раз пленных иногда брала. Но жили они недолго. Один раз мне со скандалом удалось добиться, чтобы мне позволили оказать этим бандитам помощь — ну бандиты, но они же тоже люди. И раз они в плену, то мы за них отвечаем. Иволга поддержала мою идею. Но когда я пришел, пленных уже расстреляли. Я об этом не писал, тогда были проблемы с бумагой. Бандиты были голые, тела изуродованы. Я сообщил об этом Иволге и Ворону, они сказали, что разберутся. Кроме четвертой роты, у нас никто не берет пленных — дружков либо отпускают, либо убивают сразу. А в четвертой свои порядки. Один раз боец пришел ко мне лечить сломанную руку, я спросил, откуда, из патруля? — а он ответил, что Кавказ на подвал посадил. То есть их там бьют. У них свои методы и все другое, не как у всех. Не понимаю, почему Ворон так долго это терпел. Конечно, Кавказ неплохой военный, но такое двоевластие… Убил ли Ворон этого бойца или нет, сейчас они будут из него, вероятно, выбивать признание. И мне нужно было бы вмешаться. Но я слишком хорошо помню угрозы Айфона… кажется, его зовут Игорь, фамилию я не знаю. Честно говоря, я боюсь. Да даже не в том дело, что боюсь — просто смысла нет, не позволят они мне».

Следующая запись была сделана через несколько дней. Зильбер сообщил, что состоялось судилище над Вороном, что он не верит ни одному сказанному там слову, но люди Кавказа — Лон и Леший стояли рядом с ним и не позволяли ему выступить. А потом была ночная атака на ГСО, кто-то выпустил Ворона, чтобы тот помог отбиться, и отбиться удалось, но много народу легло, и теперь опять полный лазарет, так что времени нет. Что будет, неизвестно…

Еще через неделю — новая запись, и здесь уже Зильбер подробно рассказывал, что случилось. К нему подошла Иволга и дала разрешение на эксгумацию тела убитого Духа. Заодно у него появилась возможность и осмотреть Ворона. Ворона действительно били, Зильбер подробно перечислял все нанесенные ему повреждения — кровь застывала в жилах. И с такими ранами Ворон еще и «отбивал атаку»? Удивительно.

«Дух, конечно, был убит выстрелом сзади, и не из гауссовки, которую носил Ворон, а из 22-го. Я ни на минуту в этом не сомневался!»

Затем было второе общее собрание, на котором Зильберу уже позволили выступить, и он рассказал о результатах эксгумации и об издевательствах над Вороном. Кроме того, писал он, некоторые девушки, в частности, Гюрза и Эльза — последняя давно перешла во вторую роту — рассказали, что в четвертой изнасилования женщин были нормой. Но об этом все боялись говорить.

«Все это так настроило народ против Кавказа и его приятелей, что я опасался самосуда. Все кричали „Расстрелять гадов!“ Мне кажется, Иволга, она все-таки интеллигентный человек, тоже не хотела ничего подобного. Она предложила организовать суд. Выбрали в суд трех человек, один из них бывший юрист, Грей. И конечно, вчера суд приговорил Кавказа, а с ним еще восемь человек, к расстрелу. Сурово, но я тоже не вижу никакого иного выхода в этой ситуации. Отпустить Кавказа, просто выгнать? Он знает о ГСО все, и никакой гарантии, что не пойдет к дружкам, нет. Кроме того, как можно отпускать убийцу? А он убийца. И его приятели все по меньшей мере насильники».

Я читал почти до полуночи, забыв окончательно про пометки и выписки. Слишком увлекательным было чтение. Я словно оказался на месте того врача в ГСО, я воочию видел эти раны, умирающих, истощенных людей; я переживал все то же, что и он.

И как он, я абсолютно не видел иного выхода, чем тот, что был выбран, — расстрелять тех, кто ведет себя как бандит.

Честно говоря, меня просто распирало от желания поделиться открытием. Но на следующий день такой возможности мне не представилось, хоть я и пошел в Исторический музей, и приехала Ева.

Все-таки были назначены похороны Кэдзуко.

Я коротко обнял Еву, она была грустная и потерянная. Как и большинство людей сегодня, она никогда еще не сталкивалась со смертью. А еще умер ее учитель, соавтор. Человек, у которого она, если уж честно, черпала практически все свои научные идеи.

В последнее время, когда мы общались с Евой — меня к ней не тянуло, но я чувствовал себя обязанным это делать — мне казалось, что я ей особенно не нужен. Но сейчас эмоциональность момента, очевидно, перевесила, ей понадобилась чья-то жилетка. Я обнял Еву за плечи, и она буквально ткнулась в меня носом и сидела так всю дорогу до колумбария.

Кэдзуко завещал заморозить тело. Теперь окончательно разработан способ крионирования с определенными добавками, при которых кристаллики льда не разрывают клетки. Как показал пример дяди Рея, даже и личность и ее когнитивные способности полностью сохраняются после разморозки. Но возможно, так происходит, только если мозг еще был живым, а у Кэдзуко — гибель коры. Так или иначе, его последнюю волю, конечно, исполнили. Теперь, наверное, многих будут замораживать. Ведь это — надежда на бессмертие.

Но пока еще до бессмертия очень далеко. Замороженное тело Кэдзуко лежало в саркофаге, похожем на гроб. Саркофаг выставили в Похоронном зале. Мы расселись вокруг. Собрались все — родственники Кэдзуко, здесь были и японцы, и казахи, которые вот так, в группе, заметно отличались национальными чертами. Его дочь Айслу, в черном, стояла перед саркофагом, опустив плечи. Все были одеты в черное, как принято в России и Европе. Был даже мальчик лет десяти, и я так понял, это внук, сын Айслу. Пришел весь коллектив Музея в полном составе. Еще какие-то люди. И пришли Островский, Илья и Таня из больницы, они тихо поздоровались со мной.

— Так редко бывает, — прошептала Таня, — что умер пациент. Мы не могли не пойти.

Первым произнес речь Рафик, председатель совета трудового коллектива. Из его речи я узнал, что Кэдзуко Сато был заслуженным ученым, участвовал в Освобождении в Австралии — работал социальным помощником в среде переселенных японцев; стал биоотцом и настоящим отцом своей дочери Айслу Сато, написал восемнадцать работ по средневековой Японии, защитив звание доктора наук, стал специалистом мирового масштаба в этой области (ого, я не знал), по распределению был назначен директором Кузинского Музея истории, увлекся другой темой, написал две хорошо известных монографии по апокалиптическому периоду — восстановление промышленности, а в последнее время занимался непосредственно кузинской тематикой и ГСО…

Вслед за ним выступила Айслу, которая рассказала, что ее отец всегда стремился к исторической объективности, его волновали вопросы справедливости и исторического многогранного осмысления событий, что время от времени приводило к конфликтам, ведь многие, что греха таить, предпочитают двигаться в привычном русле и не желают слышать неудобную для себя правду. По ее словам Кэдзуко получался прямо-таки сверкающим самураем, человеком долга и чести. Впрочем, после смерти люди очень часто существенно преображаются в глазах окружающих, ничего особенного.

Выступили представительница Совета Уральской Дуги и представитель Координационного узла исторической науки Уральской Дуги. Последний, конечно, не высказывал никаких претензий, как совсем еще недавно, а наоборот, прославлял покойного как замечательного директора музея. Оказывается, у Кэдзуко и на этом посту были определенные заслуги. Депутатка Кузинского Совета рассказала, какое огромное значение имеет Музей истории для нашего маленького города, и как прекрасно им руководил Кэдзуко-сан. Фактически все дети нашего города воспитывались в этом Музее — и это в последние годы заслуга Кэдзуко.

Выступали еще разные люди. Я тихонько спросил Еву, не хочет ли и она сказать что-нибудь, но она лишь шмыгнула носом и вжалась в кресло. А ведь она была соавтором Кэдзуко, ближайшей сотрудницей…

Сыграли торжественный похоронный марш. Музыка пробрала меня до костей, все слилось перед глазами, я почти не видел, как саркофаг медленно уезжает в стену, диссонансом вплелся в музыку плач Айслу, дочери покойного директора. Вот и все…

Здесь все делалось куда более обстоятельно, чем на Церере. Но ведь и смерти здесь — гораздо более редкое явление. Тем более — смерти еще не старых людей, не тех, что тихо угасают в хосписе.

Мы спустились по лестнице из черного сверкающего камня в Поминальный зал. Здесь уже был сервирован фуршет с традиционными японскими и русскими блюдами. Даже кутья была в больших стеклянных вазах. Так же, впрочем, как и мисо-суп. Народ чинно ходил по залу, тихо беседовал. Ева куда-то пропала. Я огляделся и увидел невдалеке Костю.

Вот это сюрприз! Я быстро подошел к другу. Даже странно получается — Костя был моим лучшим другом, членом нашей маленькой тесной компании все школьные годы. А сейчас вот мы живем в одном городе — и не только не видимся, но даже и перезваниваемся очень редко. Впрочем, мы же собирались на этой неделе вместе в школу…

Марселы рядом с ним не было. Костя стоял в центре компании, в которой я с удивлением узнал женщину-депутата Кузинского совета и представительницу Узла Дуги, были там еще двое мужчин, но Костя, высокий, вихрастый, в клетчатой рубашке с черной повязкой на рукаве, выделялся из всех, казался центром этой маленькой компании.

— Здорово! — я приблизился к Косте.

— А, Стас, ну ты-то, конечно, здесь! — Костя хлопнул меня по плечу, мы слегка обнялись. Лицо у Кости было скорбным и растерянным, в соответствии с моментом.

— Это большая потеря для города, — закончила свою мысль депутатка Совета и посмотрела на Костю. Вообще все смотрели на Костю, будто ждали, что он скажет.

— А какими судьбами ты здесь? — спросил я его как ни в чем не бывало. Костя пожал плечами.

— Умер далеко не маленький человек. Значимая фигура в Кузине. У меня работает техник — внучатый племянник покойного, вон он, видишь? У стойки. Он сообщил, ну и я решил тоже сходить.

Вся компания слушала наш маленький диалог. Потом историк из Узла произнесла.

— Вы ведь сотрудник Сато, если не ошибаюсь? Медики говорят, что у него был необычный инсульт.

— Да, — кивнул я, — я еще и салвер, сейчас начал даже служить в больнице. Инсульт необычный, очень обширный, там есть еще некоторые технические детали, но это вам лучше обратиться к врачу, врачи смоделировали весь ход событий, и там много неясного… — я осмотрелся в поисках Островского, но не нашел его.

— Стас и наука — понятия перпендикулярные, — усмехнулся Костя. Мне стало неловко. В самом деле, я тоже мог бы доучиться в аспирантуре, стать врачом, сам мог бы строить компьютерные модели по биохимии и психофизиологии, моделировать органы на чипах… конечно, я выбрал остаться салвером не потому, что не люблю науку — а потому что работать непосредственно с человеком, касаться его, говорить с ним — для меня намного интереснее и привлекательнее, чем строить модели. Но ведь доля истины в словах Кости есть, и я мог бы… стоп, а почему я вообще сейчас думаю о себе? Почему Костя выпятил мою незначительную фигуру здесь, перед депутатами совета и узла? В такой компании? К счастью, народ уже забыл о моем существовании, говорили о перестройке музея, которую планировал вроде бы Кэдзуко, об автоматизации экскурсий. Костя активно включился в беседу и рассказывал уже о голографических проекциях, в программировании которых даже сам принимал участие… Я осмотрелся и наконец увидел своих коллег, но напоминать сейчас об Островском было неудобно, говорили уже о другом. Салверы и врач расселись у круглого столика. Я с облегчением отошел от депутатов и Кости. Непонятно, почему, но я начал чувствовать себя не в своей тарелке — и мне хотелось к своим. Черт возьми, я всего пару смен отработал в больнице — и вот эти люди для меня уже свои.

Я положил себе риса и сел к столику.

— А, здорово, Стас, — Илья без улыбки кивнул мне, — садись. Вот такие дела…

— Он наблюдался в поликлинике шестнадцать, — заметил Островский, — мы говорили с коллегами оттуда. Кстати, никто из них не пришел. Говорят, он редко ходил на профилактику нейростимулятора. Обычное дело — люди думают, что раз симптомов нет, то нет и болезни, и можно на все забить. У меня сложилось впечатление, что там несколько обижены на Сато — ему постоянно слали напоминания, а он не ходил.

— Так может, причина в этом? Все же сбой в нейростимуляторе? — предположила Таня.

Островский покачал головой и начал объяснять, рисуя стилом на салфетке. Он нарисовал даже схему стимулятора, показал, как все это работает, и какой именно сигнал отдал стимулятор в роковой момент. «Причем мы не знаем, чем это было вызвано. Никаких причин, судя по анамнезу, не было».

— Не было, — подтвердил я, — сидел спокойно за столом, работал. Все шло штатно, как обычно.

Островский взглянул на меня.

— Вы знаете, Станислав, а ведь мы с коллегами в итоге тоже пришли к мысли, которую вы высказали с самого начала. Взаимодействие комма и нейростимулятора. Это кажется безумием, конечно. Сейчас мы отправили данные в Пекин, там есть Нейроцентр Тайпина, они занимаются именно коммами и их взаимодействием с мозгом. Может быть, что-то прояснится…

Мы еще пообсуждали загадку смерти Кэдзуко. Моя тарелка уже опустела, остальные также сидели перед пустыми приборами.

— А может, пойдем прогуляемся в сад? — предложила Таня. Мы поднялись и направились к выходу. Сад колумбария был выполнен в древнефранцузском стиле, шаровидные и прямоугольные темные кустарники, камни, газоны. По линеечке высаженные красные тюльпаны с черной каймой. Здесь было где погулять или уединиться в беседках, обвитых плющом. Рассеянно, перебрасываясь репликами, мы шли по дорожке вглубь сада, где он уже переходил в более-менее дикий парк, точнее, березовую рощу. Речь теперь зашла о захоронениях крионированных тел.

— Сама-то, допустим, крионика сейчас много ресурсов не требует, и все автоматизировано, — рассуждал Островский, — но следствий может быть много. Впрочем, все это обсуждалось, и все просчитано. Во-первых, мы связываем большое количество органики и важных минеральных элементов, они не возвращаются в природный круговорот… но это не такая беда, ведь животные умирают в достаточных количествах, многих из них сжигают, и дикая природа сейчас довольно хорошо восстанавливается. Во-вторых, место…

— Вроде бы на Луне планируют строить крионический центр, — заметил Илья.

— Мне непонятно, как они будут лечить этих размороженных потом? Старость научатся лечить? Очень сомнительно. Профилактика старости сейчас — дело ясное, а вот уже глубоких стариков — как будут восстанавливать? — поинтересовалась Таня. Илья улыбнулся.

— Ну… это такие мечты. Вроде когда-нибудь наука сможет… ты бы рискнула отказаться от такого шанса на вторую жизнь? Я — нет.

— Понятно, и я не откажусь, я же не сумасшедшая…

Я хотел рассказать про дядю Рея — не каждый может похвастаться таким знакомым. Но мои коллеги еще и про маму не знали, и слава разуму. Не люблю я быть интересным за счет мамы. Или дяди Рея. Да и вообще — какой-то я у мамы получился ординарный. Простой слишком. Ни талантов, ни высокого интеллекта, звезд с неба не хватаю…

Что это за мысли? Откуда они у меня? Почему вообще настроение как будто… впрочем, какое может быть настроение на похоронах? Но я думаю не о несчастной судьбе Кэдзуко — я переживаю из-за себя, хотя поводов к этому вроде бы никаких и нет. Почему?

Я не успел додумать эту мысль. Мы как раз проходили мимо беседки, состоящей из тонких прутьев, по которым вился вьюнок с белыми и розовыми цветами. В беседке кто-то, похоже, миловался. Пара. Нашли место — уж можно было дождаться окончания похорон, подумал я. Мелькнули яркие светлые волосы, клетчатая рубашка мужчины. Я застыл.

— Ты чего? — Таня оглянулась на меня.

— Вы… идите дальше, я сейчас догоню.

Салверы переглянулись, зашагали дальше. Я повернулся и сделал несколько тихих шагов в сторону беседки, стараясь не наступать на ветки.

Теперь я видел их хорошо. И совершенно однозначно. Пара страстно целовалась. С плеч женщины сползли бретельки, и руки мужчины… Я не знал, что делать. Не убедиться я не мог, но стоять здесь теперь было глупо, уйти — они неизбежно меня услышат и увидят, и надо же что-то сказать.

Я кашлянул.

Тоже получилось плохо — как будто учитель застукал школьников за чем-то нехорошим.

Ева отпрянула от Кости и взглянула на меня глазами испуганного олененка. Костя, напротив, и не подумал смущаться. Он улыбнулся мне и помахал рукой.

— А, Стас! Опять ты тут. Послезавтра увидимся!

— Ну ладно, не буду мешать, — согласился я и зашагал в сторону от беседки, по дорожке, догоняя своих коллег.

Цзиньши. «Черное время»

Сейчас, читатель, я расскажу тебе важную вещь. Ты поймешь, отчего даже моя книга кажется тебе временами вздорной, отчего ты никогда не сомневался в преимуществах современного строя, в необходимости подчиняться и жить в рамках этой железной цифровой диктатуры.

Ты не можешь иначе — ты сформирован, кондиционирован для этой жизни, ты не представляешь себе ничего другого.

Мы сейчас совершим с тобой экскурсию в то место, где тебя формировали. Где из тебя вынули душу, лепили, мяли, нисколько не считая с твоими желаниями и наклонностями, придали нужную форму, швырнули в печь и обожгли.

В то адское учреждение, которое теперь проходят почти все, за редким исключением, дети. В школу-коммуну.

Современный человек не представляет, что такое воспитание детей. Во все времена стремление к продолжению рода было базовым инстинктом, основным стремлением любого человека — ради этого люди рисковали жизнью, посвящали жизнь тяжелому труду. Лишь бы прокормить и вырастить детей.

Сегодня ребенок почти не приносит родителям неудобств, разве что в первые два-три года — да и то, какие неудобства? Служить в это время родителям не надо, то есть общество дает им полное обеспечение только за то, что они растят собственного ребенка. А потом их жизнь вообще ничем не отличается от жизни бездетных людей. Тонкий, сложный и многогранный процесс воспитания личности превращен в промышленный процесс, дети-заготовки поступают в жерло фабрики и вылетают на выходе уже готовыми свеженькими коммунарами. Совершенно одинаковыми — ведь та индивидуальность, которая дается семейным воспитанием, начисто стерта.

Нежность и любовь матери, суровость и логика отца — все это ушло в далекое прошлое.

Именно общественное воспитание детей — ключ к успешному функционированию коммунизма. Диктатуры прошлого, все до единой, спотыкались на этом противоречии: государство через школу, средства массовой информации, внушало свои ценности, но в семье были свои, другие. Семейные воспоминания могли отличаться от той истории, которая официально внушалась на государственном уровне. Семейные традиции могли быть иными, чем предписанные. Ребенок мог сделать выбор, и зачастую делал его в пользу семьи. Полная диктатура была невозможна.

Сейчас, когда всех детей вырывают из семьи очень рано, когда им не дают как следует ощутить тепло и нежность родного гнезда — все это исключено. Даже если ценности какой-то семьи — не семьи, а пары, ведь сейчас люди не живут с бабушками и дедушками — отличаются от общественных, у ребенка нет шанса по-настоящему проникнуться ими. Сепарация, отрыв происходят очень рано, трагически рано, личность не успевает сформироваться.

Когда мы, старики, выросшие еще в семьях, смотрим на современных людей, они представляются нам инфантилами. Так оно и есть: эти люди не успели научиться отношениям, не успели приобрести ту уверенность в себе, которую дает материнская любовь, поощрение отца. Их ценности и интересы — хорошо поработать, чтобы тебя похвалили, поощрили, их игры в свободное время — это интересы и ценности подростка. Они навеки остаются наивными и немного смешными подростками, которыми так легко манипулировать.

Как же достигается такой результат?

Конечно, ребенку не так легко сразу смириться с отрывом от семьи. Сейчас введены меры, создающие иллюзию якобы добровольности перехода ребенка в детское учреждение. Нет определенного возраста, когда это должно произойти — у одних это бывает в 5 лет, у других только в 12. Нет даже определенного момента — ведь и до полного перехода к интернатской жизни ребенок начинает все большую часть времени проводить в школе, все меньшую — дома, потом приходит домой только ночевать, потом уже и ночевать не приходит.

Вроде бы в школу не забирают насильно. Заманивают, завлекают интересными играми, экскурсиями, обещаниями. Ведь и ведьма заманивала детей пряничным домиком. А потом ребенок вдруг обнаруживает себя в холодной интернатской постели и понимает, что пути назад нет. Отрыв произошел. Родители его уже и не примут, он им больше не нужен. У них своя служба, работа, взрослая жизнь. И он один, один на всем белом свете, среди чужих, не любящих его людей! Кто измерил эти детские страдания! Кто посчитал все слезы, пролитые детьми в интернатских комнатах?

О, разумеется, жизнь в современном интернате — не каторга. Телесных наказаний нет, комнаты комфортны, под рукой все, что захочется — от бассейна до живых пони. Учеба построена на игровом принципе, большая часть — за компьютером, ребенок не перенапрягается, ему интересно.

Но после учебы начинается самое страшное.

Во-первых, детская Служба. Все школы-коммуны имеют собственные предприятия — пищефабрику, какое-то производство, строительство, иногда даже социомедицинские учреждения. Никакой необходимости в этом нет. Общество способно обеспечить всех детей с избытком. Это воспитательная мера, необходимая как раз для того, чтобы растить шестерёнки, способные с энтузиазмом крутиться на производстве. На этих предприятиях служат и взрослые специалисты, но вся основная масса работы совершается школьниками. Да, шесть, а затем десять часов службы в неделю — это не так много. Но это отнимает у детей досуг и нормальное детство, возможности пошалить и побегать. Мало того, после работы они еще идут на собрание или видеоконференцию и как взрослые, обремененные заботами, решают те проблемы, которые в нормальном мире возложены на плечи профессиональных менеджеров. При этом ребенка никто не спрашивает, в какой области он хотел бы работать. Если у тебя склонности к искусству или языкам, а твоя коммуна ведет фабрику по производству измерительных приборов, значит, ты будешь изучать технику и математику, заниматься починкой роботов и расчетами.

Фактически дети в школе-коммуне полностью лишены нормального детского времяпрепровождения. На них страшно смотреть. Это маленькие взрослые — они не шалят, не безобразничают, не сбегают с уроков, они встают в 7 утра, как роботы, делают зарядку, идут на учебу и работу, им нужно учиться, писать не только рефераты, но даже научные работы, работать на производстве, заседать — времени остается очень немного, и в это время просто нет сил на собственное творчество, на веселые проказы.

Чем же, при отсутствии живительной в прежние времена розги, достигаются такие результаты? О, гораздо более страшным воздействием, несравнимым по своей калечащей силе ни с какой поркой.

Принципы такой жестокой нечеловеческой педагогики сформулировал еще коммунистический педагог и писатель Антон Макаренко, действовавший под эгидой страшного НКВД еще в Первом Союзе.

Это не только участие детей в производстве, то есть тот самый детский труд, за который левые в свое время проклинали капитализм.

Это — коллективное воспитание. Сила коллектива — вот что гораздо страшнее любых наказаний.

Коммунистические нелюди рассчитали все очень хорошо. Социализация — одна из главных потребностей человека после физиологических. Физиологические потребности сейчас удовлетворены, поэтому потребность в признании, в общении, в принятии со стороны окружающих становится главной.

В то же время отвержение со стороны коллектива, осуждение, неприятие действуют намного сильнее, чем любые наказания.

Коллектив в школах-коммунах формируют целенаправленно. С одной стороны, каждый учится жить и ориентироваться в нем, и в итоге в коллективе каждый — как рыба в воде; каждый умеет управлять, отстаивать свою точку зрения, слушать других. Благодать, да и только. Но вот отличаться хоть чем-то от других, быть белой вороной, иметь мысли и чувства, не одобренные официальной идеологией, транслируемой через учителей и кураторов — совершенно невозможно. Отстаивать свою позицию против физического давления — можно. Ощущать себя правым, когда все говорят, что это не так, и другой информации у тебя нет и быть не может — невозможно. Не может один человек идти в ногу, а вся рота — не в ногу. Так любое отклонение, любая невосторженная мысль, любая даже детская шалость встречает настолько суровый и дружный отпор, что очень быстро даже мысли подобные перестают возникать. Дети — жестокие существа, они любят травить тех, кто от них хоть чем-то отличается. По сути они еще звереныши, здесь же детскому коллективу приписывается способность к разумным суждениям. И вот они затравливают непохожего, доводят его до исступления и ломают. Сколько детей не выдержали этого давления, покончили с собой? Мы никогда не узнаем этого, ведь подобную статистику никто не ведет и не опубликует…»

Глава 15. Мы едем в школу

Погода выдалась великолепная. Вся наша компания собралась на Озерной станции, чтобы ехать дальше. Без семей и детей, только Дина прихватила свою собаку-колли. Ник пожал мне руку. Я в первый момент слегка удивился, увидев Костю с Марселой. Мне казалось, Костя не придет сегодня. Я бы на его месте не пришел. Но он явился как ни в чем не бывало, весело меня обнял и сказал: «Привет, старик!» Он снова был душой компании, самым высоким, красивым, самым ярким, и даже Дина посматривала на него лукаво, слегка снизу вверх.

Наверное, я и впрямь дурак. Думал полночи, как же мне теперь быть. Вначале позвонила Ева с красными заплаканными вроде бы глазами. Она залепетала:

— Слава, ты извини меня. Все как-то так нехорошо вышло… я не должна была.

— Перестань, — я махнул рукой, — не понимаю, что ты нервничаешь? Ты мне абсолютно ничего не должна.

— Слав, ты хороший, правда. Я даже не знаю, что на меня нашло.

— Ев, — я улыбнулся, — да ничего на тебя не нашло. Успокойся. Все нормально. Мы с тобой получили удовольствие, ты замечательная, я тебе благодарен. Какие-то серьезные отношения между нами — ну ты же сама понимаешь, что мы слишком разные.

Кажется, ей стало легче. Вроде бы ее слегка задело, что я и не планировал серьезных отношений с ней, но наверняка если бы планировал и переживал сейчас — было бы куда хуже. Мы распрощались друзьями.

Гораздо дольше я думал, что же делать теперь с Костей и Марси. Позвонить другу я не решился. Он, разумеется, тоже звонить или писать не стал. Поведение Кости мне казалось, мягко говоря, странным — если ты не уходишь от женщины только потому, что она тебя любит и без тебя пропадет, то зачем наносить ей возможные травмы таким образом? Разве ей не будет больно оттого, что у Кости есть еще кто-то? Или он рассчитывает, что она этого не узнает? Да бог с ним, но что теперь делать мне? Молчать, как будто ничего не случилось? Сообщить Марселе? В конце концов я ни к чему не пришел и так и заснул, надеясь, что завтра Костя хотя бы не явится, и я не вляпаюсь снова в неприятную ситуацию.

Странно — непорядочно ведет себя Костя, а неловко почему-то мне.

Да, Косте совершенно не было неловко. Я ждал, что он сделает какую-то попытку поговорить со мной, хотя бы попросит не сообщать Марселе. Но он вел себя как ни в чем не бывало, даже со мной. Сел в поезде рядом с Диной, и они вдвоем как бы развлекали нас троих, усевшихся на противоположной скамье. Марси отчужденно смотрела в окно. Под глазами у нее залегли темные круги. Бессонница? Можно же обратиться к салверу, есть средства и методы…

Вскоре мы высыпали из вагона. Дина отстегнула поводок, и рыжий колли побежал исследовать местность. Наша ШК до сих пор располагалась на отшибе, как и большинство школ строилось на природе, не в самих городах. От магнитки туда нужно было идти еще километр. Конечно, не вопрос — пузыри и экаты стояли у станции, можно и подъехать. Но мы пошли пешком по удобной насыпной дорожке, через сосновую рощу и бывшие крестьянские поля, уже порядочно заросшие подлеском.

Я смотрел на поля и думал, что вот и здесь после войны жили крестьяне, пытались что-то выращивать, страдали от бандитских набегов. Их тоже одно время защищала ГСО. Я вспоминал о своем открытии. Ведь это круто. Может быть, я один такой человек на земле, который знает, что там на самом деле произошло между Воронковым и Кавказом. Но у меня до сих пор не было времени даже это записать, даже с кем-то поговорить об этом.

— Вчера, говорят, похоронили директора музея? — Дина обернулась ко мне. Я открыл было рот, но меня опередил Костя.

— Да, бедняга.. врачи руками разводят — никогда такого не видели. Я тоже ходил на похороны. Приезжали и из Совета, и из Узла Дуги. По-моему, могли бы и из региона кого-то прислать, масштаб личности все же серьезный.

— Насколько я знаю, в Узле сейчас ломают голову. Как и в СТК Музея. Кто будет преемником? Все сотрудники молодые, большинство не годятся, да и не хотят.

— Ну а что, молодежь — не всегда так уж плохо, — возразил Костя, — я на своем объекте гораздо охотнее работаю с молодыми. Старики цепляются за старые методы, они уже давно все знают и ничего не хотят слышать. В результате фильтрация у нас идет по методу Таро, который уже сто лет как устаревший. А я с двумя студентами за день сделал пропитку на трех гектарах, просто потому, что ребята молодые и не боятся пробовать новое, а я еще с Шанхая помню о струйном методе…

— Не знаешь, — тихо спросил меня Никита, — Белов будет?

Я пожал плечами. Откуда мне знать? Может, Динка в курсе, но Костя увлек ее беседой, глаза горят, она хохочет и что-то спрашивает. А ведь раньше я и сам точно так же увлекался разговорами с Костей, я его обожал, он был моим лучшим другом, я восхищался им. А сейчас он мне неприятен.

Да, вот именно — неприятен, понял я с удивлением.

И даже как-то неловко смотреть на его поведение. Но почему — не понимаю. От зависти, что ли? Но ведь раньше все было так же, и я не завидовал ему. Да и сейчас не хочу на его место.

Как это странно, нелепо… мы ходили в походы, иногда втроем, иногда с компанией. Ездили по миру. Ночами не спали, готовя какие-то очередные доклады на конференции, коих у школьников бывает много. Целыми днями напролет мастерили воздушный шар. Костя всегда был заводилой, но правда, начав дело, потом быстро остывал к нему, а заканчивали уже другие. Неважно — это же только Цзиньши считает, что все коммунары одинаковы, на самом-то деле у нас разные, порой противоположные характеры, интересы, мотивы. Мы были с Костей очень близки. Могли болтать часами напролет. Иногда и вдвоем что-то предпринимали. Как-то ходили в поход вдвоем, спали в палатке, болтали у костра.

В школе я не мог представить жизни ни без него, ни без Марси.

А сейчас он мне просто неприятен. Даже отвратителен чем-то. Мне надоело, что он болтает, не давая другим сказать ни слова, и хвастовство это вечное.

Или он неприятен мне тем, что его внимание теперь явно направлено не на меня? Раньше он ко мне относился хорошо, а теперь… не поймешь. Никаких даже попыток по-человечески пообщаться, снисходительное отношение, свысока… мол, ты и не ученый (хотя образование салверов длится ровно столько же, сколько и у инженеров-экологов — пять лет), и служба у тебя массовая, и достижений особых нет, и вообще ты какой-то не такой.

Нет, не говорит, но как бы дает почувствовать.

Марси шла сбоку от всех, задумчиво проводя ладонью по высоким травяным стеблям.

В наше время у ворот школы обычно стояли дежурные, но теперь это отменили. Ворота были просто открыты, мы вошли внутрь.

— Я сейчас сообщу Белову, — Динка коснулась виска, — А, он уже идет навстречу!

Мы двинулись в сторону жилых корпусов. Ближе всего к воротам располагались старые здания, древние, наш отряд в них располагался до того момента, как закончили строительство очередного нового корпуса. Нам с Костей и Марси было тогда по 13 лет, и мы переехали в «кристалл» — вон он виднеется вдали, вскинутая в небо гроздь многоэтажек, почти заслоненная зданиями в древнем конструктивистском стиле. Мама, помню, умилялась, посещая меня — она сама еще в таком корпусе-коробке жила. В ее время это был супермодный и новый дом.

Навстречу нам по дорожке шли двое — девочка лет пятнадцати и странно худой человек с не то пепельными, не то седыми волосами.

Когда они приблизились, я узнал Белова — и поразился, каким же он стал маленьким. В смысле, когда мы заканчивали школу, конечно, он был того же роста, и все равно не казался мне таким низеньким и хрупким. Мы с ребятами его давно переросли, но смотрели все равно как первоклашки, снизу вверх, он нам казался большим и сильным.

Он ведь и не старый, ему за семьдесят сейчас всего. Работу бросать, конечно, не хочет, службу давно закончил — но для него это призвание.

— Кирилл Андреич! — заорал Костя и помчался вперед большими скачками. Мы побежали за ним. Последовали объятия и все, что сопутствует подобным встречам. Я аккуратно в свою очередь сжал плечи Белова. Динка лишь улыбалась, она-то наверняка встречалась с нашим куратором чаще.

— Это Рита, — представил Белов девочку, скромно стоящую в сторонке, — Рита Турганова, член школьного совета, член ведущего коллектива отряда.

Рита улыбнулась нам. Симпатичное черноглазое лицо, интересный сплав европеоидных и азиатских черт.

— Я попросил Риту помочь показать вам школу, сейчас многое изменилось… ну что, сначала чай пить или гулять?

Мы отправились гулять. Конечно, в первые полчаса нам было немного не до окружающих красот — мы болтали наперебой. Особенно много Костя рассказывал о своих успехах на экологической почве, об очистке южных полей, о городах и землях, где им с Марси довелось пожить. Марси почти никак не участвовала в беседе. Динка и Ник поддерживали разговор, но о них Белов явно все знал и так. Я тоже помалкивал, наблюдая за колли, который бегал вокруг, словно бесхозный. Белов спросил меня:

— А ты, Стас, говорят, побывал на Церере?

— Да, поработал, — кивнул я.

— Но ты не космический человек, верно?

Я подумал.

— Да, интереснее всего для меня люди. Но теперь людей полно и в космосе… Там тоже бывают интересные медицинские случаи. Нет, мне все равно, где работать. Ну и… хотелось как-то проверить себя, смогу ли и все такое, понимаете?

— Да, конечно, — кивнул Белов. Мы чуть отстали от других, и он заговорил тише.

— Я иногда в свое время думал о тебе — каким ты был бы, если бы у тебя были другие, обычные родители? Мне казалось, что это постоянное давление делает тебя несвободным. Налагает ответственность. Возможно, ты не стал бы салвером, а занялся бы чем-то… скажем, музыкой всерьез. Вот теперь еще и космос. Ты мог бы стать другим, Стас — жить более расслабленно, в свое удовольствие… Но в конечном итоге я понимаю, что родительское давление есть у всех. Но у тебя оно было… наверное, все-таки в правильную сторону. А несвободны — все. Внутренняя свобода — это лишь цель, к которой мы бесконечно стремимся. И я думаю, что ты осознаешь это давление, но уже принял его как часть своей личности, ведь так?

Я лихорадочно соображал. Вот с Беловым всегда так. Он какой-то потрясающий интуитивный психолог — как скажет, так несколько дней думаешь. И ведь мы не виделись много лет.

— Да, я не думаю, что сейчас это какое-то давление. Просто я вот такой. Стал таким. Это же нормально, разве нет? Мне нравится помогать людям. Мне хочется доказать… не маме, себе самому, что я… ну не сильно прям хуже своего отца, хотя и совсем другой человек. Я не могу быть другим. Да и не хочу давно уже.

Белов улыбнулся, как мне показалось, с некоторым облегчением.

— У тебя все хорошо. Меня больше Костя беспокоит. Но с ним и в школе было очень трудно… однако я не думал, что сейчас станет вот так. И Марсела… Знаешь, жаль, что вы трое разошлись. Ты как-то гармонизировал эти отношения, а когда вмешалась любовь, и ты ушел…

«Разве в школе было трудно с Костей?» — поразился я мысленно. Мне так не казалось — наоборот, Костя был самым правильным, лучшим, идеальным, можно сказать, коммунаром. Но спросил я о другом.

— Да, Марсела… я сам не понимаю, что с ней. Как ей помочь…

— Знаешь, Стас, — Белов повернул ко мне серьезное лицо, — бывают ситуации, когда человек может помочь себе только сам.

Я был с этим не согласен, но Белов ускорил шаг, мы догнали остальных. Как раз подходили к стадиону, и Костя громко вспоминал какую-то эстафету, когда у Ершова лопнули штаны… надо же, а я уже забыл. Помню только, что Ершов и в школе был увальнем и не прилагал ни малейших усилий к спортивным занятиям, выполняя кое-как только самый минимум.

Школа похорошела и разрослась. Интересно, когда ты не наблюдаешь эти изменения год от года, а являешься через много лет — и видишь совершенно иную картину. За Кристаллом вырос еще один жилой комплекс, в старых зданиях уже не жили — там располагались какие-то вспомогательные лаборатории, пояснил Кирилл Андреевич, музей, игровые, клубы. Возле стадиона появился большой пруд, двое пацанов рыбачили на нем с плота, в заводи плавали два лебедя — черный и белый. В роще за прудом построили «обезьянник», как назвал его Белов — множество площадок на деревьях, соединенных лесенками, канатами, висячими лианами, сейчас там резвилась куча малышей, даже, кажется, детсадовцы под присмотром более старших вожатых. Далее шла магнитка — здесь только небольшая грузовая линия для обслуживания школьного цеха, для продукции и сырья. У магнитки возилась ремонтная бригада — две девочки, два мальчика и с десяток киберов, дети управляли работой в сенсорных перчатках. Забавно и умилительно было смотреть на этих серьезных, в черной рабочей форме, малышей, им было всего-то лет по десять, но они уже могли строить и ремонтировать магнитную дорогу, знали ее устройство, могли починить кибера. Мы, собственно, были такими же.

В сам цех не пошли. Традиционно наша ШК включала один из внешних филиалов завода «Электрон» и производила электронные приборы, когда-то давным-давно это были коммы, еще наручные, древние, которые на руке носили. Наше поколение уже перешло на производство планшетов, потому что биокоммы, которые носят сейчас в височной кости — это совсем другая отрасль техники. Теперь ребятишки поставляли «Электрону» элементы управления космолетов, навигационные платы, ничего себе, надо сказать, я не особенно разбираюсь, но кажется, это одно из самых сложных производств.

Рита уверенно сыпала цифрами, из которых я сделал вывод, что как и повсюду, в школе производство уже давно не занимало такого места, как раньше. Да, оно по-прежнему оставалось важной частью школы-коммуны, но теперь требовало еще меньше человеко-часов. Работу цеха единомоментно поддерживали всего 20 человек (ночью же в поддерживающем режиме — только двое, и это были взрослые), в неделю требовалось, соответственно, не более 2300 человеко-часов, а при средней 6-часовой нагрузке подростка школьников на заводе работало всего 150 человек. Может быть, чуть больше. Пусть даже 200 или 300. Какая-то часть, как всегда, обслуживала школьную пищефабрику, обеспечивая школу продуктами и даже отправляя часть их на городской склад. И все. Остальные рабочие мощности теперь были направлены на обслуживание школьной территории, строительство, столовую, медцентр, а также около сотни подростков работали в эко-команде, поддерживая окружающие биоценозы — горы, поля и леса, горные речки.

— Управление, наверное, очень усложнилось, — предположила Динка. Рита важно кивнула.

— Да. Но мы справляемся. Внешний мир тоже усложняется, мы должны быть к этому готовы.

— Между прочим, — заметил Белов, — было много дискуссий в педагогической среде. Как менять трудовую занятость школьников в связи с ростом автоматизации? Может быть, все-таки наращивать именно производство — в конце концов, мы могли бы построить еще два-три цеха и занять там большую часть ребят. Некоторые педагоги были твердо убеждены, что воспитывает именно вот индустриальное производство. Как некий волшебный артефакт, колдовство такое — вот если дети трудятся в цеху, то нормально, а если территорию убирают — то это уже вроде как и не труд. Или не совместный труд. Проводили эксперименты разные. Сейчас уже развитие везде такое же, как и у нас. Конечно, школьное разделение труда все равно не настолько развито и сложно, как во внешнем мире. Но и у нас есть производство электроники, пищефабрика, экология, то есть работа с природой, и работа в сфере человек-человек. Иногда школьники переходят из одной сферы в другую, это все по желанию. Им важно учиться управлять именно таким сложным хозяйством — ведь потом они выйдут в обычную жизнь, столкнутся с реальными Советами и Узлами и необходимостью реального управления сложнейшими системами.

— Надо было развивать экологию! — заявил Костя, — это сейчас самое важное направление!

— Почему? — спросила Рита, — нет, мне экология нравится, я сама в Лесном отряде, но…

Костя слегка приобнял девочку за плечи, его глаза загорелись, и он заговорил. Через минуту я потерял нить его рассуждений, да и обычный Костин блеск теперь был направлен не на всех, а конкретно на Риту — они вдвоем ушли вперед, и девочка, неимоверно польщенная вниманием взрослого интересного мужчины, внимала Косте, раскрыв рот.

Мы понаблюдали ненадолго на экране ежедневную конференцию школьного Совета. И здесь было немного смешно и умилительно видеть, как дети решают свои вопросы — совершенно как взрослые, и если не считать Белова, который сидел вместе с нами простым наблюдателем, ни одного взрослого с ними больше не было. Правда, старших, семнадцатилетних, уже вполне можно считать за взрослых. Они уже все умеют.

Задачи управления, которые перед ними встают, весьма сложны. Им надо поддерживать в порядке всю огромную территорию школы, два производства — пищевое и электронику, транспорт, строить новые здания и разбивать парки, теперь вот еще грамотно поддерживать окружающие биоценозы, кормить три тысячи детей, следить за их здоровьем, учебой и поведением. И чтобы они в комнатах своих чистоту наводили. Конечно, есть кураторы, как наш Белов… но они по сути только аккуратно прикасаются. Только направляют. А вот эти, в Совете, все решают сами. Правда, это самые талантливые к управлению, конечно — те, кого выбирают и сами ребята. Но ведь каждый учится управлять, еще с детского сада даже. Как только ребенок научился говорить, сразу же его учат и высказывать свое мнение, и защищать его. И в особенности — слушать других.

С тех пор, кажется, все еще усложнилось. Совет спорил в данный момент о чем-то, чего я сначала вообще не понял, а потом стало доходить — школа готовилась к конкурсу по большому проекту «Колония». Школьники всего мира в рамках своих научных обществ (а такое общество было в каждой школе) готовили проекты первичных поселений колонистов на других планетах. Некоторые делали это с привязкой к конкретным условиям известных, уже стоящих в очереди на колонизацию планет — Новой Атлантики, Радуги, Сиани, Коста-Нуэвы, другие создавали проекты под абстрактный новый мир. Понятно, что запущен был этот конкурс с далеко идущими целями — не столько почерпнуть новые идеи по колонизации, сколько зажечь интересом к дальним поселениям в Космосе юное поколение. Сейчас школьный совет решал, провести ли сперва внутришкольный конкурс между разными рабочими группами или же создать сразу общую рабочую группу для всего проекта.

Мы не дослушали до конца и тихо ретировались. В новой столовой Кристалла-2, украшенной белоснежным металлическим кружевом и маринистической детской живописью по стенам, сидели лишь несколько ребят — время обеда уже миновало. Белов запустил конвейер, мы стали набирать блюда. Я выбрал винегрет и свежеприготовленный шницель с молодой картошкой, посыпанной укропом. Если заглянуть в основание конвейера, можно увидеть, как ловкие манипуляторы промышленного коквинера аккуратно укладывают на тарелки только что отваренный картофель, из отверстия сыплется мелкая зелень… Дежурный лет четырнадцати похаживал между машинами в глубине кухни.

Мы расселись у большого овального стола. Как-то незаметно обедающие ребята оказались рядом с нами — их привлек то ли Белов, то ли куча посторонних. Белов представил нас и школьников, которых он, конечно же, всех знал по именам. Ким Вихрев, Настя Короткова, Ильдар Валиев, Алим Бо. Речь у нас все еще шла о том же проекте, да и школьникам эта тема, как видно, была крайне интересна, особенно Алим, мальчик-азиат лет тринадцати, много распространялся об этой идее.

— Я сам в астрокружке, так у нас есть такая идея — сразу несколько проектов… вернее, один, но гибкий — под любые условия.

— У вас тупой проект! — возразила Настя, — вы ни животных, ни растения не учли, у вас одна пищефабрика — а что, с земли не будем завозить флору и фауну?

— Конечно, у тебя три собаки, так ты только о фауне и думаешь, — парировал Алим.

— А классный там приз… Двухнедельная экскурсия на Марс, офигеть! — мечтательно заметил мальчик помладше, Ильдар.

— Между прочим, — заметил Белов, — среди нас присутствует покоритель Цереры. Салвер, два года работал на Церере — Станислав Чон!

Четыре пары ребячьих глаз прямо-таки впились в меня. Я покраснел.

— Классно, — прошептал Ильдар.

— Там трудно? — спросила Настя. Я пожал плечами.

— Да нормально. Ну конечно, работы больше, чем на Земле. Но я медик, так что особенно о Церере мало что могу рассказать…

— Все равно здорово!

— А вы на сверхсвете тоже летали? — поинтересовался Ким. Настя дернула его за рукав.

— Ты чо? В Системе кто тебе будет на сверхсвете летать?

— Да, — кивнул я, — это только к другим звездам.

Винегрет оказался очень вкусным, и я подумал, что надо было взять двойной. А вот шницель почему-то жестковат, я с трудом пилил его ножиком.

— Я когда вырасту, обязательно полечу в какую-нибудь колонию. На Радугу скорее всего, — высказался Ким. — Это же совершенно другой мир! Все новое!

— Я бы тоже хотела, — вдруг произнесла Марсела. И я заметил, что она сидит рядом с Беловым и как будто чувствует себя лучше, чем обычно. Она выпрямилась, глаза заблестели. Белов это умеет. С ним почему-то поговоришь и чувствуешь себя сильным, можешь прямо горы свернуть.

— У меня тоже давно уже эта мысль, — сказала она, — сколько человечество должно сидеть в колыбели? Пришло время выйти из нее, расселяться… —

— Так многие думают, — голос Кости показался неприятно тяжелым. Но уже в следующий момент он перехватил инициативу беседы и выглядел как обычно — веселым, увлеченным, харизматичным.

— Так многие думают, но вот правильно ли это? Мы не знаем до конца собственной планеты! Мы не изучили ни кору, ни океан, до сих пор не всегда удается определить сейсмоопасность; нет точной карты океанского дна. Я уже не говорю о том, какое наследие досталось нам от предков! Пока наши предки гробили друг друга в войнах и погоне за прибылью, планета только терпела ущерб. После войны выживание человечества вообще не было гарантировано, экологические изменения, состав воздуха, климат — все это было в таком состоянии, что фактически и после окончания войны мы были обречены. Это чудо, что вообще удалось выжить — не чудо, конечно, а спланированные согласованные действия всех отраслей, развитие науки. К счастью, мы сейчас более-менее восстановили баланс, увеличиваем даже видовое разнообразие… Но до успеха еще очень далеко. До сих пор не восстановлен полностью фитопланктон в океане, объем кислорода в составе воздуха все еще ниже, чем в довоенное время. Мы еще только подходим к методам надежной радиационной очистки, всю планету уродуют закрытые зоны под куполами! Я не говорю о почвах, которыми и сам занимаюсь… То есть мы, ну хорошо, наши предки, загадили планету донельзя — и сразу же бежим на другую? Не следовало бы сейчас все, абсолютно все усилия и ресурсы направить на улучшение нашей Земли, на то, чтобы сделать всю ее поверхность прекрасной, чистой, восстановить ее природу и атмосферу… да просто хотя бы изучить и знать свою планету. А потом уже рваться в Космос…

Дети с интересом уставились теперь уже на него.

— А вы — эколог? — спросила Настя.

— Ага! — весело ответил Костя. — Я инженер-эколог. Восстанавливаю почву на юге, в долине реки. Приезжайте к нам на экскурсию, у нас интересно!

— А что, об этом стоит подумать! — воскликнул Алим, дети загалдели.

— Я думаю, — сказал Белов, — что и Костя тоже прав. Но не надо бросаться в крайности. Всегда, начиная с установления на Земле СТК, на всех уровнях шли эти споры — на что направить ресурсы… раньше это был еще более страшный этический выбор: восстанавливать разрушенные войной города, кормить людей, строить пищефабрики — или срочно спасать фитопланктон, пока мы не задохнулись — или запускать очередной спутник и строить город на Марсе? Такой выбор стоял на всех уровнях. И всегда выбирали и то, и другое, и третье. На какое-то время какое-то направление становилось приоритетным, планы строили под него. Но потом подтягивали и другие. Ну а сейчас у нас хватит ресурсов и на освоение планеты, и на строительство колоний. Кстати, уменьшение демографической нагрузки поможет и восстановлению нашей природы. В чем проблема? Торопиться некуда, у человечества минимум несколько миллиардов лет впереди, а отвлекать нас теперь ничто не будет.

После обеда мы разбрелись по школе. Костя отправился на кружок экологов, куда его пригласила Рита, она явно попала под его влияние. Белов повел Ника и Дину смотреть учебный корпус для малышей — их дети вскоре будут там учиться. Куда делась Марсела, я не знаю, а я отправился в новый медцентр, оценить и посмотреть.

Все-таки страшно смотреть на этих деток — когда они все успевают? Да, мы сами были такими же, да и сейчас у нас довольно сумасшедшая жизнь. У тех, кто хочет так жить, конечно. Но вот так, со стороны смотреть… Когда-то функция школы сводилась лишь к тому, чтобы обучить детей основам наук. Сейчас это и не нужно — каждый мог бы учиться дома у компьютера, полностью обучающих программ, увлекательных, эффективных, создано множество, да еще дистанционные уроки с преподавателями. И уже наше поколение училось с мнемоусилителями, то есть особых усилий на заучивание никто давно не тратит, важно только разобраться и понять. Прочел главу учебника — и все сразу запечатлелось в памяти. А учебник можно пройти за неделю.

В итоге учатся дети лишь четыре, иногда пять часов в день, ну ладно, если добавить спорт — то может быть и шесть-восемь — конечно, у тех, кто тренируется серьезно, а не для «физкультуры». Впрочем, то же относится и к увлеченным юным музыкантам, танцорам и так далее. Я сам в школе часа по два-три минимум в день проводил за инструментом — учитывая мнемоусилитель, это было примерно равно 8—10 часам обычных занятий… эх, и куда все это делось? Потом работа — от трех часов Службы у малышей до десяти у старших.

И это еще не все, еще ведь обязательное Научное Общество с докладами, экспериментами, участием в публикациях… Ну и конечно же, участие в управлении — пятиминутки в собственном отряде ежедневно, сборы еженедельно, и временами тебя все равно куда-нибудь выбирают, то в рабочую группу, то в какую-то комиссию, то даже в СТК школы.

Удивительно не это. Удивительно то, что они при этом прекрасно успевают порыбачить, погоняться друг за другом, поиграть в войнушку, покататься на лошадях или собачьих упряжках и просто побезобразничать. Когда вспоминаешь школу, первым делом лезет в голову, как мы втроем забрались ночью на недостроенный остов Кристалла-2 и запустили стратосферную ракету, но это обнаружилось, и какой потом был скандал. Или как в лесу играли в индейцев…

Детская энергия просто безгранична.

Мне понравился медцентр. Здесь тоже работал сводный отряд школьников — будущих салверов, как видно. Сейчас дежурили две девочки и один взрослый салвер, уже немолодой дядька, но я его не знал. Он обрадовался мне и сообщил, что тоже работал в городе в двойке, только в кардиологии. А потом подрос его сын, у него поздний ребенок, и захотелось быть к нему поближе. И вот освободилось место салвера в школе. Здесь работает несколько взрослых, нужно постоянное присутствие образованного человека, дети, конечно, многому учатся, но оставлять школу совсем без взрослого медика страшно.

— Вон у меня Азиза и Валя, все умеют, — похвалил он девочек, которые разобрали массажный прибор и проводили, видимо, техпрофилактику, — они уже три года в медотряде, и научную работу пишут про травмы детского возраста… травмы у нас чаще всего, конечно. То один на стройку полезет, то другой со скалы навернется. Азиза вчера сама проводила хирургическую обработку раны — мальчик на стройке напоролся на штырь.

— Что, прям сама? — удивился я. Девочка лет двенадцати покраснела.

— Ну да, а что? Срезала аккуратно молекулярным скальпелем и зашила аппаратом, ничего особенного.

— А вы тоже были в школе в медотряде? — поинтересовалась Валя.

— Нет, — сказал я, — я в цеху работал, тогда у нас на производстве больше людей требовалось. Да и неплохо в школе узнать разные стороны жизни…

Мы еще поболтали, и я пошел слоняться по школе. Ностальгические воспоминания выворачивали чувства наизнанку. Жаль, что нельзя вот просто побродить с Марси и Костей, повспоминать, теперь все так сложно у них. А я хорошо помнил каждый уголок школы, видел, как все изменилось, но видел и то, что осталось прежним. Даже корявая береза у дорожки, ведущей в Кристалл, береза, на которую мы лазали постоянно, — то играя в войнушку и выслеживая противников, то чтобы уединиться и поговорить среди ветвей о серьезных вещах… Даже эта береза сохранилась, и шумела нежной июньской листвой. Даже камень, на который Марси всегда запрыгивала по пути и делала на нем какой-нибудь пируэт, просто от избытка энергии, и этот высокий розово-рыжий кусок гранита по-прежнему стоял в разветвлении тропинок. И так же девчонки катались на лошадях вдоль аллеи. И так же кидали мячик на волейбольной площадке.

Родина, подумал я с нежностью. Моя Родина, СТК — вся Земля, и моя Родина — Кузин, но если есть место, которое я с особенным чувством могу назвать именно вот Родиной — то оно здесь.

Колыбель. Как там сказала Марси — сколько можно жить в колыбели?

Я направился снова в столовую, выпить чаю и подождать остальных. Огромное светлое пространство теперь было совершенно пусто. Я подошел к коквинеру, взял стакан с черным чаем и, поколебавшись, пирожное «картошку», чтобы уж совсем окунуться в самоощущение мальчишки, я обожал такие пирожные в детстве. Развернулся, выбирая место, где присесть — и вдруг увидел, что я все-таки не один в зале. В уголке, положив на стол локти, подняв плечи, явно не замечая меня, сидела Марсела.

Я решительно подошел к ней и сел не напротив, но и не рядом, а сбоку, так, что нас разделял только угол стола.

Марси подняла на меня взгляд и попробовала вежливо улыбнуться. Уголками губ.

— Договорились вроде встретиться здесь, — сказал я вскользь. Я свое общество не навязываю — просто так договорились. Марсела кивнула.

— Да. Ты был в медцентре?

— Да, у них тут все круто. А ты куда ходила?

— Я… так, побродила. Ничего особенного.

Она опустила взгляд. Мы молчали, и неловкость повисла в воздухе. В голове моей крутились какие-то начала светских бесед — «как похорошела наша школа, не правда ли?», «а ты помнишь, как мы…»

Я выдохнул и взял Марси за руку. Она не убрала ладонь.

— Марси, — сказал я, будто прыгая в холодную воду, — ты извини, что я вмешиваюсь, но молчать с моей стороны было бы неэтично. Я не уверен, что Костя любит тебя, и что ему с тобой хорошо. Дело в том, что, наверное, ты не знаешь этого, но он тебе изменяет. У него отношения с одной из сотрудниц Музея. Я сам узнал об этом только вчера.

Рука резко вздрогнула, я удержал ее.

— Я… догадывалась, — произнесла Марси чужим голосом, — но понимаешь, Стас… не надо лезть в наши отношения.

— Я и не лезу. Я просто считаю, что тебе нужно это знать. Пойми, у меня нет никаких… личных желаний и так далее. Я не лезу к тебе. Ты… решила от меня уйти, ладно, я давно это пережил. Но вот это вранье я не могу переносить, пусть даже я вообще посторонний человек. Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Я салвер в конце концов, у меня профдеформация.

По щекам Марси полились крупные слезы. Она забрала у меня руку и закрыла руками лицо, конечно же, у нее не было носового платка. Я достал свой и протянул ей. Марси захлюпала носом, и тут уже мне ничего не оставалось, как придвинуться и прижать ее к себе.

Она плакала долго и самозабвенно. Наконец отодвинулась от меня и, продолжая похлюпывать и то и дело вытирать нос и лицо платком, заговорила сбивчиво.

Костя изменял ей давно. Он такой человек. В первый раз это случилось в Шанхае. Она сама виновата — пропадала в Центре днем и ночью, думала только о проклятом ИИ, о нейронах и сетях, об узлах и подпрограммах. И говорить могла только об этом. Отношения надо поддерживать, надо что-то давать близкому человеку — а она давала слишком мало. Он говорил ей об этом, намекал, напоминал — но она была слишком беспечна. Впрочем, потом она узнала, что первая измена была даже и не в Шанхае, а еще в Ленинграде, у них еще только начались отношения, она была так влюблена, она бросила меня ради Кости, они еще институт не закончили, но он мгновенно нашел еще кого-то, причем тайно… Он ей рассказал об этом спустя несколько лет.

Получалось так, что все его пассии оказывались лучше, чем она, или очень нуждались в его поддержке и помощи. Та, в Ленинграде, буквально ловила каждый его вздох, понимала с полуслова. Она была несчастна — у нее в Космосе погиб жених. Костя чуть ли не спас ее от депрессии. А Марсела благополучна и в своем самодовольстве даже не замечает страданий ближнего.

В Шанхае девушка, с которой он сошелся, выросла без родителей, тоже несчастная и очень хорошая.

Он сам захотел поехать в Африку, там у него был очень интересный проект по работе. Он даже пообещал, что с шанхайской любовью все закончено. Но они переписывались и потом, и насколько Марси понимала, даже летали друг к другу. Потом были какие-то женщины в Африке…

— Ты, наверное, подумал, что я ревную, когда я спросила насчет Кости, помнишь? Но я уже давно даже не ревную. Наверное, я все это заслуживаю. Просто опыт меня научил, что если он задерживается — то с большой вероятностью у кого-либо. Все эти якобы аварии, якобы ночные работы. Он постоянно врал. Я так и подумала, что и здесь кто-то у него должен быть. Знаешь, я в общем-то не ревную, но я устала от вранья, ты не знаешь, что вокруг происходит. Земля постоянно уходит из-под ног…

Я молчал или издавал какие-то звуки, чтобы она поняла, что я внимательно слушаю. Просто слушаю — и больше ничего. У меня было такое впечатление, что она много-много лет никому, никогда все это не рассказывала. Возможно, даже на терапии.

— Ты, конечно, думаешь, что она за дура, почему же не ушла, если это не устраивает? Да, есть люди, которые живут в свободных отношениях — ну как в свободных? Там потрахался, там переспал, это все мелочи. Но у него были не просто эпизоды, у него это каждый раз была любовь, каждый раз очень серьезно. Я несколько раз набиралась духу и предлагала ему уйти. Два раза уходила сама… там было не просто так, что он изменил — он еще и мне сцены такие устраивал, знаешь. Он каждый раз ко мне приходил, и не то, что извинялся… понимаешь, он меня как будто околдовывает. Он ведь даже не извиняется уже давно, даже не обещает, что бросит тех. Он говорит просто, что без меня не может жить, что мы давно — единое целое. Я уже не знаю, люблю ли я его. Наверное, да. Но еще больше я чувствую какую-то ответственность, которую он мне постоянно внушает. Что если я его брошу, то он пропадет. Он говорит всякое… что я гораздо лучше его, что я — святая, а он — сволочь, и я единственная, кто вытягивает его из этого болота. Я предлагала ему пойти на консультацию, но он категорически против, он считает, что это я должна его спасти своей любовью… а у меня… я уже и любить-то, наверное, разучилась. Уже просто нет сил.

Она всхлипнула беспомощно.

— А потом он мне же ставит в вину свои же слова! Я ничего не понимаю, Стас! Я не считаю себя лучше его! Наоборот, я всегда им восхищалась. Но он винит меня в том, что после школы я выбрала тебя, а не его. И потом он винит меня, что я считаю себя лучше его, что я считаю себя святой, а его подонком… Это какое-то безумие! Он… знаешь, бывает очень грубым. Ты даже представить себе, наверное, не можешь… — Марси осеклась.

— Тогда, когда мы с тобой были на катке, он мне закатил такую сцену… в общем, ужасно. Если честно, мы даже подрались. Он даже назвал меня… ужасным словом, так, наверное, в прошлом женщин унижали. Сказал, что мне все равно с кем — с ним, с тобой. Он не хотел даже слышать, что между нами ничего не было, даже намека, что мы просто друзья. Нет. И ты знаешь, мне не только с тобой, мне за все эти годы ни с кем нельзя было дружить, даже с женщинами — он подозревал, что вдруг я все-таки скрытая лесбиянка! Я уже не знаю, Стас… ты, наверное, тоже разочаровался во мне. Я была раньше другой. Я была симпатичной, умной. Сейчас я какая-то страшная дура, мрачная, как Костя говорит, я все вокруг погружаю в вязкое болото, рядом со мной тяжело даже находиться. Поэтому я еще боюсь уйти от него — кому я нужна такая?

— Ты всем нужна, — сказал я. Мне самому хотелось зареветь, — ты очень хорошая, Марси. Я нисколько не разочаровался. Ты даже еще лучше, чем раньше. Просто тебе тоже камень сломал спину.

Марси покачала головой.

— Если я от него уйду… иногда я представляю это. Как я жила бы одна. Опять бы возобновила научную работу, мне же это интересно, пусть я бездарность, ну и что. Как ходила бы на каток. Танцевать. Я никого не хочу вообще, никаких отношений — просто свободно жить. А тут опять он, и я понимаю, что не могу уйти, не могу, он меня очень сильно притягивает, и к тому же вроде бы и нельзя — он без меня тоже не может. Ты, наверное, думаешь, ну и дура, где здесь логика? Сама во всем виновата… Я запуталась, Стас. У меня просто нет сил уйти.

Я вспомнил Белова. Он что, все понимает? Не волшебник же он, вот так взглянул на пару — и сразу все про них понял? «Бывают ситуации, когда человек только сам себе может помочь».

— Марселита, — сказал я, — если мое мнение… ну хоть что-то для тебя значит… просто как друга, как вообще человека. Ты просто знай, что я не считаю тебя дурой. И ты не плохая. И с тобой приятно находиться рядом. И знаешь… я по-прежнему считаю, что ты самая классная женщина на Земле. И если тебе нужна будет хоть какая-то помощь, любая… абсолютно любая. Ты в любой момент дня и ночи можешь ко мне обратиться.

Она наконец перестала всхлипывать.

— Спасибо. Я не знаю, что со мной происходит, просто не понимаю. Не понимаю, как это все получилось. Костя, он же так-то в общем хороший… его все любят. И потом, знаешь, он очень ранимый на самом деле. Он только выглядит таким сильным и непрошибаемым. Он очень боится, что я уйду, его брошу, что я променяю его… даже не на другого мужчину, а например, на науку. Я как-то тоже не могу его бросить в таком состоянии. Та женщина… — она задумалась, — как ты думаешь, она сможет его потянуть? Ты же ее знаешь?

Я покачал головой.

— Уверен, что это только увлечение. Но Костя взрослый человек, Марси. Его не нужно тянуть.

У дверей зашумели. Марси встала.

— Пойду, приведу себя в порядок… а то зареванная вся.

Глава 16. Лада Орехова

Дом Лады Ореховой смотрел в воду Шершневского водохранилища. По правую сторону тянулись песчаные пляжи, усыпанные шезлонгами, тентами и редкими в это время дня отдыхающими; слева — бескрайняя синяя гладь, обрамленная соснами, на горизонте — далекая плотина ныне не существующей старинной ГЭС. Ситалловая крыша террасы была раздвинута, свежий сосновый запах дополнял тонкий вкус чая из трав.

Лада старше моей матери всего на несколько лет, но выглядит не так бодро. Высокая, заметно пожилая дама — светло-рыжие волосы уложены в пучок на затылке, движения чуть скованы. Крупная кошка, дымчатый мейн-кун, улеглась на высокий пуфик у кресла хозяйки — такая, пожалуй, на руки не запрыгнет, целая рысь.

— Я полагала, вы хотите поговорить о вашей матери, Стас, — произнесла хозяйка дома. Ее рука непроизвольно опустилась на холку кошки, поглаживая животное, — но я не так уж хорошо знаю ее. В школе я была старше на несколько лет. Вот о вашем отце я знаю больше, все же он был членом ВК школы, да и по возрасту…

Я покачал головой.

— Интересно, но наверное, лучше потом. Я хотел поговорить с вами не о моей, а о вашей матери. О Дане Ореховой.

Тонкие брови изумленно поползли вверх.

— Видите ли, Лада Дмитриевна, — торопливо заговорил я, — на данный момент я студент-историк и занимаюсь историей ГСО…

Я рассказал вкратце, в чем заключалась проблема. Лада слушала внимательно, прихлебывая чай из стеклянной пиалы. Морщила нос, размышляла. Наконец я замолчал, и Лада, выдержав паузу, произнесла:

— Это не новость для меня, Стас. Я знаю, что все эти годы находились люди, пытавшиеся как-то очернить то, что тогда происходило. Под прикрытием объективности и даже научности. Признаться, я вообще с трудом понимаю, какая тут может быть объективность. Ведь это была война. Невозможно, погружаясь в эту тему, не сочувствовать одной из сторон. Впрочем, не знаю… Но что ты хочешь от меня? Я родилась уже после всех этих событий, в этом же году, когда я родилась, в Кузине построили пищефабрику. Наша коммуна приобрела продовольственную независимость. Мой отец был строителем.

Я кивнул.

— Я знаю. Но очевидцев тех событий уже не осталось. Ваша мама была все же… в каком-то смысле участницей.

— Она была ребенком, Стас. Она не участвовала в ГСО, член ГСО, Мария Кузнецова, спасла ее от смерти и растила, вообще ее вырастили ГСО и коммуна. Дочь полка, так сказать. Да и разве вы не знаете, будущий историк, что показания свидетелей, как правило, не являются надежным источником? Врет как свидетель — не знаю, это старинное выражение было в обиходе у историков или у юристов?

— Я знаю. Но почему-то мне хотелось поговорить с вами об этом. Может быть, от Даны остались какие-нибудь… особые воспоминания, то, о чем она говорила вам и только вам? Но я не настаиваю. Просто расскажите, пожалуйста. Каким человеком была ваша мать?

Лада задумалась. Кошка подсунула голову под её ладонь и замурчала, пытаясь добиться продолжения ласки. Рука хозяйки снова стала гладить ее.

— Моя мать была из тех людей, которые отвечают за все. Неважно, кем она была, на какой позиции. Она считала все, происходящее в Кузине, своим делом. Да и в регионе, и на всей Земле — тоже. Она была неравнодушной. Важно то, что еще в наше время, Стас, в нашем детстве эти качества не были само собой разумеющимися. Большинство детей росли в семьях, не всем так повезло, как нам — попасть в Школу-Коммуну, они тогда были редкими, давали прекрасное образование, в них стремились. Но кроме прекрасного образования, ШК как раз и давала эти качества — умение переживать и отвечать за все, что происходит. Тогда принципы ШК были такими же, как сейчас — самоуправление, ответственность самих детей и за производство, и за поддержание территории и зданий, и за учебный процесс. С минимальным вмешательством взрослых. А вот Дана была такой без всякой ШК. Хотя строго говоря, уже в ГСО создали что-то вроде зачатка такой школы-коммуны, где дети и учились, и сами себя кормили сельскохозяйственным трудом. Моя мать сразу вступила в комсомол, потом в партию, пошла работать на «Электрон», и так как всем интересовалась и во все вмешивалась, ее быстро выбрали в совет трудового коллектива, а через несколько лет она стала членом горсовета. И я уверена, что всем этим она обязана ГСО и Кузнецовой. Мария Кузнецова, Маус, пусть полуграмотная, необразованная девушка, тоже была из тех людей, которые чувствуют ответственность за все окружающее, за весь мир. Раньше это было скорее исключением. Но для нормально развитого общества это остро необходимо — чтобы таким было большинство населения. Но в семьях детей этому не учат, как правило, в семье учат ставить на первое место интересы самых близких, самой семьи. Сейчас это не проблема, так как в ШК воспитываются почти все дети, да и со времен моего детства методы воспитания усовершенствовались. Именно это обеспечивает возможность собственно демократии, власти народа. Но это вы знаете, это азбука… Так вот, кто-то должен быть первым, но став первым — не скатиться в элитарность, не счесть, что раз вот я боролся за других, трудился, жертвовал — то теперь я имею право смириться с их пассивностью и вжиться в роль этакого пастыря… с привилегиями, конечно. Это было очень важно. Не знаю, как у кого, но у моей матери это все произошло благодаря Маус. Ведь с Маус она была по сути знакома меньше года. Маус спасла ее, делилась последним куском хлеба, взяла в ГСО, а потом погибла. Наверное, она была очень незаурядным человеком, эта девушка. И не задумываясь, пожертвовала жизнью, заслонив собой Ольгу Боровскую в перестрелке. Она сделала это сознательно, это была не случайность. Мою мать это очень потрясло. Это было горе, определившее всю ее жизнь. Она любила Маус, привязалась к ней, ведь она была сиротой, Маус — ее единственный близкий человек, заменивший мать. И вот такое. Мне кажется, это перевернуло Дану. Портрет Маус всегда висел у нас в доме. Мама говорила мне, что тот случай, гибель Маус, просто остался у нее в костях — и если возникали в чем-то сомнения, она спрашивала себя, как поступила бы Маус. И поступала так же. Вот так. Понимаете, Стас, смысл человеческого подвига ведь даже не в самом его содержании. Не в том, что, например, Маус спасла Боровскую, или, еще раньше, взорвала нацеленные на завод «Торнадо» — это такая артиллерия была тогда. Смысл в том, что вокруг настоящего человека, сильного и доброго, десятки и сотни других становятся такими же. Идут за ним, даже если человек уже погиб. Свет, исходящий от людей, — заразен, он меняет окружающих необратимо. И вот такими были основатели ГСО. Таким был Алексей Воронков. Что бы о нем потом ни говорили. Я никогда не поверю, что он мог совершить подлость. Или был бессмысленно жестоким. Если бы не этот человек, не было бы ГСО. Боровской и коммунистам не за что было бы зацепиться. Бунтующим рабочим никто не смог бы помочь, их бы просто раздавили.

Я нахмурился. Все это звучит, конечно, чудесно, но вот так верить в чью-то святость и непогрешимость…

— Лада Дмитриевна… но ведь люди — сложные существа. Можно ведь быть бесстрашным, но жестоким, заботиться о ком-то — но плевать на других. В одной ситуации вести себя так, в другой — этак. Думаете, Воронков никогда не применял, например, пыток к людям? Даже будучи в ГСО, а что уж говорить о его дальнейшей работе в спецслужбе…

Лада покачала головой.

— Молодой человек, вы же уже должны были изучить принцип историчности. Разве мы можем судить людей прошлого исходя из наших собственных представлений? Вы салвер, вы не представляете, как можно сознательно причинять боль, не то что убивать. Мы все никогда с таким не сталкивались. Для нас не то, что человеческая жизнь, но даже душевное состояние другого человека — огромная ценность. Совершенно другая ситуация была тогда. Ни смерть, ни боль вообще ничего не значили, люди умирали десятками ежедневно. Ничьи страдания никого не волновали — даже страдания детей. Были людоеды, банды людоедов, которые специально держали людей в качестве мясного запаса. Ментоскопов в ГСО не было, иного способа получить жизненно важную военную информацию, чем пытки, практически тоже не было. Применял ли их Воронков, не знаю, но думаю, что мог. Вы можете гордо заявить, что мол, нет, этика и мораль превыше всего и ни от чего не зависят, иначе, мол, это не этика и мораль… Но вы же понимаете, что это не так. Люди прошлого были другими, их сформировала другая среда. Но мы — их потомки. Даже те из нас, кто происходит не от этих героев, а от палачей, от тех, кто их убивал. Ведь это вопрос выбора, а не генетического кода. Дети палачей выросли и стали такими же коммунарами, как и все. Ваша бабушка, Стас, была капиталисткой, угнетала людей, пользуясь еще экономической слабостью СТК, совершала кражи на государственном предприятии. А ваша мама сочла это отвратительным и стала героиней СТК. Ваша мама — потомок совсем не героев ГСО, а другой стороны. Но она сама — из тех людей, свет которых озаряет окружающих и ведет за собой. Она сделала выбор, несмотря на генетику. И каждый из нас должен сделать этот выбор. Я — на стороне героев ГСО, и для меня они герои. Я не стану их осуждать, я постараюсь найти объяснение их поступкам, даже если с точки зрения нынешнего дня они кажутся, например, жестокими.

Кошка довольно жмурилась под рукой Лады — холеное породистое создание, никогда не знавшее ничего, кроме ласки и баловства. Впрочем, сейчас ведь каждый котенок растет так, и каждый щенок. Боже ж ты мой, как далеко мы ушли от ситуации, когда банды людоедов похищали детей…

Мы молчали, и я думал о Ладе — она ведь очень похожа на мать. Я хорошо понимаю ее. Это поколение героев. Лада тоже воевала во время Освобождения, не осталась в стороне. Она строила Уральскую Дугу. Эти люди очень много требовали от себя, они отдавали себя — во имя высокой цели, для того чтобы построить вот такой мир, как наш, где даже любой котенок, не говоря о ребенке, окружен заботой и лаской, где все есть, где всем безопасно, все счастливы.

— Лада Дмитриевна, — произнес я, — как вы думаете, это неизбежно, что люди со временем вырождаются? В моем поколении никакой свет ни от кого не исходит. В самоотдаче нет нужды, мы считаем самоотдачей, если кто-то служит не пятнадцать, а тридцать часов в неделю. Космос, Океан, колонии… я был в Космосе. Это не то чтобы очень легко. Но даже близко не сравнимо с жертвами и героизмом наших предков… даже и вашего поколения. У нас просто нет такой необходимости. Оно, конечно, хорошо. Но ведь я думаю, поэтому и появляются такие теории… о неправильности ГСО, например. Люди скучают по подлинному, они хотят переворотов, хотят жить настоящей жизнью, полнокровной, сами хотят почувствовать себя бунтарями и героями. Может быть, так? И что с этим делать?

Лада встала. Подошла к прозрачной стене, глядя на сосны и озеро.

— Купальщиков что-то мало, жары нет, но тепло же сегодня. Знаете, Стас, я всегда очень любила Кузин. Но мне предложили не так давно дом… подошла очередь. И дом вот здесь, в Челябинске. На берегу озера. А я мечтала о собственном доме, да, слишком много места для меня, но ведь приезжают дети, внуки, друзья. Раньше было все время некогда. Да и сын здесь рядом работает. Может быть, я стара, Стас. Не знаю — вам нужно самому, наверное, искать ответ на ваш вопрос. Но я не вижу никакой трагедии в том, что не надо рваться и напрягаться, что можно просто жить. Бурную энергию молодости можно направить в русло науки — там всегда есть драма, напряжение, живая жилка. Можно — опять же в Космос или в Океан. Везде можно найти возможности для самоотдачи, для радостного, напряженного труда. Боюсь, упомянутая вами тоска по подлинному — это лишь неизжитая деструктивность. Назад к природе… если не начистить морду ближнему — так и жизнь пресна и скучна. Но вы салвер. Вам скучно работать?

— Мне нет, — я подошел и встал рядом с ней, — я имел дело со смертью и инвалидностью, я понимаю ценность жизни. Но я пытаюсь понять, что движет… некоторыми людьми сейчас. Вот о чем я. И вообще о нашем поколении — иногда складывается ощущение, что люди вокруг заняты собой, какими-то пустяковыми интригами, отношеньками, понимаете, о чем я?

Лада улыбнулась.

— У меня в вашем возрасте часто складывалось ощущение, что люди вокруг вообще заняты строительством коммунизма в отдельно взятой квартире. Что каждый думает только о себе, многие даже собрания коллективов и советов воспринимают как обязаловку, непонятно зачем нужную. Сейчас этого уже гораздо меньше, и если люди заняты собой, то хотя бы — интересными хобби и саморазвитием. Необходимость же постоянно участвовать в управлении обществом понимают все, это мейнстрим. Поверьте, Стас, ситуация стала только лучше. Вы лучше нас. В наше время единицы были такими, как сейчас — средний коммунар. А то, что большинство людей всегда, кажется, заняты пустяками — это нормально, это всегда так было, а может быть, даже всегда и будет. Таковы люди. Они хотят, чтобы им было хорошо, но ведь и вы хотите, чтобы им было хорошо. Так им и хорошо, и становится все лучше. Чего вы беспокоитесь, Стас?

Я возвращался от Лады поздно вечером, в вагоне с прозрачной крышей — поезд бесшумно летел среди темных рощ, а сверху смотрели крупные звезды. Лада показала мне вещи, старинные фотографии, записи своей матери — я все это скопировал для себя. Я не жалел, что поехал к ней. Она не дала много исторической информации, но поговорить с ней — было хорошо. Может быть, Лада сама из тех людей, от которых исходит свет. Мать… она тоже, да, но она все-таки мать, с ней все сложно. А теперь на душе у меня установился ясный покой. Все на своих местах — дневник Зильбера, Ворон и Маус, самопожертвование и подлость, все было мне теперь ясно и понятно. Хотя с научной точки зрения, наверное, все это пока еще выглядело очень сырым.

Я поработал спокойно часов до одиннадцати утра, а потом проснулись мои постояльцы. Вроде бы они не так уж и шумно себя вели — разве что доносились звуки какого-то фильма (наушников Ерш не признавал), да в кухне что-то звякало и гремело. Но даже эти мелочи безумно раздражали. Я оглядел свою комнату — из-за втиснутого в центр тренажера она была похожа на склад мебели. Но это мое убежище. Место, где я чувствую себя в покое. Индивидуалист несчастный…

Пристыдив себя, я выбрался из комнаты. Пора было перекусить. Но в кухне Камила затеяла какую-то сложную стряпню — коквинер светился и шипел, на плитке в огромной сковороде что-то скворчало, на столе красовался поднос с маленькими пирожками. Камила в пестром фартуке (тоже непонятно откуда взяла) колдовала над кастрюлькой с паром.

— Пирожок хочешь? — она протянула мне поднос. Я покачал головой. Почему-то давно выработалось у меня отвращение ко всем блюдам, которые они мастерили.

— Спасибо, я ел.

В принципе, я хотел сделать салат с курицей, но пробиться к коквинеру сейчас — нечего и думать. Я вышел в гостиную. За окном моросил дождь, и Ерш, против обыкновения, сидел не на балконе — он развалился в кресле, выложив на стул полные волосатые ноги в шортах, смотрел кино на круглом незнакомом мне планшете, и прихлебывал пиво.

— Привет, — сказал я, присаживаясь напротив.

— Здорово, — он приподнял ладонь, — пива хочешь?

— Нет, спасибо.

Раздражение снова захлестнуло меня. Досада на себя: ничего я не могу, ни принять их присутствие, ни вышвырнуть к черту. Вот Ворон наверняка сделал бы последнее, причем даже патруль бы не вызывал — накостылял бы по шее и выкинул. Но я не могу.

Я сел напротив Ерша.

— Ты ищешь что-нибудь? Ну… ты же собирался искать каких-нибудь членов Советов, которые тебе помогут?

Ерш поднял на меня мутные глаза.

— Да, ищу. А что? Почему тебя это так волнует?

Новая волна раздражения. С его точки зрения, меня должно только радовать их пребывание в моем доме. Похоже, он ничего и не ищет, а просто хорошо устроился — и можно ни о чем больше и не переживать.

Я отправился к себе. Попытался еще поработать, но стало ясно, что ничего не получится. К тому же хотелось есть — и я отправился перед сменой поесть в кафе. Можно было позвонить хотя бы Нику, но его так же неохота было впутывать во всю эту ситуацию, как и маму. Если признаться, мне просто было стыдно.

Почему я никак не могу определиться, размышлял я, сидя над порцией рагу с котлетой, за столиком перед бассейном, в котором плавали крупные караси. Вот что стыдно — не то, что я, например, боюсь. Я бы и сам выкинул Ерша на улицу, если бы был уверен, что это необходимо, и что так и надо. Но ведь вот Маус, например, приютила чужую девочку. Конечно, то была совсем другая ситуация. Но может быть, здесь тоже я должен помочь людям, ведь они тоже люди, пусть и запутались, и не знают, что делать. А может быть, права мама, и наоборот, я не должен помогать — я уже помог, чем мог, и теперь только потакаю их глупости. Оказавшись на улице, возможно, они не увидят другого выхода и пойдут наконец хотя бы в реа-центр. Или поедут в какое-нибудь селение нонконформистов. Черт возьми, я просто не могу понять, что мне делать.

А еще ведь есть Марси и проблема с ней… впрочем, здесь все проще. Мне кажется, я сделал для Марси все, что мог, и больше вмешиваться в ее жизнь и не могу, и не имею права. Но это не значит, что я не переживаю из-за нее.

Более того, из-за Кости я тоже переживаю. Прежде всего потому, что не понимаю его. Костя? Если уж от кого-то в нашем поколении «исходит свет», так это от него. Он такой яркий, харизматичный, лидер, такой добрый и умный, он… да что там говорить, это мой Коська. Мой, пусть бывший лучший друг. Мы же очень близкими друзьями были когда-то. Как он мог стать таким по отношению к женщине? Еще и к Марси? Да, бывают люди, не поддерживающие серьезных отношений, то и дело меняющие партнеров — но здесь-то все по-другому.

Я с трудом доел обед и отправился раньше времени на свою добровольную службу.

Дежурили сегодня с Ильей, что меня порадовало — и он, похоже, питал ко мне симпатию, и мне нравился этот быстрый, умный, очень деловой салвер. Он же меня и затащил на эту службу…

Смена поначалу шла спокойно, все как обычно. Около шести я поставил последний инъектор — пожилой женщине во второй палате, и собирался заняться ужином. Кормить мне сегодня нужно было двоих — Анвара в послеоперационном периоде и Марью Петровну, которую мы все не решались перевести в реабилитацию. Очень старая, очень плохо восстанавливается. Остальные пациенты ели сами, когда захочется — коквинер в столовой. Но я только успел спросить у Анвара, чего он хочет, и достать тарелки, как полыхнул вызов на запястье. У Ильи что-то случилось.

Я мигом оказался рядом с ним, у дверей. Салверы из Патруля вкатывали пациентку, и с первого взгляда было ясно, что все плохо. Мы с Ильей закатили женщину, уже немолодую, в интенсивную палату. Илья стал обвешивать ее доступами и мониторингом, а я подключил кислород, заменив маску, а затем вывел на экран данные и стал зачитывать вслух, для Ильи.

— Инна Валерьевна Кожухова, 67 лет, биомать трижды, служба — редактор городского портала, хроническая патология — эпилепсия, диагностирована в два года, корректируется стандартным нейрокорректором, последний контроль полгода назад, карцинома прямой кишки три года назад, полное выздоровление, приступ начался в 16:55, жалоба на резкую головную боль, нарушение зрения слева, рвота, нарастающий парез левой стороны тела, патруль был вызван и прибыл в 17:20, давление 220 на 130, пульс 126, сатурация 88, предварительный диагноз — ишемический инсульт в бассейне правой передней мозговой артерии, помощь — КЦД с неспецифическим агентом А20 плюс каптоприл внутривенно; кислород…

Я схватил трубку сканера, протянул Илье. На визуальном мониторе появилось изображение мозга… Илья настраивал резкость, разыскивал пораженный участок. Вот он — теменная и часть лобной доли, инсульт обширный, редкий. Ишемический. Илья изменил, видимо, глубину сканирования, и я увидел несколько тромбов в артериальных ветвях.

— Тромболиз мы делаем через пункцию, — спокойно произнес Илья, доставая из шкафа инструменты. Я уже готовил на компьютере препараты, собирая капсулу целевой доставки, КЦД. Понятно, здесь нужна довольно крупная капсула, а она вряд ли пройдет гематоэнцефалический барьер. Нужно ввести лекарства прямо под мозговые оболочки. Я добавил нейропротекторы, потом сказал:

— Что, если реланиум…

Илья понял сразу. Кивнул.

— Добавляй. Не помешает.

Неизвестно еще, как с функцией нейрокорректора сейчас, и противосудорожная профилактика будет не лишней. Остальные препараты Илья уже вводил через внутривенный доступ, кроме того, АД-аппарат, надетый выше локтя, контролировал витальные функции и с помощью микроинъекций поддерживал давление и сердцебиение на правильном уровне. Другой аппарат следил за электролитным составом крови, добавляя при необходимости нужные вещества прямо в вену.

Автомат выплюнул ампулу с индивидуально подобранным набором тромболитиков и нейропротекторов в микроскопических КЦД, плавающих в физрастворе. Мы перевернули пациентку на бок, я подготовил место прокола, и Илья точным уверенным движением ввел иглу меж позвонками.

Мы снова уложили женщину на спину и уставились на мониторы. Я предложил добавить лазикс, просто на всякий случай, Илья возразил, что пока нет и намека на отек. Мы еще пообсуждали ситуацию. Женщина была стабилизирована. Но инсульт необычный, очень большой. И снова нейрокорректор, мрачно подумал я. Снова прибор в голове, техника… да нет. Я уже становлюсь параноиком. Бывают же и просто болезни.

— Кто у нас дежурный врач сегодня? — спросил Илья, обернувшись к общебольничному монитору.

— Надежда Ласкина, — сообщил я. Илья сморщился.

— Ну тогда нет смысла, разберемся сами. Ласкина, говорят, неплохой спец. В ортопедии.

— Может, позвонить кому-то из наших? — предложил я. Илья покачал головой.

— Нет. Я здесь не вижу ничего такого, чего бы я не понимал. Ты?

— Я тоже нет.

— Инсульт большой, но обычный, никакой другой терапии врач сейчас не предложит. Завтра с утра — врачебный контроль, возможно, врачи ее у нас даже заберут. Но сейчас ничего иного не сделаешь.

Состояние женщины стабилизировалось. Она спала. Илья остался в интенсивной, а я перенял все остальное отделение — кормить своих и его тяжелых пациентов запоздалым ужином, проводить вечерние процедуры, заносить данные вечернего обследования, потом обход. Это была довольно тяжелая работа, требующая быстро двигаться, быстро рассчитывать свое время и силы, деля их между восемью пациентами. Несколько раз Илья связывался со мной через комм, и мы беззвучно переговаривались. Мы посовещались о дозе антикоагулянтов, потому что существовали противоречивые исследования о том уровне коагуляции, который следовало в этой фазе поддерживать. Один раз мне пришлось зайти в интенсивную — вдруг стало нарастать внутричерепное давление, мы провели еще одну пункцию, ввели КЦД, все нормализовалось.

Я закончил все процедуры, почти все больные — кроме пары строптивых выздоравливающих — лежали по кроватям. Сел заполнять документацию и сводить данные за смену. К этому моменту стало уже ясно, что пациентка с инсультом выкарабкается. Томография показала, что все тромбы растворены, кровоснабжение участка мозга восстановлено, некротизированной ткани не так уж много. Вот только реланиума мы ей с перепугу, наверное, зря вкатили — она так и спала крепким сном. В десять вечера пришла ночная смена — Нури и Карел. Мы сели в централи, Илья быстро и сжато рассказал о происшествии. Сменщики переглянулись.

— Если хочешь, сиди в интенсивной, я послежу за остальными, — предложил Карел. Нури кивнула. У нее был опыт патруля, к тому же она собиралась с осени доучиваться на врача.

— Давай, про остальных рассказывай, — повернулся ко мне Карел. Я стал перещелкивать карты на мониторе, сообщая о состоянии каждого пациента. Двое завтра шли на выписку. С Марьей Петровной еще совещаются врачи. Возможно, ее отправят в Новосиб в специализированный реа-центр — там берут как раз очень старых людей с неврологией. Хотя все мы понимаем, что это в том числе и этическое решение. Бабушка в ее возрасте может умереть в любой момент, и нужно ли отправлять ее далеко от родных мест, чтобы улучшить состояние и возможно, продлить жизнь на пару месяцев — но рисковать, что она умрет в чуждой среде, среди незнакомых людей?

— К счастью, с когнитивной функцией у нее все в порядке, сама решит, — заметил Карел.

Мы пообсуждали пациентов. Я сидел с наслаждением, попивая минеральную воду — ноги и спина гудели. Приятно было слышать болтовню коллег — то деловую, то о пустяках. Наконец нас отпустили, и мы с Ильей отправились в раздевалку. Я подумал, не принять ли душ — душ, массажный аппарат и релакс-кабинка, все у нас есть, но пользуются этим очень редко, просто лень. Разве что когда внезапно подворачивается долгая и срочная работа и нельзя уйти — но такое ведь крайне редко бывает.

Это раньше, когда служба составляла 20 и даже все 30 часов в неделю (а болеющие за свое дело энтузиасты пахали и по 40—50), ну или для студентов, которым нужно быстро набрать практику, подобные хорошо оборудованные рекреации очень важны.

— Приятно сознавать, что у женщины теперь все хорошо будет, — заметил Илья. Я кивнул. Да, вот так и просекаешь прелесть нашей профессии. Что может быть лучше такой ситуации, когда ты вот так вытащил человека из возможной инвалидности, и теперь у нее все будет хорошо. Ничего особенного, конечно, мы не сделали. Почти все по протоколу. Но все же приятно, что это сделали именно мы.

— Слушай, Стас, тебя дома ждут?

Я вспомнил свой дом — возможно, гости ушли, как всегда, гулять ночью, и значит, часа в два меня разбудит шум в коридоре. А возможно, еще хуже, они сидят там, закрывшись, или шуруют на кухне, если повезет, я попаду в душ, а потом закроюсь в своей комнате и попытаюсь лечь спать…

— Да нет, — я не стал подробно распространяться.

— И у меня жена сегодня на премьере. Пошли посидим в кантине?

Я еще не бывал в больничном кафе. Сейчас здесь, конечно, царила полная пустота, полутьма, лишь вспыхнули сумеречные светильники вдоль стен да загорелась лампа, стилизованная под двадцатый век, с кремовым абажуром, в центре столика, за который мы сели.

Обслуживание здесь было ресторанного типа. Мы заказали через планшетное меню легкий ужин, я хотел взять пива, но Илья предложил попробовать какой-то офигенный портвейн. Почему бы и нет? Через две минуты подъехала кибертележка, и я снял с подноса тарелки — креветки, сыр, салат. Илья, несмотря на поздний час, взял мяса и блюдо из батата. Разлил вино по круглым бокалам.

— Ну за здоровье Инны Валерьевны, — мы чокнулись. Вино оказалось хорошей идеей, я сразу расслабился. Креветки были правильно прожарены, даже Ерш оценил бы, наверное, салат хрустящий, сыр острый и пряный.

— Мой тебе совет, — сказал Илья, — у тебя смена в субботу? Откажись, пережди недельку.

— Да я не устал, — начал я удивленно, но замолк. Илья прав. Сейчас меня переполняет энтузиазм, и я мог бы еще несколько суток без перерыва работать. Но если не отдыхать после того, как выложишься — все мы были студентами, а студенты работают много, и все мы знаем, чем это кончается.

— Я тебе говорю, передохни, — повторил Илья, — я тоже возьму несколько дней. Мне до тебя далеко, но два года переработки у меня уже накопилось.

— Пожалуй, ты прав, — признал я. Мы оба выложились в эту смену.

— Только в пятницу у нас видеособрание. Надеюсь, ты поучаствуешь. Ночники просят увеличить им смену, чтобы работать до шести утра, но два раза в неделю. Но как тогда распределить остальных? Утренники в основном тоже недовольны, с четырех утра — это каторга, лучше бы с шести. Я продумал несколько вариантов, будем обсуждать.

— Конечно, поучаствую. А жена у тебя на какой премьере — она актриса?

— Не. Театральный критик. Была бы актриса — я бы уж пошел на премьеру, ты меня за козла держишь, что ли?

Илья снова разлил вино.

— Сегодня в Свердловске в оперном премьера «Восхождения к Сириусу». Современная опера, какой-то мексиканец…

— Энвидо!

— Точно. Все время из головы вылетает. Моя Ленка, конечно, сразу рецензию… до утра будет занята.

Мы сидели и болтали за жизнь. Бутылка опустела, а стрелка на часах стала подбираться к полночи. Илья рассказывал про сына — тот в свои десять лет писал работу по палеонтологии и уже ездил работать на раскопках. В августе у их семьи традиция — сплавляются по рекам — Белой, Аю или еще где-нибудь. Друзья тоже присоединяются. Илья пригласил меня. Я сразу согласился, наверняка это будет здорово. Представил плот, речку, Илью с багром в руках, костер на берегу.

Тема разговора сменилась, Илья рассказал, что они с Ленкой уже обсуждали острую современную тему — не подать ли заявление в колонию? Конечно, хотелось бы, но есть сомнения из-за ребенка. Сын здесь привык, у него друзья, у него замечательный наставник в палеонтологии, а что там будет вообще в колонии — неизвестно. Это навело меня на мысли о Марси, и я помрачнел. Словно почуяв, о чем я думаю, Илья спросил:

— Слушай, ну а у тебя как на личном фронте? Есть кто-нибудь?

— Была…

И я начал рассказывать. Рассказывал я без особых подробностей, конечно — о том, как дружили в школе, как мы с Марси вначале сошлись, даже отметили наш союз свадьбой — давно уже нет никакой «регистрации брака», но принято отмечать решение о совместной жизни в кругу друзей. Но потом приехал Костя, и оказалось, что он… ну в общем, я Марси понимаю, я бы сам тоже в него влюбился, если бы был женщиной или не той ориентации. Они сошлись и тоже устроили свадьбу, и у них вроде бы все было хорошо, они были вместе много лет. Но вот сейчас я узнал… и я рассказал о Марси, о том, какой несчастной и задерганной она выглядит, и что бросила работу, которая у нее так хорошо получалась, она же была одной из лучших на Земле вообще, если честно, ни я, ни Костя ей в подметки не годимся. Я только не стал рассказывать о последних откровениях Марси, потому что это было бы непорядочно.

— Ты, выходит, ее до сих пор любишь, — уточнил Илья. Я отвернулся и кивнул.

— Это непорядочно с моей стороны, конечно. Я понимаю, что Костя этого боится. Знаешь, классическая ситуация предательства — жена и лучший друг. Еще и поэтому я стараюсь держаться подальше от Марси. Я бы не стал сейчас претендовать на нее как-то, именно потому что она жена Кости. Если бы кто другой был…

Илья схватил меня за рукав.

— Погоди! А в Ленинграде… как это получилось, что она ушла от тебя к нему?

— Ну… — я растерялся, — так вышло. Тут все нормально. Никто никого не обманывал. То есть я заметил на самом деле, что там какая-то искра проскочила. Костя, он знаешь, такой яркий, интересный. Мы встретились на карнавале, и он был в центре внимания. И они танцевали, и мне показалось, что между ними что-то есть, вернее — что Костя в нее влюблен. А на следующий день Марси поговорила со мной. Мне было тяжело, конечно. Но это же нормально. Она сказала, что мы вообще разные люди, что она поняла свою ошибку и любит Костю, и попросила прощения. Я сказал, что прощение тут ни при чем, в наше время никто верности до гроба ни от кого не требует, и она свободный человек и ничего плохого мне не сделала. Разве это не так? У них чувства. То есть у меня здесь никогда претензий не было. Хотя, конечно, мне было тяжело, но ведь это же мои личные проблемы, правда? Я обязан отпустить ее, и если не могу так сразу… собственнический инстинкт. Оскорбленное честолюбие — мне кого-то предпочли. В общем, тут ни она, ни Костя не виноваты.

— Гм, допустим. А тогда почему сейчас ты чувствуешь вину за то, что испытываешь к ней чувства? Считаешь, что если бы и она к тебе что-то испытывала, то это было бы классическим предательством? А тогда не было так — жена и лучший друг?

— Ну… нет. Не знаю. Я никогда так на это не смотрел.

— Но продолжаешь ее любить десять лет. Стас, ты же нормальный симпатичный парень. Ни за что не поверю, что девушки тебе намеков не делали.

— Делали, — признался я.

— А может то, что ты испытываешь к ней — это и есть настоящее? И вот так и надо? Стас, ты знаешь, мне кажется, ты просто человек очень хороший.

— Не знаю, Илюха, да и какая разница? — я подумал, что мы все же перебрали алкоголя. — Хороший я, не хороший, любит она меня еще или нет. Мне уже все равно, если честно. Я не ангел, нет. Но в этой ситуации для себя давно ничего не ищу. Меня только благополучие Марси волнует. Я понять не могу, что с ней случилось.

По лицу Ильи пробежала нервная тень. Он хмыкнул.

— А я, мне кажется, понимаю, что случилось с твоей Марси. Я встречал таких людей, как Костя.

— Да?

— Да. Вот слушай. Можно тебя, например, обругать — ну как угодно, дерьмом, эгоистом, дрянью, идиотом. Как ты на это отреагируешь? Пошлешь человека подальше, и либо он извинится и возьмет все обратно — либо ты больше не будешь иметь с ним дела. Если это в отношениях пары — то муж или жена уйдут из таких отношений. А можно не так действовать. Можно просто намекнуть. Пошутить. Так, что вроде и обижаться не на что. Ну вот если нас взять, про нас всегда можно сказать, что мы неполноценные, недоучившиеся врачи. А что? Могли бы доучиться и стать врачами. Причем даже не прямо это сказать — если прямо, мы и возразить можем. А с намеком — ну допустим, вот такой-то знакомый — он в такой-то медицинской проблеме действительно разбирается. Ведь он врач, а не салвер! И ничего не возразишь, может, и впрямь разбирается — но вот почувствуешь ты себя от этого уже слегка неуверенно, слегка плохо. Понимаешь?

— Кажется, да, — я вспомнил Костю. Да ведь именно такие намеки он и делал в мой адрес!

— Вот. Здесь шуточка или поговорка — ну например, худая корова еще не газель. Или — курица не птица, баба не человек. Там рассказ о каких-то знакомых с намеком, что у тебя-то вот все не так. Обижаться — нельзя, глупо получится. Прямо возражать — он вылупит глаза и скажет «да я вовсе это в виду не имел», и ты окажешься параноиком. Обычно это глотают. И сам по себе каждый такой намек безвреден. Но настроение у тебя с каждым разом все портится, уверенность в себе пропадает. Ты живешь в отравленной атмосфере. Ты начинаешь нервничать, беситься — не понимая, почему, ты же не запоминаешь и не отслеживаешь эти ядовитые намеки. На что угодно — на внешность, сексуальность, профессионализм, смотря на что прицел поставлен. Может, вообще на все. На тебя как человека. На твое право существования. Начинается вторичная проблема — ты бесишься, впадаешь в депрессию, нервничаешь, реагируешь на всякие мелочи и оказываешься виноватым, а этот козел — твоей жертвой. А еще они весьма эмпатичны и умеют определять, какой намек и какой наезд будут для тебя наиболее болезненными…

— О боже! — я взялся за виски, — Илюха, наверное, ты прав. Но я одного не понимаю, зачем, зачем ему все вот это? Почему, неужели нельзя просто от человека уйти, если он не устраивает?

— Уйти! — мрачно усмехнулся Илья, — так это способ существования такой личности — найти кого-нибудь, из кого можно соки высасывать. Самоутверждение. Раз этот, рядом со мной, так плох, значит, я хороший.

— А почему же жертвы таких вампиров от них не уходят?

— А потому что вампиры — вот слово хорошее — периодически им втирают, какие они хорошие, и как спасают вампиров от одиночества и тоски. Внушают то чувство ответственности, то понимание, что не все так плохо. В итоге получается безумная любовь, страсти по Шекспиру все эти — зато не скучно… зато есть смысл жизни.

Я вдруг вспомнил Ладу Орехову. «Неизжитая деструктивность».

— Да, все сходится. Видимо, поэтому она и с работы ушла, решив, что она бездарность. Костя, видно, намекал, он это умеет. А намекал для того, чтобы стать единственным смыслом ее жизни, чтобы она поехала за ним куда угодно и перестала интересоваться работой. Она рассказывала — он боится, что она предпочтет ему работу, что она работу любит больше, чем его. Все так и есть. Только что делать — по-прежнему непонятно, — мрачно заключил я.

Илья хлопнул меня по плечу.

— Подожди. Жизнь рассудит. Это не может продолжаться вечно. А ты, если ее любишь, стой рядом и будь готов помочь.

— Ты-то откуда так хорошо все это знаешь? — спросил я. Илья помрачнел.

— Так… была у меня история, до Ленки еще. Женщина такая была — еле ноги унес. Но я про это забыл и вспоминать не хочу.

Мы вышли из кафе уже около часу ночи, а до дома я добрался к половине второго. Гости все еще где-то шлялись. Я так и не стал принимать душ, голова слегка кружилась. Сразу завалился в кровать. Закрыл глаза, и почти мгновенно, почудилось мне, раздался входной сигнал двери.

Я вылетел из кровати пулей и в одних трусах очутился в коридоре. У дверей стояла Камила. Ёжкин кот, да что же это такое?! Моя дверь их обоих прекрасно распознает, какого дьявола нужно меня будить в два… уже три часа ночи?!

Камила смотрела на меня взглядом раненого зайчонка. Гнев клокотал во мне, но выпустить его наружу при таком взгляде было немыслимо.

— Что случилось? — спросил я сухо.

— Извини, Стас, я знаю, что ты с дежурства. Я нарочно позвонила, чтобы ты проснулся. Помоги ради бога! Витя утонул…

Глава 17. Витька. Я читаю мамину книгу

Кое-как напялив штаны, я выбежал вслед за Камилой, и в этот момент уже знал, что Витька жив. Ужас первых секунд сменился очередным раздражением. Нормальные люди могли бы просто вызвать Патруль. Да и эти могли бы — в медицинских учреждениях у нас не спрашивают, где человек служит и служит ли вообще — помощь всем оказывают. Испугались они просто внимания посторонних, а вдруг местный Совет заинтересуется, поставят какой-нибудь ультиматум — мол, катитесь отсюда или идите уже в реа-центр и искать службу. В больнице же есть свой СТК — в общем, советы у нас кругом.

Для скорости я решил взять электрокат, ночью магнитные поезда ходят не так часто, на экате будет скорее, правда, сидеть на нем могут лишь двое. Но главное — добраться до Витьки. Пока мы бежали, Камила вкратце объяснила ситуацию:

— Мы на лодке катались в Юго-восточном карьере. Непонятно, что случилось! Я уже на берег вылезла, а Витька хотел еще пару кругов понарезать, лодку вроде запрограммировал, и вдруг — какой-то сбой, что ли, нос начал вот так дергаться. Я увидела, что Витька схватился за борта, и вдруг в районе кормы — взрыв, и лодка напополам. Вокруг никого нет. Что делать не знаю — взять другую лодку не получится, мы эту-то… в общем, Витя взломал там защиту. Я кричу, думаю, что наверное, взрывом задело, что он утонул… Но потом смотрю, держится за какой-то обломок и вроде плывет. Там в середине глубоко, но карьер же сам-то небольшой. Я ему помогла выбраться. Он кашлял сильно, воды наглотался, сначала вроде сознание потерял. И с ногой у него что-то, ходить не может. Я думаю, ты же салвер, посмотришь, может?

Больше всего мне хотелось высказать Камиле не в самых джентльменских выражениях, что я обо всем этом думаю. Но тут другая мысль пронзила меня, и я остановился как вкопанный.

— Взрыв? Неожиданная авария?

— Ну да…

— А до этого с лодкой все было нормально?

— Да, все нормально было. Я не понимаю! С ними же ничего такого не может произойти. Что это было, Стас?

— Бунт машин, — мрачно сказал я, — могло быть и хуже. Пошли быстрее.

Считается, что экаты имеют ограничение в 60 километров в час. Но ежели умеючи… в общем, любой подросток знает, что при желании можно разогнать и до 120. Другое дело, что днем и при обычном движении это моментально отследит патруль, и ты нарвешься. Но сейчас движения на дорогах почти нет, и у меня была уважительная причина. Я потихоньку прибавлял «газу» — не газу, конечно, это выражение осталось со времен ДВС, и вскоре ветер засвистел в ушах. Мы ехали по узкой колее, временами взлетая по эстакаде над деревьями, временами ныряя в туннель, но больше прямо по земле, огибая детские площадки, здания, спортцентры, прорезая ночные сосновые рощи, узкая направляющая с высокими бортиками — вот все, что осталось от некогда широких трасс, господствовавших в позапрошлом и еще начале прошлого века. Этих дорожек теперь хватает для индивидуального транспорта — экатов и пузырей. Учитывая, конечно, что многие передвигаются и по воздуху. В остальном все городское пространство отдано во власть пешеходов, редких, экзотических велосипедистов и всадников.

Это и хорошо — зато по колеям можно разгоняться в свое удовольствие, без помех.

Витька сидел у карьера на лавочке, положив правую ногу на сиденье. Экат мы оставили на стоянке у колеи, последнюю сотню метров по парку пришлось идти быстрым шагом. Ерш сумрачно взглянул на меня.

— Спасибо, что пришел! Вот… не знаю, как до дома добраться.

Он и дышал тяжело. Я сбросил с плеча рюкзак, достал стетоскоп. Ну конечно же, воды он вдохнул, и аспирационная пневмония явно намечалась. Затем я стащил с Витькиной поврежденной ноги ботинок, штаны он уже закатал. На голени виднелась рваная рана, но насколько я понял, кости и связки были целы.

— Жить будешь, — вынес я вердикт, — но патруль надо вызвать.

— Не надо! — горячо возразил Ерш, — я как-нибудь так. Не хочешь помогать — не надо, но не вызывай патруль!

— У тебя пневмония. А рану надо зашить. Дома я, знаешь ли, инструменты не держу. И аптеки личной у меня нет.

После некоторых переговоров Ерш выразил согласие отправиться в больницу вместе со мной. Камила подогнала от стоянки пузырь, и мы поехали в мою «двойку» — если что, конечно, придется мне перед советом отдуваться. Я этого уже не опасался — может, они мне заодно помогут избавиться от «гостей», не пользуясь неэтичными методами.

Впрочем, сейчас меня, помимо усталости и желания спать, больше волновал другой вопрос: что все-таки случилось с лодкой?

Вопрос этот был жутко неприятным. Отвратительным. Мне ведь в общем-то нравится наш мир. Вот только сегодня я радовался удачной смене, тому, что удалось помочь пациентке; кажется, у меня появился хороший друг. Я поеду с ним в августе сплавляться по Белой, а потом закончится космический срок у Вэня, и я поеду к нему в гости в Ухань, кстати, надо будет навестить там и мою однокурсницу Тэй. А потом махну в Лондон на Королевский Концерт, послушаю лучших классических музыкантов планеты, прогуляюсь по восстановленному Вестминстерскому аббатству и доеду до Ливерпуля, где живет хороший салвер, а теперь уже врач-офтальмолог О‘Нил, с которым мы вместе ловили корюшку в Ленинграде. Я счастлив. Все счастливы. Все хорошо в нашем мире — пусть и бывают проблемы, но было бы странно жить совсем без проблем.

Но теперь снова проросли сквозь эту щенячью наивную радость длинные уши старого Цзиньши. Как ни дико об этом даже думать, но вот ведь снова и снова повторяется одно и то же: кто-то будто пытается устранять инакомыслящих. Даже произнести это страшно. Витька, конечно, нонконформист, что уж говорить, и Цзиньши он читал, и со всем согласился. И отследить его антиобщественный образ жизни нетрудно. И вот он — жертва.

Я завел Витьку в приемный покой, поговорил с дежурными салверами — двумя девушками. Мой гость, неприятный случай, не хочется никого беспокоить… по-моему, вопросы у них возникли, но они из вежливости не стали ничего спрашивать. Я усыпил Витьку альфа-генератором, поставил КЦД для болевой блокады. Ввел бронхоскоп, а через него — нанокапсулы для санации легких; пока мелкие роботы разбирали в Витькиных альвеолах молекулы воды и прочей гадости, самоликвидировались вместе с ними, переходя в газообразное состояние и улетучиваясь с выдыхаемым воздухом, другие боты разыскивали и уничтожали очаги воспаления, я занялся ногой. Рану я очистил, заполнил опять же саморастворяющейся дезинфицирующей губкой и закрыл сверху псевдокожей, универсальным перевязочным материалом, отлично заменяющим натуральную кожу почти во всем. И легко отторгающимся, как только нарастет собственная кожа. На все это я поставил аппарат для сшивки, а сам проверил состояние легких и вынул интубационную трубку.

Витьке нужно было бы полежать пару дней под наблюдением, но конечно, он был на это не согласен, и мы поехали домой.

На следующий день я проснулся около полудня — недоспал все равно, конечно, но дольше дрыхнуть уже не мог. «Бомба» спокойно спала в гостиной. Я взял завтрак — черный хлеб с лососем и творог, уселся в своей комнате и включил новости.

Как и следовало ожидать, происшествие на карьере взбудоражило весь город. Еще и потому, что пострадавших или виновников не могли найти. Карьер обыскали на предмет тел погибших, но конечно, ничего не нашли. Обломки лодки исследовали. Какой-то член ОЗ давал интервью журналистам на берегу карьера.

— Взрыв произошел по причине программного сбоя. Двигатели этих лодок всесторонне защищены. Но при определенных условиях программа может сработать неожиданным образом. К этому добавляется то, что пользование лодкой было неавторизованным. Мы не знаем, кто вообще ее взял.

— Может быть, последний пользователь плохо закрепил?

— Это исключено. Лодку могло отнести ветром от причала, но мотор самопроизвольно включиться не может. На ней катался неизвестный пользователь. Непонятно, как он вообще обошел защиту… И зачем это сделал. Возможно, это был ребенок, до четырнадцати лет самостоятельное пользование лодками запрещено.

— Может быть, он сам же и вызвал программный сбой?

— Чтобы оказаться на лодке в момент взрыва? Сомневаюсь. Дистанционно здесь управлять нельзя.

— Но что же это все-таки было? Случайный сбой? Или, может быть, вирус? Намеренное, опасное хулиганство?

Я выключил передачу. Конечно, можно было бы сообщить о жертве происшествия. Но меня сейчас волновало другое. Я набрал номер мамы. Экран остался матовым.

— Сташю? Это ты?

— Да. Ты занята?

— Я в душе как раз… Давай через десять минут перезвоню?

— Нет, — сказал я, — я только хотел спросить: можно прийти?

Не похоже, что мама еще недавно была в душе. Она сидела за столом, в голубом брючном костюме, а перед ней на чистой подкладке были разложены детальки, в которых я без особого труда распознал части УВП — универсального высокоточного пистолета, известного оружия кобристов.

— Подожди секунду.

Мама за несколько секунд — руки так и мелькали — собрала пистолет, больше похожий на иссиня-черную блестящую игрушку. Поднялась, убрала оружие в сейф, приложила ладонь к замку.

Боевая старушка.

Чарли радостно повилял хвостом и сделал попытку на меня запрыгнуть.

— Чайку попьем? — мама хотела затащить меня на кухню. Я покачал головой.

— Нет, спасибо, я только что позавтракал.

Мама села в одно из кресел.

— Ну тогда вот бери квас, вчера сделала сама, — она указала на большой графин на столике. Подумав, я налил себе стакан коричневой жидкости.

— У тебя, как я понимаю, есть вопросы? — проницательно сощурилась она. Я кивнул.

— Да. Ты извини. Я не хочу ссориться. Но у меня опять появились серьезные вопросы. Ты слышала о происшествии в карьере?

— А что? — насторожилась мама. — Ты что-то об этом знаешь?

— Конечно. Это случилось с Витькой, — и я рассказал все как есть. Мама заметно расслабилась.

— Теперь, по крайней мере, понятно, кто катался на чертовой лодке. Что, конечно, не объясняет, почему лодка все-таки взорвалась.

— Программный сбой, — объяснил я, — или вирус.

— Угу. Сташю, подожди, мне надо кое-кому позвонить, — мама торопливо поднялась и вышла. Ведь она пошла звонить своим знакомым в ОЗ, подумал я с тоской. Прояснять ситуацию. Теперь к Витьке явится кто-нибудь с вопросами… впрочем, насколько я знаю группу «Бомба», они просто не откроют.

Я отхлебнул квас — он оказался приличным на вкус, хотя я никогда не любил самодельного. Но у мамы получалось — талантливый человек талантлив во всем.

Она вернулась, легко, как юная девушка, прошагала через комнату, уселась напротив меня. Чарли просеменил за ней и лег у ног хозяйки.

— Только не рассказывай мне опять зловещие истории про страшную ОЗ, которая уничтожает инакомыслящих! — предупредила мама. Я сжался.

— Тогда ты мне расскажи, — я старался не повышать голоса, — расскажи, почему гибнут именно они? Пусть не все гибнут, но со всеми что-нибудь случается?

— Твой Аркадий и твой этот руководитель в музее — это еще далеко не все, знаешь ли.

— Да? А Витька? И здесь тоже — внезапный сбой техники! Программная ошибка. Или вирус. А автобус?

— Автобус?! — мама выпрямилась. — А что с автобусом?

— А то, что я проверил пассажиров. Там была как минимум одна женщина… Василина Ленская — актриса из Челябинска, она увлекалась теми же идеями, что и Кэдзуко. Требовала установить памятник каким-то жертвам Первого Союза. То есть не сносить памятник — но это неважно сейчас. И она была в автобусе!

— Случайность, — успокаиваясь, бросила мама, — одна на весь автобус…

— Как минимум одна. У тебя все — случайность. Но не кажется ли тебе, что здесь уже есть какая-то связь, во всем этом? Я бы сказал, это надо проверить, но кто будет это проверять?

«Не те ли же самые люди, которые и организовали все это?»

— Это… не знаю, Сташю, — произнесла мама, — все это кажется мне таким невероятным. И этого материала все еще слишком мало.

— Мало? Могу добавить.

Я глубоко вздохнул и сказал:

— Я сам. Мой ровер тоже взбрыкнул на ровном месте. Никто не понял, что происходит. Мама, наш агент ОЗ приходил ко мне извиняться! Сказал, что не воспринял всерьез аварию с Диким, и вот теперь я стал жертвой похожего случая. Он понял, что случаи похожи… И я едва не погиб. А ты все не хочешь это понять.

Лицо мамы на глазах побледнело, покрылось тонкими морщинами — вот теперь я видел, как она стара. Господи, какая я сволочь… как же ей, наверное, было за меня страшно — все время, пока я был на Церере. Ведь у нее больше никого нет, совсем никого.

— Ничего не случилось в итоге, — поправился я, — я уже здесь, все хорошо. Но мы обязаны понять…

— Сташю… — хрипло сказала мама, — но ты-то… ты же не инакомыслящий. Не этот твой Ерш. Ты… очень хороший человек. Салвер. Общественник. Если к твоему Ершу у ОЗ или еще кого могли быть претензии, то в чем провинился ты?

— Я… был в какой-то мере близок с Диким. И на тот момент проникся его идеями. Я читал книгу, которую он мне дал. Сейчас я понимаю, что там большая часть — полный бред, но в первый момент, когда я читал… мне думалось, что, может быть, это и правда. Я засомневался во всем вообще.

— И что — таинственная и страшная ОЗ проникла в твои мысли и решила наказать тебя за мыслепреступление?

— Нет, за дружбу с Диким, — ответил я. Но мне и самому, признаться, эта версия стала казаться очень уж невероятной.

Но ведь не может не быть какой-то связи между всеми этими авариями и смертями.

— А что за книга? — спросила мама. Я прикрыл глаза, роясь в комме.

— Держи. Ерунда, конечно… Но похоже, она уже достаточно распространена. Да и автор пишет довольно талантливо, хотя и бред.

— Спасибо за доверие, — сухо сказала мама, — приняла книгу. Цзиньши… странно… что-то знакомое, но что — не пойму.

— Вот теперь ты знаешь все, — сказал я, — я не говорю, что наш мир весь так устроен. Но понимаешь… может, люди твоего поколения. Вы коммунисты, партийцы… вы привыкли сражаться. Многие из вас военные или, как ты, разведчики. А мир уже давно изменился. А кто-то все еще воюет по привычке, вычисляет тех, кто как ему кажется, представляет опасность, ликвидирует… может такое быть? Пойми, мама, для меня и моего поколения уже невозможна сама мысль — убить человека! Наверное, если бы понадобилось, я бы собрался и смог. Но это для нас очень большой внутренний барьер. Мы привыкли открыто обсуждать любые проблемы — вести тайную войну для нас немыслимо. Мы даже этому и не учились, я уже в армии не служил, армию уже отменили. Не я… я тебя знаю… но многие же относятся к вам с опаской и недоверием. Можно рассказывать о героизме. Но вот Лада Орехова напоминала мне о принципе историзма — герой прошлого по нашим меркам легко может оказаться жестоким садистом и убийцей. Конечно, мы не должны, согласно принципу историзма, считать его таким. Он герой и дитя своего времени. Но ведь многие эти люди живут и сейчас. Они привыкли решать проблемы мира, и решать их именно таким образом.

У мамы очень красивые глаза, между прочим. В молодости, наверное, вообще невероятная красота была. Впрочем, да, я же видел на снимках. Глаза голубые, большие, и смотрят задумчиво и тоскливо.

— Сташю… мы никак не изменились. Мы воевали за то, чтобы больше не было войн. Не было тайных расправ, тайных служб чтобы не было. Ты же врач, ну в смысле, салвер — но в наше время тебя считали бы врачом. Ты лечишь людей для того, чтобы они никогда больше не болели — или ты мечтаешь, чтобы они продолжали болеть, чтобы тебе было чем заняться? Нет ведь. Сташю… если ты хочешь считать нас или ГСО садистами и убийцами, пусть только с определенной точки зрения… то за что ты держишь наш мир? Наш мир — он что, построен негодяями? Подожди минутку.

Вернулась она только через пять минут. В руках держала тонкую серую пластинку — прямоугольник только что изданной книги. Конечно, мало кто читает эти пластинки, проще же сразу перекачать в височный комм, но некоторые предпочитают издавать вот так, в вещественном виде.

Мама протянула мне пластинку на ладони. «Последний, решительный бой», прочитал я название.

— Ты знаешь, Сташю, меня давно просили это написать. Многие просили. Я рассказывала там, сям, один или другой эпизод. И давно меня донимали — ну когда же вы уже напишете все свои воспоминания. Это же бесценно! А я не писала — знаешь, почему? Потому что боялась, что ты прочитаешь. Думала о тебе. А такое знать о матери… наверное, не очень хорошо. Когда ты был маленький — вообще ни в коем случае нельзя. Когда ты вырос… мне все равно не хотелось. Но не так давно я поняла, что ты давно уже взрослый, отдельный человек. И ты можешь это прочитать… я не хотела тебе это давать, но по крайней мере, опасность, что ты прочитаешь сам, уже не пугала. Там есть некоторые вещи обо мне, и о папе тоже… которые, может, тебе будет неприятно читать. Но я хочу, чтобы ты понял нас. Понял меня. Понял наше поколение.

Я коснулся пальцами прямоугольника.

— Хорошо, мам. Я прочитаю.

Я закрылся у себя и читал до глубокой ночи. Я читал медленно, возвращаясь назад, перечитывал, стараясь понять.

Потом я лег спать. Проснулся уже после обеда и долго лежал, глядя в потолок. Мама была права. Права, что не издавала и даже не писала эту книгу. Не говорила об этом мне. Нельзя такое знать о своей матери и остаться прежним.

Я понимал, что верю ей. Она рассказала все, как есть. Она не врала в этой книге о своем прошлом. Не приукрашивала. Но каким-то образом получилось, что она заочно полемизировала с Цзиньши и будто отвечала на поставленные им вопросы…

Цзиньши! Она же должна была прочитать его книгу.

Я встал и отправился в душ, к счастью, свободный, только пришлось освободить его от набросанных на пол незнакомых полотенец. Вероятно, натырили на берегу карьера — когда успели, не знаю.

Дверь гостиной была распахнута, и Витька со скрещенными на груди руками немым укором застыл на пороге.

— А к нам тут приходили, — сообщил он.

— Да?

— Да. Стрекоза открыла… Они как-то узнали, что на лодке был я.

Я пожал плечами.

— Ну и что было? Расстреляли?

— Расспрашивали, что с лодкой случилось, — неохотно признался Ерш, — какие там показатели были на экране, да что… я не смотрел, если честно. Ну и ушли.

Я кивнул.

— Рад, что у тебя все благополучно.

Я съел на завтрак — точнее, уже обед — два яйца и порцию блинов с медом. Заодно просмотрел новости — насчет лодки уже ничего не говорили, зато весь город начал готовиться к традиционному Ильменскому фестивалю. Надо будет съездить, приятные детские воспоминания, хотя к песенкам я отношусь так себе, но в конце концов, можно выступить в номинации классика, сыграть на рояле под звездным небом.

Можно было бы, если бы я хоть немного позволял себе играть в последнее время…

Я осмотрел Витьку, в легких все было благополучно, я добавил профилактический антибиотик в КЦД. Пациент не хромал, шов, конечно, еще выглядел свежим, но воспаление минимальное.

После этого я поехал к маме. Мы сели с ней в кабинете, она разыскала старые записи, где были она и отец. Молодые, любящие. Тогда им нужно было родить меня, воспитывать, радоваться на меня, ездить со мной купаться к морю, папа учил бы меня балансировать на доске, а мама загорала бы и улыбалась нам с берега…

Но они поехали в Европу, проводить операцию «Рассвет». Ныне известную как Освобождение. Они даже там вместе не были.

— Мы очень мало по сути были вместе, — тихо сказала мама, — ты знаешь, Сташю… я привыкла, что ты никогда не можешь быть с человеком, которого любишь. Что вся любовь всегда на расстоянии. Вот и с тобой получается так.

Мне стало неловко.

— Мам… я никогда не думал об этом. Это неправильно. Теперь я от тебя не уеду.

Она несмело усмехнулась.

— Я сама тебя оставляла одного. Часто. Ты обижался.

— Я не обижался, — я помотал головой, — ну может, когда подростком был уже, самую малость… Я же понимаю, ты делала это для того, чтобы всем остальным было хорошо. Чтобы наш мир… не погиб в конце концов.

— Мне часто так жалко бывает, что Бинх не дожил. Он бы видел все это сейчас и так радовался… но ты знаешь, мне кажется, что он это и так видел и понимал. Что так будет. Что мы это делаем для того, чтобы было так. Это ведь хороший мир, Сташю, правда? Люди здесь — люди, а не марионетки и не рабы. Они сами все решают. Они на все влияют сами. Здесь всем хорошо — даже тем, кто думает, что плохо, на самом-то деле им несравнимо лучше, чем… даже каким-нибудь Гольденбергам моего времени. Да и никто и не думает, что плохо — разве что капризы разные бывают. Это хороший мир. Мы этого хотели.

— Да, — сказал я, — это хороший мир. Мне нравится. Спасибо.

— И не надо говорить собирательно — преступления, жестокость. Кто-то совершал преступления, да. В том числе даже и в рядах самой КБР. Но чаще это делали враги — как Гольденберг, представившись партийным деятелем, отправлял в ЗИНы невиновных. Но многие честно сражались и не совершали преступлений. Почему тех и других нужно записывать в одну страту? Почему нужно мешать палачей и героев, преступников и честных тружеников? Ничего мешать не нужно. И не нужно говорить о прошлом собирательно — это оскорбит память честных. Если это зачем-то необходимо — надо проводить расследование и осуждать тех, кто достоин осуждения. И только их.

Несмотря на одиннадцатый час, на улице все еще было светло. Вроде не Питер, вроде юг, но и здесь в июне очень длинные дни.

Мама проводила меня до остановки — ей хотелось пройтись с собакой. Магнитка пришла быстро, и очень скоро я уже выходил на своей остановке. Народу было немного — гуляли несколько запоздавших собачников, вокруг которых бегали здоровенные питомцы, парень с девушкой шли обнявшись. Звезды сияли как праздничная иллюминация. В роще я остановился. Нашел Вегу, нашел Орион, в нем — Ригель и Бетельгейзе, а потом — Пи-3. Это и есть звездочка, чуть больше Солнца, вокруг которой вращаются семь планет, и одну из этих планет назвали Радуга. Там нет ничего, кроме сине-зеленых водорослей в океане да странных лишайников на слоистых розовых скалах.

Вернее, там не было ничего — теперь там уже строятся здания, земные деревья тянут ветки к синему, как и здесь, небу.

Почему я сейчас подумал о Радуге? Я обещал не оставлять маму. Я вообще не особенно рвусь в космические дали — мне все равно, где работать. Люди есть везде.

Дверь распахнулась передо мной, я прошел через широкий холл, ступил в лифт и поднялся к квартире. Гости снова ушли гулять — видимо, нога Витьке уже совсем не мешала. Оно и к лучшему. Я взял в коквинере бокал пива и сел на балконе.

И тут раздался сигнал. Не хотелось портить беседой ночное безмолвие. Я вошел в комнату и мысленно, через комм, включил экран.

Со стенного монитора на меня смотрела Марсела — глаза ее слегка опухли и покраснели, лицо выглядело ошарашенным.

— Привет, — сказал я осторожно. Кажется, Марсела была не дома — она сидела за каким-то столом, вдали виднелась зелень. Кафе, парк?

— Стаська, — шепотом почему-то сказала Марсела, и мне показалось, что глаза ее заблестели, — Стаська, извини, что я так поздно… так вышло. Понимаешь, мне совсем некуда деваться. Я, конечно, могу взять гостиницу, но… мне страшно, Стаська. Помоги мне.

Ли Морозова, «Последний, решительный бой».

Из главы восемнадцатой «Восстание в Праге». Год 7 до н.э.

…Наш БТР продвигался медленно, на углу послышался разрыв снаряда, и мы ощутили легкий толчок. Улицы были безлюдны. У въезда на площадь Мира БТР остановился, а за нами — вся колонна. Командир, китаец Шен, повернулся к нам.

— Петров! Проверь.

— Есть, — ответил сержант-срочник и полез из БТР. Я уже видела на экране причину остановки. Выглядело это совершенно сюрреалистически, кафкиански: представьте себе безлюдную улицу, дом, покореженный еще военным снарядом, серое хмурое небо, и поперек улицы, у выезда на площадь — длинная-длинная шеренга детских колясок, без мам, без какого-либо присмотра.

И это после вчерашнего случая, о котором все только и говорили: когда дорогу на аэропорт перегородила толпа детей и подростков, и двое особенно безумных пацанов бросились перед БТР, их гибель была неминуемой, но водитель успел резко свернуть, машина врезалась в здание, перевернулась, водитель погиб, остальные получили повреждения…

Ну понятно, что «повстанцам» дети по барабану, но не грудные же?

— Там никого нет, — пробормотала Ванда, срочница рядом со мной. И вправду — при таком количестве младенцев хоть кто-нибудь оглашал бы окрестности воплем. Но стояла тишина, а когда колонна остановилась — тишина стала полной, зловещей, абсолютной.

Петров вылез на броню, спрыгнул, пошел медленно в сторону колясок. Идти ему было всего метров тридцать, не больше. Мы следили на экране за каждым его шагом. Я знала о Петрове, что он был призван из Мурманска, и что служить ему оставалось всего два месяца, правда, он хотел остаться на сверхсрочную, пока в Европе все не устаканится. Тогда многие так хотели.

Честное слово, не только командиру, но и мне не пришло в голову, что может произойти дальше. Петров не прошел и нескольких шагов, как над ним свистнуло, и в следующий момент вместо солдата мы увидели разлетающийся огненный шар… Его накрыло гранатой. Ванда невольно вскрикнула и закусила до крови фаланги согнутых пальцев. Я вздрогнула. Шен приказал надтреснутым голосом.

— Самый малый! Вперед! Остановка у колясок!

Психологический трюк мятежников стоил жизни Петрову — нормальному человеку не придет в голову даже вплотную подгонять БТР к коляскам — есть риск испугать детей. А подъехать нужно было не дальше полуметра — иначе не разглядеть ничего в перископ. Водитель справился с этой задачей.

Ближайшие к нам коляски были пусты. Однако оставался риск, что в каких-то колясках все же находятся дети; машины проезжали в образованную брешь бережно, осторожно, ювелирная сантиметровая точность.

Почему все это случилось именно в Праге? В этом нет ничего удивительного. Чехия занимала в ФТА странное промежуточное положение между Зоной Развития и Федерацией.

Там не было БОДа, жители не были поголовно охвачены наркотизацией, как в Федерации, там сохранялась немалая доля устаревшей промышленности, использующей еще множество человеческих рук.

Расположение Чехии — близость к богатейшим центрам Федерации — давало возможность жителям ездить в Федерацию на сезонное обслуживание (в особенности этим пользовалась непомерно разросшаяся сфера сексуальных услуг), сезонные работы (с отмиранием сельского хозяйства остались, тем не менее, усиленное строительство, уход за городскими насаждениями, парками, садами). Да и в самой Чехии, как уже говорилось, предприятий хватало. Безработица была сравнительно низкой. Ну а мечтой каждого чеха было стать гражданином Федерации и получать БОД. Им это казалось верхом счастья, что вполне естественно: жизненный уровень в Чехии был все-таки очень низок. Низок — но не голод, не постоянная угроза голодной смерти. Выше, чем даже в других приграничных областях, где в общем наблюдалась похожая картина.

В Чехии, в отличие от многих других стран ЗР, существовала буржуазная демократия, и практически все партии (с их командами Флаг-Турнира) обещали избирателям «вхождение в Европейскую Семью», «присоединение к Федерации». За этим «вхождением и присоединением», высокопарными словами о Европейских Ценностях, Гуманизме, Свободе и подлинной Демократии скрывалось самое банальное желание получать пресловутый БОД. Который был выше любой чешской зарплаты — но правда, и продукты в Федерации были намного дороже. Это понятное желание, и осуждать людей за это нельзя.

Так вот, в подлинной ЗР (даже у меня в Кракове, хотя и там существовала «Европейская Мечта») работать нам было довольно легко, в Федерации — трудно, а в нескольких «промежуточных» странах вроде Чехии — практически невозможно.

Да, там традиционно (в отличие от моей Польши) были коммунисты, левые, сохранилась даже коммунистическая партия Богемии и Моравии, была прослойка людей, сочувствующих левым идеям, хотя даже они боялись «тоталитарного» СТК. На этих людей мы опирались. Но все остальное население видело себя гражданами Федерации и люто ненавидело нас. Не индифферентно относилось, как наркотизированные южные немцы, а ненавидело от всей души.

Существует множество мифов о Пражском Восстании. Один из них — то, что это была некая цветная революция. Там действительно были эпизоды, вроде как на Староместской площади, с юными девушками, с улыбкой дарящими нашим солдатам цветы (а за их спиной и в зданиях подтягивались снайперы и гранатометчики). Или описанный выше эпизод с колясками. Элементы разработанной в ХХ веке стратегии «цветной революции», конечно, применялись. Но на самом деле там погибло около четырех тысяч наших людей, солдат, и солдаты иногда гибли в таких ситуациях, как наш Петров. Однако было несколько эпизодов настоящей резни, взрывов, когда уничтожали целые здания, сжигали живьем наших специалистов. Это было, так сказать, партизанское восстание — не прямой бунт, что бы они могли сделать против нашей армии, а масса организованных диверсий, погромов, всплесков бурной ненависти, как бы спонтанных, как бы «выражений народного гнева».

Следующий миф — то, что Пражское Восстание было как раз вот таким спонтанным, народным, да еще в ответ на какие-то наши ошибки. Факт, что после Праги некоторые аналитики повылетали из кресел, но однако уволили именно аналитиков, неверно оценивших и донесения разведки (в том числе, и 26 моих агентов постоянно писали о готовящихся провокациях, и некоторые из них даже практически точно описали заранее планы «повстанцев»), и общую обстановку в Чехии. Но я не знаю, что мы могли бы сделать, если бы даже аналитики не ошибались. Я еще до восстания приказала арестовать в Чехии около 150 человек, о которых было абсолютно точно известно — они поддерживают связь со спецслужбами Федерации и с ЦРУ, но арестовать удалось всего лишь 29, остальные сумели исчезнуть.

И эти 29 нам не дали особой информации — сетевая структура, чтоб ее неладный побрал.

Конечно, не было это восстание «народным» — хоть и опиралось на определенные эмоции, определенные чаяния большинства чехов. Однако чаяния эти — мелкобуржуазные, индивидуалистические (я лично хочу получать БОД, и хоть трава не расти). Такие люди вряд ли способны к серьезной организации. Интересующимся могу порекомендовать целый ряд аналитических книг о работе ЦРУ в Европе, а также ряда европейских спецслужб. Как я уже не раз говорила, даже после военного поражения Федерации, после ее распада все эти люди никуда не делись, они были подготовлены как раз на такой случай и продолжали вести борьбу против нас, как если бы мы были инсектоидами с агрессивной планеты.

Восстание в Праге и было полностью организовано действиями трех основных спецслужб — американской ЦРУ, немецкой ФС (Защита Конституции) и английской СИС. Они нас переиграли, это была наша недоработка — хотя, скажу в свою защиту и в защиту коллег, это еще относительно легкие последствия, все могло сложиться гораздо хуже, во всех других местах — например, в том же Амстердаме — мы успешно предотвратили боевые действия.

Заседание военного совета шло пятый час. Голова казалась растревоженным пчелиным ульем, причем пчелы жалили ее изнутри. Стоило закрыть глаза, и без всякой техники всплывал белый прямоугольник карты — одного и того же района. Рузине. Неприметная высотка в центре Праги-6. Школьные здания впереди слева, магазин впереди справа — это все было эвакуировано. Но район заселен, и по большей части — в руках «Защитников Свободы». «Обранци»…

Никакой проблемы не было бы освободить и его. Умеет наш спецназ работать и в населенных районах.

Вот только не в том случае, когда население — уже непосредственно в руках врага. Пятьдесят шесть детей, двадцать взрослых. На двух верхних этажах той самой девятиэтажки, которую я буду помнить, кажется, до конца моих дней. А два предыдущие этажа заминированы.

Начальник контртеррористической операции Зяблов подошел к экрану.

— Думаю, нам нужно сделать перерыв. Двадцать минут, товарищи!

Я вздохнула и поднялась. С моей стороны было сделано все, что можно. Например, все сорок восемь «обранцев» были мне известны по именам, и я знала, что среди них есть ровно один агент ФС (немецкая спецслужба, по непонятной мне причине, какой-то, видимо, исторической, называющаяся «Защита конституции»). Я знала настоящее имя агента — Хильде Тредер, знала биографию этой весьма неординарной дамы. На что-то все они до сих пор рассчитывали…

Вся эта информация ничем сейчас не могла помочь. Заложники находились в здании уже пятые сутки. Мы даже не знали, в каком они состоянии.

Я вышла в коридор, поговорила немного с военными психологами — уже привезли специалистов по психологии террора, ну просто все силы СТК бросили на этот несчастный дом. Да и то сказать — операция «Освобождение» уже завершена, по всей Европе налаживается мирная жизнь, а тут — восстание, трагедия, опасность потерять Прагу вообще.

Надо что-нибудь поесть, а то после заседания ведь опять станет некогда. Я пошла по коридору, из-за угла, от лестницы навстречу мне шли какие-то люди — вроде бы, незнакомые. Все руководство операции я уже знала как родных и близких. А этих, в форме КБР, не видела… Я остановилась. И увидела Бинха.

Это он был, с двумя подчиненными. Я замерла, сдерживая колотящееся сердце. Бинх тоже меня увидел и подошел быстрым шагом.

— Я опоздал? — спросил он. — Надеялся успеть на совет.

— Ты вовремя, — произнесла я, не понимая, что это я говорю спокойные деловые слова. Не может же директор европейской КБР обниматься с руководителем Роте Вахе у всех на глазах?

— У нас перерыв.

Бинх повернулся к своим, сказал что-то. Обратился ко мне.

— Зайдем куда-нибудь… посидим спокойно?

— Да.

Я повела его в один из школьных классов — мы заседали в здании бывшей школы. Дрожащей рукой закрыла дверь. И мы с Бинхом немедленно вцепились друг в друга.

Минут через пять мы спокойно сидели на партах и беседовали. Подозреваю, что мое лицо было красным, а вот физиономия Бинха, как обычно, ничего не выражала. Дзен-буддист несчастный.

— Вкратце, — попросил он. — Детали, естественно, через сетки не передаются. Я знаю не все.

— Требования они сформулировали. Хотят всю Прагу и несколько прилежащих районов. Плюс гарантии.

— То есть — хотят? В каком смысле?

— В смысле, отгородиться от СТК, создать изолированную зону свободной торговли и предпринимательства. Этакий остров в мире тоталитарного ужаса. Мы послали запрос в Евросовет, они должны принять решение.

— По сути, если вывезти из этой зоны детей, мы получим еще одну индзону — вот и все. У нас ведь уже есть такие острова в мире тоталитаризма, — заметил Бинх. — Конечно, детей они вывезти не позволят.

— Еще они требуют гарантий. Но каких — мы пока не очень понимаем. Похоже, они и сами не знают, просто требуют, чтобы мы это каким-то образом гарантировали. Что не обманем и действительно дадим им земли.

— Ну что ж… Прагу жалко, конечно, доведут такой город. Но это было бы гуманным решением. А что военные?

— Военные говорят — никак. Без жертв — никак. Просчитывали в центре, моделировали.

Бинх кивнул.

— Мы тоже прикинули, не получается. Собственно, Гельмут наверняка об этом говорил.

— Да, конечно. Мы не ждали, что ты приедешь.

Гельмут Зайдлер был начальником контртеррористического отдела КБР и тоже здесь присутствовал. Все собрались, и вот теперь еще и сам Чон собственной персоной, глава страшной европейской КБР. Прага все-таки очень важна. На данный момент ничего более важного нет.

Хотя все равно мне было непонятно на тот момент, зачем приехал Бинх. То, что я ему рассказала, он и так знал, уверена.

Хорошо бы, конечно, погрезить, что он приехал повидаться со мной. Но увы, это очень маловероятно. И не в таких обстоятельствах.

Зяблов снова открыл заседание. Представил Бинха, как будто тот кому-то здесь был неизвестен. Бинх кивнул и сел за стол рядом с кафедрой, напротив меня. Так что я могла его рассматривать сколько угодно. А он меня, наверное.

Поднялась Карина Летова, военный психолог.

— Мы получили ответ на запрос в Евросовет. Только что! — объявила она. — Евросовет заседал два дня. Мы получаем разрешение на создание в Праге особой зоны на наше усмотрение. В эту зону будут осуществляться поставки продуктов и медикаментов. С нашей стороны будут поставлены оборонные укрепления и посты — для предотвращения проникновения банд на нашу территорию. Все обранци преследоваться не будут. При условии немедленного освобождения заложников.

Генерал Зяблов обвел взглядом присутствующих.

— У кого какие соображения?

— Правильное решение, — произнес военспец Белецкий. — Через пару лет народ опомнится и повалит из этой их зоны. И потом будет показательный спектакль на тему «что может свободное предпринимательство в закрытой зоне без выхода на большие рынки». Вангую — сможет на два-три порядка меньше, чем аналогичные примеры ХХ века после поражения системы социализма — Куба и Северная Корея…

— Некоторые убеждены, что свободная предпринимательская инициатива может все, — возразила Карина.

— Без сырья, комплектующих, дешевой рабочей силы из других регионов, рынков сбыта… Одной только, как видно, магической силой Невидимой Руки Рынка. Сами перевешают обранцив и прибегут проситься в СТК.

— Не отвлекайтесь, товарищи, это и так всем понятно. — помрачнел Зяблов. — Не в этом проблема. Евросовет не мог отказать, хотя хорошо, что мы знаем — теперь можно официально начинать переговоры. Но мы уже столкнулись с проблемой — с тем, что они сами не знают, какие гарантии им нужны, а без гарантий нам не верят. Заложники — это их единственная сейчас гарантия.

С заседания мы вышли одновременно с Бинхом. Все мы размещались в разных гостиницах неподалеку — во избежание очередного теракта, который мог бы обезглавить сразу все европейские силовые структуры. У меня было примерно шесть срочных дел на вечер, но Бинх сказал, что ничего с утра не ел, и не составлю ли я ему компанию? Я тоже ничего не ела с утра. Но не уверена, что именно это обстоятельство заставило меня отодвинуть работу.

Четверо крепких бойцов — двое моих и двое Бинха — отправились пообедать с нами, в импровизированную столовую по соседству. В пражских кафе мы обедать не решались, тоже из соображений безопасности. Но сели мы с Бинхом за столик все-таки отдельно.

— В принципе, я предлагала мой вариант операции. Там Хильде Тредер, ты, наверное, ее помнишь. Остальные — вообще не бойцы. Несколько бывших игроков Турнира, граждане Федерации, психически надломленные, есть и чехи — те покрепче. Но если убрать Тредер, они растеряются. С ними можно будет говорить. Уверена, идея района, свободной зоны и прочего принадлежит ей. Помнишь допросы руководства ФС? Сама организация уже не существует, но у них как раз и были такие идеи — новая free trade area[21], в уменьшенном масштабе. Чтобы мы разрешили им жить, как они хотят.

— Ты уверена, что если убрать Тредер…

— Да. Практически уверена. Но спецназ не знает, как ее убрать. Никто не знает. Она же понимает, что снайперы сидят вокруг, и не высовывается.

— Надеюсь, психологи чего-то добьются, — вздохнул Бинх. Прямо с заседания троих психологов отправили на переговоры — переговоры велись, конечно, через интернет, на расстоянии.

— Завтра увидим.

Я практически расправилась с фирменной пражской свининой с брусникой. Бинх сидел напротив и смотрел на меня. И я на него. Странно, мне казалось, что он никогда не менялся. Что он сейчас был таким же, как в школе, когда показывал мне, соплюхе, как автомат держать правильно, лазил со мной по скалам. Хотя тогда он, безусловно, сам был пацаном. Но вот уже в двадцать лет, в школе КБР он был таким же, как сейчас. Мне кажется, корейцы с возрастом вообще мало меняются — у Бинха узкое вытянутое лицо, треугольный подбородок. С годами только морщинки возникают вокруг глаз, но у Бинха еще ни одной не было — мы ведь еще были молоды. А вот седина уже появилась. И все равно он был прекрасен.

Человек, который был для меня всем. Даже немножко отцом, наверное — хотя старше меня всего на четыре года. Человек, благодаря которому я попала в КБР, с самого начала. Благодаря которому я живу вот так. Человек, ради которого, как я понимаю все последние годы, я вообще живу.

Мы не виделись опять уже полгода. Мы все откладывали на потом, всегда. Потом, когда закончится операция. Потом, когда завершится освобождение Европы. Когда кончится война. Когда закончатся разборки банд и спецслужб.

Тогда мы каждый день будем вместе. У нас будет ребенок. У нас будет все.

Я не могла бы полюбить никого другого. Я ведь пробовала. Нет. Любой другой мужчина в то наше время старался бы оградить любимую женщину от всего, выбить ей местечко получше, укутать в вату, чтобы ей было тепло, безопасно и приятно. Бинх устроил так, что я попала в армии именно в горячую точку, на границу, что я попала в школу КБР… Я для него была — равной. Такой же, как он сам. Сейчас современные люди пожмут плечами — ну и что? Но ведь тогда это вовсе не само собой разумелось. Отношения мужчины и женщины были наполнены душной патриархальной дрянью — выдаваемой, конечно же, за любовь, рыцарство и заботу.

У нас было не так. У нас было так, как вот сейчас уже практически нормальным считается. Мы были равны.

— Я думаю, — произнес Бинх серьезно, — что нам с тобой придется ночью посидеть и обсудить некоторые вопросы операции. Лучше всего — у меня в комнате.

— Да, товарищ командир, — вздохнула я, — придется нам посидеть у вас в комнате. А может быть, даже и не только посидеть.

Я проснулась, и Бинха уже не было рядом — он встал раньше, конечно же, и плескался в душе. Шесть утра. Ну ладно, можно считать, что выспались — нас довольно быстро сморило, мы оба смертельно уставшие уже несколько лет как.

Я скосила глаза на комм. Сообщение. Развернула экран в воздухе.

«Раунд переговоров завершен. Невнятные требования гарантий. Мы сами должны их придумать. Пока ничего».

Чего и следовало ожидать. Бинх появился из душа, я вымылась, оделась, и мы вдвоем отправились на завтрак. Необходимости прямо-таки скрывать отношения у нас нет — все же знают, что мы женаты, просто неприлично демонстрировать их слишком открыто.

Я чувствовала себя почему-то очень хорошо, несмотря на трагизм происходящего. Ну восстание, да. Террористы. Но мы бывали и в худших ситуациях. Это, может быть, последний такой эксцесс в Европе. Закончим эту войну — и останутся уже мелочи. Так чувствовал себя советский солдат Второй Мировой, подходя к Берлину. Мое тело было таким спокойным, таким наполненным и счастливым после встречи с любимым. Любимый сидел рядом, намазывал хлеб, пил кофе, я наблюдала за движениями его длинных, сильных пальцев. Рядом с Бинхом я верила, что все будет хорошо. С ним просто не могло быть ничего плохого.

— Ты куда сейчас? — спросила я. Сама я собиралась в свой кабинет, побеседовать с местным командованием РВ, а потом проинспектировать изолятор с пленными.

— Я в переговорную, — ответил Бинх. Моя рука с вилкой застыла. Спросить «зачем» нельзя, я не первокурсница.

— Пожалуй, я с тобой.

— Нет. Я договорился тет-а-тет. Хочу побеседовать с Тредер лично. Мы с ней раньше уже виделись.

— Да Тредер и сама ведет переговоры. Только, конечно, под именем Зденки Новаковой.

— Знаю. Я отправил ей сообщение по своему каналу. Она согласилась.

Мы снова расстались — легко, у меня, по крайней мере, был расчет на новое свидание вечером. Я провела совещание со своими, съездила в битком набитый изолятор. Лично позвонила в Берлин и попросила немедленно решить вопрос с размещением пленных, тех, кто нам больше не был нужен, пора изолировать как-то более комфортно. Мы их собирались отправить на Север — до суда. Я решила еще ряд вопросов. По дороге обратно, в машине, набрасывала схемы дальнейшей работы в Праге. В два было назначено очередное заседание штаба КТО.

— Ну как ты? — Карина остановила меня в коридоре.

— Хорошо. А в чем дело?

Психолог кивнула. Она смотрела на меня как-то странно. Ну ладно.

— Ничего особенного. Идем в кабинет.

Мы снова расселись за столы, расставленные подковой, в центре, на школьной доске — трехмерный экран. Зяблов сел на «кафедре».

— Думаю, все вы уже в курсе. Для тех, кто не знает, обрисую изменения ситуации за последние шесть часов. Глава КБР Чон лично провел переговоры с командиром террористов, Новаковой, она же Тредер. Он предложил в качестве гарантии по предоставлению зоны индивидуализма в Праге себя самого. В качестве заложника. Новакова дала согласие…

Дальнейшее я слышала сквозь нарастающий шум в ушах. Предложил себя самого. Ход я могла оценить как профессионал — хороший ход. Логичный. Все-таки глава КБР — не дядя с улицы. И даже не ребенок с улицы. К тому же с этими десятками сопливых заложников обранци далеко не уйдут, а сокращать их число, убивая — чревато. А тут — всего один взрослый заложник, дисциплинированный и достаточно ценный… всемирно уже известный и незаменимый кобрист. Который добровольно остается в этой их новой индзоне и пробудет там до тех пор, пока обранци не почувствуют себя в безопасности.

«Да ничего они с ним не сделают».

«А если сделают?!» — возразил панический дрожащий голос где-то внутри. Я заткнула его. Сжала кулаки и выпрямила спину. Это не про Бинха. Это просто какой-то солдат добровольно рискнул собой. Их всегда жалко. Нас всех жалко. Но у нас никогда нет другого выбора.

— Передача состоится сейчас. Включаю трансляцию.

На экране появилась до боли знакомая аллея, ведущая к зданию. На аллее — Бинх, в парадной форме КБР, только что не при регалиях и без оружия. Как всегда, спокойный такой и безмятежный. Он шел по середине аллеи, совершенно один, и казалось, там даже птицы перестали чирикать.

Я вдруг вспомнила вчерашний разговор про Тредер и про то, что если бы удалось ее убить… Нет, ерунда. Не мог Бинх сдаться ради такого. Прикинул бы, взвесил плюсы и минусы — и отказался. Разменять командира европейской КБР на рядовую агентшу уже несуществующей спецслужбы — он не сделал бы такой глупости.

Вот спасти детей, мирных взрослых, и сопровождать, пусть в качестве заложника, каждый шаг Тредер и ее «свободолюбивой» шайки по созданию индзоны в Праге — это логично. Это задача, с которой немногие могли бы справиться, это задача для него.

«Все будет хорошо, Ли». Это же не первый раз, правда? Мы оба не раз были где-то на грани гибели. На Бинха только покушения уже восемь раз устраивали…

Мои руки не дрожали. Бинх дошел до здания. Внешние камеры отключились — теперь все происходящее мы видели через микрокамеру Бинха, вживленную ему в кожу шеи. В виде черной бородавки.

Двое «обранцив» подбежали к нему. Бинх протянул руки вперед, ему надели наручники. Довольно неумело обыскали — впрочем, Бинх, конечно, не потащил бы с собой оружия, а вот камеру они не нашли.

Лестничные пролеты, ободранная штукатурка, окурки, грязь. На шестом этаже террористы пошли гуськом — очевидно, только им был известен проход через заминированные помещения. Бинха они как-то провели через них. На восьмом они вошли в длинный коридор. Камера скользнула по заложникам — перепуганные, вжавшиеся в углы дети, молодая мамаша, кормящая младенца. Дверь квартиры. Перед нами возникла Тредер, она же Зденка Новакова, белокурая, с грубыми немецкими чертами лица, крупная дама.

— Ну здравствуй, Чон, — произнесла она, — не ожидала.

Она указала куда-то в угол. Дальше замелькали какие-то руки, лица, невнятные возгласы на чешском — я знала язык плохо и понимала лишь отдельные славянские корни. Бинх молчал, и что происходит, было непонятно. Наконец он сказал, прерывисто дыша.

— Зря. Я вам еще пригожусь.

— Ничего, не сдохнешь, — ответила Тредер, — целее будешь.

Я наконец-то настроила транслятор — переводили они в то время из рук вон плохо, но понять было можно, к тому же, я поставила в качестве целевого русский язык, а с чешского на русский перевод был довольно точным и тогда.

— Вы должны. Освободить. Заложников. Снаружи ждет… группа медиков, передайте детей. Им.

Голос Бинха был ровным, но все время прерывался. То ли плохая связь — что абсурдно, конечно, изображение-то было прекрасным. То ли, и это вероятнее всего, с ним уже что-то сделали. Подвесили, например, за пальцы. Фантазия у этих тварей богатая.

В моем наушнике послышались вопли. Один из «защитников свободы» кричал, что эта сволочь хочет уничтожить его родину. Что это упырь, а ты, Зденка, с ним церемонишься. На экране ничего было не разобрать. Мелькали какие-то руки, потом приблизилось лицо Тредер.

— Не развязывайте! Что вы делаете?

— Да я убью эту тварь косоглазую!

— Это не в ваших интересах, — послышался задыхающийся голос Бинха.

— Стойте! — металлический звон в голосе Тредер.

— Обезьяна желтож..ая! Ублюдок!

Потом экран взорвался — словно изнутри его залила жидкость, ярко-красная, густая, изображение погасло. Мы слышали только голоса — камера все еще продолжала работать.

— В сторону! — это Тредер, кричит в ужасе. — Кому говорят! В сторону! Убью, сволочь!

Звук выстрела.

— Мы тебе не позволим с этой тварью цацкаться!

— Говорил, бабы — дуры!

— Да это ты дурак…

И голос Бинха, слабый, почти шепот, по-немецки.

— Tut mir leid. Das war nicht mein Plan[22].

И оглушительный треск. В нашей форме столько всего нашпиговано — если бы обранци поумнее были, они бы первым делом форму с заложника сняли.

И я понимаю, что на этот раз — все.

Конец войны. Мне хочется думать, что этот взрыв был вообще последним в войне — хотя, конечно, это не так, где-то редкие взрывы раздавались еще лет двадцать. Но это был уже все-таки конец войны, и мне было позволено передать дела заместителю.

Карина пробила. Она была хорошим военным психологом. Она была и дальше занята переговорами с оставшимися уродами — но позаботилась обо мне. Я просидела три дня в комнате, не раздеваясь, не меняя позы — почему-то думалось, что если я лягу, случится что-то страшное. Хотя все страшное в моей жизни уже случилось. Куда уж хуже-то? Я не могла снять одежду, он касался ее в последнее утро. Не могла мыть руки, он гладил мои руки еще за завтраком. Никакой особой жажды и голода я не чувствовала. Мне казалось, что он еще здесь, но каждая секунда как бы смывает его из моей жизни, уничтожает те остатки, которые еще, наверное… как-то живы?

Каким-то непостижимым образом он продолжал жить. Оказывается, мы многого не знаем о вот этом состоянии смерти. На самом деле каким-то образом мертвые еще живы, и надо только не дышать, не есть, не пить, чтобы не спугнуть эту тлеющую искорку.

На самом деле это был бред, рождаемый больным мозгом. На третий день меня нашли, отвезли в больницу, поставили капельницу. Я не сопротивлялась, мне было все равно.

Думаю, я слабый человек. Если бы погибла я, Бинх, наверное, с сухими глазами встал бы и пошел работать. И никто не знал бы, что происходит у него внутри.

А может, и нет. Не знаю.

Я даже не поняла, что он убит, хотя кровь залила камеру, хотя мы услышали взрыв. Когда все молча встали. Я не встала, не поняла — зачем это надо. Продолжала сидеть, на меня никто не смотрел. Все стояли и молчали. Потом Кристина вывела меня оттуда.

Я пришла в себя недели через две. Или три, не знаю. Тогда мне уже рассказали, как все это было. От Бинха остались буквально клочки, и от Тредер тоже. Микрограната, вшивается в манжету или воротник, пять сантиметров в диаметре, но убойная сила — мама дорогая. Очевидно, Бинх действительно планировал поменять заложников на себя и сопровождать весь процесс, пока требования банды удовлетворят, Прагу оцепят, выведут войска, поставят кордон и так далее. Он был готов и к тому, что убьют — потом, в итоге всего. Хотя, конечно, надеялся выкрутиться.

Но получилось иначе. Тредер своих мужиков не контролировала. Увидев ненавистную «узкоглазую обезьяну», про которую ходили страшные легенды — они, возможно, пьяные или обкуренные, решили тут же с Бинхом и расправиться. Поняв, что ему не выжить, раненый уже, он перешел на план Б и задействовал микрогранату. По крайней мере, он уничтожил Тредер.

Размена неравноценная, но операцию он спас. Спас всех заложников. Все получилось достаточно просто: после смерти Тредер «обранци» тупо потребовали заправленный вертолет, запасы продовольствия и оружие. Тогда ходили слухи, что на Балеарах, к примеру, собираются какие-то партизанские отряды — собственно, отчасти это было правдой, а на Ибице вообще потом организовали Индзону, как раз вроде той, что собирались сделать в Праге.

Все требуемое им доставили в тот же день, вертолет посадили перед домом, там, где только сегодня Чон Юнг Бинх шел в свой последний путь. Обранцы вместе с заложниками, держа тех под прицелом, вышли из здания. Погрузились в машину, пилот у них был, и улетели, а несчастных, травмированных детей и взрослых тут же перехватили медики СТК.

Вот только вышла незадача, и где-то над Испанией вертолет был сбит местной ПВО. До сих пор понятия не имею, санкционировал ли кто-то этот удар, или же это была случайность. Честно говоря, меня это и не очень интересует. Никто из бандитов не выжил.

Со мной долго возились психологи. Лекарства помогли, реактивный психоз — так это называлось, был снят. Не помню, кто из врачей произнес:

— Но ведь у вас же может быть ребенок от него. Вы же подготовились к этому?

Помню, как я лежала в темноте и думала только о том, что поеду в Ленинград, в институт ЭКО, и что теперь у меня будет ребенок. Сын или дочь, с темными узкими, наверное, как у Бинха глазами. Маленький полукореец. Я думала только об этом, и мне становилось легче. Не то, что боль проходила — она вообще стала постоянной, давящей, как саркофаг, и с тех пор я жила в этом саркофаге, с сознанием, что его не открыть никогда, что Бинх никогда не вернется. Она не прошла, я только научилась и привыкла с ней жить. Возможно, Бинх вообще привык к этому с детства, ведь он еще тогда потерял родителей.

Но если не концентрироваться на боли, а думать, вот например, о ребенке, то уже можно жить, дышать, есть.

Я думала об этом, и тут в темноте рядом со мной возникла стройная, такая знакомая фигура. Бинх сел рядом со мной на кровать. Я не могла его коснуться, но он был здесь.

— У тебя Роте Вахе, — сказал он, — тебе нужно закончить дела. Никто за тебя этого не сделает.

— А ребенок? — спросила я.

— Успеется. Сейчас такая медицина, что… успеется.

— Ты разве не хочешь ребенка? Ты ведь сам просил сделать эту закладку.

— Хочу, очень хочу. Я и жить хотел вообще-то, знаешь.

— А если меня тоже убьют?

— Значит, не судьба, — ответил он спокойно. И я поняла, что мне нужно делать. Что сделал бы он сам, и чего хотел бы, наверное, от меня.

Роте Вахе уже руководил мой преемник, но Зайдлер сразу же забрал меня в контртеррористический отдел КБР…

Глава 18. Мы выясняем отношения и кое-что другое

Марси и сидела, собственно, в гостинице — восьмиэтажном «Туристе» на берегу Анжелы. За столиком в ресторане, перед высоким пустым бокалом. На коленях ее, что меня удивило, устроился белоснежный кот Пепе.

Она показалась мне прежней — совсем молоденькой, тоненькой девочкой с огромными темными глазами. Вскочила, увидев меня. Пепе недовольно мяукнул, спрыгивая на пол, где стояла у ног Марселы его переноска.

— Стаська!

Она порывисто обняла меня. Господи, как это было хорошо! Я сжимал ее в объятиях, и у меня едва слезы не потекли. Я ждал этого десять лет…

Я же никогда не верил по-настоящему, что мы расстались навсегда.

Марсела, в отличие от меня, ревела, нисколько не стесняясь. Я вытер ей слезы рукой, достал платок.

— Все хорошо, детка, все уже хорошо. Давай сядем.

Я заказал ей и себе чаю. Пепе шмыгнул под стол, спасаясь от кибертележки. Марсела хлюпала носом в платок. Я не торопил ее.

— Стаська, я не знаю, что делать… это дико, даже произнести как-то… Понимаешь — Костя меня выгнал.

— Как — выгнал?

— Ну как. Сказал, что с него хватит. Что я испортила всю его молодость своей депрессией. Что я над ним издеваюсь и всякое такое. Он это всегда говорит. А тут… я даже не знаю, в чем я на этот раз виновата. С тобой или с кем-то еще я не общалась. Про ту женщину даже его не спросила — ну что, я же привыкла. Он вдруг сам начал рассказывать. Что та женщина так его понимает. Что она внутренне интеллигентная, в отличие от меня, понимающая, эмпатичная, глубокая. Что у нее недавно умер руководитель.

Я с трудом удержался от смеха — боже мой, это он про Еву?

— Я спросила, почему же он не уйдет к ней. Это его так разозлило, он начал орать, что я его не люблю, что он всю жизнь на меня потратил, и все зря, все эти годы… ну ладно, я не буду повторять, это можно с ума сойти, он такую чушь обычно несет. Распалился и велел мне уходить из дома немедленно. Я тебя вышвырну на улицу голую, сказал он. Конечно, я была не голая. И я взяла Пепе, потому что Костя, знаешь, его уже пинал специально, чтобы мне сделать больно. Я вообще не знаю, что он может сделать с Пепе, если меня не будет. Но больше я ничего не взяла, он не позволил.

— Уму непостижимо, — помотал я головой, — он же был нормальным пацаном.

— Был. Давно. Ты знаешь, это уже не первый раз. Уже такое было в Танзании. Я там переночевала в гостинице, потом к родителям поехала. Я его тогда сильно любила, мне было дико плохо… но я смирилась, ну что, думаю, ну бросил, значит, все. Надо с этим жить. А он приехал к моим родителям, их очаровал, такой человек снова хороший, мягкий, понимающий, добрый, передо мной чуть ли не на коленях стоял. Родители мне и говорят… ну в общем, я к нему опять вернулась. И вот теперь здесь…

Она заплакала.

— Что ты хочешь сделать? — спросил я ее.

— Не знаю, Стас. Думаю взять здесь комнату в гостинице. Я хочу, чтобы это все прекратилось, навсегда. Любой ценой. Я больше не могу. Я люблю его… но я устала. Я просто устала от этих качелей — то безумная любовь, то боль… Я обыкновенный кибернетик. Я не Кармен и не мадам Бовари, мне не нужны никакие бурные страсти. Мне не нужна безумная любовь. Знаешь, в древних книгах все вертится вокруг этих чувств, влюбленностей, люди кончают с собой, убивают других — все ради любви. Я не хочу больше никакой любви! Я работать хочу. Жить как человек. Я, может, ребенка хочу родить. Да много чего вообще… Я не могу больше жить этой страстью.

— Но ты же можешь перестать, — тихо сказал я, — сейчас очень удобный момент для этого. Он сам так решил. Ты тоже можешь принять решение.

Марсела снова заплакала, горько, как маленькая девочка. Высморкалась в платок.

— Я… у меня нет сил, Стаська. Я думаю, что я взрослая и сильная, принимаю решения. А потом приходит он — и все становится так, как он хочет. Потому что понимаешь, он умеет убедить всех окружающих. Моих друзей — хотя и друзей у меня давно нет. Коллектив на работе. Родителей — они все думают, что он золото, и начинают убеждать меня, какая я дура и все такое. Понимаешь, он сильнее меня. Захочет — выгонит. Захочет — снова вернет, и я пойду, как дура. Потому что не пойти — значит, идти против всех, а я так не могу. Меня все осудят, скажут, что я мучаю прекрасного мужчину. Что я сама не знаю, чего хочу — так мне мама сказала. И мне уже начинает казаться, что да, они все правы. И нет ни одного человека, который… который просто был бы на моей стороне.

— Я на твоей стороне, — произнес я немедленно, — я всегда на твоей стороне.

— Он сильнее меня.

— Ничего подобного. Вы — два равных взрослых человека. Каждый из вас обладает собственной волей. Никакой власти над тобой у него нет.

— Может, так и было в начале, — всхлипнула она, — а сейчас я… ты же видишь.

И я понял, что мне срочно нужно что-то сделать. Прямо сейчас.

— Знаешь что, Марси, — сказал я, — никакой комнаты тебе здесь не нужно. Поехали ко мне. Ночевать будешь у меня, комната есть. И вообще у меня остановишься.

Конечно, дома меня ожидала еще одна сложность. Когда мы подъехали с Марси — эх, я совершенно перестал спать по ночам — в квартире уже горел свет. Ерш и Стрекоза вернулись с прогулки.

— У тебя же гости, — шепнула Марси. Я взял ее за руку.

— Теперь моя гостья — ты.

— Я могу переночевать у тебя в комнате, на полу, — предложила она.

— Еще чего!

Я решительно толкнул дверь гостиной. Стрекоза раскладывала диван — группа «Бомба» готовилась ко сну. Ерш сидел у стола, пощелкивая по планшету — похоже, играл на сон грядущий. Они уставились на меня, как на привидение.

— Так, ребята, — произнес я вежливо, — обстоятельства изменились. Извините, что так неожиданно, но они изменились вот прямо сейчас. С этого момента я живу здесь не один. У меня есть девушка, и у нее проблемы. Она поселится в моей квартире. Поэтому прошу вас собрать вещи и освободить гостиную. Сейчас.

Ерш и Стрекоза переглянулись. Я заметил, что Стрекоза щелкнула по виску, и в ее заколке что-то сверкнуло. Понятно, она вела видеозапись. Потом выложит в Субмир с пояснениями о том, как наглый мудак выставляет их из дома среди ночи.

Плевать.

— Послушай, ну может, мы как-то договоримся… хотя бы не сейчас. Нам нужна хотя бы неделя, чтобы найти другую вписку! — начал Ерш.

— Нет. Никакой недели.

— Ну хоть до утра.

— И не до утра.

— Но куда же мы пойдем на ночь глядя…

— В городе полно гостиниц. Не примут — вы знаете, куда обращаться. Не хотите — ночи сейчас теплые, спальники я дам.

Мы препирались недолго. В конце концов я сказал, что вызову патруль. Ворча, Ерш и Стрекоза начали быстро и умело паковать свои тюки и рюкзаки. Я наблюдал за процессом, подозревая, что если отлучусь, он может и прекратиться. Как все оказалось легко! Черт возьми, я сам ничуть не лучше Марселы — мне тоже все казалось, что Ерш «сильнее меня».

А ведь он мне вовсе не любовник!

— Ты хочешь, чтобы мы спали на улице? — обвинительным тоном спросила Стрекоза, встав напротив меня.

— Нет. Я хочу сам спать как человек. А вам я желаю пойти ночевать в реа-центр или поехать, например, в Оренбургскую область, к баптистам. Как хотите. Лучше, конечно, в реа-центр. Это недалеко, на магнитке доедете.

— Ерш больной, а ты…

— Ничего он уже не больной. Я его вылечил.

— Ты же сам понимаешь, что он требует медицинского наблюдения!

— В реа-центр! — строго сказал я.

Я сам не верил своим глазам. Нет, это просто невероятно — гости, так замучившие меня в последние два месяца, вместе с разноцветными тюками и рюкзаками, которых явно прибавилось, перевалили через мой порог и двинулись к лифту. У двери лифта Стрекоза обернулась.

— Спасибо за все, — сказала она. Непонятно — всерьез или с сарказмом.

— Пожалуйста, — я закрыл дверь.

Марсела в оцепенении сидела на моем кресле, прижав к себе кота.

— Марси, — сказал я ласково, — ты иди в гостиную. Я тебе сейчас свежее постельное белье сделаю. Есть-пить хочешь? Идем, я тебя в коквинере авторизую, чтобы ты меня не ждала.

Марси с трудом поднялась. Ее черные глаза светились отчаянием.

— Стаська… я не знаю, как быть теперь.

— Не бойся, — я положил руку ей на плечо, — все хорошо будет. Все будет нормально.

— Стаська… понимаешь, все это сложно. Я не знаю, зачем я пошла к тебе. Знаю только, что одна я этого всего не выдержу, а больше у меня никого здесь нет. Он всех от меня отвадил. Но я же не могу использовать тебя… я же знаю, как ты ко мне относишься. Но я и тебя любить уже не могу. Я никого больше никогда не смогу любить! Но тогда нечестно с моей стороны быть здесь, спать у тебя. Мы же не просто друзья, давно уже.

Я притянул ее к себе. Прижал, как ребенка, погладил по голове.

— Марси, успокойся. Забудь ты про меня. Я салвер, я же не могу отказать человеку в помощи. Поживи здесь, пока не окрепнешь. А тогда уже сама и решишь, куда уходить. Или, может, ты думаешь, что мы, салверы, берем за лечение какую-то плату?

На следующий день Марси немного ожила. Навела порядок в гостиной. Группа «Бомба» оставила там довольно много вещей — происхождения большинства из них я не знал и сильно подозревал, что они ворованные. Марсела сложила все эти вещи в одном из углов. Надо будет вызвать утилизацию.

Она сама заказала себе кое-какую одежду и вещи, миски и еду для кота. Я совсем забыл, как это — когда ты имеешь дело с нормальным человеком, а не с уклонистом от Службы.

— Мне на смену только послезавтра, — сказала Марси, — сейчас выходные.

Я тоже отказался по совету Ильи от смены в субботу. Мне было не до того — Марси, конечно, важна, но другое дело сейчас волновало меня. Впрочем, я по-прежнему был далек от решения этой загадки.

После обеда мы с Марси сели на балконе. Она щурилась и подставляла солнцу и без того смуглое лицо.

— Расскажи о себе, Стаська, — попросила она, — я жутко эгоцентричная. До сих пор так ничего о тебе и не знаю. Ты же был ранен на Церере, да?

— Ничего страшного. То есть да, была авария, меня шибануло о камень. Позвоночник и спинной мозг был поврежден, отправили на Землю. Но сейчас уже все хорошо, ты же видишь.

Я наслаждался тишиной и покоем опустевшей квартиры. Конечно, я и теперь был не один — но это даже лучше. Это куда лучше. Хорошо бы Марси вообще никуда больше не уходила. Никогда.

— А что за авария была?

— Да вот никто не мог понять, — я помрачнел, — мне всего-то нужно было доехать на ровере до ближайшей базы. Был вызов. Одному там плохо стало. Я поехал, можно было и пешком дойти, но я прикинул, что на ровере чуть быстрее. И вдруг… какая-то сумасшедшая поломка. Может, программный сбой. А может, и вирус… кстати, незадолго до этого был похожий случай.

Я сам не заметил, как увлекся и начал рассказывать. Марси слушала внимательно, подавшись вперед, меж ее бровями образовалась складка. Время от времени она задавала вопросы по технике — как вела себя машина? Что сказали инженеры? Какие протоколы использовались? Что за контроллер был установлен в ровере? Я рассказал и об Аркадии, и о своей аварии, и о том, что и здесь, на Земле продолжилась странная череда смертей и несчастных случаев… Но я как-то не мог преодолеть себя и заговорить о том, что, по моему мнению, все эти случаи объединяло. Марси была все-таки слишком нормальным человеком. Цзиньши и весь этот бред — все это было уж слишком безумно для нее.

Она и не подумала о таком. Но сказала.

— Все же ты знаешь, это похоже на какой-то вирус. Не понимаю только, кто и зачем мог бы его установить на Церере, а тем более, использовать на Земле?

Я пожал плечами.

— Все дружно клянутся, что вирус невозможно было установить, и что система бы его отследила и все такое.

Марсела задумалась.

— Если бы мы могли найти какую-то закономерность. Проверить, нет ли в этих случаях чего-то общего, например, одной и той же модели комма. Или — все эти люди использовали один и тот же прибор, например, внешний навигатор, транслятор, что-то подобное…

— Я думаю, если что-то подобное было, то ОЗ могла бы и сама дойти до этого. Субмир, насколько я знаю, уже проверяли. Ведь это мог быть какой-то сайт, понимаешь?

— Нет, вирус из Субмира? Это совершенно невозможно. Такое могло быть в прошлом, знаешь, тогда был такой интернет… Вот там — да. Были очень агрессивные скрипты. Но сейчас защиты стоят и внутри самого Субмира, там целые защитные системы, которые годами не ловят даже мух, потому что с тех пор, как коммы практически соединяют с мозгом, мы очень озаботились кибербезопасностью. Кроме того, мощные защиты стоят внутри самого комма. Туда в принципе ничто не может попасть без твоей воли. То есть тебе уже нужно действительно скачать что-то — программу, музыку, книгу…

«Книгу».

— Но в книге же не может быть вируса! — возразил я, — или ты имеешь в виду, что есть какая-то скрытая программа…

Я похолодел. Марсела пристально взглянула на меня.

— Ты чего?

— Да ничего, просто представил — ты скачиваешь книгу, а в ней такая незаметная программка..

— Книга — это текст, — возразила Марсела, — и картинки. Иногда музыка. По каждому объекту, входящему в состав книги, комм делает отдельный запрос и проверку. Когда я говорю, что ты сейчас буквально на все должен давать свое согласие, и что никакой случайный занос объектов в комм невозможен — я отвечаю за свои слова. Это не моя специализация, но в информационной безопасности я все же разбираюсь. Нет, Стаська, это немыслимо, с книгой или музыкой ничего передать нельзя.

Я вздохнул.

— Ну слава разуму! А то я вообразил. Конечно, если бы все было так просто, давно бы ОЗ разыскала и вирус, и кто его запустил.

— А почему ты спросил про книгу? — Марсела встала и подошла к перилам балкона. Заглянула вниз, на волейбольную площадку, откуда неслись вопли и стуки по мячу.

— Да просто подумал по ассоциации. Аркадий читал одну книгу, дал почитать мне, и потом случились эти аварии… Конечно, это-то случайность.

«Или нет?»

Марсела резко повернулась ко мне. Оперлась локтем на перила, и я заметил, что талия у нее не так уж и располнела. Нормальная женская фигура, исчезла только совсем уж подростковая хрупкость.

— Ты знаешь… мы с ребятами в свое время развлекались такой затеей — филологическое кодирование. Используются слова обычного человеческого языка, и они выстраиваются в таком порядке, что могут интерпретироваться и как лексемы машинного языка, в нашем случае R+. Это расширение языка поисковых запросов, чтобы как можно точнее объяснить компьютеру, что тебе нужно, а что — не нужно. Причём на естественном языке. Мы выбрали ханью, потому что его слова использовались как лексемы в машинном языке R+. А для проверки cделали генератор тестовых запросов. Очень смешно было наблюдать, как компьютеры общались человеческим языком. Точнее, сильно похожим на человеческий — иногда проскальзывал явный бред вроде «розовый юрист плавает в пустыне». Главное отличие от заказа чая у коквинера — что передавался не условный сигнал, а программа. Думаю, не мы одни играли филокодом. Сделать из него понятные человеку фразы и словосочетания — в принципе, только вопрос техники.

Я смотрел на Марси несколько секунд. Выпрямился.

— Слушай… давай сейчас поедем к моей маме?

Глава 19. Расследование. Марсела и Костя

— Я очень рада, что ты делишься со мной этими догадками, — мягко сказала мама. Она уютно свернулась в кресле, в домашнем голубом костюме. Чарли лежал у ее ног белым ковриком.

— Но все-таки, почему именно со мной? Что я могу с этим сделать по-твоему?

Я вздохнул.

— Мам, ну зачем ты так? Меня-то зачем обманывать? Привычка к конспирации? Не можешь иначе? У тебя есть знакомые, ты просто так интересуешься, да? Да служишь ты в ОЗ, продолжаешь служить, и не рассказывай мне, что это не так.

Лицо Ли Морозовой не дрогнуло.

— Ладно. Это неважно, в конце концов, — произнесла она. — Марси, кстати, я очень рада тебя видеть. Так что вы накопали по этим авариям?

— Книга, — произнес я, — Цзиньши. Ты ее, кстати, прочитала? А то я даже не спросил.

— Да, прочитала.

— Аркадий дал ее мне. После этого с ним случилась авария, а вскоре и со мной. Марси ведь специалист. Она говорит, что передать вирус со встроенным файлом практически невозможно из-за систем защиты. Но…

— Да, наши специалисты тоже проверяли такой вариант, — кивнула мама.

— Но у нас есть другая версия, — я посмотрел на Марси. Она начала рассказывать о филокоде.

Мама задумалась, меж ее бровей залегла складка.

— То есть это серьезно — можно так написать книгу, что в ее предложениях, фразах, абзацах будет закодирован разрушительный вирус? Программирующий комм таким образом, чтобы тот отдавал окружающим механизмам команды на уничтожение? Звучит как фантастика.

Марси кивнула.

— Я знаю. Спецы ОЗ могли этого и не знать. Ведь понимаете, то, о чем я говорю — это очень специфическая область. На Земле, может, есть несколько десятков человек, которые могут о таком догадаться. И все они, скорее всего, работают над сильным искином.

— Да никому и не приходило в голову проверить такую вещь, как книги… — согласилась мама, — но Сташю, тут есть проблема. Книгу Цзиньши читали только ты и Аркадий.

— И Ерш.

— А, ну да, лодка. Ну хорошо — а другие случаи? Помнится, недавно ты с пылом утверждал, что это ОЗ ликвидирует тех, кто не совсем хорошо относится к прошлому или настоящему Союза Трудовых Коммун. Но в других случаях люди не читали этой книги…

— Я практически уверен, что Кэдзуко читал ее. Во всяком случае, мог читать. И Ленская, а может, и не только она. Мам, ну согласись, что здесь возможна корреляция — люди, которые чем-то недовольны, вполне могли передавать друг другу, читать и интересоваться подобной литературой!

Мама слегка улыбнулась. Повернулась к Марси.

— Можно ли доказать, что в книге имеется подобный… филокод?

— Да, — кивнула девушка.

— Ты сможешь?

— Думаю, да. Конечно, нужно оборудование — не домашний комп. Но нужные процессоры и обученные нейронные сети есть в вычислительном центре на «Электроне». Инженеры оттуда часто со мной советовались и звали к себе работать, но я не шла… я уверена, что они меня пустят.

— Хорошо, — кивнула мама, — я бы организовала тебе рабочее место в Свердловске, но это займет время. Если на «Электроне» быстрее, то я бы попросила вас сделать это сейчас. Я пока проведу проверки по поводу книги — кто ее читал, какая корреляция. У меня есть доступы к любой статистике, это не займет много времени.

Марсела поднялась.

— Я поеду тогда. Уверена, они мне обрадуются, — на лице ее возникла мимолетная улыбка. Я понял, что не все было так просто с ее службой простым оператором на «Электроне», такая картинка — «бездарность, ушедшая из высокой науки в простые эникейщики» — создавалась лишь для Кости…

— Мам, — сказал я, — возможно, мне стоит заняться статистикой — если ты обеспечишь доступ. Ты бы тогда пока решала следующую, более сложную задачу — надо ведь еще найти и понять, кто такой Цзиньши.

— Это не нужно, — возразила мама, — я знаю, кто это такой. Я поняла это, еще читая книгу, и потом даже проверила. Место пребывания, конечно, надо еще определить, но это не такая уж суперсложная задача. Но кто это такой — мне было понятно с первых строчек.

Пока мои любимые женщины углублялись в задачу спасения цивилизации (ну ладно, не всей цивилизации, это я преувеличил), я отправился домой и с наслаждением занялся хозяйством.

Первым делом я содрал занавесочки, пленку с кухни, собрал все, что оставили Ершовы-Сысоевы, — получилась весомая куча посреди гостиной — и вызвал утилизацию. Пока я дожидался ее — киберы подъехали к дверям через полчаса — привел в порядок квартиру. Камила Сысоева была исключительно чистоплотной, грязи они не оставили, да и автоочистка не позволила бы. Но страшное желание наконец-то оказаться в собственном, а не Ершовых-Сысоевых жилище требовало перемен. К тому же у меня теперь Марси. Пусть она живет здесь только в психотерапевтических целях — чтобы Костя не мог явиться и снова запудрить ей мозги — но я хочу, чтобы ей было уютно в моем доме. Я хочу создать для нее условия.

Никогда не был фанатом комфорта и дизайна. Чаще всего довольствовался стандартной мебелью и оборудованием. Зачем тратить время на такую ерунду, когда в мире столько интересных занятий.

Но вот теперь в меня как будто вселился некий домашний дух — пенаты, или как их называли. Я работал как заведенный. Заказал мебель вместо Ершовской, а его кресло, столики, какие-то вазы — все это я отдал в утилизацию. Вместо этого приобрел два мягких уютных кресла синего цвета для нас с Марси, торшер и простой журнальный столик. Остальную мебель Ерш не менял, и я ее оставил, только смыл наноочисткой нанесенные Камилой расписные узоры.

Я отодвинул диван от стены и запустил по всем стенам кибердизайнера — небольшая машинка каталась вверх и вниз, перекрашивая стены в однородный нежно-голубой цвет. Ковер я заказал белый. Тут в дверь заломились утилизаторы, я впустил их и помог сориентироваться с погрузкой. При погрузке все еще требуется человеческое управление. Два пузатых белых куба втянули в себя всю лишнюю мебель и предметы и, довольно урча, покатились к двери. Собственно, какие они утилизаторы — обычные кибергрузчики, разбор же мусора будет произведен на нашей кузинской фабрике имени Васильевой, где есть цех утиля. Эту фабрику, расположенную далеко за Кузинкой, у нас в городе ласково называют «Чума» — вполне справедливо, ведь это был позывной героини ГСО Васильевой…

Вот только одно было очень неприятно: я так и не смог отыскать единственные свои памятные вещи, оставленные в гостиной, — снимок и камешек с Цереры. Пропали и другие мелочи — я не доискался недавно приобретенной турнирки, а на кухне почему-то из тарелок остались только две — я еще вчера это заметил, полностью опустел шкафчик в ванной с мыльно-рыльными, как говорится, принадлежностями. Видимо, Ершовы хватали все, что попадется, не задумываясь. Но это ладно, не жалко, как говорится. Не очень порядочно, даже в наше время всеобщего изобилия — но не жалко. Но вот зачем им понадобились камень и снимок?

Снимок, может быть, из-за рамки… она красивая была, трехмерная, с мерцающими в глубине геометрическими узорами. Великий разум, но зачем взрослому человеку такая финтифлюшка? Уму непостижимо. А камень — он же очень простой, похожий и на земле можно найти… Может, они просто выкинули его раньше, а я не заметил?

Конечно, я сделаю новую фотку, у меня в комме их достаточно, и рамку можно подобрать. А вот камень такой не просто достать. Коснуться рукой Цереры — теперь я уже не смогу этого сделать. Разве что снова отправлюсь туда работать, но это вряд ли.

Такое ощущение, что они сделали это специально, чтобы причинить хоть какую-то боль… Но такая мысль была бы параноидальной. Насколько я понимаю психологию, это просто люди, совершенно не привыкшие задумываться об окружающих. Как мама назвала бы их — инды. Им все равно. Я для них — только ресурс, и все окружающие — источник ресурсов. Да и то — ведь мы всего лишь жалкие конформисты, обыватели, предпочитающие вкалывать на Систему — нам даже полезна встряска, видимо, полезны негативные эмоции, может быть, наше сознание пробудится, и мы тоже займемся нонконформизмом. Хотя даже так сложно «Бомба», видимо, не мыслит. Они мыслят гораздо проще: увидел забавную, интересную вещицу — положи в карман. Понравилось — возьми, хочется — съешь.

А ведь они давно уже никаких своих перформансов даже не делают, ничего не придумывают. Артисты ли они? Или скорее, просто мелкие воры, коих было так много в мрачном капиталистическом прошлом…

Я перетащил в гостиную тренажер, установив его за шкафом — можно будет тренироваться, когда Марси нет дома, она же на службу ходит, да и при ней я не видел никаких проблем в том, чтобы потренироваться. Родной же все равно человек, чего стесняться. Тут прибыли дроны с заказанными вещами. Я повесил шторы, разложил ковер, и моя квартира приобрела вменяемый, достойный вид.

После этого я сел наконец за пианино.

Я не стал принимать мнемоусилитель для улучшения мышечной памяти — мне хотелось просто поиграть, а не отрабатывать что-то. Я пробежался по клавиатуре несколько раз, играя гаммы, и с тоской заметил, что несколько клавиш разболтаны. Инструмент звучал так, как будто на нем играли лет десять, ни разу не настраивая. Ничего удивительного. Все-таки убил мне Ерш желанное итальянское пианино. Мелочь, вроде, а как настроение портит. И это тоже из серии — «понравилось — возьми». Увидел хорошую вещь — не бойся испоганить, она же не твоя.

Все же я поиграл с удовольствием. Тянуло на Рахманинова, и я сыграл пару пьес и часть из первого концерта — то, что помнилось с ходу. Потом я поиграл Лю Кианг, несмотря на происхождение, в музыке этой китайской композиторши нет ничего восточного, да и вообще земного ничего нет. Она абсолютно оригинальна, а ее подражатели уже сформировали школу «космической» музыки — хотя люди, работающие в Системе, не так уж ее и любят, а предпочитают примитивного Геллерта, Шопена или Чайковского. На мой взгляд это не космическая музыка — а вселенская. Философская. Такая музыка могла бы сопровождать Большой Взрыв. Но я играл простые этюды Кианг, на большее меня сейчас не хватило бы, да и одной клавиатуры тут было мало. И неожиданно все, что произошло в последнее время — моя авария и сломанная спина, все эти смерти, Кэдзуко, Ева, разочарование в Косте, родной город, ГСО с ее героями и подлецами, больница, Илья и, наконец, Марсела, Марсела и чувства к ней — все это нахлынуло, навалилось клубком и стало, как я любил, вырываться сквозь пальцы. Я уже не замечал, как играю, что играю. Меня несло.

Я положил руки на колени. В квартире было непривычно тихо. Но я спиной ощущал чье-то присутствие. И обернулся.

Марсела стояла у двери и смотрела на меня расширенными глазами, без улыбки. Я улыбнулся ей.

— Стаська, — прошептала она, — какой же ты… какой… не понимаю, почему я была такой дурой. Я же знала, что ты умеешь — так.

— Хорошая музыка? — спросил я. Марси подошла ко мне. Прижала к груди мою голову взъерошила волосы.

— Я нашла код, — произнесла она, — он там действительно есть. Он работает. Это было нетрудно. Но я еще написала антивирус — для твоей мамы. Она ведь тоже читала книгу. Да и на тебя код все еще может действовать.

Меня передернуло. Об опасности для мамы я тоже думал — но даже не знал, что Марси сможет так быстро обезвредить зловредный вирус Цзиньши.

Цзиньши — выходит, убийцы…

Марсела выпустила меня. Огляделась, села в кресло, налила себе воды из графина.

— Уютненько здесь стало… Молодец, Стаська. А я, знаешь, я сказала ребятам в ВЦ, что перехожу к ним. Во вторник первая смена. Ну чего я буду на кнопки в цеху нажимать, когда способна на более сложную работу? Смешно даже. Они так давно меня звали.

— Здорово! — я сел напротив нее. — Ты просто умница. И так быстро код расщелкала…

— Ну не так уж быстро.

В самом деле, за хлопотами я не заметил, что наступил уже вечер.

— Давай маме тогда звонить. Ей срочно нужен этот твой антивирус.

Мы снова сидели втроем — заговорщики, собравшиеся спасать мир.

— Я тут много чего не могу понять, — сказала Марсела, — во-первых, я книгу по ходу, конечно, прочитала. И не понимаю, как можно всерьез воспринимать такой бред? Наш мир не без проблем. У нас много… разных людей, не все они замечательны. У людей есть недостатки, есть разные конфликты. Но такое? Называть наш мир — несвободной какой-то системой угнетения? Кого здесь угнетают? И главное — кто? Считать нас несчастными? Желать возвращения денежной системы, чтобы какие-то жулики и бандиты, наглые и сильные могли все покупать, давая остальным крохи за работу? Он сумасшедший? Я просто понять не могу. Допустим, можно говорить, что в прошлом не все у нас было шоколадно. Но сейчас? Что его заставляет все это писать?

— Тут все просто, Марси, — мама откинула голову на подушку, — представь, что во время Освобождения были люди, которые действительно потеряли все. Мы ведь никогда и не скрывали, что не собираемся облагодетельствовать всех. Никакой мировой Гармонии. Дело в том, что Цзиньши был человеком богатым, очень богатым. У него было не только то, что сейчас есть у каждого — изобилие вещей. У него была возможность покупать себе нищих девушек и хоть бы и детей, насиловать — да что там насиловать, они и так с радостью делали для него все, что угодно. Распоряжаться человеческими судьбами. Шпынять прислугу. Не просто быть богатым самому — но знать, что ты лучше, выше, чем почти все население Земли. Это должно быть совсем другое ощущение. Тут легко сформируется чувство, что ты — избранный, что судьба или Бог любят тебя так же беззаветно и слепо, как в младенчестве любила мать. Да, он потерял все это — и пытается убедить нас, что и мы что-то там потеряли.

— Ну допустим, — Марси наклонила голову, ее черная, такая же пышная, как в детстве, шевелюра, метнулась волной, — но вот еще что: зачем ему потребовалось убивать, по сути, своих сторонников? Он писал книгу, рассчитывая на определенную целевую группу. Если честно, большинство людей и до середины ее не дочитают — а код распределен так, что пусковая последовательность только в конце. Дочитают только те, кто чем-то недоволен, кто заинтересуется… И вот они должны умереть? Мне представлялось бы более логичным как раз собрать таких людей, как-то привлечь их к себе, организовать…

Мама усмехнулась.

— Это как раз понятно. Организация подполья в наше время — смехотворная затея. А вот точечный терроризм… Это создаст у окружающих вначале впечатление — не так уж у нас все хорошо, может, он в чем-то прав? Затем станет ясно, что ОЗ заинтересовалась этой задачей и не может с ней справиться. Или кто-то даже подумает, что это ОЗ людей и ликвидирует незаметно.

Она не взглянула на меня, но, кажется, я покраснел. Кровь прилила к лицу. Ну да. Вот на таких доверчивых простаков, как я, этот гад и рассчитывал…

— Это могло бы привести к началам тайных обсуждений — о таком никто не будет писать или говорить открыто, к самоорганизации недовольных. Но есть и другое, более простое объяснение. Видите ли, дети — Цзиньши старый человек. Он старше меня. И он не проходил процедур в детстве — то есть его ожидаемая продолжительность жизни довольно скромна. Он может действовать просто из отчаяния.

— Но он, надо отдать должное, умен, — заметила Марсела, — и талантливый программист. Или же, возможно, он не один, и с ним работает кто-то… хотя я сомневаюсь.

— Я тоже сомневаюсь. Кто будет с ним работать, из каких мотивов совершать преступления? А умен — да. Он всегда был умен. Я сейчас напрягла кое-кого из ОЗ, они ищут его локацию. Он, разумеется, свое местопребывание, настоящее имя и прочее скрывает. Но найти можно — это вопрос времени. Однако я выбрала двоих спецов, которые работают в тайне. Ведь не исключено, что у него есть какие-то подходы к базам данных ОЗ. И группу захвата посылать не нужно — уверена, у него есть планы на такой случай. Думаю, я пойду одна…

— Мама! — не выдержал я, — тебе восемьдесят два года! Я все понимаю, штанга, стрельба — но…

— Ничего, — мягко ответила она, — зато мы старые знакомые. Сташю, никто не знает его так, как я. Я просто боюсь за молодых. Он тоже стар и уже давно не супермен. А вот голова у него работает хорошо. Нет, идти надо мне.

— Тогда уж и мне. Я никуда тебя одну не отпущу.

Мама внимательно посмотрела на меня.

— Мам, ну я тхэквондо довольно серьезно же занимался. Да и просто сил у меня побольше. Мы в патруле, когда имели дело с опасными шизофрениками, даже силовиков не вызывали. Да и сами могли поработать за силовиков.

По правде сказать, мне в жизни попадались всего два случая действительно социально опасных больных — но об этом я не стал распространяться.

— Я тоже пойду, — неожиданно и твердо сказала Марсела, — Ли, мы все изучали единоборства, и любой из нас, абсолютно любой способен остановить и задержать противника, если нужно.

— Да, — произнесла мама после некоторой паузы, — вы знаете, когда армию отменяли, такая мысль у нас и была. Надо готовить всех детей еще в школе… Зачем отдельно еще год или два служить. Школа вполне может дать навыки самообороны — ведь могут быть и дикие звери, и межчеловеческие конфликты пока еще встречаются. В конце концов, человек, владеющий самообороной, просто уверен в себе. А еще навыки выживания, ориентирования, передвижения по местности, кооперации… У вас все это есть. Мы правильно все это заложили.

Ладно, ребята, я согласна. Пойдем вместе. Официальную группу захвата посылать к нему не стоит. Он может перехватить информацию. Они могут оказаться не готовы к встрече с таким зверем. Пойдем с вами, а потом я напишу отчет.

Пока что мы с Марси отправились домой. Мама предупредила, что может позвонить в любой момент — как только выяснят местонахождение негодяя. Я шел и думал о последних ее словах. На Марселу они не произвели такого впечатления.

Я напоследок все же не выдержал и спросил, о ком идет речь. Может быть, я знаю его. Мама ответила:

— Кое-что ты о нем знаешь. Цзиньши — Золотой Лев… простой псевдоним, в общем-то, простой перевод имени на ханью. В оригинале этого господина зовут Леон Гольденберг.

Да. Перевод не совсем точный, конечно. Гольденберг — золотая гора. Лев Золотая Гора. Но это уже частности.

Во время Освобождения мама была немногим старше нас. По внешности она даже противоположна Марси — Марси смуглая, с индейско-креольскими чертами брюнетка, мама ослепительно белокожая блондинка. Но она тоже была красивой молодой женщиной, и это как-то роднит ее тогдашнюю с Марси. Интересно, что я сделаю, увидев этого господина? Боюсь, что его лицо после этого вряд ли останется целым… ничего страшного, я думаю даже, что советы меня поймут.

Мы сели с Марси на балконе пить чай. Летний ветерок ворошил ее черные волосы, кот охотился за легким шелком свисающей юбки. Я смотрел на Марси, она рассказывала что-то о методе, каким смогла вычислить код, — я понимал примерно две трети; но мне было совершенно не скучно, это была противоположность скуки. Сидеть вот так и смотреть на Марси, как оживленно горят ее глаза, как взлетают тонкие руки.

— Знаешь, а ты ведь гораздо лучше выглядишь сейчас, — признался я, — ты как-то ожила.

Марси кивнула.

— Я и чувствую себя лучше. Спасибо, Стаська. Сидела бы я сейчас одна как сыч в гостинице и плакала… а чего плакать? В мире есть такие интересные задачи. Поработать — это то, что мне сейчас было нужно!

Она вздохнула.

— Почему я вообще перестала работать в полную силу? Служить, конечно, служила — хотя были даже периоды, когда я вообще ничего не делала и на Службу не ходила — жила за счет Кости, и ты знаешь, он постоянно намекал, что это ему нравится. Даже прямо говорил. Но ведь важно работать, и не просто для себя работать — важно служить. Только так ты остаешься человеком. Сохраняешь связь со всеми… живешь не ради себя, не погрязаешь в этих своих мелких страстишках, переживаньицах, а решаешь задачи, преображаешь мир. Ведь банальность — но почему я этого не понимала?

— Да, — сказал я, — это такие, как Цзиньши, думают, что люди работают только ради каких-то почестей, материальных наград… А человеку свойственно работать, нормально, естественно — это как двигаться. Можно, конечно, вообще не двигаться — это экономит энергию. Но человек и здоровое животное не могут жить без движения… вон кот имитирует охоту — ему не надо ловить мышей, его и так накормят. Но он не может хотя бы не играть в охотника. Ему без этого тяжело жить. Так же и у нас с работой…

— Стаська, тебе играть надо, — посмотрела на меня Марси, — ты такой музыкант… даже сам не понимаешь.

— А тебе кататься надо, — кивнул я, — и мы с тобой когда-нибудь повторим, как, помнишь, в школе…

Мы переглянулись, будто видя перед глазами общую картину — белый рояль посреди катка, и девочка в белом и серебристом кружится под музыку.

Мы в последний наш год перед выпуском сделали этот номер. Я играл на льду на рояле Грига, очень тихая, звенящая мелодия. Песнь Сольвейг. Марси танцевала.

— С катанием все не так просто… взрослой женщине трудно достичь высоких результатов снова, даже со всеми стимуляторами. Просто анатомия…

— Марси, ну а что, тебе олимпиаду надо выиграть, что ли? Тебе просто надо кататься. Красоту создавать. Я тоже как пианист вряд ли когда-то войду в Рейтинг — что бы ты ни говорила.

Комм послал мягкий сигнал — вызов. Я посмотрел источник. Сжал зубы.

— Марси, подожди, я сейчас…

Я плотно закрыл дверь своей спальни и вывел изображение Кости на экран.

Странно, наверное, но и сейчас я не питал к нему никаких дурных чувств. Серые глаза, каштановые вихры. Это все тот же Коська, практически брат.

А собственно, почему бы и нет? Ну не сошлись они с Марселой. Ну повел он себя, может, как мудак — бывает. Не поняли друг друга. Это же еще не преступление…

— Марсела у тебя? — спросил он отрывисто. Я кивнул.

— Да, я предложил ей пожить у меня. Она была в таком состоянии…

— Смотри, — заметил Костя, — это ее состояние я хорошо знаю. Как бы ты сам с катушек не слетел. Я-то с этим живу уже много лет, а ты не привык.

— Да нет, — удивился я, — она уже успокоилась. У нее все хорошо.

Лицо друга скептически искривилось.

— Затишье перед бурей… ну когда начнет крушить мебель — звони, заберу. Кстати, воображаю, что она тебе наговорила. Ты поосторожнее — она когда говорит, у нее давно реальность от фантазий не отличается. Она тебе может наговорить, что я ей ноги переломал и с балкона скинул… Дели на всякий случай все на десять, так будет вернее.

— Спасибо за предупреждение, — ответил я холодно. Из ледяных колючих слов Кости вырастала совершенно незнакомая Марсела — непредсказуемая, опасная ведьма, истеричка, социопатка… Я уже слышал об этом — и мог бы полюбить Марси и такой. Я бы ее лечил. Убедил бы лечь в больницу, обследоваться… Но образ настоящей Марси, которую я увидел в эти дни, которая ни разу не повела себя неадекватно — сталкивался с этим снежным клубком, высекая льдинки, бьющие в кожу.

Да ведь он лжет, понял я. Лжет сознательно, намеренно, и это у него реальность не отличается от фантазий. Внезапно всплыли все случаи, когда я видел Костю и Марси. Все, как говорил Илья, — мелкие уколы. «Латиноамериканки всегда полнеют», «Дина — настоящая танцовщица, в отличие от тебя», «Это умные люди занимаются искином»…

— Да уж, пожалуйста. А вообще пришли ее обратно, я хоть как-то привык.

— Ты же ее сам выгнал.

— Это она сказала? Она? — брови Кости поползли вверх, он рассмеялся, высоко и искусственно. — Я же говорю — выкинул с балкона и ноги переломал. И котика еще кочергой ударил. Знаешь, Стас, я не хотел говорить, но… у нас, конечно, свободные отношения. Ты сам видел, что у меня роман с Евой — но я себе позволяю иногда просто от отчаяния. Нельзя же вообще без секса жить или только виртуалом пробавляться. Марси — она, как тебе сказать, цепляется буквально за каждого. Вообще за каждое существо мужского пола, а иногда и женского. Но у нее не получается, как правило, поэтому… в общем, ты-то с ней был раньше близок, поэтому я боюсь, как бы ты не повелся. Конечно, секс ей был бы полезен, меня она давно отталкивает, а больше никого найти не может, сейчас она не в лучшей форме, ты сам видишь. Но это будет для тебя разрушительно.

Чем дольше он говорил, тем стремительнее падало мое сердце — в бесконечную пропасть, как в невесомости на орбите. А ведь еще недавно я воспринимал бы его слова практически всерьез — и снова находил бы в своем сердце любовь даже к такой Марселе, девушке легкого поведения, цепляющейся за каждого, но никому не нужной…

Да ведь это не Марсела — это он в беде. И серьезной. Только вот когда у него это началось — может быть, уже в школе, но я считал это милыми простительными недостатками… Да тогда это и было еще безобидно. А сейчас — на грани или уже за гранью заболевания.

— Костя, — сказал я, стараясь звучать не слишком озабоченно, — послушай… Бог с ней, с Марселой. Мне кажется, что у тебя самого серьезные проблемы. Слушай, психотерапевтические отделения есть даже у нас в Двойке. Да практически в любой больнице. В психоцентрах. Хочешь, я тебе порекомендую хороших салверов? Или даже врача?

Я подумал, что салвер тут не справится. Тут нужна крайне серьезная подготовка и большой опыт. Психиатр, причем не молоденький, а обязательно со стажем.

Я взглянул на Костю и тут же понял свою ошибку. Лицо его внешне осталось спокойным, но даже за экраном было понятно, что внутри у человека все вскипело.

— Может, я зря тебя предупреждаю, как с человеком говорю, — холодно произнес мой друг, — на самом-то деле все гораздо проще. Увидел, что плохо лежит — бери, чего стесняться. Не думаю, что Марси — такое уж сокровище, но если ты ставил цель причинить мне боль — ты ее добился.

Я вытаращил глаза.

— Костя! Что ты несешь? Чем я тебе причинил боль?

— Ну, может тем, что спишь с моей женой?

Абсурдность этой фразы зашкаливала. Я молчал, не зная, какой аргумент выдвинуть против — что я не бегал за Марселой и не общался с ней, она позвонила мне сама; что я не сплю с ней; что приписывать мне во всем этом какой-то злой умысел — нечеловеческий бред…

Он болен. Пациентов с психическими расстройствами нельзя принимать всерьез. В смысле, нужно — но интерпретировать их слова буквально нельзя.

На язык почему-то просилось: «А ты разве не спал с моей женой?»

Но я только пробормотал:

— У вас же свободные отношения.

— Но всему же есть предел! — воскликнул Костя, и голос его звучал искренне и трагично, как у обманутого человека. — Стас! Как ты мог! Я думал, что вот это все — про предательство, про то, как ломают дружбу, как лучший друг, брат просто… в спину нож втыкает — все это мыльная опера, в жизни так не бывает… Что мы же были почти братьями, мы вместе в море тонули и в походы ходили. И вот такое. Как я теперь жить должен?

Он, похоже, накручивал себя.

— Успокойся, Костя, я не сплю с ней.

— Нет. Ты просто увел ее. Увел чужую жену. Не чужую, вернее — а лучшего друга.

«Надо заканчивать этот разговор». Но почему-то не заканчивалось. Я не знал, как прекратить этот кошмар, меня затягивало в мутный водоворот, дна под ногами не было, и вода уже больно сдавила грудь… а выхода я не видел. Почему-то нельзя было просто сказать «спокойной ночи» и погасить экран. Почему-то я верил, что мне удастся успокоить Костю… привести его к сколько-нибудь разумному пониманию. Я не психосалвер, но основы мы все проходим.

— Костя… подожди… никто же никого не уводил!

— Не уводил?! Ты подлец! — крикнул он. Мое сердце грубо застучало в ребра.

— Прекрати сейчас же! — рявкнул я. Оглянулся и прикрыл дверь плотнее — не хватало еще Марселу травмировать.

А Костя между тем говорил и говорил, не переставая, и магия его слов затягивала словно в колодец — не простой, а тот, из рассказа По, и я знал, что скоро упаду, что я уже на краю. Костя говорил, прямо глядя перед собой, и его серые глаза блестели обвинительно. Я всегда завидовал ему. Я был неудачником, ничего не достиг в жизни, вечно в тени своей знаменитой матери — меня из-за нее выдвигали на первый план, а сам я ничего из себя не представлял. Я завидовал ему, который всего добивался сам и был лучшим. Я увел у него из-под носа Марселу, и потом смертельно обиделся, когда Марсела все же предпочла Костю. Кое-что Костя говорил прямо, а на какие-то моменты только намекал — но этого хватало. Теперь уже не образ Марселы — истеричной ведьмы, а мой собственный образ — завистливого, жалкого ничтожества, морального садиста — рисовался всё отчетливее… да ведь Костя прямо-таки талантлив. Ему бы писать надо, фильмы снимать — такие отрицательные образы бы получались! Его слова вонзались мне в грудь, и от боли я уже не понимал разницы между реальностью и фантазией, мне было все равно и хотелось кричать — кричать, швырять посуду, крушить мебель… Но я неподвижно и молча сидел, выслушивая Костю. У меня никогда в жизни не было подобного опыта.

— Ты же знаешь, что все это не так, — прошептал я. Теперь надо было отключить его, но я еще менее был в состоянии это сделать — нужно выяснить, есть ли в его словах хоть какая-то доля истины, что он, черт возьми, имел в виду?

— Костя… ты что? Это же неправда.

— Факты очень просты, Стас: моя жена сейчас сидит у тебя в квартире, и ты будешь с ней спать. И все это произошло по твоей инициативе.

— Да, но…

В этот момент рядом на стене вспыхнул альтернативный вызов. Срочный приоритет. Мама. Этот вызов словно вырвал меня из морока.

— Костя, извини, — я выпрямился, — мы поговорим потом. Сейчас меня вызывают. Это срочно.

— А потом уже не будет!

Я выключил его канал. Посидел несколько секунд, привел в порядок лицо и включил маму.

— Место локализовано, — произнесла она, — встречаемся у меня.

Глава 20. Золотой Лев

— На тебе лица нет, — сказала Марсела, когда мы выходили из квартиры, — что случилось?

Я посмотрел на нее, оживленную, легкую, и подумал — как же хорошо, что ей не пришлось говорить с Костей. Что она ничего об этом не знает.

И еще — в такой атмосфере она прожила много лет. Я содрогнулся. Да, Марси очень сильный человек. Может быть, поэтому она и не ушла — слабый бы давно свихнулся, нашел какой-то выход, хоть через психушку, а она просто терпела.

— Все нормально, — я улыбнулся, — видимо, задумался. Интересно, где же наш проживает герой сопротивления системе?

Черт возьми, а почему меня всю жизнь преследует эта мысль — «мной интересуются только из-за мамы», «я недостоин своих родителей», «я пользуюсь чужой славой»? Почему мне было не радоваться и не гордиться — кто заставлял меня комплексовать? Если вспомнить — ведь и здесь постоянно были тончайшие намеки — «конечно, не у всех же родители-герои». И я всегда с Костей соглашался.

Мама бросила на диван два пакета. Я поднял один из них.

— Форма для флаг-турнира, — пояснила она, — она лучше защищена. Переодевайтесь.

Что значит — опыт, я вот даже и не подумал о подготовке к операции. Хотя есть отговорка — я просто не успел. А мама, конечно же, успела. Мы подхватили пакеты и разошлись — Марсела в туалет, я в спальню. Помимо формы, в пакете обнаружился спортивный травматик, наверное, такие тоже используют во флаг-турнире. В турнир до сих пор играют в Европе, Северной Америке и Австралии. Мы в школе играли в похожую «Зарницу». Так что с пистолетом я, конечно, умею обращаться. Форма была действительно лучше защищена, чем наша зарничная. Камуфляжного, серо-зеленого цвета, с кумулятивной тонкой подкладкой, вполне сдерживающей резиновые пули и тому подобную ерунду. Я переоделся и вышел в гостиную. Мама открыла дверцы стенного шкафа и отперла сейф, приложив ладонь. УВП она деловито засунула в подмышечную кобуру и застегнула форму. И это была не спортивная форма — мама сразу стала грузной, словно мигом приобрела лишний вес, хотя ее движений это никак не стеснило.

Хорошо, что она защищена. Мама обернулась ко мне.

— Хотела быстро заказать и вам патрульную форму, но такие вещи за час не делаются. К сожалению.

— Зачем тебе пистолет? — спросил я. — Из него можно только убить.

— На всякий случай, — мама пожала плечами. Протянула мне упаковку с обоймами для травматика, я рассмотрел их, здесь были как резиновые пули, так и парализаторы. Такие применяют для обездвиживания крупных животных, и это было, пожалуй, логично. Я зарядил пистолет парализующими пулями.

Во дворе нас ожидал беспилотный вертолет.

— Куда летим? — спросил я, когда мы поднялись.

— Точка в Европе.

— К утру прибудем?

— Ну что ты, — сказала мама, — мы в Свердловск, в космопорт. Я все еще член Европейского Штаба ОЗ. Нам дали ракету. Конечно, надо делать все аккуратно, мы не исключаем, что у Гольденберга доступ к нашим данным.

Крутизна моей старенькой мамаши, похоже, превосходила все мои представления. Конечно, увидев ее занятия спортом, оружие, а особенно — участие в аналитическом процессе ОЗ, только слепой не сообразил бы, что она все еще там работает. Но Европейский штаб… а впрочем, почему нет, в штабе маман самое место.

— Гольденберг работает в области ИТ? — поинтересовалась Марсела, — или на него работал кто-то другой? Уровень высокий. Программа довольно остроумная.

— Гольденберг был освобожден из ЗИНа досрочно, — сухо произнесла мама, — отбыл там семь лет. Урона не понес, чего и следовало ожидать — он бывший геймер, сумел поставить себя в диком обществе индивидуалистов. Год в реабилитационной колонии, зарекомендовал себя хорошо. Затем закончил институт информационных технологий. Но на службу оформился тренером флаг-турнира, знания инженера, очевидно, использовал для себя. Разработал два электронных тренажера для обучения спортсменов, за что получил зачтенными десять лет службы в качестве изобретателя и ушел из спорта. Везде наилучшие характеристики. Полезный член общества. Правда, сейчас швейцарцы накопали, что в его команде наблюдалась высокая текучесть и повышенный травматизм, включая два летальных случая за 10 лет. После истечения зачтенного срока оформил выход из службы по возрасту. Поселился на Бодензее, получил дом. Живет изолированно, иногда встречается со старыми знакомыми, эти контакты отслеживаются сейчас, пока ничего подозрительного не нашли. О том, что именно он написал книгу «Черное время», уже известную ОЗ, до сих пор не было сведений — но никто ведь и не расследовал, не искал автора, очередной сетевой бред, знаете ли.

— Не понимаю, — нахмурилась Марси, — я думала, ОЗ как-то более бдительна. В ХХ веке Первый Союз распался во многом из-за подобной пропаганды.

Мама улыбнулась.

— Мы находимся совершенно в другой ситуации, чем Первый Союз. Там эта пропаганда имела базисные корни — мощное империалистическое окружение, мировой класс капиталистов, который стремился разрушить социалистическое государство. Пропаганда была лишь одним из орудий. Сейчас говорить можно все, что угодно. За Цзиньши не стоит никакой класс. У него нет собственности. Никакие люди от него не зависят. И вообще нет у нас класса собственников, некому разрушать статус кво. Наше общество перешло в устойчивое состояние, поэтому небольшая толика горячечного бреда от бывшего члена королевской фамилии — это как перчик в супе. Никому не повредит. Если бы, конечно, этот бред еще и не кодировал бы смертельный вирус. Кстати, я не вполне понимаю, как этот вирус работает. Я не специалист…

Марсела оживилась.

— Это довольно интересно. Видите ли, комм по своему предназначению принципиально отличается от предшествующего класса устройств. До войны пытались все функции впихнуть в один прибор — это и телефон, и экран с субмиром… то есть интернетом тогда, и электронная книга, проигрыватель, игры, планер, навигатор. Получалось это плоховато, конечно. Коммы же с первого по восьмое поколение сразу предназначались для того, чтобы только управлять внешними устройствами. Электронной книгой, различными процессорами, навигатором и так далее. Комм индивидализировал эти устройства под хозяина. Эта важнейшая функция перешла и на наш височный комм, хотя он сочетает достоинства коммов и старых устройств — это полноценный встроенный компьютер. Но он легко управляет любыми внешними устройствами, в этом его важнейшее предназначение. И вот данный вирус сканирует управляемые комммом устройства и посылает им команды, способные повредить управлемый объект. У транспортных средств перегревается аккумулятор или сгорают силовые ключи, нейростимуляторы начинают генерировать опасные для здоровья импульсы.

— Да, — задумчиво произнесла мама, — с интеллектом у Леона всегда было все в порядке. Но давайте обсудим план операции…

Из-за смены часовых поясов мы прибыли еще раньше, чем ожидалось, и уже к полуночи высадились у леска, граничащего с темным озером.

Самым долгим отрезком был вертолетный бросок до Свердловска. На космодроме мы пересели в стратоплан, уже не беспилотный, нас вез молодой летчик. Я беспокоился за маму — нам пообещали 4g — но она перенесла подъем без проблем. Мы поднимались почти вертикально, глаза лезли из орбит, но все прошло довольно быстро, а затем обрушились в такое же крутое пике — сразу на малый космодром в Штуттгарте. Полет до Европы занял 20 минут. Здесь нас ждал скоростной скутер и парень из местного ОЗ. Я вспоминал слова мамы, сказанные в вертолете, — я выразил тогда удивление, что она не взяла на операцию кого-то из оперативников, служащих ОЗ, да и вообще — почему Южногерманская ОЗ не провела захват своими силами.

— Потому что речь о Леоне, — пояснила мама, — я даже не сообщила тамошней ОЗ, о чем идет речь. Секретная операция. И местных я брать не хочу — когда речь идет о Леоне, лучше перестраховаться и взять только тех, в ком абсолютно уверена.

Подумав, она добавила.

— Кроме того, ты неверно представляешь ОЗ. Ты все еще думаешь, что это спецслужба вроде КБР. Нет. Теоретически все коммунары являются служащими ОЗ. Могут и должны содействовать в операциях и даже в них участвовать. Сами служащие не являются какими-то офицерами, не освобождаются от основной службы. Это своего рода самодеятельность. Так задумано. Правда, в ОЗ есть небольшое количество освобожденных от другой службы координаторов — это да. Но это не командование, их руководящая роль весьма ограничена. Это не армия, не силовая структура. Это — общественная защита. Так что ты и Марси имеете полное право участвовать в нашей операции.

От Штутгарта мы домчались с безумной скоростью за 20 минут — нам выделили отдельную полосу, ОЗ предъявила права срочности. И вот теперь высадились неподалеку от жилища нашего лесного отшельника. Народу здесь жило немного — заповедник. Я ожидал увидеть Бодензее, но оно даже не мелькнуло — Гольденберг-Цзиньши поселился в промежутке между Верхним и Нижним озерами, а дом его смотрел в темные спокойные воды маленького озера Миндельзее. Вроде бы где-то здесь же располагалась раньше вилла семьи Гольденбергов — не на этом озерке, но где-то в районе Констанца.

Светлая, ясная ночь — почти полный круг луны, новогодние гирлянды сияющих звезд. Мы шли через редкий лес быстрым шагом. Мой комм подал сигнал, принимая файл — мама передала нам план дома. На ходу я чуть прикрыл глаза, вызывая изображение на сетчатку — дорога просвечивала сквозь план.

— Здесь два входа, — сказала мама, — Стас, ты идешь через дверь, пытаешься позвонить и официально поговорить. Представишься туристом, потерпевшим аварию. Это не даст результата, но отвлечет, а потом ты вскроешь дверь с помощью комма, я сейчас передам код вскрытия. Марси заходит через подвал — то же самое, с помощью кода, чтобы не было тревоги. Я иду через балкон.

Она остановилась.

— И вот еще что. Никаких фокусов. Я командую операцией. Все, что я говорю — приказы, не подлежащие обсуждению. Не согласны — уходите сейчас.

— Согласны-согласны, — буркнул я. Куда уж там…

Мы вышли к дому старого геймера. На миг в моем сердце зародилась… не то, чтобы зависть или ненависть — но неприятная, неясная досада.

Вот человек, который значительную часть жизни мучил, эксплуатировал, наслаждался невероятной роскошью за счет смерти и тяжелейшего труда миллионов и миллиардов людей. Во время Освобождения он стал врагом, убивал, вредил — о том, что он сделал моей матери, лучше даже и не вспоминать. Отбыв всего 7 лет в ЗИНе, где не слишком страдал, далее тоже паразитировал на обществе, пусть где-то и служил, и даже что-то относительно полезное невольно сделал, и пусть его темные делишки за все это время никому были не известны…

Но вот у нас на Урале, да думаю, и в Европе тоже получить такой особняк — вовсе не просто. Это даже не дом, как у Лады Ореховой — это можно назвать именно особняком. Двухэтажная вилла в эклектичном стиле — с тонкими колоннами, спирально закрученной крышей, шарами-башенками, в которых, очевидно, располагались комнаты. С эффектной подсветкой, точно памятник архитектуры — иначе серый камень облицовки скрывал бы дом ночью от посторонних глаз. Геометрический ухоженный сад за резной оградой.

Он умен и, наверное, как-то смог обойти очереди на отдельный дом, да еще на границе заповедника — то ли доказал свои невероятные заслуги в чем-то (в чем?!), то ли использовал связи, то ли вообще вскрыл сервера распределителей…

Никто, конечно, по этому поводу париться не будет. Общество у нас устойчивое. Пусть подавится своими плюшками. Но черт возьми, мне почему-то стало обидно. Это просто несправедливо.

Почему угнетатель, избежавшие справедливого народного гнева во время Освобождения, теперь живет настолько хорошо? Даже лучше других? Ладно еще, он потом был бы невероятно полезен обществу. Но Леон стал простым тренером, позже изобретателем — так и изобрел, скажем так, не сильный искин и не искусственную матку, а банальный тренажер.

Ничего, сейчас он ответит за все. Мама и Марси разошлись по позициям. Я направился прямо к дому.

Наша задача — захватить Гольденберга и доставить его в Штутгарт, в уже подготовленный изолятор. В идеале — без повреждений (гм… насчет себя я был теперь не уверен). На худой конец — парализованного и обездвиженного. А дальше — дальше его дело будет разбирать совет. Скорее всего Европейский.

Я взошел на широкие ступени крыльца. Дверь — не дверь, а врата в ажурной белоснежной решетке, украшенные вьющимся виноградом. Я помахал рукой входному устройству. Сейчас оно передаст сигнал и мое изображение — я поднял воротник почти до носа и сдвинул на лоб кепи — сидящему где-то в доме Гольденбергу. Хорошо бы он спал — тогда совсем удобно.

— Wer ist da[23]? — послышался звучный, совсем не старческий голос из динамика. Я ответил на английском — мои знания немецкого несколько заржавели, когда-то я его выучил для интереса, но давно не пользовался.

— Простите… я турист, у меня с лодкой что-то, и связи нет… еле выплыл, вот добрался до вас… помогите! Не знаю, что делать!

— С какой лодкой? — хозяин тоже перешел на английский. — Что вы несете? Вызовите Патруль!

— Я не могу вызвать! Что-то со связью!

Динамик что-то буркнул нечленораздельно и заткнулся. Я попробовал помахать снова, но хозяин, видно, заблокировал и дверь, и входные сигналы.

Ладно. Я поднес тонкую палочку электронной отмычки к двери. Код. Дверь медленно отползла в сторону. Ничего особенного, кто сейчас как-то особенно защищает дома? И кто может не пустить заблудившегося туриста?

Только человек с явно нечистой совестью.

Удивляться было некогда — но похоже, внутри дома Гольденберг развернулся по-настоящему. Наверное, так и выглядели дворцы миллиардеров. Зеркала во всю стену, статуи, мрамор, грот и фонтан в центре, пышная зелень вокруг. Неплохо. Согласно плану, малая гостиная располагалась на втором этаже. Я взбежал по широкой лестнице, покрытой темным ковром. Небольшой пустой холл, несколько коридоров — я двинулся в правый. Он вел в несколько помещений и заканчивался как раз в малой гостиной — по сути зимнем саде со стеклянными стенами-окнами, стеклянном шаре, венчающем одну из башен особняка. Свет почему-то не включился — видимо, Гольденберг настроил своего домашнего духа так, чтобы тот реагировал только на хозяина. Необычно, что в доме нет собак. Всегда у меня вызывали недоумение люди, живущие в больших отдельных коттеджах и не заводящие хотя бы одну зверюшку… или где-то есть кошки, грызуны? Но это сомнительно, я скорее представил бы Гольденберга с догом или ротвейлером. Конечно, сейчас сторожевые инстинкты у собак снижены, запрет на агрессию к человеку усилен — никто давно не воспринимает собак как хоть какую-то угрозу. Но хотя бы вида ради…

И едва мелькнула эта мысль, как слева по ходу коридора что-то сверкнуло, а потом выдвинулась темная фигура — я среагировал вовремя и пригнулся. Надо мной свистнуло, посыпалась штукатурка, я откатился в сторону — из двери, похоже, стреляли. И стреляли не резиной — стена выгнулась, обуглилась, лопнула, выпали провода, точно внутренности… Я выхватил пистолет, и сразу понял нелепость этой затеи. То, что напало на меня, не было живым. Механизм — робот выше человеческого роста, длинный и гибкий, как дерево, на тонких ногах с шарнирами, как паук. А у меня парализующие пули. Так… выхода два — на лестницу, метрах в пяти, и дверь направо, ведущая… уже не успею посмотреть, куда. Я поднялся на четвереньки — робот среагировал на движение, из его груди вдруг вырос длинный тяж и хлестнул по воздуху — в воздухе сверкнуло, я метнулся в сторону, тяж мгновенно удлинился и стегнул по плечу. Резкая боль пронзила тело, меня отбросило… так, бьет током. Похоже тот самый, изобретенный нашим гением тренажер. Вот только стреляет он как-то не спортивно. Еще движение — я увернулся от очереди. Пол передо мной вспучился. И думать нечего, что моя легкая спортивная броня задержит такие пули. Еще один прыжок — и я окажусь у двери справа. Только один. Я замер — кажется, механизм реагирует только на движения. Ну, вперед! Я прыгнул. И в прыжке понял свою ошибку — из правой двери выдвигался точно такой же боевой тренажер.

Теперь я был зажат в тиски в узком коридоре. Отбросил бесполезный травматик. Выхватил короткую рапиру флаг-турнира. От нее, конечно, тоже толку ноль. Подожди, спокойно, Стас. Пока ты не двигаешься, они тоже стоят. Они реагируют на движение. Конечно, мне надо преодолеть их и дойти до гостиной — но пока можно подумать… Уязвимое место. Процессор может быть где угодно, и он защищен. Но вот фотоэлементы — если считать небольшой шар на конце стержня за «голову» робота, то хрупкие, вроде бы фасеточные «глаза» располагаются на его шее.

Я осторожно перехватил рапиру поудобнее. Главное — не попасть под пули. Электрохлыст не так важен, на него надо только не реагировать, перетерпеть. У меня один шанс, и удар должен быть абсолютно точным. Конечно, задний робот тоже будет стрелять, я не могу это контролировать. Надеемся на удачу. И тут надо мной свистнуло, и я вовремя успел пригнуться…

Они не ждут моего движения. Они атаковали сами, с двух сторон. Я рванулся к переднему роботу, целясь рапирой в фотоэлемент, и сзади меня нагнал шипящий хлыст, но я был готов к этому, я довел движение до конца. Звон битого стекла, я падаю на землю, надо мной грохочет и сверкает, и лишь теперь я чувствую нестерпимую боль через всю спину, позвоночник словно опять переломился — чушь, иллюзия! — передний робот замер, но задний придвинулся еще ближе, и снова сверкнули два тяжа, я метнулся в одну сторону, в другую, коридор прошил тонкий лазерный луч, еще один, и впереди закричала Марси.

— Стас! Держись!

Боковая лестница из подвала выходила практически рядом с гостиной. Вот только Марси тут не хватало! Она-то что сделает? Нет у нас нормального оружия. Передний робот развернул стержень, и коридор до самого конца запылал и задымился. Вероятно, пули у них закончились — Гольденберг не хотел разносить весь дом; но хватает и всего остального. Передний робот переключился на Марси, задний зато выпустил в воздух с десяток сверкающих тяжей, я метался меж ними, и лазер прошил мне плечо, я вскрикнул, завизжала Марси, и я, сжавшись в комок, метнулся к ней через коридор, не уворачиваясь от хлещущих огненных тяжей. Я настиг переднего робота, прыгнул, вцепился руками, содрогаясь от электрических ударов — слишком слабых, чтобы оглушить, достаточных, чтобы от боли тело на миг перестало слушаться. Мощный пинок по шарниру — робот покачнулся, тут же снова обрел равновесие, но этого мига хватило, чтобы перехватить «шею» и рвануть ее. И я бы завалил тренажер — но сзади в затылок вонзилась огненная игла, и я схватил воздух ртом, летя в пропасть…

Ад все еще грохотал вокруг. Я собрался в комок — по лицу текла кровь, заливая глаза. Канаты-ветви вдруг стали толстыми, перехватили мои плечи, руки, я забарахтался, нанося удары ногами — но в основном мимо, робот прочно обездвижил меня, и над головой стал расти еще один толстый тяж, похожий на органику, а в конце коридора я видел второй тренажер, который надвигался на Марси — а та даже не пыталась защищаться, вжалась в стену, замерла, как кролик перед удавом, глядя на механизм огромными глазами.

Ли Морозова легко перемахнула балконную ограду. Дверь в комнату хозяин заблокировал, и код, конечно же, больше не работал — она выхватила УВП, поставленный на лазер, и аккуратно вырезала прямоугольник. Ударила кулаком — прочный ситалл упал с грохотом, даже не думая раскалываться. Ли пригнулась и пролезла в образовавшуюся дыру.

Леон Гольденберг, с зачесанной назад гривой серебряных волос, восседал в кресле посреди «малой гостиной», напоминающей зимний сад — вдоль стен кадки с пальмами. Бывший хозяин мира смотрел на Ли с легкой усмешкой. Хозяин положения — как всегда.

— Ты зря взяла сюда сына, — мягко заметил Цзиньши. В отличие от Ли, он не красил волос, седина ему шла — а вот лицо подтянул, морщин не было. В коридоре послышался треск и грохот. Лицо Ли не дрогнуло.

— Несчастный случай, — продолжал Гольденберг, — авария. С этими тренажерами беды не оберешься — сам удивляюсь, почему меня за них так ценили. Сколько спортсменов погибло по нелепой случайности! А ведь твой сын никогда не воевал, не служил в армии, он же — не мы, правда?

— Заткнись, гаденыш, — холодно произнесла Ли, поднимая УВП. В коридоре закричали.

— Что, ты будешь стрелять? Я безоружен. Ты убьешь безоружного человека? А ты знаешь, что тебе за это скажет Совет? О-о, я даже не представляю…

Руки чуть дрогнули. Выстрел был очень тихим — Гольденберг вскрикнул и согнулся. Ли шагнула к нему. Бывший геймер зажимал руками живот, из-под пальцев сочилось темное. Гольденберг застонал. Ли схватила его за шиворот, рванула с силой — экс-миллиардер мешком упал на пол.

— Ты же старая ведьма, — прошептал он, голос искажала боль, — посмотри на себя!

— Да, я старая, — Ли наклонилась над ним, — я старая и страшная, как смерть, и я пришла к тебе, гаденыш. Вспомни теперь всех, кого ты убил и замучил. Ведь ты боишься смерти, сволочь. Тебе за восемьдесят, но теперь можно жить и до ста двадцати. Ты бодрый, здоровый — тебе хочется жить.

Лицо Гольденберга покрылось холодным потом, позеленело в тусклом свете гостиной. Он тяжело дышал.

— Ранение в живот — не беда для нынешней медицины, верно? Жить хочется. Им тоже хотелось жить, Леон — всем до единого. Всем, кого ты убил, и раньше, и теперь, в бессильной злобе. Потому что ты ненавидишь все живое, и никогда, никого не любил — ни девочек, которых покупал и мучил, ни принцессу, на которой женился по расчету, ни детей, которые у тебя не родились… даже кошки у тебя нет. Потому что единственная твоя ценность — это ты сам, любимый, уникальный, неповторимый, ты готов раздавить весь мир ради себя самого. Если ты умрешь — умрет вся вселенная… конец всего…

— Твой сын… уже мертв, — прохрипел раненый, сверкая черным измученным глазом, — месть… тебе важнее…

— Это не месть, — произнесла Ли, — это санитарная очистка. Уничтожение паразитов.

Надо мной вырос невиданный еще тяж — толстый, похожий на органику, и теперь я не мог пошевелиться, я был пристегнут тремя рядами стальных канатов к центральному стержню. Вот теперь меня охватил безумный страх — и за себя, и за Марселу, очевидно, потерявшую способность к сопротивлению… но еще больше был животный ужас перед этой гибкой бессуставной рукой, вытянувшейся перед моим лицом и открывшей на конце что-то вроде дула.

Ничего. Это просто смерть. Это нормально.

На конце тяжа сверкнуло, и в грудь, голову одновременно будто воткнулись горящие копья, мир завращался вокруг них, я закричал…

И все разом изменилось. Погасли искры, потух огонь, расслабились тяжи, сковавшие меня, и я мешком рухнул на пол. Роботы были неподвижны. Марсела бросилась ко мне, склонилась, вытерла ладонью кровь с лица.

— Стаська… так долго не получалось… что с тобой?

Я сел. Правое плечо разламывалось от боли. Болела спина, руки, ноги, горели ссадины на лице. Но, похоже, ничего страшного со мной не произошло. Лицо Марси тоже пересекала кровавая ссадина.

— Что… с этими? — хрипло спросил я.

— Я связалась с ними через комм, обошла защиту и обездвижила. Это потребовало времени. Хорошо, что ты их задержал, — меня одну они просто убили бы сразу. А так… хоть пару минут, и все получилось.

Я вспомнил Марселу, замершую как кролик перед удавом. Вот только в этот момент она вела оборону, куда более эффективную, чем моя. Я потянулся к ней и поцеловал в губы. Мы бы, пожалуй, замерли так надолго, но времени совсем не было.

«Мама!»

Мы промчались по коридору уже без помех. Секундная задержка перед дверью — и та распахнулась. Мы вбежали в гостиную.

Ли Морозова замерла с пистолетом в руках над распростертым на полу Гольденбергом. Он был ранен. Марси выхватила травматик — на всякий случай.

Мама подняла голову и улыбнулась нам. Потом нагнулась над поверженным Гольденбергом, приставила пистолет к его лбу и нажала спуск.

Выпрямилась, убрала пистолет в кобуру. И глядя на нас, произнесла.

— Все, дети. Война закончилась.

Глава 21. Суд истории

Девчонки в травматологии охали и ахали — мало всех этих ссадин, электроударов, так у меня еще и плечо было прорезано лазером. Говорят, лазеры так и не нашли очень широкого военного применения в старые времена, в том числе, и потому, что раны от них — чистые, резаные, в общем, безопасные. Правда, очень болезненные все равно. Хотя могло и руку отрезать начисто, мне еще повезло.

Конечно, залатали меня еще в Штутгарте. Мы там провели целую неделю. Мама так и сказала — поезжайте домой, или, если хотите меня морально поддержать, поживите здесь в гостинице. Мы остались. Марсела сообщила на завод, что возьмет небольшой отпуск.

Сама же мама отправилась прямиком в местный ОЗ и по собственной инициативе заняла ту камеру в изоляции, которая предназначалась Гольденбергу.

Останки Цзиньши кремировал местный совет. У бывшего миллиардера из родственников остался только дядя Рей, а он не горел желанием провожать племянника в последний путь.

Вместо этого Рей приехал в Штутгарт, и мы столкнулись с ним прямо в центре ОЗ, куда пришли повидать маму.

Настоящую изоляцию ей, конечно, никто не организовывал, хотя она с некоторым мазохизмом пыталась на этом настоять. Нас всех пустили в ее камеру — небольшую квартиру с коквинером, спальней и гостиной, большой ванной с джакузи. Там только связь с субмиром была ограниченной.

Рей обнял маму.

— Леа, — сказал он с упреком, — зачем? Ну зачем ты жертвуешь собой из-за говнюка?

Мама показала широким жестом на столовый уголок.

— Садитесь, ребята. Давайте выпьем чего-нибудь.

Мы расселись вокруг стола. Мама достала бутылку рейнского вина. Дядя Рей стал разливать вино по бокалам. Мама взглянула на него.

— Ты спрашиваешь, зачем? Потому что второй раз я не хочу рисковать. Я не хочу, чтобы этот подонок сидел вот в этой камере — я лучше сама здесь посижу. С джакузи, массажем и инфопорталами. Если Евросовет решит казнить меня как убийцу — я умру с радостью, в уверенности, что моя смерть того стоила. Но ведь беда в том, что они не решат. И с Леоном не решили бы. Подумаешь, какие мелочи — написал убивающий код! Нельзя же за это жизни лишать. Да еще и доказали бы, что тут не все так однозначно. Я уже все это проходила, все знаю.

— Леа, перестань! Тогда нам попался скотина-адвокат. Сейчас мир стал более справедливым.

— И более травоядным. Пойми, Рей, мы — мастодонты. Мы должны вымереть, мы потомки эпохи, когда люди еще воевали. Сейчас для них человеческая жизнь — высшая ценность, и они судили бы Гольденберга по своей этике, и он отделался бы парой неприятностей. Устроился бы в удобном изоляте, а потом бы еще, глядишь, и на воле оказался, и даже закончил бы свои дни уважаемым коммунаром. И они в своем праве, Рей, я их не осуждаю.

Она посмотрела на нас с Марси.

— Вы тоже такие — вы не умеете убивать, и это хорошо. Все, за что мы с отцом боролись, — это чтобы люди не причиняли друг другу боли. И пусть боль душевную еще пока причиняют — а вот физическую уже очень редко, а убивать и вовсе не убивают. И это прекрасно. Но я и Гольденберг — не из этого времени. Сейчас все слишком быстро меняется. Мы не успеваем вовремя умереть. И поэтому проблему с Гольденбергом должны решать такие, как я… таких мало, их не собрать — ну так я одна должна это решить. А не вы.

— Но они и тебя будут судить по своей этике, — с упреком произнес Рей, — ты же по сути пожертвовала собой, своей репутацией, а может, и чем-то посерьезнее… ради чего? Чтобы раздавить этого клопа, который мизинца твоего не стоит. Зачем тебе неприятности из-за него?

Мама улыбнулась.

— Неприятности? Я их заслуживаю, Рей. Ты же видишь — я убийца. И даже садистка. Что бы обо мне ни рассказывали, но раньше я никогда не доходила до того, чтобы сознательно истязать человека — а вот теперь дошла.

Она сияла как медный таз. Я уже давно не видел ее такой счастливой.

— Я убийца! — повторила мама. — И пусть Европейский Совет судит меня по всей строгости Этического Кодекса и современных моральных представлений коммунаров. Пусть это я буду сидеть в комфортабельном кресле и слушать, как мой поступок обсуждают на всей планете. Пусть мне погрозят пальцем, прочитают нотацию и произнесут приговор — который в итоге скорее всего позволит мне жить той же самой счастливой жизнью здоровой, бодрой старушки, гулять с собакой, писать воспоминания, плавать, кататься на лыжах, читать… Но морально меня очень строго осудят. И поставят на вид. Так вот, Рей, я хочу сама быть на этом месте. А Гольденберг чтобы смирно лежал в урне в виде порошка. И ради этого я охотно отдам какие-то свои обязанности, которые мне и так уже по возрасту тяжеловаты. Или почести — которых мне за жизнь хватило выше головы. Нет, ребята, давайте-ка выпьем!

Она подняла бокал.

— За то, чтобы у тебя все прошло благополучно! — сказал Рей.

— Нет! — твердо ответила мама. — За нашу победу и последний выстрел на Земле. За окончание войны и вечный мир!

Как мама и предсказывала, первое слушание Евросовета прошло для нее совершенно безболезненно. Мы все поехали в Брюссель и сидели в зале, куда транслировалось заседание совета. Мама была лишь одним из вопросов сегодняшней повестки — гораздо больше времени заняли дебаты об отставании в снабжении Юго-Восточной Польши жильем, о строительстве нового стройкомбината и об открытии космопорта в Дании. По поводу мамы спорили не так уж долго. Я заметил, что членам совета как-то неудобно. Никто не рискнул осудить ее прямо. А одна из женщин — кажется, шведка по фамилии Ларссен, упорно спрашивала:

— Товарищ Морозова, может быть, все-таки вы застрелили Гольденберга в ходе самозащиты?

— Нет, — с милой улыбкой ответила мама, — я убила его сознательно. Я намеренно взяла летальное оружие, и я знала, что иду убивать. Своим помощникам я не сказала об этом и дала инструкции, в случае моей гибели, обездвижить Гольденберга и доставить в ОЗ.

— Но… зачем? — спросил высокий, вроде бы, чех, — какая была необходимость?

— Такие люди не имеют права на существование. Мне было жаль его жертв. Я знаю Гольденберга давно, он здоров психически, он социализирован, и я знаю, что убивать людей — это следствие его сознательных убеждений. Это враг. Он не имеет права на правосудие в рамках нашего гуманного мира. Он из другого мира, это классовый враг, и он должен умереть. Если он не изменился за 40 лет, он не изменится и до смерти.

— Нам трудно судить об этом, — произнесла озадаченно Ларссен, — у меня, честно говоря, суждения еще не сформированы, хотя я изучала случай перед заседанием. Я думаю, что нам нужно больше времени. Но так как товарищ Морозова добровольно подвергается изоляции и всячески содействует обсуждению ее случая, я думаю, нам не стоит причинять уважаемой… в общем-то… героине Освобождения неудобства. Я предлагаю отпустить ее домой и передать дело в Мировой Совет. Возможно, даже инициировать мировую дискуссию.

Кое-кто возражал («речь идет об убийстве, вы не забыли?»), но в итоге совет проголосовал, и мы все отправились в Кузин. У мамы, конечно, конфисковали сейф с оружием, заморозили членство в ОЗ — но в целом она продолжала вести, как выразилась сама, «жизнь счастливой старушки».

Марсела открыла глаза и улыбнулась.

— Ты что, на меня смотрел? Ты меня опять разбудил своим пронизывающим лазерным оком!

Я и вправду только что смотрел, как она спит — такая тихая-тихая, и черный завиток волос подрагивает на виске. Нестерпимо нежная оливковая кожа. Я наклонился к ней вместо ответа и поцеловал. По правде сказать, я разбудил ее уже второй раз за утро — первый раз мы проснулись в шесть. Марси потянулась ко мне, и я с некоторым опасением подумал, что этак мы сегодня и до полудня не найдем в себе сил вылезти из кровати.

Но что поделаешь? Только минут через двадцать я, наконец с кряхтением выбрался из одеяльных завалов. Марси раскраснелась, раскинулась на подушках и смотрела на меня с улыбкой.

— Все, — сказал я, — рабочий день, черт побери! Я пошел в душ.

Кровать у нас была новая — мы опять перепланировали квартиру. Я предложил было переехать в трешку — все-таки две комнаты на двух человек — это маловато. Но Марси возразила.

— Давай не торопиться. Мне кажется, нам вполне хватит этой квартиры, и тут речка, тополя… разве плохо? А потом наша жизнь все равно как-то изменится, и тогда уже будем решать. Думаю, я не вечно буду служить на «Электроне», а ты — в музее, да и потом, знаешь… а вдруг нас станет больше?

Да и то — моя квартира идеально расположена — недалеко и до «Электрона», и до больницы, и до музея, да и мама живет почти рядом. Из моей спальни мы сделали общую, а в гостиной поставили еще стол для Марселы — она много работала на дому, под столом появилось серебристое пузатое вместилище с современнейшим квантовым процессором — штука не тривиальная, но Марселе распределительная система предоставила ее по первому требованию.

Когда я вышел из душа, Марсела в голубом халате как раз уже сидела за своими мониторами, на них двигались какие-то ряды циферок.

— Марси, баня свободна!

— А-а, да. Я сейчас, — ответила она рассеянно. Я покачал головой и отправился на кухню. Та-ак… сегодня у нас будет мексиканская кухня. Тортильи…

Вспыхнул вызов. Я вывел изображение на стену. Илья.

— Приветствую героев невидимого фронта!

— Здорово, доктор Пилюлькин, — ответил я, — как жизнь?

— Нормально. Я чего звоню — у тебя как с рукой?

— Пока не так, чтобы совсем. Работать не смогу пока. Думаю, недели через две.

— Да не торопись! Найдем, кого припрячь. Посиди хотя бы месяц. Но вообще движение уже как, — получается?

— Ну я стараюсь, зарядку делаю.

— А то я нашел тут одного спеца, он в Чэнду живет. Говорят, у него парализованные через неделю вскакивают. Я с ним даже пообщался через субмир, он бы тебя без очереди принял.

— Да перестань ты, Илюха! — я достал стопку дымящихся лепешек из отверстия кухни. — Спасибо, конечно, за заботу, но не поеду же я сейчас в Китай! У меня второй семестр идет, и в музее такие дела творятся. И вообще… Все нормально и так! Лучше расскажи, что в отделении, все живы?

— Да, живы, конечно. Анварчика выписали. Вчера поступил новый мужик, 75 лет, вроде ТИА, но…

Илья начал рассказывать, я кивал, переспрашивал. Куда выписали Анвара? В каком он сейчас состоянии? А что с Инной Валерьевной? Ну и прекрасно. Все это было очень интересно, увлекательно, и по ходу я почти полностью накрыл стол. Марси все равно в душ, как всегда, спохватится и побежит перед работой — ей на смену в ВЦ к двум часам. Потом я сказал.

— Слушай, Илюха, вы же на Белую едете 2 августа, я правильно запомнил?

— Точно. Я надеюсь, ты восстановишься к тому времени.

— Я-то да, конечно. Но я хотел уточнить — ничего, если я в двойном числе явлюсь? Марси тоже хочет, и мне ее сейчас оставлять как-то…

— Да прекрасно же! И вообще моя уже мечтает с твоей познакомиться!

Мы тут же договорились о семейном вечере в парке в пятницу. Я попрощался с Ильей и пошел вытаскивать Марси из-за компьютера.

Я в принципе был готов к варианту «ой, подожди, тут такой каскад интересный пошел!» — и принести тарелку тортилий и кофе ей под локоть, а сам бы пошел читать про ГСО. Но Марси отвернулась от монитора.

— Извини, хотела быстро проверить кое-что… нет, не катит. Просто мысль в голову пришла.

— Извиняться не нужно, — сказал я строго. Марси кивнула.

— Тогда пошли есть. Ой, ты тут уже все приготовил… ты такое золото! Я чувствую себя как в сказке!

Я улыбнулся. Приятно все-таки — сделал совсем какую-то мелочь, а человек уже в полном восторге. Как легко сделать Марси счастливой! Надо сказать, раньше это было не так — она, конечно, тоже говорила «спасибо», целовала, но все-таки считала мое поведение само собой разумеющимся. Да это и есть само собой разумеющееся: то она обо мне позаботится, то я о ней. Мы оба создаем друг другу условия для работы. А как еще жить иначе? Но сейчас для Марселы любое мое движение и действие — и хотя бы то, что я не делаю обиженный вид, когда она сидит за мониторами — прямо магия и волшебство.

Мы сели завтракать. Я поставил мед, два соуса, сметану. Не совсем по-мексикански, да какая разница.

— А у нас немного по-другому тортильи делают, — сказала Марсела, — то есть что я говорю «у нас»… я же в Гватемале и не жила никогда, так, наездами бывала у родни. Но все равно вот рецепты знаю. Надо будет не забыть как-то сделать.

— Ну я тоже в Корее бывал только изредка. Это сейчас нормально.

— Кстати, надо к моим родителям смотаться… может, в сентябре? В октябре уже могут ливни начаться, будет не очень. У меня родители на море живут, покупаемся…

— Думаю, получится, — согласился я.

Мы включили новости — а то уже и чистить зубы скоро перестанем. В мире все двигалось по привычным рельсам. Все строилось, осваивалось, изменялось. Достроили на Лунной верфи новый лайнер «Бай Лон» со сверхсветом, на две тысячи мест — возить поселенцев. Заложили на шельфе Антарктиды новый подводно-плавучий город. Рекомендовали к внедрению новый метод антирадиационной очистки, успешно прошедший испытания в Европе. Шли пять новых мировых дискуссий в рамках совершенствования Этического Кодекса; очередная сессия Этической комиссии начнется через две недели. Одна из дискуссий касалась превышения полномочий члена ОЗ, знаменитой героини Освобождения Ли Морозовой. В рамках этой дискуссии выделилась ветвь, которую решено обсуждать отдельным вопросом: как эффективно и вовремя выявлять опасные для общества элементы, в частности, до сих пор недовольных сменой общественно-экономической формации элементов старого мира? Даже если таких остались единицы, речь идет о человеческих жизнях. Нельзя допускать повторения той ситуации, что сложилась вокруг ныне печально известного «Цзиньши».

Мы с Марси переглянулись. Конечно, мы не только поучаствовали в дискуссии, мы были одними из главных ее персонажей и последнее время только и делали, что отфутболивали очередных желающих взять у нас очередное интервью. Мало того, нас с Марси пригласили на следующее заседание Евросовета, чтобы вручить нам по медальке «За мужество и гуманизм». Маме вот такую награду не присудили — что ее, конечно, нисколько не расстроило. Пока что дискуссия, к счастью, складывалась для мамы благоприятно — подавляющее большинство землян высказывались целиком в ее пользу, а некоторые, особенно в Африке, Передней Азии, Мексике и Восточной Европе, даже прямо выражали сожаление, что этот Гольденберг не попался им лично, они бы с ним еще не то сделали.

Я переключил на новости российского региона. И здесь тоже намечалось много интересного — например, проект по локальному климату, который опробовали в Магадане — если получится удержать этот оазис умеренной зоны среди вечной мерзлоты, возможно, там построят целую Колымскую Дугу. Шло обсуждение постройки космопорта в районе Перми. Мы с Марси проголосовали за постройку: космопорт — это не только Луна и Система, но и стратопланы, один такой крайне выручил нас недавно. Из новостей культуры — в Донецке начинался фестиваль театральных коллективов… эх, наверное, это будет здорово.

— А вон смотри, про Ерша! — воскликнула Марси. Я увеличил нижний прямоугольник экрана.

До сих пор мы ничего не знали о Ершовых-Сысоевых. Писать или звонить было неудобно — все же я их выгнал. В субмире же никаких сведений они о себе пока не сообщали.

«Члены бывшей скандальной группы перформанса «Бомба» Виктор Ершов и Камила Сысоева были замечены в недавно восстановленном историческом центре Москвы. Они совершили попытку выкрасть во время экскурсии школьников своих детей — Николая и Надежду Ершовых-Сысоевых. Николаю недавно исполнилось 7 лет, Надежде — 5. Два года назад члены арт-группы были лишены родительских прав, так как не выполняли родительские обязанности надлежащим образом. Во время экскурсии школьников в Кремль Ершов и Сысоева подманили своих детей и скрылись с ними в музее бывшего метро. Но дети не захотели возвращаться к образу жизни, предложенному родителями. Николай позвал на помощь, и ближайшая группа патруля освободила детей и задержала Ершова и Сысоеву. Они предстали перед Советом Москвы. Выяснилось, что у обоих членов группы накопился многолетний долг по Службе, оба нигде не служат и не зарегистрированы в системе распределения. На вопрос, каким образом артисты получают питание и вещи, Ершов и Сысоева отвечать отказались. В течение последних трех лет группа не провела ни одного перформанса и не вела какой-либо художественной деятельности. Ершов заявил, что сама их жизнь «вне Системы» представляет собой художественный вызов. На просьбу прокомментировать поведение детей Сысоева сказала, что «система» отобрала их у родителей и сломала, настроив против самых близких людей. На вопрос, каким образом они намеревались обеспечить детям питание, жилье, развитие и учебу в школе, Сысоева не ответила. Два года назад было принято решение об изъятии детей из семьи в связи с тем, что Николай обучался воровству и мелкому попрошайничеству, дети не регулярно питались и не получали медицинской помощи, а также регулярного образования. Ершов попросил инициировать мировую дискуссию по их случаю. В этом было отказано, так как уже прошло 32 дискуссии по аналогичным случаям, формулировки Этического Кодекса однозначны, в этом отношении существует общественный консенсус. Ершову и Сысоевой было предложены различные варианты — реабилитационный центр с постепенным выбором профессии и обучением, варианты Службы, не требующей обучения; МГУ в лице профессора кафедры современного искусства Владимира Семенова предложил привилегированное ускоренное обучение на кафедре с последующим распределением. Ершов и Сысоева обещали обдумать эти предложения. На следующий день они уехали из Москвы в неизвестном направлении. Сысоева прошла медицинский осмотр, в результате которого была выявлена беременность…

Я выключил новости. Марси стала собирать посуду и совать ее в коквинер.

— Как-то неприятно, — задумчиво произнес я, — это, конечно, не Гольденберг. Но ведь они откровенно вредят обществу. По мелочи, да. Вроде — что мне, камешек с Цереры жалко? Но да, знаешь, жалко почему-то. Я уж не говорю, что просто паразитируют — это ладно, общество у нас богатое, не помрет. Хотя если множество людей последует их примеру — то что? Деньги обратно вводить? Контроль?

— Множество не последует, — Марси обмахнула стол статической метелкой, — вон уже их дети просекли, что радостно трудиться и развлекаться в коллективе — это куда лучше, чем воровать по мелочи и от всех бегать. А ведь родителей они любили, наверное, и для них это трагедия — то, что без родителей растут. Ты знаешь, может, такие люди даже чем-то полезны. Посмотрят на них другие и скажут — а может, ну его на фиг, такой вот нонконформистский образ жизни? Может, лучше жить в нормальной своей квартире, 15 часов в неделю заниматься приятным интересным делом в коллективе, и все остальное время посвящать любимым занятиям и отдыху? Может, это куда проще и естественнее, чем принципиально бездельничать?

— Но разве мы, коммунары, не должны стремиться к тому, чтобы хорошо было всем в итоге? Без исключения?

— А всем хорошо пока что быть не может, — решительно возразила Марсела, — может, в далеком будущем что-то изменится. А сейчас… Не может быть одновременно хорошо психологическому вампиру — и его жертве. Нельзя удовлетворить обоих противников в научном споре — один из них неизбежно ошибается, а это фрустрация и крушение надежд. Ну и если выбирать: — нарушить свободную волю Ерша и заставить его жить как все — или уж плюнуть, то лучше плюнуть. Пусть он и дальше сам строит тюрьму и сам себя в нее загоняет — его выбор. Свобода. Наше общество может себе это позволить.

— Разве что гордый нонконформист решит убивать других…

— Это да. Конечно. Ты прав.

Я попрощался с Марси до вечера и отправился в музей.

Парк встретил меня яростным птичьим гомоном, березы звенели листьями под ветерком. Я прошел мимо памятника Маус, кивнул ей, будто старой знакомой. В дверях мне попался Ник.

— О-о, здорово! Привет героям!

— Да ладно, — буркнул я, хлопая Ника ответно по плечу.

— Там новый наш о тебе спрашивал. Ждет.

— Это хорошо, я и сам хотел с ним поговорить.

— Мою тему он вроде одобрил, ну и хорошо. Вообще компетентный товарищ, хорошее впечатление производит. Совет Узла прав — у нас нет в коллективе готового руководителя.

— Согласен. Хотя я и сам не знаю, принадлежу ли к вашему коллективу.

— Ну так-то конечно, принадлежишь.

Ник помедлил.

— Только знаешь, Стас, я тебе все-таки выскажу. На правах брата. С Костей нехорошо получилось.

Я вытаращил глаза.

— Чего?

— Ну чего? Сам не понимаешь — чего? Ясно, любовь, все дела, но так-то тоже нельзя. Захотел — переманил девушку. Марси, конечно, тоже хороша — мечется: то Стас, то Костя, то опять Стас, сама не знает, что ей нужно. Но ты-то мог бы просто вести себя скромнее… Знаешь, Костя — хороший мужик. И ему сейчас тяжело. Вы сливки снимаете, медали получаете — а он…

Я молчал ошарашенно. Что тут скажешь?

— Костя с тобой говорил?

— Ну… позвонил. Мы с ним встретились, посидели за пивом. Он реально мучается, знаешь. Боюсь, как бы спиваться не начал.

— Ничего, — произнес я тоном хирурга, только что закончившего операцию на сердце, — сопьется — вылечим.

Ник покачал головой.

— Честно — не думал, что ты так можешь. Ты всегда казался таким правильным. Самым… этичным, самым сердечным, добрым из нас. И вот такое… Извини, Стас.

Он сбежал с крыльца. А я пошел в музей, встречаться с новым директором.

Нам прислали директора извне, и я уже был с ним знаком. В своей области он был известным специалистом, Иван Петрович Величенко, приехал он из Киева, но в свое время написал монографию, в которой значительное место занимала революция на Урале.

Иван Петрович пожал мне руку и указал на кресло. Я сел. Разговор с Ником совершенно испортил настроение. Иногда у меня возникает впечатление, что Костя какой-то всесильный монстр и теперь он будет преследовать меня и Марси всю жизнь — не сам, так через наше окружение. Но это ерунда, конечно.

Иван Петрович был прилично старше меня, высокий, мощный мужчина с русыми вихрами и цепким взглядом маленьких серых глаз.

— Вашу статью я прочитал, Станислав, — сказал он красивым баритоном, — и могу вам сказать, что это очень хорошее, полноценное исследование, тем более для студента. Теоретический уровень, конечно, пока невысок — но оно очень выигрывает за счет того, что вы отыскали новый документ. Который многое расставляет на свои места. Снимает обвинения, выдвинутые вашим Сато против руководства ГСО — Воронкова и Боровской, и точно называет истинных виновников неприглядных событий. Вы еще не историк, Станислав. Но вы явно много и увлеченно работали в архиве — не каждому удается отыскать такие жемчужины. Жаль, конечно, что пока вы не можете ее полноценно огранить и оформить.

— Для меня важнее всего восстановить историческую истину, — признался я, — это было основным мотивом.

Иван Петрович прищурился.

— Это наш общий мотив. Но Станислав, вы же понимаете, что один документ, даже такой, как дневник врача ГСО, еще не является источником стопроцентной истины? Его нужно проверять. На каждое утверждение Зильбера надо искать перекрестные доказательства. Я лично не сомневаюсь, что Зильбер не лгал. Но для науки этого недостаточно.

Я подумал.

— Ну тогда у меня есть фронт работ на ближайшие годы? Если не возражаете?

— Конечно, как я могу возражать, Станислав, тем более вы у нас и не служите, это ваша работа, вы сами и выбирайте, что будете делать. Буду рад, если вы иногда станете прислушиваться к моим советам.

— И к вашим указаниям тоже! — кивнул я. — Я ж понимаю, что мне еще предстоит много учиться.

— А я с удовольствием стану вашим наставником, если хотите.

— Да, это было бы просто отлично! А насчет моей статьи… я торопился ее написать. Сам понимаю, что там много недостатков. Но я не мог не вбросить это все, так сказать, в дискурс. У меня, знаете, сейчас как гора с плеч упала. Я же вырос здесь. Про ГСО мне с детства рассказывали. И вдруг — да это были насильники, убийцы и бандиты… Ну как так можно? И главное — зачем это все было нужно Сато Кэдзуко?

— Зачем… вот и я задался таким вопросом. Знаете, Станислав, когда я здесь дела принял, у меня тоже много вопросов возникло. Сато, конечно, спросить уже нельзя. Но вот кое-какое исследование для себя самого я провел.

Величенко встал, прошелся по кабинету.

— Фамилия матери Сато — Ахметова. Японец он на три четверти, на одну — казах. Мать, сама наполовину японка, была замужем за японцем Сато. Деда Ахметовой звали Игорь…

— Айфон! — вырвалось у меня. Величенко кивнул.

— Материалом владеете.

Он вздохнул. Снова сел за стол.

— Айфон, Игорь Ахметов, боец четвертой роты ГСО — кстати, всего четыре месяца он там пробыл. Насильник, садист, убийца. До ГСО, по некоторым сведениям, был членом банды Бати. Был расстрелян за соучастие в убийстве бойца, которое приписали Воронкову; за многократное насилие над женщинами, превышение полномочий при допросах пленных и самого Воронкова, личное обогащение — воровал в ГСО и продавал вещи в городе за водку. Не всем так везет, как вам, Станислав, не у всех предки героические. У кого-то и не очень. И с этим надо жить. Это ведь не трагедия, никто не обвиняет нас в деяниях наших предков.

— У меня в роду тоже не одни герои, — возразил я, — родные бабушка и дед сидели за хищения в ЗИНе, прабабушка в те же времена ГСО была буржуйкой и эксплуатировала работников. Это Морозова, может, вы в курсе — у нее мастерская была.

— Да, знаю. Но вы же спокойно смирились с тем, что не все в роду были идеальными. А кто-то вот не может смириться. Надо пересмотреть историю с точки зрения собственного деда — а может, деда зря расстреляли? Может, это Воронков совершил все эти некрасивые дела? И даже если полностью отмазать деда и запачкать Воронкова не получится — то давайте релятивируем ситуацию: мол, все они там в ГСО были одним миром мазаны, все они сомнительные и подозрительные личности. Это не первый раз такое, знаете ли… Такое в истории уже много раз случалось.

— Не понимаю все-таки я такого.

Мы договорились с директором о следующей встрече — он обещал мне помочь с практической работой по дневнику Зильбера. Я вышел из кабинета, размышляя о Кэдзуко, о Косте и Нике. Вот теперь и я оказался подлец и предатель. Я-то знаю, что это не так. Я не предавал Костю, даже и не думал соблазнять Марси, ситуация была совершенно иной. И если на то пошло, это в Ленинграде все у нас сложилось именно противоположным образом: мы с Марси были счастливы, но приехал талантливый манипулятор, яркий и харизматичный Костя, вскружил голову неопытной Марси, убедил ее — и увел, нисколько не заботясь о том, что я был его другом. Да каким уже другом — это в школе он со мной как-то общался, а в Питере я был простым студентом-салвером, а он — звездой. Он до меня уже и не снисходил. Я не обижался на все это, Марси свободный человек, Костя в своем праве, но у меня, как теперь выясняется, таких прав нет. И у Марси больше свободы выбора нет — она почему-то обязана жить с Костей.

Иначе осудят.

Бред ведь какой-то. И что интересно — я понимаю, что это бред. Но объяснить это кому-либо уже не смогу. Костя позвонит всем — Динке, всем однокашникам, возможно, даже Белову — только Белов вряд ли поведется. И я окажусь сволочью. Нет, вряд ли кто прямо «не подаст руки» — но смотреть будут с укором и долго мне этого не забудут.

Ну и ладно. Переживем.

Я хотел пойти в зал поработать. Но внизу, у входа в музей, вдруг увидел Еву — она перебирала электронный каталог.

— Привет! — я слегка приобнял ее за плечи. Ева едва не подпрыгнула.

— Ой! Тьфу, Славка, ты меня перепугал! Ты что здесь делаешь?

— Работаю, — сообщил я, — а ты?

— А я на службе. Но уже закончила, домой собираюсь.

— Тогда пошли обедать?

— Ну пошли, — нерешительно проговорила Ева после некоторого колебания.

Мы заняли наше любимое место — под фонтаном с нимфой. Ева, как обычно, взяла салат с курицей (умница! — восхитился мой внутренний салвер), а я — зеленые щи и картофель с селедкой.

— Давно не виделись, — сказал я. — Ну как твой сад?

— Хорошо, — оживилась Ева. Она, похоже, боялась, что я начну нудить на серьезные темы, — я, знаешь, новый сорт роз с выставки привезла, греческий, называется «Белый мрамор». И вроде должен быть такой цвет обалденный, белый с прожилками. Но капризные… Посмотрим, что получится.

— Похоже, если бы ты служила садоводом, то вообще со Службы бы не вылезала.

— Да уж точно! — засмеялась Ева. Интересно, отложится ли у нее эта мысль?

— А как у вас с Марселой? — спросила она.

— Да все прекрасно.

— Наверное, для нее так лучше, — серьезно сказала Ева, — Я, конечно, не знаю… Костя говорил, что она очень неуравновешенная.

— Ты побольше Костю слушай. Он тебе наговорит.

— Мне его жалко, — вздохнула Ева.

— Что — предали жена и лучший друг?

— Да ну, глупости. Что ты как ребенок. Никто никого не предал, Костя же сам начал отношения со мной, чего ему, Марсела обязана чем-то?

— Так он переживает или нет?

— Да нет, почему. Я не заметила, чтобы он переживал. Он такой внимательный, заботливый… только вот на прошлой неделе исчез и пять дней не звонил. Я испереживалась, думала, случилось что.

— А почему тебе его тогда жалко?

— Ну… он с Марселой натерпелся. Говорит, психованная была… как расскажет что-нибудь — так волосы дыбом. Не понимаю, зачем он терпел так долго. Со мной ему вроде хорошо. Я стараюсь его отогреть.

Внутри у меня тоскливо заныло.

— Ева, — сказал я, — то, что я скажу — тоже, наверное, звучит, как предательство лучшего друга. Но мне уже терять нечего. Так вот, знаешь… такие люди, как Костя — опасны. Для девушек особенно. Он тебя заставит то жалеть, то переживать, то плакать, то страдать, то умирать от любви. И ты сама в итоге станешь, как ты выражаешься, психованной. Слушай, у тебя же родители в Житомире. Поезжай к ним. Там и хорошая школа садоводов есть, я слышал. И вообще юг, представляешь, какие там сады можно развести? Вот это тебе мой совет. На правах старого друга и салвера. Здоровее будешь.

Но я уже видел, что мой корм не в коня. Ева отодвинула салат. Ее голубые глаза блестели фанатичным огнем.

— Знаешь, Слав… тебе, наверное, не понять. Я впервые в жизни поняла, что такое любовь! Я люблю Костю. Пусть он такой — странный, не как все. Пусть с ним сложно. Так хоть интересно! У обычных мужчин все предсказуемо — только не обижайся! Ресторан, ужин, танцы, постель. Прогулка, поездка, ресторан, ужин, постель. Цветы, экскурсия по городам, ресторан, постель. Это приятно, но все, знаешь, как всегда. А Костя…

— Да, — сказал я, — Костя оригинален, это верно. Ну ладно. Если что, если вдруг станет плохо — звони. Постели не будет, но я просто приеду и с тобой поговорю. И помогу.

Я вышел из музея и позвонил маме.

— Мам, ты как?

— Нормально, — у нее голос был слегка запыхавшийся, — тренируюсь.

— Извини, что помешал. Давай приеду сейчас? Обеда не надо — я на работе поел.

— Конечно, Сташю. Приезжай. Я всегда тебе рада.

Эпилог

Провожать нас собралась огромная толпа. Вроде бы, со всей Уральской Дуги улетали на Радугу всего двадцать восемь человек — четыре семьи с ребенком (на Радуге родились первые дети, и теперь брали и малышей), пять пар и еще шестеро одиночек. Но народу на площади перед космодромом было точно несколько сот.

С Ильей, Ленкой и их Артурчиком приехала чуть ли не сотня человек — тетки, кузины, прочая родня, куча друзей, весь школьный отряд Артура.

Как же замечательно, что мы попали на один корабль, в одну партию с семьей Ильи — значит, и на Радуге нетрудно будет поселиться вместе. Конечно, друзей найдешь везде — но с Илюхой мы уже как родные. Да и Марси с Ленкой подруги.

А нас провожало не так уж много народу. Родители Марси не приехали — мы съездили в прошлом месяце к ним в Гватемалу попрощаться. Только один ее двоюродный брат Хасинто, который жил в Румынии, подъехал проводить, и теперь Марси стояла с ним за ручку, обмениваясь краткими репликами. С нашей семейной стороны не приехал вообще никто. От отделения были двенадцать человек — но они нас с Илюхой обоих провожали; от музея приехали попрощаться Никита, Рафик и сам Величенко. На днях Величенко торжественно вручил мне по поручению Академии диплом историка — образование я закончил ускоренно. Ева прислала восторженное видеописьмо. Она уже год как жила в Житомире и училась на садовода — а историю вовсе забросила. С Костей у нее вышла драма, Ева была с ним вместе полгода и за это время отощала, осунулась и перестала за собой следить. Зато страсти испытывала нешуточные. Наконец она попала в психиатрическое отделение, а Костя в это время уже крутил шашни с коллегой на очистке. Не закончив очистку, он уехал, предоставив восстанавливать почвы в Кузине другим — вместе с новой возлюбленной, на этот раз в Европу, то ли заниматься радиационной очисткой под куполами, то ли, как туманно намекалось, его пригласили в какие-то высшие сферы, пока что консультантом — чуть ли не в совет Южноевропейского Узла. В эти слухи я не особенно верил. С Евой же пообщался, помог ей восстановиться после бурных страстей, и она все-таки уехала в Житомир.

Динка тоже приехала с нами попрощаться. Вот и все, собственно. И еще мама.

Мне казалось, что она все-таки постарела. Хотя выглядела еще вполне бодрой пожилой женщиной, спортсменкой — движения точные и легкие, светлые волосы забраны в красивый узел. Верный Чарли сидел у нее ног и даже не делал попыток отойти.

Я и стоял все время рядом с ней — ни с кем больше не общался. Марси разговаривала с другими. А у меня застрял в горле комок.

У мамы не получилось.

Речь о переезде в колонию зашла еще тогда, три года назад. Это была мечта Марси, и я окончательно понял, что это и моя мечта тоже. Но мешала мысль о маме. Я обещал никогда не уезжать от нее далеко. Почему она даже в старости не может радоваться близким людям?

Но эта проблема легко разрешилась. Мама получила и на Мировом Совете, и на Этической Комисии полное оправдание. Ее ни в чем не ограничили. Ее действия признали адекватными ситуации. Разве что не наградили, как нас с Марси. Она осталась героиней Освобождения и легендой. Мне тогда мама сказала:

— Я рада тому, что человечество подтвердило приговор, который я вынесла Гольденбергу.

И вот, когда я осторожно завел речь о колониях, у мамы заблестели глаза и она воскликнула.

— Знаешь — нет ничего лучше, чем закончить свою жизнь, переживая новые приключения!

Она подала на переселение вместе с нами. Никакой дискриминации по возрасту среди переселенцев не было. Считалось, что на новом месте потребуются и дети, и взрослые, и старики с их опытом и памятью. Ну а если уж отбирать среди стариков, то мама и по здоровью, и по ценности для общества наверняка выиграет любой конкурс.

И через несколько месяцев мы получили ответ. Отрицательный.

На этот раз убийство Гольденберга сыграло роль. Совет переселенцев не хотел брать на Радугу Ли Морозову. Возможно, ее поступок и был правильным — но она была осколком старой эпохи, а на Радуге с самого нуля будет строиться новое, чисто коммунистическое общество. Конечно, ответили нам не в таких выражениях, но указали в качестве причины именно тот конфликт.

Марси тогда сказала:

— Тогда и мы не полетим. Без тебя мы никуда не полетим.

— Не говори ерунды, — ответила мама, — вы полетите в любом случае. И надо писать апелляцию.

Но две апелляции ничего не дали. Совет был непреклонен. И вот подошла наша очередь занимать место на корабле…

— Ты не забыл? — говорила мама. — Координатор ОЗ на Радуге Марина Логинова. Ее предупредили. Свяжись как можно быстрее, сразу после прибытия.

Я мысленно застонал. Мама теперь еще и мой наставник в ОЗ. Дублирующий — поскольку живет недалеко. Подготовка моя как оперативника уже закончена, но в Кузине ОЗ делать по-серьезному нечего. Такие случаи, как тогдашняя авария автобуса — из-за Цзиньши — вряд ли повторятся в ближайшие сто лет. Надеюсь, что и на Радуге будет спокойно. Но не поступить в ОЗ я не мог. Долго размышлял об этом и понял, что иначе нельзя. Что это — мое. То, о чем я спрашивал себя, работая салвером, — все ли это, или есть что-то еще, к чему я призван, что могу сделать для людей. И вот я общественный защитник…

Вот только мама до сих пор считает меня малолетним дебилом, к тому же лишенным комма.

— Мам, ну конечно, я помню. И свяжусь сразу же.

И тут же мне стало стыдно из-за своего раздражения. И больно кольнуло в сердце — может быть, я не увижу ее никогда…

— Ничего, сынок, — сказала мама. — Дети должны улетать из гнезда. Ты не можешь всю жизнь торчать в Кузине только из-за меня. Да и Марси нужен для работы настоящий научный центр — на Радуге, говорят, очень серьезная работа по искину ведется.

— Я обещал.

Какая радость могла бы быть сейчас… как я был бы счастлив, если бы я, Марси, мама… и тот человечек, которому мы даже имени еще не придумали, который растет у Марси внутри, — если бы мы все летели на Радугу вместе. Но теперь радости не было.

Да, мы решили, да, так надо. Марси еще пришлось уговаривать, она долго отказывалась лететь, говорила, что ерунда, работать она может и на земле, и она не хочет разбивать кому-то сердце. Единственный, кто смог ее уговорить, — как ни странно, дядя Рей.

Он и сейчас стоял рядом с мамой.

— Леа! Перестань страдать. Да не может такого быть, чтобы этот их долбанный совет нельзя было убедить! Я скоро закончу фильм, и тогда посмотрим!

Рей пообещал Марси, что снимет фильм о жизни моей матери, отца — и вообще о той эпохе. И обязательно вставит линию со мной и постарается объяснить, как тяжело маме жить без семьи. И как жестоко поступает совет, не принимая ее на Радугу. И даже если фильм не станет особенно популярным — он лично покажет его и членам Совета России, и совету переселенцев.

— Ты прав, Рей, — мама улыбнулась, — я еще помирать не собираюсь. Мы еще поборемся! И увидим иные миры!

— Так у вас все-таки мальчик? — спрашивала между тем Динка. Марси покраснела.

— Ну да. Генный анализ сделали, все нормально… мы согласились на новые усовершенствования — сейчас детям еще делают сумеречное зрение, усиленный мышечный рост и интеллект.

— А ты не девочку хотела?

— Да какая разница? — спросила Марси. — Я лечу на Радугу. Там у нас будет еще девочка, три девочки, и еще три мальчика. Сколько захотим — столько и будет.

Я улыбнулся. Даже не верится, что у меня будет семья, смешной малыш, и может быть, даже не один!

— А как же твоя работа? — допрашивала Динка. Марси пожала плечами.

— А почему — моя? Конечно, на Радуге не будет возможности обоим родителям сидеть с ребенком до двух лет. Но мы поделимся… полгода я, полгода Стаська.

— Я и больше могу, если у тебя с искинами попрет. Медицина-то всегда подождет, ничего не случится, — добавил я. Обо всем этом мы давно договорилась.

В воздухе над площадью горели цифры часов — для ориентировки. Начало посадки — в 11 часов. Сейчас на воздушном табло мерцали цифры 10:42 15.05.035.

Наш мир очень молод. Миру всего 35 лет. 35 лет Космической Эры. Я родился на самой заре человечества. В 22 веке от Рождества Христова, на рассвете. Наша история только началась. Мы перестали воевать друг с другом и теперь будем постепенно становиться людьми. Осваивать Космос. Исследовать, творить, любить, в конце концов, плодиться и размножаться — и строить наш мир так, как мы захотим.

Нам никто больше в этом не помешает.

Тьфу ты, что-то я сегодня пафосный. Но каким же мне еще быть, когда на часах — время Космической Эры?

— На Радуге придется вам вкалывать, — заметила Таня, — тридцать часов Службы в неделю — выгорите еще.

— Да ладно, вон Стаська на Церере и побольше вкалывал!

— А я, Стас, не пойму, зачем ты еще и на историка выучился? Знал же, что полетишь!

— Да ладно, будет для души детям преподавать историю!

— А историю мы возьмем с собой, — ответил я, — всех возьмем. Маус, которая всего 18 лет на свете прожила. Алексея Воронкова — никогда его не забудем. Маму вон мою возьмем и папу. Всех, кто погиб — тысячи, миллионы — погиб за нас, прожил жизнь, все силы вкладывая в наш будущий мир — и не узнал, что мы вот теперь здесь и летим на Радугу. Мы их всех возьмем с собой и будем помнить.

— Правильно, — произнесла Марси, поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

Я закрыл глаза. Обрывки мыслей мешались в голове. Все вокруг казалось мне сном. Реально ли это? Часы Космической Эры, и нас ждет рейсовик на Луну, а там — гигантский лайнер «Пламя революции» на Радугу, и вся эта толпа вокруг, любимые друзья, мама, дядя Рей — родившийся еще в минус втором веке до нашей эры…

И маму я еще увижу. Мы там, на Радуге, и ее друзья здесь — мы все будем добиваться до последнего, и она прилетит к нам.

Начались объятия, слезы. Марси обнялась со своим братом. Я подошел к маме. Мы стояли молча.

— Знаешь, Бинх, он тоже всегда так, — сказала мама, — твой отец. Он не любил прощаний.

— Я напишу тебе сразу же, как пройдем сверхсвет.

— Да. Береги Марси.

— Конечно.

Мы говорили какие-то незначащие слова, а вокруг все расплывалось, уходило вдаль, и мне казалось — я никуда не улетаю, я всегда буду здесь, в настоящем, прошлом, будущем. Да и Маус с Вороном — они ведь тоже здесь. Они с нами. Марси подошла ко мне, взяла за руку, мы двинулись к зданию космопорта. Толпа гудела. Я стискивал зубы, потому что слишком уж я был сегодня пафосный.

У входа в космопорт мы, двадцать восемь улетающих, остановились. Толпа молча смотрела на нас. Я отыскал взглядом маму и дядю Рея. Мама махала рукой. Потом у меня в глазах зарябило. И в толпе я вдруг явственно увидел высокого человека, темного и грязного, в ветхом камуфляже, с автоматом за плечом, в бандане, и рядом — тощую темноволосую девушку с повязкой через глаз. Они стояли чуть в стороне. Маус подняла руку и, кажется, встретилась со мной взглядом. Вот так я в первый и последний раз видел их — живыми и настоящими.

А потом поднял глаза и увидел, что над толпой провожающих парит платформа — и на ней, скрестив ноги — тот странный человек с сияющими глазами. Его я видел второй раз в жизни. Он тоже смотрел на меня.

Наверное, ты все-таки не зря спас меня тогда, подумал я. И он, наверное, услышал, он помахал мне рукой. Наверное, хоть кому-то на этой Земле я смог быть полезным, кому-то помог. Если не живым, то хотя бы мертвым.

А теперь посмотрим — что там дальше.

Дверь космопорта открылась, и мы, держась за руки, вошли в просторный зал ожидания.

Май 2020

Благодарность:

Благодарю замечательных Цоляну Морес, Александра Ш. (Zanuda) и Юлию Зеленскую за существенную помощь и консультации.

Благодарю всех бета-тестеров романа, в особенности тех, кто высказал ценные замечания и нашел ошибки.

А также моих друзей и постоянных читателей за моральную поддержку и добрые слова в трудные минуты!

Примечания

1

Салвер — медицинский работник, см. разъяснения далее в тексте (фант.)

2

Комплаенс — терапевтическое сотрудничество. Означает меру, характеризующую правильность выполнения больным рекомендаций врача

3

Ситаллы — стеклокристаллические материалы, полученные объёмной кристаллизацией стекол и состоящие из одной или нескольких кристаллических фаз равномерно распределённых в стекловидной фазе. Разработаны советским физикохимиком И. И. Китайгородским.

4

СТК — Союз Трудовых Коммун, название всеобщего мирового государства, установившегося на Земле после полной победы социализма (фант.). Также СТК могут называть отдельные советы трудовых коллективов.

5

КБР — комитет безопасности революции, спецслужба, существовавшая в первые десятилетия после победы социализма (фант), описано в книге «Холодная Зона».

6

ЗИН — зона индивидуализма, место наказания преступных элементов (фант.), описано в книге «Холодная Зона».

7

Графен — двумерная аллотропная модификация углерода, образованная слоем атомов углерода толщиной в один атом. В описываемое время из него создают, в частности, сверхпрочные канаты, которые персонаж называет «графенками» (фант.)

8

Медикамент, поддерживающий состояние бодрствования (фант.)

9

«Инда» — индивидуалист, распространенное ругательство эпохи диктатуры пролетариата (фант.)

10

Коквинер — (лат. сoquina — кухня) кухонный автомат, самостоятельно создает запасы базовых продуктов, заказывает новые, готовит по введенным в него рецептам (фант.)

11

События, связанные с революцией в Кузине, упоминаемые далее персонажи описаны в книге «Перезагрузка», https://ridero.ru/books/perezagruzka_2/

12

Песня В. Ланцберга

13

Александр Зимбовский

14

События, связанные с этим, описаны в романе «Xолодная зона»

15

В.А.Вазюлин.

16

Южнонемецкий

17

Товарищем (нем)

18

Успокаивающий препарат (фант.)

19

Микроинсульт, или ТИА — транзиторная ишемическая атака, преходящее нарушение мозгового кровообращения, при котором симптомы сохраняются не более 24 часов.

20

КЦД — капсула целевой доставки — микроскопическая капсула с препаратами, прикрепленными к наноагентам, доставляющим лекарство прямо к клеткам-мишеням (фант.)

21

Зона свободной торговли (англ), cм. «Холодную Зону».

22

Извини. Я этого не хотел.

23

Кто там?

Content

Рассвет 2.0
Яна Завацкая

Глава 1. Авария

Глава 2. Похороны. Книга Цзиньши

Глава 3. На земле. Кузин, новая жизнь

Глава 4. Начинаю изучать историю

Глава 5. Обычная жизнь. Знакомлюсь с Кэдзуко. Витька Ершов

Глава 6. Беседы с мамой и Витькой

Глава 7. Старые друзья

Глава 8. Я разбираюсь в истории ГСО — Ершов — женщины

Глава 9. Бегу из дома — ГСО — Ева

Глава 10. Квартирный вопрос. Дядя Рей

Глава 11. Медицинский случай

Глава 12. Я знакомлюсь с больницей. Встреча с Диной. Автобус

Глава 13. Ссора. Совет. Кэдзуко

Глава 14. Новая служба. Проводы

Глава 15. Мы едем в школу

Глава 16. Лада Орехова

Глава 17. Витька. Я читаю мамину книгу

Глава 18. Мы выясняем отношения и кое-что другое

Глава 19. Расследование. Марсела и Костя

Глава 20. Золотой Лев

Глава 21. Суд истории

Эпилог

Примечания