Эугениуш Небельский

«Весна и осень здесь короткие». Польские священники-ссыльные 1863 года в сибирской Тунке

Издание осуществлено при поддержке Польского культурного центра в Москве

Рецензенты:

доктор наук, профессор Б. Ендрыховская (Вроцлавский университет, Польша)

доктор наук, профессор В. Цабан (Университет Яна Кохановского в г. Кельце, Польша)

В оформлении обложки использованы фотографии:

Православная Покровская церковь в Тунке (начало ХХ в.),

Автографы ссыльных ксендзов на документе, составленном в Тунке в 1869 г. (на передней стороне обложки); Река и село Тунка (фотография автора),

Обратная сторона документа 1869 года (на задней стороне обложки)

© Э. Небельский, 2021

© Польский культурный центр в Москве, текст, 2021

© Польский культурный центр в Москве, перевод с польского языка, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Вновь о Тунке – в третий раз, теперь уже по-русски

Моим ровесникам – поколению так называемой социалистической эпохи, название «Тунка» ничего не говорило, однако у поляков межвоенного периода оно еще ассоциировалось с Сибирью, а точнее – с сибирской ссылкой. Сегодня мне многое известно об этом месте, его истории и связи с историей польских ссыльных. Как историк в свое время я поставил перед собой задачу воскресить эту память – память о священниках-ссыльных 1863 года, которых в Тунке, в Восточной Сибири, оказались десятки, о Юзефе Пилсудском, высланном туда позже за участие в подготовке покушения на царя Александра III – и опубликовал об этом книги. А начал с того, что копался в сибирских архивах, исследовал ссыльные сибирские тракты и тропы. Книги разошлись, появились позитивные отзывы и рецензии, а также просьбы читателей о переиздании, то есть, как мне кажется, – во всяком случае, если говорить о среде любителей истории Польши, – это способствовало распространению основной информации о Тунке, однако до массового знакомства с ее историей еще далеко. Тем временем «Тунка» выходит на русском языке. Какой отклик она вызовет?

* * *

Изданию Польским культурным центром в Москве книги «„Весна и осень здесь короткие”. Польские священники-ссыльные 1863 года в сибирской Тунке» я рад вдвойне. Во-первых – кто-то в России и, в частности, в Сибири безусловно книгу прочитает, познакомится с фрагментом истории польских ссыльных XIX века; во-вторых – со временем она, возможно, подтолкнет также и российских историков к более глубокому изучению если не судеб польских ссыльных, то, во всяком случае, вклада их потомков (а они жили и по сей день проживают в России) в исследование Сибири и ее развитие. Ведь существование и труд отбывавших наказание поляков в Российской империи, их связь с этой землей и местным населением – наша общая история, сложная и болезненная, история, которую невозможно четко разделить на «польскую» и «русскую» части. Это история, которая призвана дать урок обеим сторонам, а не вечно стоять между ними.

Эугениуш Небельский

Предисловие к первому изданию

«„Весна и осень здесь короткие”. Польские священники – ссыльные 1863 года в сибирской Тунке» – новая книга профессора Эугениуша Небельского, историка, научного сотрудника Люблинского католического университета имени Иоанна Павла II – носит значимый подзаголовок: «Издано в 150-летнюю годовщину Январского восстания».

Каждая историческая годовщина – повод вспомнить, воскресить события многолетней давности. Затем наступает время забвения – и снова очередная годовщина укрепляет эфемерную память. Иные из них государство и общество отмечают как нечто само собой разумеющееся, навсегда вписанное в календарь истории – так обстоит дело с Грюнвальдской битвой[1] или началом и завершением Второй мировой войны. Другим годовщинам приходится ждать «лучших времен»: возрождение памяти о восстании 1863 года сделалось возможным в Царстве Польском только после того, как эти территории покинули русские, подобным образом дата 17 сентября 1939 года стала официальной годовщиной и заняла подобающее место в сознании поляков лишь спустя пятьдесят лет. Специфическая ситуация складывается в периоды реинтерпретации истории – тогда также меняется (во всяком случае, предпринимаются такие попытки) отношение к тем или иным событиям, а следовательно и к их торжественному празднованию. В настоящий момент, спустя сто пятьдесят лет после начала Январского восстания, оказалось, что отношение к этой годовщине вдруг разделило общество на тех, кто полагает, будто о ней следует помнить как о стержне национальной традиции и определенной системы ценностей – и решительных противников патриотических бунтов.

Уже не первая работа Эугениуша Небельского, посвященная Январскому восстанию и судьбам его участников, сосланных в Сибирь, позволяет отнести ее автора к числу тех исследователей истории Польши XIX века, которые стремятся сберечь летопись этого очень трудного, но значимого для польского народа периода. Спустя два года после публикации важного научного труда «Тунка. Сибирские судьбы священников-ссыльных 1863 года» (Вроцлав, 2011) Небельский издал еще одну книгу на ту же тему, на сей раз научно-популярную. В ней отсутствует научный аппарат в виде обширных комментариев или подробных ссылок на источники. Цель этого, вполне сознательного, шага, – как пишет профессор в предисловии – популяризация истории ссыльных священников, дабы она не осталась лишь обочиной польской истории XIX века, но стала, наконец, неотъемлемым элементом хроники «сибирских судеб участников Январского восстания». Популярная форма никак не умаляет ценность книги в плане ее научной скрупулезности, зато дает возможность заинтересоваться деятельностью и позицией священников, участвовавших в вооруженном восстании 1863 года, более широкому кругу читателей. Будучи повстанцами, членами подпольных организаций, капелланами, политическими проповедниками и агитаторами, эти люди трактовались царской властью как опасные политические преступники. За свои национальные убеждения некоторые из них сложили головы на поле битвы. Другие погибли, будучи расстреляны или повешены, как ксендз Станислав Ишора с Виленщины, капеллан отряда Лянгевича ксендз Агрипин Конарский из ордена капуцинов, или один из знаменитых повстанцев в сутане, командир отряда и капеллан повстанческих партий, ксендз Станислав Бжуска, чью биографию Э. Небельский издал в Люблине в 1995 году («Бога ради, Братья, не упустите шанс!»). Многие капелланы были также сосланы в Сибирь на каторгу или поселение, а их жизнь за Уралом составляет основное содержание данной книги.

В 1866 году, стремясь добиться изоляции духовенства от остальной части польских ссыльных, сибирские власти начали постепенное переселение ста пятидесяти шести католических священников, о которых рассказывает Небельский и которые были первоначально разбросаны по всей Восточной Сибири, в небольшую деревню Тунка, расположенную в Иркутской губернии. Более двадцати процентов этих мужчин на момент прибытия в ссылку находились в возрасте, который можно назвать пожилым, некоторые из них покидали Сибирь шестидесяти– и семидесятилетними. Большинство же и вовсе не дождалось возвращения на родину.

Автор, затрагивающий в своей книге трудный для поляков период разделов и сибирской ссылки, не только обходится без излишнего мартирологического пафоса, но и переосмысляет существующие мифы. Один из таких мифов – убеждение в том, что участие польского духовенства в национально-освободительном движении периода Январского восстания было массовым. Как подчеркивает автор, подобная точка зрения устраивала русские власти и поддерживалась как аргумент в пользу репрессий по отношению к Католической церкви. Хотя следует заметить, что в сравнении с другими социальными группами участие священников в восстании было (пропорционально) наиболее массовым. Другой миф, бытующий в общественном сознании, – представление о капелланах-ссыльных как о святых мучениках за национальное дело. Этот идеальный образ, который поначалу формировался самим духовенством, не всегда имевшим личный опыт пребывания в Сибири, был исполнен пафоса и мартирологии. А перед нами книга «и о тех, кто, сумев выстоять, вернулся несломленным, и о тех, кто не выдержал испытаний».

Труд профессора Небельского, именно благодаря его популяризаторскому характеру, особенно необходим современному, в особенности молодому, читателю, которому все труднее ориентироваться в шумихе СМИ, который утрачивает опору на традиционные ценности, подвергаемые осмеянию и считающиеся несовременными. Слова «Бог, Честь, Отчизна» или «И да поможет мне Бог» можно встретить уже почти исключительно на старых знаменах и в устаревших текстах присяги. Однако судьбы людей, о которых рассказывается в этой книге, заново открывают смысл этих понятий, а превратности их повстанческой и ссыльной судьбы свидетельствуют об эпохе и истории, вершившейся в том числе их руками. По прошествии лет некоторые из священников свое участие в «последней войне I Речи Посполитой», обернувшейся для них сибирской ссылкой, видели через призму вычеркнутых из жизни лет и планов, другие воспринимали приговор как естественное следствие собственного сознательного выбора – вдохновленного мечтой о Независимой Польше противодействия поработителю – и в случае необходимости без колебаний повторили бы тот же путь.

Именно это придает данной истории современное измерение.

Барбара Ендрыховская

Введение

Тунка – название, которое в период после Январского восстания было связано с определенным семантическим полем, отсылавшим к гекатомбе ссылок в бескрайние просторы России и, конкретно, Сибири XIX века, – последующим поколениям уже мало что говорило, а у наших современников и вовсе не вызывает никаких ассоциаций. Разумеется, речь не об историках эпохи национального порабощения, исследователях истории ссыльных или биографах Юзефа Пилсудского, а о так называемом среднестатистическом поляке, немного интересующемся родной историей.

Сибирская деревня Тунка, расположенная в районе южного Байкала и главного города Восточной Сибири – Иркутска, запечатлелась в истории польских ссыльных в силу двух значимых фактов: беспрецедентного скопления там священников-участников восстания 1863 года и пребывания в конце 1880-х годов молодого Пилсудского, принимавшего участие в подготовке покушения на Александра III, а также польских «пролетариатчиков»[2]. Эту интереснейшую историю стоит рассказать заново, попутно открывая забытые или пылившиеся в архивах детали.

* * *

В 2011 году издательство Польского этнографического общества во Вроцлаве опубликовало – в серии «Библиотека ссыльного» – мою книгу «Тунка. Сибирские судьбы священников-ссыльных 1863 года», написанную на основании многочисленных документов, снабженную обширным научным аппаратом, хорошо принятую (правда, главным образом, в узком кругу специалистов). Мне бы хотелось (насколько мое желание наивно, а насколько реально – покажет будущее) сделать эту историю достоянием массового читателя. Данной цели и служит это издание.

В основе книги «Весна и осень здесь короткие» лежит текст из первой части «вроцлавского» издания, освобожденный от научного аппарата, получивший новое заглавие, дополненный недавно открытыми источниками, во многих местах измененный и расширенный за счет деталей, касающихся различных событий в Тунке, снабженный важными уточнениями и исправлениями замеченных автором ошибок, которых – несмотря на все старания – не удалось избежать при первой публикации.

Возможно, история Тунки и судьбы сосланных туда священников перестанут быть лишь обочиной истории польских ссыльных XIX века, и в свое время кто-нибудь впишет ее – соблюдая пропорции – в историю сибирских судеб участников восстания 1863 года. И тогда уже никто не станет спрашивать, о чем рассказывает стихотворение Циприана Камиля Норвида 1875 года «„Карандашом" на книжечке о Тунке».

I. «Забросали известью, землей и навозом» – «бунт» 1863 года и императорская кара

Период январского восстания, очередного всплеска борьбы польского народа с царской Россией, характеризуется, пожалуй, наибольшей на протяжении всей эпохи порабощения Польши патриотической ангажированностью католического духовенства. Священники были активными участниками религиозно-патриотических манифестаций в 1861 году, в следующем году сотрудничали с подпольем, становясь участниками ячеек национальной организации, которая готовила страну к восстанию, а в 1863–1864 годы (в Подляшье – вплоть до 1865 года) включились в вооруженную борьбу.

В годы манифестаций, чаще всего начинавшихся в костелах, а заканчивавшихся пением «Боже, храни Польшу» и, порой, выходом процессий на улицы городов и местечек, священники совершали службу за Церковь и Отчизну, читали патриотические проповеди, освящали кресты, которые устанавливались в стенах храмов и на кладбищах, в память о трагически погибших (застреленных солдатами царской армии) во время демонстраций в Варшаве в феврале и апреле 1861 года. Особенно опасными агитаторами власти считали тогда проповедников, чьи речи именовали «подстрекательскими» или «революционными», даже если священник всего лишь призывал молиться за жертв.

Так, за патриотические проповеди был сослан в начале 1862 года священник из Горая на Замойщине ксендз Ян Хыличковский. На рубеже 1861–1862 годов из Царства Польского в Россию были высланы около тридцати духовных лиц, которых власти сочли наиболее активными и опасными участниками манифестаций. Большинство из них царь освободил летом 1862 года, когда власти в Царстве Польском решили, что опасные волнения после введения осенью 1861 года военного положения утихли. Вернулся также Хыличковский, однако в 1863 году за участие в подпольной деятельности был снова сослан – на этот раз гораздо дальше, в Восточную Сибирь. Один из немногих счастливчиков, он вернется на родину лишь в 1880-е годы.

В 1862 году манифестации действительно прекратились, но польские патриоты ушли в подполье и там готовили страну к борьбе. С национальной организацией будут, в основном, связаны уже другие священники, поскольку те, кто участвовал в манифестациях, оказались «засвечены» – зачастую они находились под надзором полиции или под контролем церковных властей, принуждаемых к таким действиям поработителем. Теперь священники занимались тем, что материально поддерживали подполье, принимали присягу у заговорщиков и повстанцев, некоторые стали членами местных организаций – руководили ячейками повятов, городов или приходов.

Викарий прихода Куров Люблинской епархии ксендз Ян Линевич возглавил подпольную организацию города Куров, собирал средства на восстание, что выяснилось летом 1864 года, во время следствия над другими подозреваемыми. Осенью этого года наместник Царства Польского утвердил приговор – десять лет каторжных работ в сибирских крепостях. Ксендз Юзеф Секежиньский, викарий из Сломчина Варшавской архиепархии, охотно согласился занять должность сотника в организации, а предложил его кандидатуру командир Бернацкий. При этом он «знал, но не донес» о факте казни повстанцами агентов, что военный суд оценил в восемь лет каторги. На поселении в Енисейской губернии оказался профессор семинарии в Плоцке ксендз Рафал Древновский (из Общества священников-миссионеров святого Викентия де Поля), член подпольной организации, получивший из-за привычки быстро говорить кличку «Ксендз Револьвер», подозревавшийся также в связях с высшим органом национальной власти в Варшаве – Центральным национальным комитетом[3].

Когда разразится восстание, одни духовные лица ограничатся тем, что благословят партии, приступавшие к активным действиям, прочитают с амвона (порой под нажимом и угрозой смерти со стороны повстанцев) манифесты и декреты Национального правительства, другие будут ездить к партизанам с пастырской миссией, организуют помощь для сражающихся, третьи станут капелланами, единицы – командирами отрядов. Те ксендзы, которые прочитали с амвонов подпольные призывы к борьбе или постановления национальных властей о раскрепощении крестьян, приговаривались к смертной казни или каторжным работам. Власти трактовали это как самое страшное политическое преступление – прочтение манифеста Национального правительства приравнивалось к государственной измене.

22 мая / 3 июня 1863 года был казнен первый ксендз в Литовском генерал-губернаторстве, обвиненный в прочтении с амвона повстанческого манифеста, в чем он сам признался. Это был викарий прихода Жолудок, ксендз Станислав Ишора. По приказу виленского генерал-губернатора, кровавого Михаила Муравьева «Вешателя», он был приговорен к расстрелу – в Вильне на торговой площади Лукишки, перед костелом святого Иакова. Подпольные виленские власти так описывали это трагическое событие: Привязали Ишору к столбу, стреляли двенадцать солдат с расстояния двенадцати шагов. Приговоренный был еще жив. Солдаты неспешно (согласно приказу) перезарядили оружие и через пять минут стреляли снова. Затем с тела сорвали одежду и белье и бросили в яму у столба, «забросав известью, а позже землей и навозом». Казаки и драгуны на лошадях затоптали могилу и место вокруг нее, чтобы и следа не осталось. Ксендзу Ишоре было двадцать пять лет. Два дня спустя в том же месте аналогичным способом казнили ксендза Раймунда Земацкого, священника прихода Вавюрек. Ему было пятьдесят два года. В июне собирались расстрелять также двадцативосьмилетнего ксендза Юзефа Розгу из Средников на Ковенщине, но, в конце концов, смертный приговор заменили каторжными работами (ходили слухи, что Розгу все же казнили). В следующие недели и месяцы последовали новые приговоры как в Литовском генерал-губернаторстве, так и в Царстве Польском.

На забайкальскую каторгу (с лишением всех прав) за объявление крестьянам раскрепощения казнили, в частности: из региона Плоцка отцов Теодора Куркевича и Гервазия Рейниса из ордена францисканцев, из Жмудзи ксендза Онуфрия Ясевича, а ксендза Адама Галкевича, также из Литовского генерал-губернаторства – за оглашение в костеле «польского манифеста», призывающего к восстанию. К каторжным работам приговаривали повстанческих капелланов и командиров (вторым, как правило, выносили смертный приговор, который затем заменяли каторгой). Одним из капелланов, прослуживших дольше всего – около десяти месяцев – был ксендз с Подляшья Леонард Шиманьский. Зимой 1864 года его взяли в плен на поле боя, «в полном одеянии жандарма-вешателя[4], с оружием и следами человеческой крови на руках; на этом бунтовщике найдена епитрахиль, также запятнанная кровью». В процессе следствия выяснилось, что оружие Шиманьский не использовал, а кровь, видимо, принадлежала раненым и умирающим, елеопомазание которых он совершал. Шиманьского осудили на двенадцать лет каторги.

Репрессии относятся, главным образом, к периоду 18611867 годов – масштабные, разнообразные (аресты, следствие, штрафы, полицейский надзор, ссылка, смертная казнь); карались не только активные участники движения, но и те, кто симпатизировал движению, а также тот, кто «знал, но не донес». Даже торжественные похороны убитого повстанца порой кваинфицировались как «преданность революции» и были чреваты наказанием – ссылкой.

Викарий прихода Порозов на Гродненщине, ксендз Владислав Байковский, летом 1863 года попал под следствие за то, что «знал, а властям не донес» о намерениях ксендза Леопольда Качиньского вступить в партию. И хотя доказать это суду не удалось, Байковский остался под подозрением, а будучи политически неблагонадежен, оказался оценен властями как личность «наносящая серьезный вред интересам государства» и в 1864 году был выслан в Гродненскую губернию на постоянное жительство под надзор полиции. В 1864 году ксендз Анджей Бартошевич из Слуцка на Виленщине был приговорен к каторге за «благоволение восстанию», а главным образом – за хранение «революционных» бумаг (а именно: воззвания Национального правительства апреля 1863 года к духовенству Литвы, одного номера подпольной газеты «Рух» и двух фотографий ссыльных), в связи с чем подозревался в связях с подпольем. Монастырь капуцинов в Лёнде на Варте был обременен коллективной ответственностью за соучастие в укрытии собрата, повстанца, отца Максима Тарейво – согласно оценке властей, крайне опасного преступника (капеллана нескольких повстанческих отрядов), в результате семь человек сослали в Сибирь. В их числе оказался также настоятель монастыря, отец Эмилиан Олтажевский, осужденный как главный ответственный за укрывание Тарейво. Сам Тарейво был пойман и казнен в Конине 19 июля 1864 года.

Можно сказать, что в этих и многих других случаях жестокость наказания несоизмерима с виной. Таково наше сегодняшнее восприятие, но тогдашним российским властям было важно сломать сопротивление, а методы – хотя в тот период делались попытки сохранить видимость соблюдения военного законодательства – не имели особого значения.

* * *

Мифом является встречающееся в литературе утверждение, будто поддержка движения 1861–1864 годов за независимость и участие в нем польского духовенства, особенно низших чинов, были массовыми. Подобную точку зрения поддерживали в то время сами российские власти, используя ее как простой и удобный аргумент в поддержку репрессий против Католической церкви в целом и конкретных духовных лиц. Однако нельзя не согласиться, что участие духовенства в Январском восстании было (относительно других социальных групп польского общества) наиболее активным и роль его невозможно переоценить. На самом деле участвовало меньшинство духовных лиц. Кроме того, во многих случаях участие это ограничивалось одноразовым актом: патриотической проповедью, благословением отряда, материальной поддержкой повстанцев, предоставлением укрытия и т. д., однако и эти шаги скрупулезно фиксировались властями. На всей территории, охваченной восстанием, это – предположительно – в среднем около пятнадцати процентов духовных лиц (в регионе Люблина и на Подляшье – около двадцати пяти). На основе данных, предоставленных сандомирским епископом ксендзом Павлом Кубицким, глубоким исследователем царских репрессий по отношению к Католической церкви после 1861 года и издателем многотомного труда «Бойцы-капелланы за дело Церкви и Отчизны в 1861–1915 годы» (Сандомир, 1933–1939), можно сделать вывод, что российские власти Царства Польского и Литовского генерал-губернаторства репрессировали тогда каждого пятого ксендза.

Только в варшавском военном округе на почти четыреста восемьдесят казненных участников восстания приходится пять духовных лиц. В период восстания в целом в Царстве Польском и Литовском генерал-губернаторстве было расстреляно, повешено или пало в боях с царской армией около тридцати ксендзов. Особенно нашумевшими стали казни трех духовных лиц: отца Агрипина Конарского, капуцина, капеллана повстанческого отряда в Царстве Польском, и командиров вооруженных партий ксендза Антония Мацкевича в Литовском генерал-губернаторстве и Станислава Бжуски на Подляшье. Первый окончил свои дни на виселице на склонах Варшавской цитадели 12 июня 1863 года, второй – в Ковно 28 декабря того же года, третий – 23 мая 1865 года в Соколове.

К числу мифов также следует отнести утверждение, будто облеченные духовным саном ссыльные были в Сибири образцом «святости и мученичества». В XIX веке такой образ создавали в своих текстах сами изгнанники, например, капуцин Вацлав Новаковский, и, пожалуй, особенно, бернардинец Юстин Мелехович. В следующем столетии подобным образом писали другие авторы, уже не ссыльные – ксендз Могилевской архиепархии Фридерик Иозафат Жискар (публиковавшийся под псевдонимом кс. Агасфер), а также выдававший себя за марианина Юзеф Станислав Петшак. На самом деле и ими отмечались моменты несовершенства в поведении ксендзов, но они тонули в пафосе описаний стойкости и мученичества.

«Оторванные от народа, спасать который они были призваны, – вспоминал Новаковский, – заброшенные на другой конец света, запертые со всех сторон высоченными горами, словно в живой могиле, под надзором, неусыпным наблюдением, дабы ни один голос, ни один стон оттуда не донесся и не возвестил миру об их существовании, погребенные заживо, они, которые ореолом своего мученичества могли бы осветить мир». «Неисповедимы пути Промысла Божия, – размышлял, в свою очередь, Жискар. – В Тунке, в деревне, куда, казалось бы, стеклись преступники со всего мира, где ежедневно языческие бурятские обряды оскверняли Божье Величие… Господь наш Иисус Христос будто бы воздвиг огромный храм, огромный алтарь, на который ежедневно приносились десятки священных бескровных жертв». Однако следует признать, что книги этих авторов были и остаются важной основой для фактографии истории ксендзов, сосланных в Россию.

Согласно неподтвержденным данным, около пятисот пять-десяти духовных лиц, как из Царства Польского, так и из Литовского генерал-губернаторства, было приговорено к ссылке в европейскую часть России и в Сибирь, на так называемое «житие», на поселение или на каторгу. В Западную Сибирь было выслано около ста, в Восточную – более ста шестидесяти. Они добирались туда разными способами: всегда под конвоем, некоторые относительно быстро – за несколько месяцев – на подводах, другие в течение года, а бывало, что и дольше – согласно судебному предписанию – по этапу, пешком, в 1863–1864 годы зачастую группами по несколько сот человек, вместе с обычными преступниками, порой в кандалах, преодолевая на пути от Царства Польского до Иркутска сотни этапных пунктов и около семи тысяч пятисот верст. Каторжникам предстояло идти дальше, за Байкал, в Забайкальскую область (Забайкальский край, называвшийся также Даурия), протянувшуюся на огромные расстояния от Байкала до реки Амур, то есть еще тысячу и более верст.

Ксендз Станислав Матрась из Кшешова рассказывал о ночной стычке с бандитами на одном из сибирских этапов в 1863 году: «вдруг весь свет в нашем каземате погас, при этом один из злодеев, прикрыв лицо, бросился в центр нашего кружка и погасил свечу. Тогда арестанты кинулись на нас, шестерых поляков, и начали убивать, попросту говоря, душить, схватив за горло. […] Тем временем какой-то огромный детина стянул меня с нар и так сильно сжал мое горло, что еще немного, и я бы отдал Богу душу. Однако я, насколько хватало сил, до последней минуты защищался и не позволял окончательно повалить меня на пол. […] На наше счастье арестанты, погасив свечи, помогли не столько себе, сколько нам, потому что во время драки все перемешались, и они принялись яростно лупить друг друга. […] Во время этой смертельной схватки двоим из нас, поляков, то есть Ковальскому и мне, досталось от московских арестантов больше всего. Эти детины перегрызли мне зубами мизинец на левой руке, а у Ковальского вырвали ногтями кусок мяса на лице». Матрась был осужден на поселение, так что его оставили в Иркутской губернии – на берегу реки Лены, в Кыренском округе, а позже перевели в Тунку.

Большинство тех, кто был осужден на поселение в Восточной Сибири, разбросало по провинции Иркутской и Енисейской губернии – в последней, главным образом, по окрестностям Красноярска и Енисейска – а может, также Якутской области? Часть каторжников работала в солеварнях в Усолье на Ангаре, на винокуренном заводе в Александровске (который закрылся в 1864 году), на дорожных работах в Лиственичном (ныне популярная среди туристов Листвянка) на Байкале, большинство же приговоренных к каторжным работам направляли в Забайкальский край.

Тунка – одно из удаленных мест в Восточной Сибири, где находилось на поселении наибольшее число польских священников. Деревня располагалась на большом расстоянии к юго-западу от Иркутска, в стороне от главных трактов: единственный находившийся неподалеку вел в Монголию.

II. «Весна и осень здесь короткие» – в Тункинском селении, или на краю света

Тунку в ноябре 1865 года определил в качестве места изоляции польских ксендзов генерал-губернатор Восточной Сибири Михаил Семенович Корсаков. К этому шагу его подтолкнуло заключение (на основе наблюдений) властей, будто ксендзы оказывают слишком сильное влияние на дух соотечественников, способствуют сохранению польских традиций, языка и религиозности, препятствуют ассимиляции и заключению смешанных браков с сибирячками православного вероисповедания – словом, заботятся о цельности сообществ польских ссыльных, об укреплении национальной идентичности поляков, которых раскидало по сибирскому морю. Власти считали, что ксендзы пробуждают в соотечественниках опасный «религиозный фанатизм». Точка зрения некоторых современных нам историков, что духовных лиц отправили в Тунку за политическую пропаганду, которую те будто бы вели в Сибири, никакими фактами не подтверждается.

В Тунке планировалось собрать всех ссыльных священников: с рудников и промышленных предприятий Забайкальского края, в частности с серебряных и медных рудников Акатуя (Акатуйский рудник; в 1866–1868 годы там находилось в общей сложности около семидесяти ксендзов) и из расположенного в восемнадцати верстах от Акатуя Александровска (Александровский завод), с Нерчинского завода (Нерчинский большой завод), металлургического завода в Петровске (Петровский железоделательный завод), речного порта буксиров и барж для русской армии в Сиваковой (Сивяково) на реке Ингоде, с расположенных ближе к Иркутску двух других предприятий – солеварни в Усолье (Иркутский солеваренный завод) на Ангаре и с винокуренного завода в Александровске (Иркутский винокуренный завод), а также расселенных по отдаленным уголкам Енисейской и Иркутской губернии (и, возможно, также Якутии, хотя нам не удалось найти документы, подтверждающие предположение, что там жили польские духовные лица).

Из этих сибирских областей ссыльных сначала направляли в Иркутск. Освобожденных с забайкальской каторги отправляли в Читу, а оттуда небольшими пешими арестантскими партиями, под стражей, отсылали в сибирскую столицу. Легче всего, видимо, добирались до Иркутска иркутские, енисейские и красноярские поселенцы (последних сперва доставляли в Енисейск и Красноярск) – их везли на подводах. Перед дорогой власти пополняли «казенное» обмундирование; зимой полагались: шуба, полушубок, кафтан, рубаха, портки, шаровары, рукавицы, шапка, два вида онучей и два мешка для вещей – зимний и летний. Обмундирование включало в себя также кандалы, но иногда ссыльные шли без них.

Прибыв в Иркутск, кое-кто оставался там на некоторое время по казенным делам или из-за проблем со здоровьем, других почти сразу отправляли в Тунку. Путешествие из Иркутска в Тунку – на телегах – продолжалось несколько дней; ехали вдоль Иркута, затем через горную цепь Еловый хребет. Добирались до южного конца Байкала, до деревни Култук, где дорога разделялась: на восток – к Чите и Нерчинским рудникам, и на запад – к Тункинской долине и Монголии.

За Иркутском, – описывал этот путь ксендз Жискар, преувеличивая размеры преодолеваемых горных массивов, – «тракт идет через горы почти параллельно реке Иркут, порой спускаясь к самому берегу. […] Пройдя низкие луга Веденщины, мы приближаемся к гористой местности. Дорога тянется через гигантские горы, поросшие елями. От Мот до Култука почти все время простираются горы. […] Начиная со станции Глубокинской высятся огромные горы, своей мощью и величием будто напоминающие человеку, сколь мал он и ничтожен в сравнении с этой дикой природой.

Путь тяжел. Каменистая, твердая почва, утрамбованная кибитками, под действием различных физических явлений образует массу неровностей, которые самым драматическим образом отражаются на состоянии колес. Хотя повсеместно можно видеть живописные группы ремонтирующих дорогу бурят в разноцветных одеждах, поддерживать ее в приличном состоянии трудно». Перед самым Култуком спускались с гор по крутому склону, с которого открывался прекрасный вид на Байкал, а за ним – снова горы: Хамар-Дабан.

От Култука дорога была уже более удобной, а «транспорт» порой меняли на местный. «Назавтра дали нам подводу на двух колесах, – описывал этот момент ксендз Ян Наркевич, – наподобие огромной лопаты. Оглобли продолжаются за колесами почти на два локтя, на них помост, вот и вся телега. Худо-бедно мы разместили на ней свои вещи и сели, но удержаться можно было, только держась за руки. Как раз начиная с этого места, жители пользуются в основном такими телегами – из-за гор, частых и поднимающихся к самому небу».

Добирались до уходящей за горизонт горной котловины, предположительно двести верст, лежащей между грядами гор: с севера тянутся Тункинские Гольцы, достигающие в высоту более трех – трех с половиной тысяч метров, непреодолимые, являющиеся частью обширного Восточного Саяна, а с юга – Хамар-Дабан, пониже, но также мощный. На запад видно далеко, а в «конце этой дали южные горы соединяются с северными. К востоку ландшафт незначительно поднимается и скрывает горизонт». С северной стороны долины, за Тункой, в направлении Гольцов, разлились многочисленные озера и озерца – между болотистыми участками и степями; дальше от деревни, на запад, а также восток простираются леса, тайга.

Для тех, кто обладает богатым воображением, приведем живописное и выразительное описание долины, принадлежащее перу ссыльного ксендза Миколая Куляшиньского из-под Люблина: «Эта котловина – обширное пространство, прорезанное рекой Иркут, которая, забрав с собой болотистую реку Тунку, величественно несет свои воды через пороги, словно забавляясь препятствиями, чтобы под городом Иркутском передать их большой и быстрой Ангаре. Эти две реки долины – водосборный бассейн всей степи, ибо они собирают тысячи ручьев, бьющих у подножья и боков Саянских гор. Кроме того, в этой степи множество озер в ущельях или имеющих подземные артерии. Речка Селенга с неимоверной быстротой выливается из северных балок и, разорвав скалы, преграждавшие ей путь, исчезает под землей так же молниеносно, как вырвалась из бездны. […] Обрамляет долину, а точнее, степь, с северной стороны треугольная цепь гор, а с южной – овальная, яйцевидная, по которой течет шальная река Зунмурин. Вторая цепь полностью покрыта растительностью, а первая – голая, белесая, поскольку поверхность у нее гранитная, кое-где – кварцевая. […] Вся степь, насчитывающая около пятидесяти миль, имеет форму эллипса: линия, проведенная с востока на запад, разделяет его на две равные части; концы ее упираются в те места, где горы снижаются, и через них на восток ведет единственная дорога в деревню Култук, лежащую на самом берегу Байкала, затем в город Иркутск, а на запад – в Монголию. […] Название степи или котловины – Тункхин, поселенцы превратили его в Тунку. С точки зрения административного деления, она относится к Иркутским губернии и округу».

Долину населяли, главным образом, буряты – народ монгольского происхождения, имеющий оригинальные язык, культуру, вероисповедание и обычаи; в то время наполовину оседлый, наполовину кочевой. Буряты заселяли редко разбросанные по долине улусы (скопища юрт), там они держали зимние юрты, а несколько летних – в разных точках степи, и переходили от одной к другой вслед за скотом и по мере необходимости смены пастбища. Некоторые буряты, особенно оседлые, жившие в Тунке, занимались земледелием. Реки, деревни, священные места на тех территориях носили таинственно звучащие для польских ссыльных названия: Зактуй, Аршан, Кырен, Кыренга, Тагархай, Туран, Монды или Нилова-Пустынь.

Официально уже тогда часть тункинских бурят была православной, но на деле большинство исповедовало ламаизм (буддизм) или шаманизм. «Это языческий народ, – сообщал другой знаток, ксендз Наркевич, – довольно честный по своей природе и совестливый, с трудом поддающийся усилиям православных миссионеров, потому что урокам христианским они не внимают […] костюм этого народа очень отличается от обычного […] Язык весьма оригинален, дик, и буряты настолько в него влюблены, что редко знают русские слова, тогда как русские почти все говорят на их языке».

«Одежду бурята составляет китайская шляпа с каменным шариком и халат из любой материи в летнюю пору – зимой также халат, но из овчины, обшитой шелком, и унты (башмаки), подобным образом окаймленные, большей частью из шкуры косуль, с подошвой из лосиной шкуры. В самые суровые морозы бурят использует еще накидку вроде плаща без пелерины из собачьей шкуры или шкуры косули, сшитую шерстью наружу, и чувствует себя защищенным от суровой стихии.

Рост у них, как правило, средний, телосложение мелкое, лицо широкое, скулы выдающиеся, нос плоский; маленькие черные раскосые глаза, а кожа темно-коричневая, волосы у всех черные.

Мужчины бреют головы, оставляя только прядь волос на макушке, заплетаемых в одну косичку, к концу которой привязывается маленькая металлическая ложечка, служащая для чистки ушей. Девушки заплетают свои иссиня-черные волосы в множество косичек, и помимо обычной одежды носят нагрудник, вышитый серебряными монетами. Они отличные наездницы!» (М. Куляшиньский).

Бурятские дома – четырех– или пятисторонние юрты – оригинально описывал ссыльный Зигмунт Одживольский: «Деревянные, без окон, до половины уходящие под землю, с одним отверстием для входа, и другим в центре – через него выходит дым от постоянно горящего огня». «В юрте этой размещается вся кухонная и хозяйственная утварь, – писал этнограф-самоучка ксендз Куляшиньский. – В центре постоянно горит огонь, а дым выходит через отверстие наверху. Над очагом на камнях стоит железный котел, обязательный предмет утвари степного кочевника: в нем хорошая хозяйка приготовит чай, приправленный молоком и мукой; в нем гонит тарасун, в нем готовит главное лакомство – саламак. На полках, прикрепленных к стене, – бочонки, китайские деревянные лакированные мисочки для чая, туеса для ношения воды и тому подобные предметы. Кроме того, несколько плоских ящиков для одежды и войлока, без которых не обойтись степному кочевнику. […] Слева от двери, на восточной стороне, стоят у стены деревянные ступеньки, на которых расставлены металлические вазочки, наполненные всеми плодами их земли, начиная с воды и кончая пшеницей, если таковая имеется. Благовония курятся постоянно, в знак величайшего почитания Бурхана (Бога). Его изображение – на дереве, порой на стекле или металле – прибито к стене. Бурхан обычно представлен в образе рогатой женщины в страшной позе, окруженной всеми земными творениями».

Религиозным центром степных кочевников Тункинской долины была пагода, называемая Кумирней, в улусе Кырен, в нескольких десятках верст к западу от Тунки. На западном конце долины стояла также православная церковь «Нилова пустынь» (названная так по имени основателя, иркутского архиепископа Нила), а рядом – «целебные ванны» теплых источников сульфатных вод, свойства которых открыли находившиеся там ранее русские декабристы.

Тунка – Тункинское селение – располагалась на левом берегу Иркута, который течет от границы с Монголией, примерно в ста девяноста верстах от Иркутска и – в противоположную сторону – в ста пятнадцати верстах от китайской (точнее, монгольской) границы. На окраине деревни, у реки, находился военный приграничный пункт, а рядом – жилые дома двухсот солдат 5-й сотни Иркутского казачьего полка. В то время нигде больше в долине польских ссыльных не селили. Очень сомнительно, чтобы в тех краях появлялись типичные сибирские бродяги, а уже тем более беглые ссыльные. Так что попытка бежать из Тунки была бы отчаянным предприятием. Все это, видимо, предопределило выбор деревни в качестве места изоляции ксендзов.

Два десятилетия спустя Тунку по-прежнему считали концом света – спившейся сибирской провинцией. «Тунка, – читаем мы в иркутской газете «Сибирь» за 6 февраля 1883 года, – представляет собой полностью изолированное, богом забытое место. Горы, горы и горы! Местоположение великолепное – и что с того? Снова горы, а за ними? Монголия…».

Тогдашняя деревенька протянулась поперек котловины (в настоящее время – так же), с юга на север, по берегам двух левых притоков Иркута – Тунки и Ахалика. Новаковский писал: длиной «две мили […], а в ширину имеет полмили», то есть, согласно сегодняшним единицам измерений, более четырнадцати километров в длину и примерно три с половиной километра в ширину. Она состояла из пяти «районов»: собственно Тунки, Токурка, России, Култучка и Казачьей; кроме того, за реками Тункой и Иркутом также находились части поселения, называвшиеся За Иркутом и За Тункой (в настоящее время – Затунка). «Все дома бревенчатые, окна частично из слюды; четвертую часть каждого дома занимает печь; под полом имеется глубокая яма под картофель, называемая подполом[5]; рядом с печью, на столбах, под самым потолком, сооружены полати (лежанка), где озябший местный житель греется в суровые морозы». Вокруг деревни находились пастбища и подмокшие луга; с северо-восточной стороны – согласно описаниям и рисункам ксендза Куляшиньского – пахотные поля.

Крестьян жило там около пятисот, главным образом, потомки бывших поселенцев и ссыльных из европейской части страны и немногочисленные православные буряты. Почти все местные говорили на двух языках – русском и бурятском. Новаковский высказывает оригинальные суждения (быть может, не совсем безосновательные?): «Поселенцами были, вероятно, жители краев, прежде относившихся к Польше; безусловным доказательством может служить то, что обитатели этой деревни по сей день сохранили обычай носить белые рубашки с разрезом посередине, у шеи, тогда как по всей России носят цветные рубашки с разрезом у плеча». Позже сюда высылали также преступников и бывших солдат. Жители тогдашней Тунки занимались земледелием и скотоводством: «сеют рожь, пшеницу (яровую), ячмень, овес; о гречихе и просе едва слышали; горох только сахарный знают. В огородах сажают картошку, капусту, свеклу, морковь, репу; огурцы хотя иногда и сажают, но вызревают они редко».

В Тунке была одна главная улица, деревянные, из лиственницы или кедра, дома (сегодня застройка деревни по-прежнему деревянная) окружены заборами, рядом с домами – огороды и выгоны для скота, но иначе, чем в Польше – без деревьев и кустов.

«Дома в этой деревне некоторые вполне приличные, – вспоминал Наркевич, – стоят на расстоянии друг от друга, потому что при каждом огород, а при некоторых даже обширные выгоны, где зимуют на разбросанном сене скот и лошади, а стойл и коровников местные жители не знают». Имелась еще вторая улица (в той части деревни, которая называлась Россия), тогда нежилая, состоявшая примерно из сотни домов, которые власти выстроили, предполагая заселить их бывшими ссыльными, солдатами или бродягами, «но когда те из них сбежали, все эти домики опустели. Кто что мог и хотел, оттуда по забирал; один – двери, другой – окна, пол, кирпичи из печной кладки; даже доски с крыш ободрали», – писал Новаковский.

Над деревней возвышались две церкви: одна «красивая», каменная, принадлежавшая крестьянам, вторая – деревянная, казачья. Было также несколько «лавочек» «с товарами европейскими и китайскими». Деревянная Николаевская церковь стояла на краю деревни, на берегу Иркута, близ казачьей станицы, рядом находилось деревенское кладбище. Каменный храм возвышался посреди деревни («Покровская церковь» стоит в Тунке по сей день). Ксендз Станислав Матрась вспоминал, что в те времена священником в главной церкви был поп Павел, а в казачьей – какой-то «благочинный» (настоятель), которого сменил после его смерти Иоанн Попов, сын архиерея Амурской епархии.

Климат в Тунке и Тункинской долине был суровый, зимой морозы достигали сорока градусов, но не слишком докучали, поскольку при таких низких температурах отсутствовал ветер. В деревне «всегда мало снега и редко можно было ездить на санях […], хотя примерно в двадцати верстах его полно», – вспоминал ксендз Наркевич. Особенно в окрестных горах снега выпадало много. После зимы быстро наступало жаркое лето, а после лета – долгая зима; весна и осень здесь очень короткие. «В мае морозы внезапно прекращаются и под действием солнечных лучей моментально вылезает трава; деревья тут же покрываются листвой – вот и лето без весны; почти так же внезапен переход от лета к зиме, без осени». «[…] весны тут почти нет, – писал в марте 1868 года другой священник, – сразу жара и лето. Оно быстро проходит – и вновь долгая зима. У нас [в Польше] иначе и лучше…» В тункинских степях бывали также «не ветры, а безумные смерчи, подхватывавшие все легкие предметы и уносившие по Туранской котловине в Монголию».

В среде светских сибирских ссыльных считалось, что, с точки зрения климата, Тунка – одно из лучших мест для поселения. Однако мало кто из священников с этим соглашался, полагая, что власти умышленно выбрали в Сибири самый страшный угол, чтобы усугубить их мучения. «Ничто, таким образом, не свидетельствует о том, что климат здесь здоровый, – характеризовал Тунку Новаковский. – Напротив, кожа у всех жителей увядшая, румянец на лице отсутствует, болезни (цинга, золотуха, скарлатина, перемежающаяся лихорадка, эпидемии тифа) не прекращаются, словом, все говорит о том, что поселение это, выросшее на месте прежнего озера, на заболоченных почвах, гнилое, а следовательно, и воздух здесь весьма нездоров». Затем он рассуждает о множестве озер, бездонных топях и болотных испарениях. «Среди огромных и страшных ущелий, сырой земли, тундры и вонючих болот лежит большая, раскинувшаяся по нескольким холмам, населенная дикими бурятами, злосчастная деревня Тунка», – писал в 1877 году в галицийской газете «Вядомосци Косцельне» («Костельные ведомости») товарищ Новаковского по Тунке, бернардинец Мелехович. Писалось это, конечно, с целью воздействовать на воображение читателя и возбудить в нем сострадание. Ксендз Миколай Куляшиньский из Люблинской епархии, который с любознательностью открывателя прошел часть долины, добравшись до границы с Монголией, рассказывал о целебных свойствах разбросанных по всей долине минеральных, в том числе теплых вод.

Первых священников – человек десять с небольшим – привезли в Тунку в последние недели 1865 года; в конце ноября их видел в иркутской тюрьме – «в сутанах и пиджаках, бритых и с усами» – только что прибывший ссыльный Аугуст Иваньский-старший, шляхтич с Украины. Следующие партии доставили в Тунку зимой и весной 1866 года. Это были духовные лица, сосланные на поселение или под надзор полиции. К концу марта их оказалось в деревне около тридцати человек, а в июне – около пятидесяти. В следующие месяцы наплыв духовных лиц приостановился из-за вспыхнувшего на южном Байкале восстания польских каторжников, но затем прибыли те, кто освобождался с каторги в рамках первой амнистии 16 апреля 1866 года. В последующие годы в Тунку отправляли, главным образом, бывших каторжников, освобождавшихся после двух амнистийных манифестов 1868 года. Их записывали в категорию «казенных крестьян».

В первую группу попал Кароль Новаковский, лицо светское, брат капуцина Вацлава Новаковского, художник, студент варшавской Школы изобразительных искусств, известный участник манифестаций в столице 1861 года, а в Сибири – один из главных заговорщиков, планировавших вооруженное восстание. Во время этапа в Сибирь братья поменялись именами. Более крепкий физически Вацлав взял на себя приговор каторжных работ и был отправлен в Усолье на Ангаре, а Кароль как «духовное лицо» сперва оказался в окрестностях Красноярска, а затем в Иркутске и в Тунке. Таким образом, в среде заговорщиков он мог действовать довольно свободно, переезжая с места на место по долгу пастырской службы. Весной 1866 года он жил в Култуке, занимаясь конспиративной деятельностью совместно с Нарцизом Целиньским, Леопольдом Эльяшевичем, Казимежем Арцимовичем и Эдвардом Вроньским и другими – решение о вооруженном бунте каторжников на Байкале было к тому моменту уже принято. В Тунке, среди духовенства – согласно материалам следственного дела – он должен был собрать финансовые средства на оружие, закупить его и отвезти в Култук заговорщикам. План абсолютно нереальный и невыполнимый хотя бы по той причине, что Новаковский с первого же дня пребывания в Тунке находился под строгим надзором полиции, а прибывавшие туда первые священники финансами не располагали. Насколько Кароль Новаковский ввел в курс дела тункинских духовных лиц, мы не знаем. Ясно, что повстанческие планы ксендзы не одобряли («светские решили восстание делать, сагитировав дурней – тех, что поактивнее», – прокомментировал это один из священников), о финансовой поддержке говорить не приходится, поскольку денег у тункинских изгнанников не было. Иркутские власти выследили Новаковского во время восстания.

Некоторые ссыльные ксендзы, хоть официально и были направлены на поселение в Тунку, так туда и не добрались. Избежал этого поселенец из Никольска (Красноярский округ), уже упоминавшийся ксендз из Люблинской епархии – Ян Хыличковский из Горая, занимавшийся земледелием, скотоводством и торговлей, сотрудничавший с местными жителями, обучавший их современным способам возделывания земли, завоевавший уважение и поддержку деревенского сообщества. Благодаря заступничеству тамошних крестьян перед иркутскими чиновниками в 1866 году Хыличковского оставили в Никольске; в 1880-е годы он вернулся в Польшу и в конце XIX века издал оригинальный труд «Сибирь с этнографической, административной, сельскохозяйственной и промышленно-торговой точки зрения», описывая этот регион как край, открывающий перед людьми предприимчивыми огромные возможности благополучной и обеспеченной жизни – т. е. землю никак не проклятую, а «обетованную». Не попали в Тунку пиарист отец Хуберт Лещиньский из города Ополе-Любельске, находившийся на забайкальской каторге до 1870-х годов (потом он вернулся в Галицию) и Ипполит Сивицкий (Савицкий) из Литовского генерал-губернаторства, скончавшийся в Чите 6 апреля 1865 года. Умерли во время этапа с Нерчинской каторги в Тунку два других священника: в Верхнеудинске (в настоящее время – Улан-Удэ) в сентябре 1868 года – тринитарий Марцелий Травиньский из Варшавы, а в Чите 15 ноября того же года – капуцин Мариан Пиньский из Закрочима, в возрасте пятидесяти шести лет.

Согласно официальным данным о количестве и местах поселения польских ссыльных в Иркутской губернии, а также спискам прихожан Иркутского прихода (составленным ксендзом Кшиштофом Швермицким), в Тунке в разные периоды насчитывалось: в марте 1866 года – около тридцати духовных лиц, на 22 октября 1866 года – шестьдесят семь, на 1 декабря 1867 года – восемьдесят, на 9 июня 1868 года – девяносто одно, на 11 октября того же года – сто двадцать, в январе 1869 года – сто девятнадцать, а 23 августа того же года – сто сорок три, на 27 мая 1870 года – сто сорок четыре, 19 июня 1872 года – сто тридцать три, 2 июня 1873 года – девяносто девять, 1 января 1874 – девяносто одно, 1 февраля 1875 года – семьдесят два, в 1876 году – всего восемь.

В период с 1866 по 1876 годы в Тунке в общей сложности проживало сто пятьдесят шесть духовных лиц (на момент ссылки самому старшему из них было почти семьдесят четыре года, младшему – девятнадцать), мирских и монашествующих, в том числе двое бывших униатов (официально православных). Почти треть от этого числа составляли жители Западного края[6]. Около девяноста духовных лиц происходило из четырех епархий: из Царства Польского – из Варшавской и Плоцкой, а из Литовского генерал-губернаторства – из Вильненской и Жмудской, из каждой по двадцать с лишним человек. Из Варшавы – одиннадцать человек, из Вильно – два. Это «особое внимание» к четырем епархиям было связано как с большим участием тамошнего духовенства в повстанческом движении, так и с их большей численностью по сравнению с другими епархиями. Подавляющее большинство составляли священники: более ста епархиальных, около сорока пяти монашествующих, остальные – монашеская братия и семинаристы. Это были – по оценкам властей – опаснейшие политические преступники периода Январского восстания: повстанцы, капелланы, члены подпольной организации, агитаторы, «политические» проповедники и т. д. Словом, те, кто больше всего способствовал развитию повстанческого движения в Царстве Польском, в Литовском генерал-губернаторстве и Галиции. По нашим сведениям, в эту группу попали также невиновные, но тогдашние российские власти пользовались собственными критериями, согласно которым «подозреваемый» означало «виновный»!

Ссыльные жили в разных частях деревни, в том числе и на окраинах. «Тунка довольно велика, – писал в 1869 году в письме один из ее вынужденных жителей, ксендз Станислав Помирский. – Нас раскидало по разным ее краям. Чтобы просто навестить кого-то или зайти по делу, порой приходится прошагать семь-восемь верст, а то и больше, путь немалый, весь потом обольешься».

Ксендз Куляшиньский живописно рассказывает о том, как, зная разницу между повседневными обычаями местных жителей и ссыльных, можно было на протяжении дня распознать в тункинском пейзаже дома ксендзов: «Тункинские крестьяне имеют обыкновение зимой и летом топить печь и держать в ней приготовленную пищу; мы же топим позже, после утренней службы во благодарение Господа, что сохранил нам жизнь и здоровье: и многочисленные столбики дыма на фоне степи, поднимающиеся в глубокой тишине к небу, указывали на дома ссыльных священников. Эта картина разрывала мне сердце, напоминая, сколько служителей Церкви обречено на бездеятельность!»

III. «В Тунке ксендзов нет» – под надзором полиции

Изолированные в Тунке ксендзы находились под постоянным наблюдением и надзором полиции. Высшей инстанцией для них был полковник Михаил Семенович Купенко (позже он изменил фамилию на Купенков), находившийся в Иркутске и осуществлявший также надзор над ссыльными всей Восточной Сибири, адъютант генерала Корсакова. Непосредственным опекуном и надзирателем над ссыльными в Тунке являлся казачий атаман, сперва поручик, затем штабс-капитан Матвей Андреевич Плотников. Как и все прочие жители деревни, ксендзы также подлежали контролю так называемой мирской избы и заседателя (что-то вроде асессора полиции) Дьяконова. В специально изданном иркутским начальством уставе были подробно прописаны правила проживания изгнанников и контроля над ними. Первые несколько лет он тщательно соблюдался. Другим польским ссыльным не дозволялось селиться даже в отдаленных окрестностях. Поэтому когда польский исследователь Сибири и Байкала, ссыльный Бенедикт Дыбовский хотел устроить исследовательскую станцию в Култуке, расположенном на берегу озера и Тункинского тракта, сибирские власти долго не давали разрешения. «Опасались, – писал Дыбовский, – что мы станем посредниками между ксендзами и остальным миром».

Ксендзы не имели права покидать деревню, корреспонденция их была ограничена четырьмя письмами в год (раз в три месяца; это правило сохранялось до 1869 года) и проходила официальную цензуру в Иркутске. Будучи лишены гражданских прав (а также прав духовных лиц), они не могли совершать службу, иметь алтари, и лишь один-два раза в год им разрешалось пригласить священника из Иркутска для выполнения религиозных обрядов. Считаясь бывшими ксендзами, они не имели права называть себя священнослужителями, даже предварять – в любых документах – фамилию буквами «кс.» [ксендз]. Они также были обязаны извещать всех своих корреспондентов, чтобы те придерживались в письмах данного правила. «В Тунке ксендзов нет».

Местным надзорным органам вменялось в обязанность регулярно отсылать в Иркутск рапорты о поведении и законопослушности ксендзов-поселенцев. Другие политические ссыльные не имели права контактировать с ними, а в случае прибытия в Тунку таковых следовало немедленно выдворять. Полицейские строгости, ограничивавшие существование ксендзов, стали постепенно смягчаться после 1869 года, однако наблюдение и надзор сохранялись. Осенью 1870 года сибирские чиновники высшего ранга, не забывшие о событиях 1866 года и польском вооруженном бунте на прибайкальском тракте, настоятельно подводили полковника Купенкова к мысли о необходимости переселить ксендзов в другой район Сибири, так как Тунка может стать объектом бунтовщической агитации из Монголии, где произошли волнения.

Купенко в рапорте от 9 декабря 1870 года успокаивал начальство, доказывая, что годы ссылки и изоляции сделали из прежних бунтовщиков совершенно других людей, живущих, главным образом, надеждой на царскую милость и возвращение на родину: «Обходя дома ссыльных и наблюдая их бытовые условия, я мог убедиться, насколько нищета, изоляция от привычной среды и лишение социального положения способны изменить мировоззрение этих людей; в них сегодня невозможно узнать не то что агитаторов, некогда сыгравших значительную роль в восстании, но даже тех ссыльных, какими они прибыли в Сибирь». Правда, невозможно полностью исключить возможность попытки бегства в Монголию, но в этом смысле Купенко больших шансов беглецам не дает, учитывая здешние расстояния и естественные преграды.

«Кроме того, принимая во внимание условия, которые ждут беглецов в Монголии, имею честь сообщить, что от поселения Тунка до монгольской границы – сто пятнадцать верст. Сначала путь лежит через поселение Шимкинское и Туранское, затем дорога выходит на наш Хангинский пограничный пост, от которого до первого монгольского улуса Урянха, находящегося около острова Косогол, – двадцать девять верст.

Этот улус занимает территорию в сто пятьдесят верст, радиусом около пятидесяти верст. Здесь расположена резиденция Дон-Нойана и Шеретуйя при Ламаистском дацане. От На-рин-Хоройской и Окинской застав до ближайших человеческих поселений – около двухсот верст, а дороги очень неудобны; снежный покров на горных цепях по полгода не позволяет свободно передвигаться, а другую половину года горные реки создают множество опасных бродов, поэтому все предпочитают путь в Монголию через Хангинскую заставу.

Как свидетельствует недавно прибывший в Тунку на лечение сын Дон-Нойана, от Урянхи до места, занятого бунтовщиками, нужно ехать двадцать две ночи, то есть, считая по меньшей мере сорок верст за ночь, преодолеть расстояние восемьсот восемьдесят верст».

Аргументы эти, вероятно, убедили руководство Восточной Сибири: к идее переселить польских бунтовщиков они больше не возвращались и даже смягчили полицейские строгости. После царской амнистии 1871 года тункинским ссыльным стало легче ходатайствовать о более продолжительных поездках в Иркутск и отдаленные окрестности губернии. «Нам объявили, – писал в своем дневнике 6 ноября этого года варшавский доминиканец отец Игнаций Климович, – что мы имеем право ездить в Иркутск на двадцать дней за билетом, а в губернию – на шесть недель».

Почта приходила в Тунку еженедельно. Таким образом, связь этой «уединенной» деревни с миром была возможна, но для ксендзов затруднительна. Кроме писем, ссыльным приходили с родины также посылки, однако содержимое их нередко пропадало. «[…] с посылками этими происходили крупные злоупотребления уже в самом Иркутске, поскольку иркутские чиновники, ужасные пьяницы и воры, тщательно проверяя каждую пришедшую полякам посылку на предмет сокрытых в ней денег или писем, вытаскивали и беззастенчиво присваивали целое и новое белье, приличную и дорогую одежду, новую обувь, подменяя их своим старым бельем, протертой одеждой, дранной и чиненой обувью», – писал ксендз Матрась. Чиновники конфисковали из посылок все, что было предназначено для отправления служб, даже белое полотно – подозревая, что оно может быть предназначено для изготовления стихарей. 27 мая 1869 года в иркутском ведомстве задержали золотой дискос и миссал, высланные с родины капуцину (ранее служившему в монастыре в Лёнде) отцу Базилию Ляссоте. Реже пропадали книги, журналы («не окрашенные политически»). Книги на «нейтральные», теологические, философские, исторические темы, к тому же изданные на территории Российской империи и прошедшие цензуру, после контроля, как правило, попадали в руки священников. В частности ксендзы в Тунке читали: главный орган церковных властей в Царстве Польском, выходивший с 1863 года «Пшеглёнд Католицки» («Католическое обозрение»), а также журналы «Кроника Родзинна» («Семейная летопись»), «Курьер Варшавски» («Варшавский курьер»), петербургский «Глос» («Голос»). Они комментировали и переживали события в стране и мире, будучи изолированы, все же отчасти включались в празднование польских национальных и церковных праздников.

Более всего они страдали от ограничения и контроля переписки с родными и близкими. Вся корреспонденция шла через иркутское ведомство, где подвергалась цензуре. В том случае, если в письме встречалось слово «ксендз», неоднозначные выражения, описания положения ссыльных или использовался неизвестный цензору язык, оно возвращалось к отправителю или же терялось, а зачастую было также чревато возбуждением следствия. Так произошло, когда ссыльные начали тайком, в обход государственных инстанций, направлять посылки на адрес приходского священника иркутской епархии ксендза Швермицкого (бывшего ссыльного 1852 года). В январе 1869 года под нажимом властей Швермицкий обязался передавать такие письма губернским властям. В свою очередь сто семнадцать духовных лиц, живших тогда в Тунке, заставили подписать заявление, что они не станут использовать адрес иркутского священника. Тем временем отсутствие вестей от близких приводило многих ссыльных в отчаяние. «Жажда писем превращается в зависимость, сродни пьянству, – писал ссыльный (имя его установить не удалось) из Тобольска в декабре 1869 года. – Жаждешь, потому что сердце болит, а удовлетворишь жажду – так лекарство хуже болезни. И нет спасения».

«Печальны, чрезвычайно печальны наши ситуация и положение. Кому же под силу предвидеть будущее», – писал летом 1868 года ксендз Миколай Куляшиньский знакомым под Люблнин. «Предо мною – бездна». На страницах дневника он выплескивал свою горечь: «Жизнь моя текла в Тунке монотонно, словно отметки на часах, одна подобна другой. Улыбка природы меня не трогала, дух убит, а тело иной раз голодает. Я влачил свое существование, словно подстреленная птица; вместо жизни – одеревенение, апатия ко всему. Хотел бежать в тайгу, в леса, в пущу, дебри и там поселиться вдали от людей, раз они обо мне позабыли. И ничего больше, тишина да могила в степи – вот и все, что мне осталось – думал я не однажды. – Да! Свершилось, – повторяю я ежедневно. – В такой ностальгии текла моя жизнь. Смерть товарищей заставляла меня проливать слезы».

С таким отчаянием писал ксендз, который занимался интеллектуальной деятельностью, наукой, изучал Тункинскую долину (о чем пойдет речь ниже), у которого были близ Тунки любимые места, где – на лоне природы, часто в роще на берегу реки Ахалик – он отдыхал и набирался душевных сил. Что же говорить о тех, кто был слаб духом, стар, болен или просто мало активен! Таких психически буквально убивало однообразие дней и лет (ведь встречи, торжества и т. д. случались лишь время от времени), ностальгия, туманное, неведомое будущее, зачастую убеждение, что в этой безнадежности пройдет вся оставшаяся жизнь. Постоянно терзавшие многих ксендзов переживания («Какие-то дикие, мрачные мысли, толклись, отгоняя сон, в голове, вились в ней дьявольским вихрем»), страх за оставшихся на родине близких, часто отсутствие известий от них, приводили к психическим срывам, способствовали рецидивам опасных болезней. Согласно записям отца Игнация Климовича, на каторге в Акатуе имел место летальный исход, вызванный тоской, отчаянием и сильным стрессом. 5 апреля 1867 года здесь похоронили после очень короткой болезни 47-летнего отца Прокопа Храневича, капуцина из Жмудской епархии. «Он начал страшно тосковать, – записывал по горячим следам в своем сибирском дневнике отец Климович, – и печалиться, что ничего не знает об оставшейся на родине любимой дочери (Храневич ушел в монастырь, будучи вдовцом) – жива ли? – затем тоска захлестнула его полностью. Около 10 вечера он начал отчаянно рыдать, затем – головная боль, лихорадка и тиф».

Ксендз Антоний Опольский из Жмудзи, желая вырваться из Тунки и вернуться на родину, ходатайствовал о принятии его в лоно православной Церкви. Он направил соответствующее письмо губернатору Восточной Сибири, что даже сам атаман Плотников счел шагом безрассудным. В конце концов, Опольский отказался от этих планов и, считая свой поступок тяжким грехом, исповедался в нем перед смертью, которая наступила 29 марта 1872 года. Он прожил пятьдесят девять лет. Другой тункинский ссыльный, ксендз из Варшавской епархии, Винцентий Серемента, не выдержал условий ссылки, пережил нервный срыв и 26 августа 1869 года был отправлен в больницу в Иркутске с диагнозом «помешанный». Там он и скончался в следующем году, в возрасте сорока двух лет.

Ксендз Владислав Байковский, молодой тогда человек, на протяжении трех лет добивался, чтобы ему разрешили поселиться в Иркутске или освободили и позволили вернуться в Европу, доказывая, что имеет на это право на основании амнистии апреля 1866 года, объясняя, что со дня на день, «от почты до почты» тщетно ждет положительного решения властей и отъезда. «Я – человек слабого здоровья» и «если ожидание затянется, – писал он в феврале 1869 года властям, – умру здесь от тоски». В самом деле, его положение могло удручать и даже приводить в отчаяние, ведь Байковский был приговорен «всего лишь» к поселению в Сибири под надзор, а многие светские ссыльные с подобными приговорами давно уже вернулись в страну. Наконец и его «освободили» в марте 1872 года – но на поселение в европейской России, заменив наказание «менее суровой» ссылкой, которая продлилась еще более десяти лет. В конце концов, Байковский навсегда остался в России.

Со временем полицейский надзор над тункинскими ссыльными смягчился и им разрешили передвигаться на большие расстояния или бывать в Иркутске, но в Тунку польские светские ссыльные не приезжали. Ни один из ксендзов об этом не упоминает. Да и с какой целью кто-нибудь стал бы наведываться в это уединенное место?

Возможность общаться с соотечественниками появилась, когда в близлежащий Култук прибыли польские исследователи во главе с Бенедиктом Дыбовским. В 1869 году к нему приезжали из Тунки с ночевкой ксендзы Александр Янковский и Рафал Древновский. Заодно они могли узнать новости о судьбах других кругов ссыльных, а ксендз Древновский, интересовавшийся медициной и практическим лечением, наверняка пользовался советами «лекаря-чудотворца» Дыбовского, слава о котором шла по всей Сибири. Возможно, в Тунку заглядывали товарищи Дыбовского, также ссыльные и натуралисты, Александр Чекановский и Ян Черский, в начале 1870-х годов организовавшие (с ведома и разрешения властей) исследовательские экспедиции на север Тункинской долины. В 1872 году, когда Черский вел исследования где-то на берегах Иркута, ксендз Феликс Ковалевский, страстный орнитолог, прислал ему найденные в горах кости черепа овцы аргали (oris argali), которые были необходимы натуралисту для исследований.

IV. «Коли хочешь жить, нужно есть» – забота о хлебе насущном

Первых ксендзов, прибывавших в Тунку, местные жители принимали подозрительно, недоброжелательно и даже враждебно, однако не упускали случая нажиться на их несчастье. Требовали немереных денег за продукты, причем в этой операции участвовал сам Плотников, который заранее набил свой амбар всем необходимым, понимая, что прибывающие поселенцы будут вынуждены где-то это покупать, а он, таким образом, получит хорошую прибыль. Плотников сразу сообщил полякам, что «у него на складе, то есть в амбаре, имеются отличная пшеничная и ржаная мука, ячменная и гречневая крупа, томское масло, сахар, чай, соль, свечи и мыло, и даже русский табак, сигары и папиросы превосходного качества, и все перечисленные товары можно приобрести в любое время и по сходной цене».

Дороговизна первого года пребывания ксендзов в Тунке была связана еще и с прошлогодним неурожаем: «замерзли все посевы на полях, прямо на корню, и мука была желтой, как лимон».

А между тем большинство ксендзов, прибывших в Тунку, терпело нужду. Они приезжали из дальних концов Сибири, в плохой одежде, некоторые были больны. Ксендз Куляшиньский вспоминал спустя годы: «одежду нашу главным образом составляли балахоны и тулупы, причем видавшие виды, так что мы производили впечатление оборванцев и отбросов общества, а священное облачение, если кому удавалось его провезти, хранили для последнего пути». Подобным образом писал Матрась: «Одежда, белье и обувь у нас были перешиты из арестантского обмундирования, которое нам выдали во время этапа в Сибирь». Они получали «по три рубля в месяц на питание, одежду, белье, обувь, свет и дрова, то есть, одним словом, на всё про всё».

Их распределили по крестьянским избам или по разрушенным хибарам, в которых когда-то жили ссыльные донские казаки. Ксендзы считали, что местные жители должны обеспечить их дровами и светом, полагая, будто имеют на это право, что лишь усугубило недоброжелательность и сопротивление. Вероятно, священники жаловались чиновникам в Иркутск, потому что 11 апреля 1866 года иркутский гражданский губернатор написал Плотникову официально и сухо: «Жители Тунки не обязаны предоставлять ссыльным жилье, воду, дрова и свечи. Известить преступников, что они должны сами искать себе жилье, сами заготавливать дрова и обеспечивать освещение, сами носить воду, и будучи лишены прав, не могут ожидать постоянных услуг или помощи от местных жителей».

Ксендзы снимали жилье по несколько человек, питались сообща, бедно, однообразно: на завтрак – чай с сахаром и картошка в мундире, на обед – суп, заправленный маслом, и кусочек ржаного хлеб (из перемороженной муки), на ужин – чай и картошка, изредка выловленная в Иркуте и поджаренная на масле рыба – тогда они считали себя счастливчиками. «[…] мы спасались продажей одежды, потому что от голода не убежишь», – писал о том периоде ксендз Куляшиньский. Вероятно, мало кто приобретал продукты на складе Плотникова – в силу нехватки средств.

Можно вообразить отчаяние несчастных, когда им не хватало денег на еду, что уж говорить о необходимой домашней утвари, посуде, ведрах для воды, топорах и т. д. Ведь они имели только то, что было на них да личные вещи в мешках. А первых ксендзов привезли в Тунку зимой. Так что когда крестьяне отказались дать им дрова, некоторые священники бродили по деревне в поисках щепок, которые можно было бы бросить в печь.

Ужаснувшись призраку голода, ксендзы постоянно допытывались у своего попечителя и надзирателя: «Что мы будем кушать?» Объясняли, что личные вещи давно распроданы, денег нет, работы никакой они найти не могут, голодают. Попечитель из государственного ведомства, хотя поначалу сам способствовал недоброжелательному приему поляков в Тунке, вошел в их положение и объяснял иркутским властям, что недавно, посещая жилье ссыльных, видел двух больных, которые три дня питались одним чаем и что польские ксендзы сейчас в самом деле откровенно бедствуют. Никто в деревне не наймет этих людей в качестве работников, потому что крестьянского труда они не знают, земледелием, не имея средств и соответствующих орудий, заняться не могут, надежды на то, что удастся вырастить на огороде излишки на продажу, тщетны, перспектива торговли также весьма сомнительна, поскольку до города слишком далеко.

В довершение всего в марте 1866 года разразилась эпидемия тифа, и за неделю заболело двенадцать ксендзов. Как мог, спасал больных ксендз Людвик Чаевич, немного разбиравшийся в медицине (о чем подробнее ниже), но располагавший тогда лишь банками и ланцетом. 1 апреля тиф унес первую жертву – скончался ксендз Францишек Жуковский, сорока пяти лет, священник из Рачков близ Сувалок. Два месяца спустя, 9 июня, умер еще один ксендз – 65-летний Симеон Яникович из Жмудзи. Эпидемии и всевозможные болезни будут частыми гостями в домах ксендзов в Тунке.

Ксендзы дважды обращались к генерал-губернатору Восточной Сибири Михаилу Корсакову с просьбой определить им для проживания другую деревню, поближе к Иркутску, с более здоровым климатом (так они писали, будучи в ужасе от эпидемии тифа и смерти ксендза Жуковского), куда было бы легче доставить медика и лекарства, а также увеличить пособие «на питание» до шести рублей. В апреле Корсаков велел сообщить ксендзам, что, будучи лишены прав, они не могут ожидать какой-либо постоянной помощи, должны сами себя обеспечивать; он считал, что климат в Тунке исключительно здоровый (а на воды приезжают лечиться даже жители Иркутска), к тому же место поселения одобрил сам царь, так что ни о каких изменениях не может быть и речи. В мае он послал в Тунку полковника Купенкова, чтобы тот ознакомился с положением ксендзов.

Встреча с ссыльными состоялась в казачьей станице. Купенко доказывал, что правительство не в состоянии увеличить размер пособия, ксендзы проинформировали его о местных ценах и предоставили счета, из которых следовало, что только на жизнь им требуется семь рублей в месяц, не считая затрат на жилье и одежду. Аргументы ксендзов поддержал также поручик Плотников. Тогда Купенко предложил ксендзам заняться земледелием или рыбной ловлей, это, мол, поможет им выжить, а кроме того, советовал по двое занять «казенные» пустовавшие хибары, бесплатно, образовав в тункинкой «России» польскую колонию, и согласиться на трехрублевое месячное пособие. Ссыльные отказывались принять такие условия, потому что хибары эти были маленькими, полуразрушенными (их еще только собирались ремонтировать – за счет самих ксендзов), без сеней и заборов, к тому же на территории «России» имелось всего три маленьких колодца. В конечном счете Купенко согласился, чтобы ксендзы получали шестирублевое пособие, с тем, что они сами найдут себе жилье у крестьян и покинут дома, которые заняли прежде. В середине июня специальный комитет по делам быта политических ссыльных в Иркутске и генерал-губернатор Корсаков приняли решение выделить ксендзам в Тунке пособие в размере семидесяти двух рублей в год, то есть по шесть рублей в месяц.

Шесть рублей (на жилье и питание), выплачиваемые задним числом, позволяли – при большой экономии – кое-как выжить. Их давали только тем, кто не получал никакой поддержки с родины. «[…] в этом случае мы могли устроиться с большим удобством и кое-как одеться», – вспоминал Матрась. Однако зачастую пособие не платили или задерживали, а вновь прибывшие в Тунку ксендзы должны были лично ходатайствовать о предоставлении помощи. Мало кому этого хватало, но долгое время духовные лица не предпринимали почти никаких шагов, чтобы улучшить свое положение. Они вели себя так же, как другие ссыльные в аналогичных ситуациях – ждали изменений к лучшему от чиновников или – наивно – освобождения, а может, также рассчитывали, что сумеют воспользоваться пребыванием в Сибири для миссионерской работы среди неверных.

Ходатайствовал о них перед высшими инстанциями в Иркутске их официальный духовный опекун, уже упоминавшийся иркутский священник Швермицкий. Объехав зимой 1868 года с религиозной миссией Иркутскую губернию и Якутскую область, сам потрясенный нищетой ссыльных, а также по их просьбам, он 23 марта обратился к генерал-губернатору Восточной Сибири с просьбой облегчить участь не только ксендзов Тунки, но и других польских изгнанников на этих территориях. Он писал об их тяжелом положении, отягченном неурожаем предыдущего года, о нищете, особенно стариках и больных, одиноких, не имеющих и «куска хлеба насущного». Он доказывал, что хотя духовные лица в Тунке (где много старых и больных) получают пособие «на прокорм», шесть рублей серебром, но все равно испытывают крайнюю нужду, усугубляемую дороговизной в деревне всех продуктов; государственного пособия хватает лишь на хлеб, а ведь необходимы еще одежда, обувь, дрова и жилье. Он просил власти согласиться на повышение лимита пересылаемых родными сумм до четырехсот рублей в год (вместо прежних трехсот) и разрешить таким лицам получать также пособие, и лишить его лишь тех, кто получает больше указанной квоты. Ничто не указывает на то, что чиновники вняли просьбам и предложениям иркутского священника.

Среди польских ссыльных ходили слухи, что ксендзам в Тунке живется вполне сносно. 25 марта 1869 года Юзеф Калиновский (из Литовского генерал-губернаторства) писал из Иркутска на родину: «говорят, что там неплохо в материальном отношении, платят по шесть рублей в месяц, правда, я слышал, эту сумму вычитают из денег, присланных из дому, если таковые случаются. Впрочем, они живут довольно уединенно. […] На самом деле я не могу достоверно утверждать то, что знаю только по слухам».

В действительности жизнь в Тунке была дорогой. «[…] жилье и продукты с наплывом наших из-за Байкала дорожают», – писал ксендз Куляшиньский 16 ноября 1868 года знакомым на родину. Дорого было в местных «лавках», дорого брали крестьяне. «Хитрые и хваткие тункинские крестьяне, желая обобрать нас до нитки и пустить по миру, почти еженедельно собирались в канцелярии общины, сговаривались о ценах, по которым будут продавать полякам продукты, и после каждой такой встречи поднимали их, так что в конце концов нам пришлось платить за один пуд ржаной муки два рубля тридцать копеек» (Матрась). Это очень много, если сопоставить с ценами, упоминаемыми ссыльным из другой части Сибири, Генриком Верценьским, который платил своим хозяевам в Енисейске за пуд ржаной муки от пятнадцати до восемнадцати копеек, а пшеничной – от двадцати пяти до тридцати копеек. «[…] Втридорога драли» с ссыльных почти ежедневно приезжавшие в Тунку окрестные «буряты и бурятки на лошадях, обвешанных кожаными мешками со всевозможными товарами». Лишь со временем, когда конкуренция возрастет, буряты понизят цены и даже сами станут покупать у поляков.

Жизнь в конце концов заставила ксендзов «задуматься о хлебе насущном» и предпринять как индивидуальные, так и совместные шаги, заняться разного рода физическим трудом, что поначалу казалось им несовместимым с духовным саном. Со временем священники стали пытаться зарабатывать сообща. Смягчение через несколько лет полицейских строгостей расширило возможности контактов с Иркутском и отдаленными окрестностями и, соответственно, позволило больше зарабатывать.

Из официальных документов иркутской администрации известно, что осенью 1868 года сто двадцать священников решили устроить в Тунке склад зерна, который, во-первых, обеспечил бы их на длительный срок хлебом, а во-вторых, защитил от завышения цен местными жителями. По поручению Купенкова этим предстояло заняться капитану Плотникову: закупить для изгнанников тысячу пудов зерна в счет их ежемесячного пособия и складировать в одном месте. В конце концов, к апрелю следующего года инициатива провалилась из-за отсутствия в деревне подходящего помещения, а также неблагоприятной для ксендзов конъюнктуры.

Поначалу только самые смелые или, может, самые оборотистые и имевшие хоть какие-то собственные средства изгнанники пахали землю и сеяли рожь и пшеницу. А земледелие и огородничество в Тунке были занятием непростым, трудностей тут преодолевать приходилось немало: то погодные аномалии застанут врасплох, то вредители или другая зараза уничтожит посевы, особенно зерно. «Земля плодородная, – вспоминал Куляшиньский начало их пребывания в Тунке, – но климат убийственный. Поскольку из-за поздней весны сеют [тут] только в конце мая и в начале июня, а в первые дни августа уже случаются заморозки, чаще всего оказывается, что завязавшееся в колосе зерно прихватил мороз. Мало того, если удачное положение грунта позволяет зерну созреть, нападает – это зависит то ли от температуры земли, то ли от окружающих поля лесов, – какая-то смоляная клейкая материя, называемая жителями помхой, которая сжигает зерно. Мы ели хлеб из этого зерна, другого не было, разве что в виде исключения. Он невкусный, нездоровый, глинистый, но и за такую муку, желтую, напоминающую порошок, приходилось платить один фунт двенадцать грошей. Другой не было, да и эту с трудом удавалось раздобыть».

В общей сложности своим хозяйством обзавелось десятка полтора священников, землю они получили, видимо, от общины, а может, арендовали у местных крестьян. На обустройство выдавалось также государственное пособие, несколько сот рублей; ксендз Станислав Матрась из Кшешова на Сане получил четыреста. Некоторые крестьянствовавшие ксендзы смогли со временем построить собственные дома, закупили инвентарь, лошадей, скот, поля и луга. Крестьянами стали, в частности: «с размахом» – Юзеф Тушевский, Ян Ходакевич и Феликс Василевский (эти двое вели совместное хозяйство), Францишек Козловский («поставил свой дом») и Матрась, который, уезжая из Тунки, продал поспешно, «за бесценок», «три штуки скота, откормленного борова, четырнадцать возов сена». Крестьянствовавшие ссыльные обеспечивали себя, а все излишки продавали. Кое-кто делал молочные продукты – «известностью пользовались, прежде всего, сыры». Сельским хозяйством занимался, предположительно, диакон камальдул Феликс Кулаковский – «сам выстроил дом». Семинарист кармелит Михал Палейкис вел хозяйство капитана Плотникова.

Все – «все до одного» – разводили огороды для собственных нужд на придомовых участках, выращивали овощи и «в большом количестве» сажали картошку, некоторые просто ради удовольствия разбивали также клумбы; самые красивые левкои были у капуцинов Кароля Ходкевича (двести штук) и Вацлава Новаковского. У некоторых «на тщательнейшим образом ухоженных грядках произрастали такие великолепные овощи, что можно без всякого преувеличения сказать: ксендзам-огородникам впору их было их выставку посылать». Однако к подобному труду не у каждого лежала душа.

Ксендз Станислав Помирский (из-под Плоцка) в письме от 22 июня 1869 года жаловался товарищу в письме на родину: «Добавлю еще, что нынче веду почти животное существование, поскольку едва ли не все силы уходят на то, чтобы голод не докучал, и чтобы не слишком демонстрировать миру пальцы и локти. Разум пребывает в оцепенении, поскольку встречи с книгой выпадают чрезвычайно редко. […] Коли хочешь жить – нужно есть, коли хочешь есть – нужно работать. Согласно уговору, хозяин дома предоставил мне участок земли. Я вскопал землю, посадил картошку и кое-какие овощи; воду ношу сам, довольно далеко, поливаю, пропалываю и тружусь в поте лица своего, и не знаю, выйдет ли из этого толк, поскольку корни молодых растений поедают черви […] В довершение всего вчера (21 июня) выпал снег, покрыл землю и лежал довольно долго». Куляшиньский, который был тогда молодым человеком, такую работу воспринимал как тяжкую повинность: «Копать картошку было мне сложнее всего, так как всякий раз у меня сильно кружилась голова; делать нечего, приходилось самому трудиться».

Многие священники (сведения есть о примерно пятидесяти) довольно успешно занялись различными ремеслами. Среди них были портные (таких «специалистов» оказалось больше всего – восемь человек, в том числе диакон кармелит Вавжинец Дроздыс и Каспер Войткевич) и сапожники (пять человек), в том числе семинарист францисканец Юзеф Пихельский, который «тачал добротные сапоги», столяры (в частности, Ян Пацевич), переплетчик (Игнаций Климович), слесарь (брат Михал Роевский) и скорняк (терциарий Конрад Пежиньский), производители сальных свечей (Юзеф Раюнец, Александер Шепетовский, Ромуальд Скибиньский и Алексий Фиялковский), производители сигар и папирос (таких специалистов было семеро; «превосходные сигары» делал ксендз Аугустин Лаппа), производители «лучших сортов табака» – в том числе «Гаваны», «Вирджинии», «Мэриленда» (Ян Линевич и Фердинанд Стульгиньский), рыбаки (сетями, «на широкую ногу», ловил рыбу доминиканец Альфонс Плищиньский, на удочку – в частности, Станислав Матрась), а также часовщик (Павел Краевский), пекарь (Францишек Каминьский), ювелир, кондитер и даже два «врача». Семеро занимались торговлей. Всего ксендзы освоили примерно два десятка ремесел и других видов работ.

Ювелиром был каноник ксендз Юзеф Стецкий, известный участник варшавских религиозно-патриотических манифестаций в годы, предшествовавшие восстанию. Ювелирные инструменты он привез с собой с родины или купил в Сибири, товар сбывал, в частности, богатым местным жителям (порой ему «случалось заработать»). Брат капуцин из Лёнда, Кароль Ходкевич, стал кондитером (делал, например, английские конфеты, сахарные фигурки). Освобожденный позже из Тунки, он поселился в Иркутске, основал там кондитерскую и – как вспоминают некоторые ссыльные – «нажил на этом огромное состояние». Капуцин Алексий Фиялковский и сандомирский ксендз Александр Янковский закупали мясной скот и зерно и торговали в Тунке и ее окрестностях; Янковский позже даже открыл магазин. Небольшие лавочки держали также бернардинец Рох Климкевич, Юзеф Павловский и Францишек Генутович. Менее активные и предприимчивые, такие, как ксендз Станислав Буковский из Сейненской епархии и ксендз Кароль Волнистый из Вильно, служили батраками у тункинских крестьян. Ксендз Матрась с некоторым ехидством замечал, что двое последних «сами виноваты» в том положении, в котором находятся.

Те, кто занимался ремеслом (в том числе ювелир), несмотря на большой энтузиазм, с которым их описывали ссыльный Вацлав Новаковский и иркутский приходской священник (1906–1909) Фридерик Иозафат Жискар, рассказывавший о том, как успешно священники зарабатывали себе на хлеб, в роскоши все же, вероятно, не купались. На жизнь хватало, если к этому прибавлялись пособие и, вероятно, высылавшиеся родными и близкими суммы за требы. Из подробных записей отца Климовича мы узнаем, что ремеслом переплетчика ему удавалось заработать разные суммы: за 1869 год – тринадцать рублей девяносто одну копейку, за 1871 год – четырнадцать рублей двадцать одну копейку, за 1872 год – четыре рубля семь копеек, а вот за 1873 год – всего два рубля тридцать копеек. Можно предположить, что другие профессии, связанные с производством предметов повседневного обихода, приносили больший доход.

Больше всего, вероятно, получали священники за требы, и именно с ними ссыльные ксендзы связывали главные надежды на улучшение условий своего существования. Климович в 18711873 годах получил за требы: в первый год – шестьдесят два рубля, во второй – сто двадцать пять рублей семьдесят копеек, в третий – сто девять рублей тридцать копеек. Если в течение года он не покупал одежду, составлявшую главную строку расходов в бюджете, ему даже удавалось сэкономить часть государственного пособия – семьдесят два рубля. Однако Климович был человеком необычайно бережливым, скрупулезно записывавшим все траты; это требовало немалых жертв, зато к Новому году он обеспечивал себе «страховку», порой более пятьдесяти рублей (в 1872 и 1873 годы). И мог быть уверен, что никакие возможные осложнения и проблемы со здоровьем не застанут его врасплох – голодать он не будет. Не исключено, что подобным образом поступали и другие священники.

Получив такого рода положительный опыт индивидуальных заработков, ссыльные священники начали подумывать о более масштабной, коллективной деятельности, в которой могли бы участвовать также не столь предприимчивые товарищи по несчастью. В марте 1869 года, вдохновленные недавно прибывшим в Тунку ксендзом Эразмом Казимежем Ключевским из Немирова (на Днестре), они основали кооперативное общество «Артель» (по образцу российских коопераций). В общество вошли почти все тункинские поляки (отказались человек десять с небольшим). Главной целью были оптовые закупки товаров по более низким ценам с тем, чтобы священники могли затем в течение года покупать их по фиксированной цене. Общество было основано на средства тех духовных лиц, которые располагали наличными деньгами, а основной капитал составили регулярные взносы членов общества – по восемнадцать копеек в месяц от государственного шестирублевого пособия. Открыли магазин (несмотря на препоны, которые чинили местные купцы: Куркутов, Малков, Самсонов и еврей Прейсман), где даже можно было покупать в кредит. Обществом руководила избираемая тайным голосованием администрация: директор магазина, продавец, кассир и контролеры. Две первые должности оплачивались: директор и продавец получали по шесть рублей серебром, а также «квартиру и бесплатные дрова»; должности кассира и контролера были почетными и не подразумевали вознаграждения. Товары повседневного потребления привозили из Иркутска и Усолья, семена для огородов получали с родины и даже из Риги, продовольствие закупали, в частности, в окрестных бурятских улусах.

«Поначалу общий наш магазин выглядел весьма нищенски и убого, – писал ксендз Матрась, – поскольку мы располагали всего несколькими фунтами чая, сахара, свечей, мыла, простого табака, небольшим количеством ниток, игл, гребней, кремня, спичек, соли, перца, бумаги, карандашей и чернил; но когда в Тунку прибыли священники, освобожденные с каторги, и почти все мы, за немногочисленными исключениями, объединились и начали покупать в этом магазине разные товары и продукты, тогда и общий наш оборотный капитал за несколько месяцев значительно возрос, теперь у нас имелось уже около двух тысяч рублей, и мы могли закупать оптом товары в городе Иркутске и без посредников доставлять их в Тунку.

Из Иркутска мы обычно возили в наш магазин: сахарные головы, чай – «семейный», то есть листовой, и кирпичный цыбиками (цыбик – квадратный ящик, довольно большой, из невыделанной кожи крупного рогатого скота и вмещающий около шестидесяти фунтов чая), гречневую крупу, пшеничную муку тонкого помола (крупчатку) I, II, III сорта, мед, томское топленое масло, восковые свечи, вино, российский табак, мыло, рыбу омуль, которую ловят в Байкале, перец – английский и простой, лук, лавровый лист, изюм, миндаль, карамель (конфеты), гребни, бумагу, иглы, нити, спички и т. д.; соль доставляли прямо из Усолья, где находится солеварня».

Магазин ссыльных поляков успешно выдерживал конкуренцию c местными лавками, а со временем и сами тункинцы убедились, что у поляков покупать выгоднее. Порой между ними и местными жителями происходил товарообмен.

«И эта артель была большим для нас благом», – пишет ксендз Ян Наркевич, – в частности потому, что давала возможность использовать денежные средства в тех случаях, когда запаздывали государственные выплаты. После ликвидации магазина (в декабре 1874 года) каждый из членов общества получил некоторые дивиденды. Правда, суммы, к сожалению, оказались гораздо меньше, чем предполагалось и изначально планировалось – вероятно, всего по несколько десятков рублей, поскольку в последние годы торговля шла не очень успешно и имели место какие-то злоупотребления (ксендз Матрась в одном месте пишет о крупном, а в другом – о мелких «злоупотреблениях и непорядках»). Часть товаров и других предметов из ликвидируемого магазина продали местными торговцам.

После «Артели» возникла идея создать сельскохозяйственное общество, которое растило бы для своих членов хлеб. Рассчитывали на опыт священников, которым уже удалось получить «немалую прибыль». Это общество было также основано на паях. Оно неплохо развивалось, последующие годы оказались достаточно урожайными, с каждым годом разных зерновых культур сеяли все больше. Новаковский и Матрась пишут, что урожай собирали более тысячи пудов в год, что представляется маловероятным, учитывая возможности тогдашнего, достаточно примитивного хозяйствования ссыльных священников, хотя в Сибири зерно всегда сеяли с запасом – с учетом возможных убытков вследствие частых заморозков и урона, наносимого урожаю дикими птицами. Сельскохозяйственным обществом руководил ксендз Люциан Малевич из Краснополья. Каждый член мог рассчитывать на одну четверть внесенного пая, руководитель получал вознаграждение от пайщиков. На первые три года государство освободило общество от уплаты налогов.

Мы не располагаем более детальной информацией о том, как священники возделывали землю. Насколько новаторские методы они применяли? Сеяли, главным образом, рожь и пшеницу, а также другие полезные растения, которые Новаковский – на свой лад – называл «всякой пашницей»: вероятно, были там татарка (гречиха), возможно также лен и подсолнечник для производства масла. Вызревала ли, например, пшеница, учитывая короткий период вегетации в условиях Сибири? Никаких доказательств у нас нет, но, очевидно, священники все же как-то справлялись; впрочем, известно, что даже в Забайкалье удавалось в те времена получить неплохой урожай привезенных из Польши сортов пшеницы – «польской» и «сандомирской». Священникам, безусловно, приходилось учитывать местную специфику и отдавать предпочтение типично сибирским культурам. Однако и они не всегда давали хороший урожай по причине погодных условий: «Урожай у нас тут очень бедный, – жаловался Помирский в ноябре 1869 года, – в период цветения и налива зерна после засухи выпал снег, затем ударил сильный мороз, что случается здесь часто, к тому же не прекращаются дожди, так что будет голодно». «Озимые очень редко, где сеют, – писал Наркевич о местных, тункинских, земледельцах, – поскольку те не вызревают, хлеб пекут из яровых, а больше здесь ничего нет».

В удачный год, сняв хороший урожай, как священники-земледельцы, так и священники-огородники продавали излишки жителям Тунки – особенно в так называемый передновинок (время перед жатвой), когда не слишком предприимчивые местные жители нуждались буквально во всем. «Крестьяне в Сибири на диво недальновидны, – писал Новаковский. – Убрав зерно, немедленно принимаются печь булки и хлеб из лучшей муки, просеянной через частое сито; а позже, когда даже ржаного хлеба не будет, питаются одной картошкой, когда же и ту съедят подчистую, так, что даже на посев не останется, покупают у ксендзов».

Буряты же, «в целом более дальновидные и хозяйственные», чем тункинские крестьяне, бывали частыми гостями в магазине ссыльных, приветствуя их своим традиционным: «Мунду, та мунду, малмынду». Чтобы как-то с ними договариваться, священники учили наиболее употребительные слова, числительные, необходимые для совершения покупок и торговли выражения. Кроме того, именно у бурят, главным образом, покупали каждую весну рогатый скот, так что летом на окрестных пастбищах паслось «ссыльное стадо», насчитывавшее до сорок голов. Пастухом был ксендз Людвик Бронишевский из Подляшской епархии, Общество выплачивало ему за это ежемесячное вознаграждение – три рубля.

Ссыльные основали (также за счет взносов) еще больничную кассу, аптеку и собственную службу здравоохранения, поскольку убедились, что иркутские чиновники не планируют этим заниматься – они даже отказались прислать в Тунку постоянного врача. Лишь время от времени деревню посещал «государственный медик». Так что священникам приходилось лечиться самостоятельно, пользуясь при этом лекарствами, присылавшимися капитану Плотникову.

Руководство организацией аптеки и ее функционированием взял на себя сперва ксендз Амброзий Гжимала, монах-францисканец из Журомина, а затем ксендз Юзеф Писанко, викарий из Березины близ Минска (на родине на протяжении многих лет являвшийся фармацевтом). Все необходимое привезли из Иркутска, чиновники, которым идея пришлась по душе, «прислали большое количество лечебных трав и различных медицинских ингредиентов», а иркутский приходской священник Швермицкий – «превосходную, дорогостоящую электрическую плитку». Для более эффективной работы «службы здравоохранения» территорию Тунки разделили на пять частей, для каждой из которых назначили так называемого инфирмерия, опекавшего «своих» больных, навещавшего их, обеспечивавшего лекарствами и т. д. Главным инфирмерием являлся ксендз Эразм Ключевский. «Медбратья» также помогали «врачам»: варшавскому канонику Людвику Чаевичу и миссионеру из Плоцка Рафалу Древновскому.

Эти двое в предшествующий пребыванию в Тунке период ссылки (в Енисейской губернии) учились у польских ссыльных врачей медицинскому ремеслу. Древновский при этом уже обладал некоторыми теоретическими познаниями, полученными на частных курсах в Варшаве и при посещении медицинских учреждений в Париже. Чаевич же учился у доктора Антония Барановского, выпускника университета в Дерпте – по пути из Варшавы, а затем проживая по соседству с ним в деревне Большие Сыры. Кроме того, у обоих священников имелась в Тунке специальная литература. «Знание латыни облегчило им знакомство с рецептурой, кроме того, вне всяких сомнений, также и врожденные способности помогли […] приобрести практический опыт и успешно заниматься уже самостоятельным лечением». Они делали это тайно, поскольку не имели официального разрешения, но иркутские чиновники, хоть и были в курсе сложившейся ситуации, не чинили препон.

Когда в 1868 году доминиканец отец Филипп Мокшецкий (а также его близкие на родине) ходатайствовал о том, чтобы в связи с плохим состоянием здоровья ему разрешили покинуть Тунку и поселиться в Омске, 11 января 1869 года генерал Константин Николаевич Шеласников, возражавший против освобождения ссыльного, сообщал начальнику Корпуса жандармов: здравоохранение в Тунке налажено превосходно, что касается климата, деревня – одна из самых здоровых, у священников имеется собственная аптека, периодически приезжают государственные врачи, а «многие» ссыльные хорошо разбираются в медицине. Ведь еще в конце прошлого года вышеупомянутые священники Чаевич и Древновский получили официальное разрешение генерал-губернатора Восточной Сибири на лечение своих соотечественников. Они также не отказывали в помощи и другим нуждавшимся в ней жителям деревни, однако такого рода деятельность уже вынуждены были скрывать. Лишь летом 1871 года новый генерал-губернатор Николай Синельников поручил Чаевичу осуществлять «фельдшерскую помощь» местному населению из окрестных улусов, «которую он и так уже раньше оным оказывал». Известно, что «его обожали бедные полудикие буряты, которых он окружил горячей заботой».

Когда в 1872 году Чаевич покинул Тунку и уехал в Европу, ксендз Древновский подал ходатайство об официальном разрешении на оказание врачебной помощи. Весной 1873 года он сдал фельдшерский экзамен комиссии Иркутского медицинского ведомства, в январе 1874 года с ведома и согласия сибирских властей, а также самого царя был официально назначен фельдшером для лечения жителей Тунки, а в декабре получил разрешение заниматься фельдшерской частной практикой вообще. В его квартире имелась приобретенная на аукционе в Иркутске «обширная аптека» – лекарства «в красивых хрустальных сосудах», снабженных соответствующими надписями.

С лечением этими недавно привезенными в Тунку лекарствами «в красивых сосудах» – содержимое которых Древновский не успел своевременно изучить – случилась в деревне забавная история. Во время Рождественских праздников после большой пьянки заболел белой горячкой, иначе говоря, delirium tremens, местный заседатель. Его супруга, обеспокоенная странными симптомами, послала за доктором Древновским. Тот, узнав, что пациент «рассудком тронулся», захватил с собой банку с хлором, а прибыв к больному, приготовил лекарство – растворил хлор в горячей воде и прописал «больному» принимать по одной ложке вплоть до выздоровления. Уверив женщину, что супруг ее скоро поправится, ушел. Ночью к Древновскому снова прибыл посланец, твердивший, будто пациент отравился прописанным ему лекарством и настаивавший на том, чтобы доктор незамедлительно снова ехал к заседателю. Древновский застал больного и его жену «в ужасных пароксизмах рвоты». Супруга заседателя заявила, что после нескольких ложек лекарства у него началась рвота, так что она – желая убедиться в причинах последней, – сама попробовала снадобье, и ее тоже вырвало. Тогда она решила, что лекарство, прописанное доктором, – яд. «Доктор», уверенный в том, что это обычный хлор, желая успокоить больных, сам принял лекарство и через несколько минут «присоединился к пациентам». Лишь тогда Древновский понял свою ошибку – вместо хлора он дал больным рвотное. Выздоровев, заседатель и его супруга обвинили доктора в попытке отравить их. Древновский имел неприятности со стороны иркутского «врачебного управления», но, в конце концов, все закончилось благополучно. О происшествии вскоре стало известно в более широких кругах ссыльных, и историю эту рассказывали как анекдот.

Ксендз Матрась описал другой, на сей раз действительно драматический случай в Тунке, когда Древновский проявил свои умения как врач и приобрел новый опыт. Однажды летом во время кошения крестьянских лугов, в котором принимал участие также ксендз Станислав Буковский, один из молодых косарей шутки ради ударил священника по ноге ниже колена и случайно рассек ее до кости. Рана была «чудовищной, огромной и глубокой». Потерявшего сознание раненого отвезли домой, где за ним ухаживал «тункинский доктор» ксендз Древновский – столь профессионально и преданно, что месяц спустя Буковский поправился достаточно, чтобы ходить, опираясь на палку. Со временем слава о мастерстве Древновского дошла и до Иркутска. Положительное мнение о нем высказывали, в частности, известные ссыльные врачи Юзеф Лаговский и Бенедикт Дыбовский. Кроме того, Древновский смог зарабатывать своим ремеслом, со временем тункинская община даже стала выплачивать ему вознаграждение. Так что и Древновский, и Чаевич безусловно не слишком страдали в Тунке от нищеты.

Некоторых священников поддерживали посылками знакомые, порой бывшие прихожане. Осенью 1868 года чиновники получили информацию, что семнадцать ссыльных написали на родину – родным, знакомым и другим священниками – с просьбой собрать для них пожертвования и прислать необходимые вещи, взамен обещали молиться и совершать за жертвователей службы. В Тунку поступали посылки с одеждой, необходимыми для жизни мелочами, денежные суммы и требы, это было немалой поддержкой для ссыльных, живших весьма скромно. «Получил посылку», – отмечает в своем дневнике 4 марта 1871 года доминиканец ксендз Игнаций Климович. В посылке было, в частности: шесть рубашек, летнее одеяло, халат, бумага разного вида – пятьдесят девять листов, четыре банки шоколада. Если в письме содержалась информация, что деньги посылаются за требы, власти конфисковали их или отсылали обратно жертвователям. В Тунку приехал с визитом полковник Купенко – «никакие наши дела не решил, только зачитал, у кого были конфискованы деньги, присланные за требы». «Прошу принять во внимание, что выжить на шесть рублей затруднительно», – сетовал ксендз Игнаций Качоровский 22 мая 1869 года в жалобе вышеупомянутому Купенкову и ходатайствовал о том, чтобы прошлогодние почтовые отправления были возвращены на родину (двадцать рублей и тридцать один рубль, а также большая посылка с вещами, задержанная иркутским почтовым ведомством). «Какова причина конфискации? – спрашивал Качоровский. – Я остаюсь без рубахи и без одежды». Вместо денег священник получил информацию о том, что двадцать рублей 2 апреля 1868 года отосланы гражданскому губернатору, а тридцать один рубль – 28 ноября – варшавскому обер-полицмейстеру. Подобным образом пропали: шесть рублей, высланные ксендзу Анджею Калисте, в марте 1869 года – девяносто рублей серебром, высланные ксендзу Теодору Рогозиньскому, а также, вероятно, и многие другие суммы. «Таковые пропадали очень часто», – сетует ксендз Жискар.

Деньги за требы реквизировали официально, но нередки были также случаи откровенных краж иркутскими чиновниками денежных и обычных посылок. Много шуму наделала история чиновника Геймана, который, согласно официальным данным, присвоил в общей сложности две тысячи рублей, высланные польским ссыльным родными, а согласно рассказам самих ссыльных, – пятнадцать тысяч. Если только становилось известно (от цензора), что ссыльный получает какие-либо денежные суммы или что он сам зарабатывает себе на хлеб, таковому переставало выплачиваться государственное пособие. Поэтому – при малейшей возможности – священники скрывали свои занятия каким бы то ни было ремеслом. У некоторых ссыльных имелись свои способы утаивать посылки за требы (возможно, они пользовались адресами знакомых сибиряков?), чтобы обойти государственный контроль. Ксендз Ян Наркевич помнит, что через восемь месяцев после прибытия в Тунку (1867 год) он начал получать «с родины деньги за требы в столь значительных количествах, что и с любимыми товарищами мог поделиться, и, таким образом, положение его улучшилось».

Кому-то посчастливилось получать постоянную помощь с родины – как, например, ксендзу Фердинанду Стульгиньскому, которому, начиная с момента ссылки и вплоть до 1875 года приходской священник из Оникшты (Литовское генерал-губернаторство) ежегодно присылал сто рублей серебром. Мы не располагаем никакими сведениями о том, что Стульгиньский занимался в Тунке каким-либо ремеслом, разве что, возможно, огородничал. Постоянно получал, хоть и небольшое, вспомоществование от родных ксендз Анджей К. Бартошевич; в период с 1866 до 1876 года ему было выслано в общей сложности четыреста пятьдесят пять рублей. Вероятно подобная помощь оказывалась также и другим ссыльным ксендзам. Мы знаем, что сандомирский епископ распорядился (неофициально), чтобы новые священники, служившие в приходах вместо высланных, отправляли им в Россию определенные суммы. Также и другие епископы, по мере возможностей, приходили на помощь своим священнослужителям. «Все время, проведенное в Сибири, он кормил меня, находившегося на грани нищеты», – написал в 1872 году о своем епископе ксендз Францишек Мочульский из Жмудской епархии. В 1867 году консистория Тельшевской епархии, видимо, слишком открыто начала сбор средств для ссыльных священников: власти моментально пресекли эту инициативу.

С домашней работой и трудами по хозяйству священники обычно справлялись самостоятельно. Те, кто жил вместе, как правило, готовили по очереди – назначали дежурного. Рецептами снабжал всех желающих монах Ходкевич, специалист в области поварского искусства (которым он занимался еще до ссылки, у себя в монастыре). Встречались и повара-любители, добровольно бравшие на себя это бремя. К числу таковых относился камальдул Кулаковский, обслуживавший двух своих соседей по дому: «Он принял на себя обязанности Марты[7]; мы отдавали ему деньги, и нас он никакими работами не обременял, предоставляя готовую еду». Другие учились на собственных ошибках, приобретали опыт в приготовлении пищи, однако некоторые священники обнаруживали безнадежное отсутствие поварских талантов. «Когда пришла моя очередь кашеварить, – вспоминал Ян Наркевич, – я был в большой растерянности. Как и что сготовить на обед? Решил сделать кислый суп. Затопил печь, налил в горшок воду, добавил закваску, насыпал ячменную крупу, положил говяжье мясо, посолил и поставил в печь. Взяв половник, стоял наготове и, когда появилась пена, снял ее, а позже, не зная, чем заняться, уселся неподалеку от печи читать книгу. Пришел мой товарищ и, заглянув в печь, спросил: „Что это ты такое готовишь?" „Кислый суп", – отвечал я. – „А что ж у тебя в горшке-то?" – рассмеялся тот и ушел. Заглянув в горшок, я обнаружил не суп, а густую кашу; оказалось, что я насыпал слишком много крупы. Что случилось, то случилось, ничего не поделаешь, такой вышел обед. Когда пришло время, я расставил тарелки и разложил приборы – вообще-то накрывать стол у нас не было принято; порезал хлеб, в центре положил доску, вынул из печи горшок, который служил нам также супницей, поставил на доску и позвал товарищей, а те были так любезны, что меня не ругали, а только смеялись: мол, сколько живут на свете, подобного обеда есть не доводилось. В другой раз, в пятницу, мне снова удалось приготовить удивительную кашу из картошки и рыбы. В результате я приобрел нелестную репутацию – несмотря на все усилия, к поварскому искусству, мол, совершенно не способен».

Стирку одежды и белья священники поручали – так следует из записей отца Климовича – местным жительницам, что понятно, поскольку эта работа требовала больше усилий и специальной утвари. В счетах отца Климовича «стирка» является постоянной рубрикой, на нее уходило пять-шесть рублей в год. Священники сами пекли хлеб, те, что занимались сельским хозяйством, выучились не только доить коров, но и делать молочные продукты. «Физическая работа в огороде и по хозяйству, – вспоминал Куляшиньский, – была в порядке вещей; более крепкие товарищи даже собственноручно пахали, сеяли, молотили, косили на тамошних полях, увы, не вознаграждавших их за тяжкий труд. Многие занимались каким-либо ремеслом […]». Даже более обеспеченные священники старались самостоятельно справляться с домашними хлопотами и никого не нанимать. По сведениям Новаковского, лишь несколько ксендзов держали собственных кухарок.

В том, что касалось материальной стороны жизни, священники оказались весьма предприимчивы и способны к сотрудничеству; они также приобрели в Тунке много практических умений, в обычной жизни ксендза необязательных или излишних, а там, в Сибири, спасавших от нищеты, а порой и голода. Прошло однако немало времени, пока священнослужители преодолели внутреннее сопротивление перед физическим трудом (в необходимости которого, как утверждает Жискар, поначалу их «невозможно было убедить») и занятиями, несовместными со служением Богу и даже запрещенными церковным законом (например, торговлей). После индивидуальных они начали предпринимать и коллективные шаги. А когда через три года власти немного смягчили полицейский режим, многие ссыльные в материальном плане стали жить достаточно благополучно. Правда, те священники, которые вели дневники, не пишут об этом прямо, но можно предположить, что труд также помог многим из них избежать психического кризиса – точно так же, как это происходило со светскими ссыльными.

Не исключено, что священники пытались также заработать учительством. В 1869 году до иркутских властей дошла информация о том, что некоторые священники обучают местных детей чтению, однако подробности нам неизвестны. Если таковой факт и имел место, то, скорее всего, это продолжалось недолго, поскольку ссыльные опасались репрессий. Сами польские священники в своих дневниках ничего об этом не писали.

Среди светских ссыльных разошлись слухи, что даже самые бедные ссыльные ксендзы в Сибири имеют в среднем около двадцати пяти рублей в месяц – считалось, что им повезло, и это несомненно вызывало тайную зависть. На самом деле, в Тунке материальным достатком могли похвастаться лишь немногие, главным образом, те, кто занимался торговлей, удачливые земледельцы и, вероятно, «доктора». Кое-кто жил на шестирублевое пособие, как, например, Юзеф Блажевский, Миколай Куляшиньский и Францишек Шмейтер – эти еле-еле сводили концы с концами. Неудивительно, что некоторые из них роптали на свою судьбу. Однако никаких попыток что-либо изменить не предпринимали.

Трудные времена снова наступили в Тунке ближе к половине семидесятых годов, когда священников начали отправлять в европейскую часть Империи. В ожидании отъезда они пренебрегали своими занятиями или вовсе их прекращали, продавали утварь и личные вещи, которые имели хоть какую-то ценность и не могли пригодиться в пути, а власти приостанавливали выплату пособий.

V. «Sacerdotes Tuncae» – община ссыльных и пастырское служение

В Тунке священники чувствовали себя мучениками и за дело Польши, и за католическую веру и Католическую церковь; как утверждают Новаковский и Жискар, многие из них поначалу видели себя в роли миссионеров среди язычников. Возможно, некоторые тункинские ксендзы даже пытались проповедовать католицизм, потому что в 1868 году до иркутских чиновников дошли сведения о том, что политические ссыльные, посещая окрестные бурятские улусы с целью закупки товаров, занимаются при этом «религиозной пропагандой». Дабы пресечь оную, тункинскому капитану было рекомендовано ужесточить контроль за священниками и их связями, а также записывать все подозрительные фамилии. При этом надлежало следить за тем, не совершают ли ссыльные тайком службу. Священники очень быстро убедились, что ни о каком религиозном воздействии на окружение не может идти и речи; ни в одном из дневников подобные шаги даже не упоминаются. Впрочем, окрестные буряты были крещенными, а следовательно официально считались православными, и попытка их обращения в католицизм наверняка вызвала бы решительный протест сибирских властей. Католики – изредка – встречались в Тунке среди казаков.

Идеально сплоченного сообщества священники в Тунке не образовали, хотя – как говорилось выше – оказались способны объединять свои действия с целью улучшения материальной стороны жизни. Разница характеров, привычек, возраста, ментальности, а также различия, связанные с географией приходов и церковной традицией (отличавшейся в Царстве Польском и Литовском генерал-губернаторстве), становилась порой причиной недоразумений, нездоровой конкуренции или конфликтов. «Что ж, здесь собралось духовенство со всех концов страны, и каждый был глубоко убежден в собственной значимости: разумеется, в этой ситуации при взаимном общении не могло не случаться распрей», – писал Новаковский. Наиболее бурным был начальный период, когда то и дело требовали решения вопросы, связанные с совместным существованием: «Так вот, эти совещания ссыльных, так называемые сходы, были ни дать ни взять, миниатюрной копией провинциальных сеймиков. Сходство поразительное. Более того, на одной из первых встреч, когда мы собрались в этом прелестном уединенном месте, где теперь находится наше кладбище […], среди общего гама из кустов (дело было в роще) выскочил коренастый старичок, седобородый и лысый, вылитый шляхтич из романа Сенкевича, и что было мочи выкрикнул: „Вето! Не позволяю!" Кто-то может подумать, будто он сделал это, желая успокоить собравшихся – ничего подобного, старик был свято уверен, что имеет право всем указывать, и все обязаны его слушаться».

Преувеличенным представляется мнение одного из петербургских знакомых ксендза Эразма Ключевского, будто ссыльные священники «привезли в Тунку свои грехи и дурные привычки, распри и свары».

Со временем отношения улучшились, «бунтовщики» пообтесались, а наиболее сложные конфликты разрешали на общих сходах трое выборных судей. Были однако и те, кто игнорировал подобные собрания.

* * *

В самом начале своего пребывания в Тунке священники устроили тайную общую часовню, однако от этой идеи пришлось вскоре отказаться. Часовня слишком привлекала внимание начальства, к тому же многие ксендзы были вынуждены преодолевать большие расстояния, чтобы до нее добраться. Поэтому служили по домам, обычно на рассвете, задернув занавески. «Поскольку для совершения службы необходим отдельный уголок, тункинские священники снимали для жилья такие дома, в которых имелось по крайней мере два помещения: первое (горница) предназначалось для часовни, а второе – для жилья; летом службу совершали в амбаре или кладовой (чуланке). Алтарем служил обычный стол, накрытый тремя полотнищами конопляной ткани, на которые обычно клали алтарную доску или святые дары, ставили маленький крестик и два деревянных или даже самодельных глиняных светильника с тонкими восковыми свечками».

Ксендз Матрась упоминает, что только полутора десяткам священников удалось провезти в Сибирь литургические сосуды. Многим пришлось теперь изготовлять их собственноручно. Чашу заменял обычный стакан, снабженный металлической или деревянной подставкой, алтарные доски делали из слюды, которой здесь было в избытке, из железа ковали формы для выпекания облаток. Священники сами переписывали необходимые фрагменты миссала, сами шили облачение. Кое-чем также обеспечивал ссыльных иркутский священник. Берестяные банки для облаток, деревянные подсвечники и распятия изготовлял ксендз Наркевич: «я снабжал ими алтари, почти все, сколько их было в нашей колонии». Все это священники скрывали от местных жителей и от чиновников, чтобы избежать проверок и конфискации утвари и облачения. Однако, видимо, такого рода драматические события имели место не слишком часто, поскольку надзиравший за ссыльными капитан Плотников не очень строго относился к запрету на совершение службы своими подопечными. Большей свободой пользовались священники, которые сообща снимали отдельные дома, где могли без особых опасений устраивать алтари и с радостью исполнять свой долг священнослужителей.

«В самом начале я поселился в отдельном, довольно просторном доме вместе с четырьмя своими благородными товарищами, – писал ксендз Наркевич. – Каким же счастьем было узнать о том, что у них имеется алтарь со всем необходимым для Евхаристии, от которой я оказался отлучен на протяжении семнадцати месяцев. Впервые за все это время я подошел к алтарю, чувствуя себя так, как во время своей первой службы. Господь даровал нам величайшую милость, ведь хотя государство лишило нас всяких прав, то есть приравняло к скоту […], Бог послал нам начальников, которые сквозь пальцы смотрели на все это, притворяясь, что ничего не знают о наших алтарях и совершаемых службах».

Иркутские власти действительно подозревали, что тункинский начальник не прилагает всех стараний, дабы воспрепятствовать злоупотреблению доверием и ликвидировать понастроенные ссыльными «катакомбы»; они также располагали доказательствами того, что священники совершают службы, поскольку перехватили письмо доминиканца Филиппа Мокшецкого родным, где он писал о службе за упокой души скончавшегося в начале мая 1868 года двадцатидевятилетнего ксендза Яцека Божима с Виленщины. 1 июля Плотников дал официальный ответ на выдвинутые против него обвинения: «Имею честь сообщить, что в Тунке нет никакой катакомбы. Службу политические ссыльные совершать не могут, поскольку не располагают необходимой для этого утварью, они просто обманывают своих родных, пишут, будто молятся за них, чтобы те присылали им побольше денег». Используя нелестные для поляков аргументы, Плотников защищал и их, и себя. Однако под давлением ряда более поздних доносов был вынужден реагировать более решительно: «а если какой-нибудь сибиряк-мох (москаль) доносит, что священники в таком-то доме совершают службу при закрытых дверях и окнах, он отправляется ночью в указанный доносчиком дом вместе с несколькими своими казаками с целью ревизии, конфискует всю найденную церковную утварь и отсылает ее в Иркутск, в главное ведомство, временно занимающееся политическими ссыльными».

Чтобы избежать трагедии конфискации с большим трудом раздобытых литургической утвари и облачения, предусмотрительные священники пользовались всякого рода тайниками: «[…] сразу после совершения службы они поспешно разбирали свой убогий алтарь и прятали церковную утварь, а именно – облачения, чаши, патены, алтарные доски и переписанные миссалы – в разных укромных местах, например, в стоге сена, на чердаке, в подвале под домом (подполе) или в своей скромной кладовой, среди мешков с мукой и крупами».

Сомнения многих священников, можно ли совершать службу в неподобающих условиях и при отсутствии предписанной Церковью литургической утвари, рассеяли разошедшиеся среди ссыльных слухи, будто сам папа римский, сострадая трагическому положению ссыльных, еще в 1864 году утвердил для них специальную привилегию. Такая информация появилась в прессе. Климович писал в дневнике, что они с большой радостью прочитали об этом в газете «Петербургские ведомости» в 1865 году. Однако уже в 1868 году возникли сомнения и делались попытки проверить информацию через ватиканские связи кардинала Карла Августа Рейсаха, а десять лет спустя – через ксендза кардинала Мечислава Хальку Ледуховского, бывшего архиепископа гнезненского и познанского, прусского узника времен «Культуркампф»[8]. Об этом прознали российские чиновники, перехватив в 1879 году корреспонденцию ссыльных священников. 17 декабря того же года ксендз Краевский (тогда находившийся в Галиче Костромской губернии) в письме к знакомому сообщал о мнении польского священника, делегированного в Рим: «[…] еще давно, при жизни благословенной памяти Пия IX, кто-то пустил ложный слух, да еще публично – в газете пропечатал, – будто бы святой отец разрешил находящимся в неволе священникам нарушать любые правила, совершая службу без всякой необходимой утвари, даже без чаш, при помощи любых стеклянных сосудов». «[…] уж не буду говорить о том, как все это происходило в Тунке, уповая на милость и доброту Божью», – заканчивает свой критический пассаж ксендз Краевский.

На общие молитвы и службы тункинские ссыльные собирались редко, чаще всего это случалось в дни некоторых церковных праздников, но главным образом – похорон. Объективно говоря, и не было никакой возможности разместить в одном месте полторы сотни человек, поскольку священники не располагали достаточно просторным помещением. Эти трудности каким-то образом преодолевались, когда раз в год в Тунку прибывал – официально, с разрешения властей – иркутский приходской священник ксендз Швермицкий или один из его викариев – Сильвестер Кимбар, Тыбурций Павловский или Отто Чудовский. Тогда в одном из домов устраивались часовня и алтарь. На богослужение собиралось столько народу, что многие вынуждены были стоять на улице. Эта пастырская практика иркутских священников продолжалась иной раз целую неделю. Затем алтарь официально – под надзором капитана – разбирали, и Плотников отчитывался перед иркутскими властями о визите ксендза-миссионера.

Столь массовых собраний не случалось даже в главные церковные праздники: на Рождество и на Пасху. Главным препятствием было то, что жители Царства Польского и так называемые «литовцы» относились к разным церковным традициям, связанным с использованием григорианского или же юлианского календаря. На протяжении всего пребывания в Тунке священники не сумели прийти в этом вопросе к взаимопониманию. Вацлав Новаковский писал: «отсюда болезненный разлом в лоне единой ссыльной семьи в вопросах значимых, особенно для духовных лиц». Рождество (наиболее трогательный и сентиментальный для всех праздник) и другие важные церковные праздники справляли обычно с ближайшими друзьями и товарищами. Порой удавалось накрыть более богатый стол, появлялись блюда, не встречавшиеся в повседневной жизни ссыльных. «Особенно обилен бывал пасхальный стол у зажиточных священников, напоминая о прежних, лучших временах».

В своих дневниках священники подчеркивают, что значительная часть ссыльных жила богобоязненно, примерно и в согласии. «Много среди нас было людей разумных, набожных и образованных, много симпатичных и веселых, обладавших открытым нравом, с ними бывало весьма приятно и полезно проводить время», – писал Наркевич. Ксендз Матрась перечислил пятьдесят фамилий священников, особенно славившихся своим религиозным рвением и непорочной жизнью: «они регулярно читали требник, ежедневно совершали службу, часто исповедовались и четко соблюдали все посты». Новаковский вспоминает те, кто был «исключительно набожен», посвятил себя умерщвлению плоти, служа образцом для остальных: это Паулин Доманьский (бернардинец из Радома), Бартломей Грыкетыс, Корнель Качмарский, Францишек Каминьский, Антоний Кавецкий, Винцентий Коханьский, Базилий Ляссота, Анджей Пиотрович и Онуфрий Сырвид. Ксендз Бартломей Грыкетыс, профессор семинарии в Сейнах, вел жизнь подвижника, ксендз Ян Наркевич из Кобрыня вырезал, например, оригинальные деревянные кресты и алтарные подсвечники, которые стояли почти у всех священников. Его прозвали «Иоанном Креста». Молодой Францишек Каминьский, профессор варшавской семинарии, преданный своему призванию, «был всем примером». Онуфрий Сырвид и Винцентий Коханьский, – писал Новаковский, – «то два ангела-хранителя в нашем изгнании. Их молитвами на нас нисходила Божья благодать». Доминиканцы, вышеупомянутые Коханьский, Игнаций Климович и Ангел Сосновский, поселившись вместе, сообща молились, «поддерживая монашеский образ жизни»; другие создавали молитвенные группы.

Случались однако и «выродки». «Наконец я вынужден с болью в сердце признать правду», – писал ксендз Матрась, констатируя, что таковые жили обособленно, не участвовали в жизни общины, не совершали службу и даже пренебрегали ею по праздникам, перестали читать требник, вообще редко совершали таинства. Некоторые по прошествии лет позабыли не только латынь, необходимую для совершения службы, но и коверкали родной язык, обильно вставляя русские слова.

Эту темную сторону жизни ссыльных некоторые другие священники старались не акцентировать и в дневниковых записях чрезмерно идеализировали свою среду: «Каждый день более сотни служб совершалось в Тунке в нескольких десятках часовен», – вспоминал Новаковский, а использовавший эти записи Жискар сделал лишь одно важное уточнение: «почти все священники ежедневно совершали службу, за исключением, быть может, нескольких, которые оторвались от сообщества или сдались. Таких было немного. Было также несколько товарищей, которые из непокорности служили не каждый день, однако ежедневно о том сообщали». В текстах обоих авторов можно встретить немало подобных пассажей.

Особенно критически против идеализации тункинских священников выступил позже ксендз Миколай Куляшиньский, человек необычайно чувствительный к фальши, искатель правды, пускай даже та оказывалась болезненной для него самого. Он, в свою очередь, с излишней категоричностью оспаривал историческую ценность брошюры коллеги Новаковского о Тунке, изданной в 1875 году в Познани: «Уважаемый автор указанной брошюры собрал все существующие под солнцем цветы нравственности и сплетенным из них венком увенчал тункинских ссыльных – согласно собственной точке зрения, субъективно преувеличивая одни факты и опуская другие, хоть и хорошо ему известные. На самом деле можно лишь мечтать о том, чтобы мы были достойны подобного описания – кабы оригинал соответствовал краскам, которыми написан сей портрет, мы были бы почти святыми, стояли вне истории, которая одна только вправе судить о людях. Но рассказ его сродни панегирику, так что историк из него почерпнуть пользы может немного».

Сам Куляшиньский, говоря о недостатках священников и пытаясь их понять и рационально объяснить, указывает в качестве главной причины условия ссылки: «Нужно иметь железную волю, чтобы противостоять всем этим бедам, чтобы не дать сомнениям и злобе закрасться в сердце» (духовные лица не были тут исключением). В другом фрагменте своих воспоминаний он замечает, что сосредоточение священников в Тунке имело и свои положительные стороны, поскольку поддерживало слабых духом: «Сан священника свят: священнослужитель с факелом веры шагает через предрассудки мира; но сан принимают люди, которых помазание не лишило пылкости чувств, в противном случае они были бы святыми, Сибирь же – пространство болотистое, топкое, поглощающее и поражающее натуры неустойчивые, тех, кто тонет в пучине безверия, а тем самым гибели. Поэтому наше многочисленное сообщество удерживало тех, кто катился по наклонной плоскости, ибо всякому громко напоминало о том, что придется держать ответ о своей жизни перед Богом и отчизной». Наконец, – заверял он патетически, – большинство руководствовалось принципом: «Bonum et jucundum est pro patria et Ecclesia pati» («Благо и наслаждение – страдать за родину и Церковь»).

Сомневаемся, чтобы подобными принципами руководствовался «тункинский врач» ксендз Древновский, о профессионализме которого мы говорили выше. В нем очень нуждались товарищи по изгнанию и он, безусловно, это осознавал, однако покинул Тунку из корыстных соображений. 22 марта 1872 года он убеждал иркутские власти, что принудительное переселение из Енисейской губернии в Тунку нанесло ему ущерб, поскольку он потерял все свое имущество (лесопилку и хозяйство, которыми там обзавелся); теперь же здоровье его ухудшилось и он едва сводит концы с концами, поэтому просит снова выслать его в Минусинский округ. Ходатайство было удовлетворено, и летом 1872 года Древновский осел в деревне Шалоболинское в Тесинской волости. Его возвращения в Тунку добивался капитан Плотников, который писал в Иркутск, что Древновский необходим на прежнем месте, где к началу 1873 года ссыльных все еще находилось сто два человека, в том числе старики и больные, лишенные какой бы то ни было медицинской помощи. Наконец 7 марта 1873 года иркутские чиновники приняли решение опять отослать Древновского в Тунку. Он покинул Минусинский округ в следующем месяце. И хотя в 1874 году Древновский стал фельдшером и мог официально заниматься частной практикой в Тунке, через некоторое время вновь уехал в другое место (к этому мы еще вернемся). Все это говорит о том, что альтруистом его назвать нельзя. Судьба товарищей, вероятно, не была ему совсем безразлична, но собственное благо Древновский ставил выше интересов общины.

Репутации тункинских священников вредила бросавшая тень на всех ссыльных духовных лиц разошедшаяся эхом в среде поляков некрасивая история, которая касалась бернардинца отца Роха из Радома. 4 апреля 1867 года на каторге в Акатуе он публично сообщил о своей апостасии. В своем дневнике доминиканец отец Климович пишет об этом событии так: «в тот же день, в присутствии нескольких из нас, как священников, так и светских лиц, отрекся от католической веры ксендз Рох Климкевич из ордена бернардинцев, впоследствии ужасный святотатец. Он публично объявил, что верит лишь в труд и братство». Более резко высказался об этом ксендз Матрась: «Он публично отрекся от своего сана, своей священной римско-католической веры, и даже самого Бога, стал масоном. Потрясенный этим драматическим событием, бернардинец из Ленчицы отец Филипп Марковский немедленно отправился в келью к Климкевичу и умолял его не грешить, отказаться от своего решения и не развращать других узников, в ответ однако услышал, в частности, следующее: "Я знаю, что' делаю и не нуждаюсь в чьих бы то ни было предостережениях или уговорах, лишь теперь у меня открылись глаза, что христианско-католическая вера не содержит в себе ни слова правды, нет в ней ничего подлинного, один только внешний блеск, обман и лживые ксендзы"». Недавние товарищи в Тунке отстранились от него, не принимали в своих домах, не подавали руки, обращались к нему «пан Юзеф» (то есть называли светским именем), однако на Климкевича это не производило ни малейшего впечатления. Местные именовали его «Щедрушкой» из-за изуродованного оспой лица. Матрась говорит о нем: «жалкий человек», который «вел существование аморальное и развратное […], жил подобно язычнику».

Климкевич остался в России навсегда, обучился профессии фельдшера, сдал экзамены, работал (в тобольской тюрьме), женился. Он был еще жив к началу ХХ века, когда царь даровал ему позволение вернуться на родину, которым Климкевич, видимо, не воспользовался.

Другим злым духом общины – во всяком случае, по мнению некоторых тункинских священников – был монах-униат, пожилой базилианин из Супрасля, бывший повстанец, Теодозий Дыминьский. Товарищи по несчастью относились к нему недоверчиво, главным образом, потому, что он принимал как православное причастие в местной церкви, так и католическое – из рук посещавшего Тунку иркутского ксендза, но при этом избегал контактов с католиками.

«Что этого человека, сидевшего одновременно на двух стульях, тункинские священники подозревали в шпионаже, не подлежит сомнению, ибо он был чрезвычайно скрытен, всегда молчалив, избегал общества своих товарищей, целыми днями и вечерами рыскал по деревне, заходил в дома москалей, следил за всем и вся, особенно за действиями молодых священников, а однажды даже совершил особо подлый поступок: записал на листе бумаги – по-русски, большими буквами – имена и фамилии десятка ксендзов, которых подозревал в аморальном поведении, положил этот список в конверт и ночью перебросил через высокий забор во двор местного попа, священника православной церкви Тунки, прося его не отказать в любезности и переслать эту информацию, а точнее донос или своему иркутскому архиерею, или же непосредственно генерал-губернатору господину Корсакову.

Назавтра утром служанка попа вышла доить коров, нашла во дворе сие послание и сразу же отдала запечатанный конверт своему батюшке, который, прочитав весь этот подлый и отвратительный донос (перечень – по имени и фамилии – десятка священников, причем возле каждой фамилии имелись пометки или комментарии: как кто ведет себя в Тунке), тем же вечером пригласил к себе на чай доктора, ксендза Людвика Чаевича, и показал ему подброшенное ночью письмо, в котором ряд польских священнослужителей описывался в самых черных красках» (Матрась).

Батюшка после нескольких просьб передал письмо полякам, и оно было зачитано в польском магазине. Донос вызвал шок, те, кто помоложе да погорячее, рвались даже покарать подлеца, однако потом согласились, что безопаснее будет расправиться с ним на обратном пути в европейскую часть Империи. Скорее всего, он остался безнаказанным, а в январе 1873 года власти отправили Дыминьского в Архангельскую губернию.

Солидарность тункинских ссыльных подтачивало соперничество священников за пост старосты. Это была общественная должность, престижная и дававшая множество возможностей для налаживания отношений с чиновниками. Староста, в частности, знакомил ссыльных с новыми распоряжениями, созывал общие собрания, получал и раздавал пособия, через него шли посылки и письма. Во время выборов верх порой брали нездоровые эмоции, и место доставалось недостойному кандидату. Сами священники позже сурово оценивали таких персонажей: «К сожалению, как и повсюду на свете, если только речь не идет о прославлении Господа, люди обычно стремятся занять должность повыше, так и здесь, не раз кто-нибудь становился старостой просто потому, что желал возвыситься над остальными; желание это бывало тем более грешно, когда ему не сопутствовали необходимые черты характера. К сожалению, случалось и так, что грязные интриги, пристрастность, низкие поступки, подкуп, лесть приводили на эту должность того […], кто ни службу не совершал, ни требник не читал». Дважды старостой избирали ксендзов Людвика Чаевича и Антония Опольского, на один срок также – Юзефа Ковалевского, Петра Краевского, Эразма Ключевского («он с наибольшим рвением исполнял свои обязанности»), Теодора Рогозиньского и Фердинанда Стульгиньского.

Была еще одна неприятная для общины проблема, о которой не смогли умолчать в своих описаниях жизни в Тунке ни Новаковский, ни Жискар. Ростовщичество! Новаковский уклончиво пишет, что «некоторые» духовные лица – «позабыв о достоинстве, предавались ростовщичесту». Он не говорит, сколько было таких священников и не называет имен, однако отмечает, что одного ксендза-ростовщика – по решению общего собрания – исключили из общины. Новаковский пишет, что «имевший значительный запас средств» ксендз Константы Пиварский, ораторианец из Студзянны, желая спасти свою репутацию, давал деньги «в долг москалям и бурятам без процентов». За подобную трактовку проблемы ростовщичества в Тунке Новаковского в своих воспоминаниях решительно критикует ксендз Куляшиньский. Хотя он не говорит прямо, нетрудно догадаться, что его замечания касаются ксендза Пиварского, которого Куляшиньский филантропом отнюдь не считает. При этом он называет еще несколько имен – Коханьского, Теодора Рогозиньского, Лаппу, – представляя этих священников примерными членами тункинской общины, а больше всего места посвящает благочестивому ксендзу Онуфрию Сырвиду из Литвы – «Такие священники были в 1863 году, такие священники были в Тунке, и они искупали чужие грехи». «Чтобы возводить кого-то на пьедестал, – продолжает Куляшиньский, – и провозглашать идеалом польского священнослужителя, нужно иметь к тому основания: хочется спросить, располагал ли таковыми автор […], а если нет, то какое право он имел окружать его ореолом? Разве что он руководствовался идеалистическим мировоззрением в целом, а фамилия подвернулась случайно?» И заканчивает моралью: «История не терпит фимиама: ее возлюбленное дитя – правда».

Можно предположить, что Новаковский лукавил и приукрашивал реальность. Случайно ли он использовал в этих вполне осознанно нарисованных картинах фамилию ксендза Пиварского? Вполне возможно. Загадку эту однако, за недостатком информации, мы разрешить не в силах. Следует привести высказанное ранее положительное мнение о Пиварском – оно относится к тому периоду, когда священник находился на Байкале, и принадлежит не столь охотно восхвалявшему священнослужителей и даже неприязненно относившемуся к Церкви Бенедикту Дыбовскому, который познакомился с монахом во время их совместного пребывания в курортной местности Дарасун в Даурии. Пиварский, – писал Дыбовский в «Дневнике», – «отличался мягким характером, набожностью, изрядным патриотизмом. Часы у него шли по варшавскому времени, молился он в те часы, когда молились на родине; ночью специально вставал, чтобы преклонить колени. […] Местные жители называли его „святым человеком”. В праздничные дни он совершал для ссыльных службу в купальне. В Тунке же, живя в одном доме с больным ксендзом Владиславом Польковским (из Варшавской епархии), помогал ему во всех домашних трудах, а после смерти Польковского взял к себе в дом прежнего школьного товарища, бедного ксендза Изидора Цёнглиньского. О другом ксендзе, действительно обвинявшемся в ростовщичестве, речь пойдет ниже.

Постыдный факт представляют собой также случаи злоупотребления некоторыми священниками спиртным. Полбеды, если свидетелями тому становились лишь товарищи, но в общем и целом знали об этом и власти. 14 апреля 1869 года Плотников сообщал в Иркутск, что Анастазий Ядаховский (кармелит с Подляшья) ведет себя безответственно и уже два раза попадал в станичную тюрьму. На более длительный срок в иркутскую тюрьму угодил за драку «спьяну» пиарист Ян Бжозовский; проблемы с алкоголем имелись у ксендза Юстина Сесицкого, Станислава Буковского, Матеуша Каспшицкого, Гвидона Коморовского, а возможно, также и у других. Некоторые так и не смогли одолеть этот порок. Понятно, что в рюмке они искали забвения и утешения. Пьянство однако не являлось отличительной особенностью именно тункинских священников, это было проблемой многих ссыльных поляков. Главная причина данного прискорбного явления – тяготы ссылки.

Товарищеские и дружеские отношения – как это обычно бывает в жизни – завязывались скорее в более узких кругах. Уже тогда восхищение окружающих вызывала дружба люблинского ксендза Яна Линевича («человека исключительно отзывчивого, доброжелательного, общительного») и священника из Жмудзи Леопольда Дылевича. Они поселились вместе, и Линевич во всем выручал слабого здоровьем товарища. «Не было в Тунке дружбы возвышеннее этой». Большой круг близких друзей имел доминиканец отец Игнаций Климович (он упоминает более двух десятков имен), состоявший в сердечной дружбе с братом по ордену послушником Ангелом Сосновским, с которым они всю сибирскую ссылку прожили в одном доме. Старший друг и собрат по ордену Климовича, отец Винцентий Коханьский из Вильно, отправившись в европейскую часть Империи, взял его с собой, поскольку Климович остался без средств (однако в Тюмени их пути разошлись). О сердечных дружеских связях рассказывают также ксендз Станислав Матрась и ксендз Ян Наркевич.

Свободное от работы время, которого было в избытке, особенно долгими сибирскими зимами, вечера, воскресенья и все церковные праздники священники проводили по-разному. Светская и культурная жизнь была довольно развита. В доме ксендза Константы Песьляка из Жмудзи священники устроили «клуб»: собирались там для всякого рода развлечений, игр (карты, шахматы, шашки), дискуссий, лекций из различных областей знаний, поэтических вечеров, музицирования и т. д. В клубе имелась также картотека «публичной библиотеки», насчитывавшей тысячу книг, которые находились в домах разных священников; например, двести томов стояли у ксендза Эразма Ключевского и сто – у капуцина Вацлава Новаковского. Книги были из области теологии, философии, природы, главным же образом – из истории Церкви, всеобщей истории, истории Польши, имелись также энциклопедии и словари. Эта библиотека давала многим ксендзам возможность пополнять свои знания, изучать языки (в первую очередь, французский), кое-кто занимался научной работой, литературным творчеством. Ксендз Францишек Шмейтер, бывший профессор семинарии в Пултуске, интересовался ботаникой – он собрал гербарий растений региона, преподавал коллегам химию. Ксендз Феликс Ковалевский с энтузиазмом продолжал свои прежние занятия орнитологией, ловил интересных птиц, коих собралась у него, судя по всему, целая коллекция. Новаковский создал историю Луцкой епархии, подготовил труд о Люблинской унии 1569 года и Брестской унии 1596 года, пересказал труд иркутского архиерея Нила о буддизме. Наркевич написал «Трактат о любви к ближнему», а также жития двух виленских монахов. Ксендз Чаевич был автором трудов по гигиене и стихов, Шмейтер писал романы, францисканец Рафал Томашевский – сатиру в стихах. Ксендз Куляшиньский изучал философию, переводил труд немецкого теолога Иоганна фон Дёллингера. Переводом иноязычных трудов (французских и немецких) по философии и религии занимались также Юзеф Ковалевский, Францишек Рогозиньский, Ян Наркевич, Ян Помеховский и Петр Пискорский. Литературным творчеством увлекались в Тунке многие, в том числе Феликс Ковалевский и Люциан Малевич.

«В среде ссыльных процветала живопись», некоторые священники занимались скульптурой, развивали другие свои таланты и хобби. Наиболее интересные виды Тунки писал маслом светский ссыльный, брат капуцина Новаковского – уже упоминавшийся Кароль, который провел здесь некоторое время. Хорошим скульптором был вышеупомянутый ксендз Наркевич. Он делал из бересты банки для облаток, портсигары, табакерки, фонарики, вырезал из дерева «красивые фигурки», подсвечники, кресты, а из слоновой и мамонтовой кости – шахматы. Он, один из немногих, смог сказать годы спустя: «От скуки я не страдал». Скульптурой занимался и Эдвард Абратовский. Отец Климович, переплетчик поневоле и скульптор по призванию, обжигал глиняные светильники и трубки, из хлеба и глины лепил «прелестные фигуры» бурят, русских, евреев. Сделанные в Тунке глиняные (обожженные) фигурки бурята и бурятки, в национальных костюмах, он отослал затем из России в Галицию бывшему ссыльному ксендзу Александру Кероньскому, который 14 ноября 1876 года передал их в библиотеку Оссолиньских во Львове. Он изваял также «исполненную вкуса» фигуру Пресвятой Девы Марии Непорочного Зачатия, Христа, согбенного под бременем креста, и две «довольно большие и художественно завершенные» фигуры апостолов Петра и Павла. Фигуры апостолов Климович подарил иркутскому костелу.

Ксендзы Юзеф Стецкий и Теодор Рогозиньский образовали «прелестно звучавший» скрипичный дуэт, отлично играл на фортепиано Шмейтер («имевший артистическое образование»), на гитаре – Сесицкий, который к тому же прекрасно пел. Скрипачами были также: Кнапиньский, Древновский, Юзеф Ковалевский; учился играть на этом инструменте семинарист кармелит Элиаш Гарбовский. В пении «первым был» Ян Линевич, ему аккомпанировали Людвик Чаевич – на «гармошке-флейте» и Байковский – на «огромной гармонике». Доминиканцы Коханьский и Мокшецкий руководили хором монахов. Брат Ходкевич «держал в клетках множество птиц, учил скворцов произносить разные слова».

Священники пытались издать несколько номеров рукописных газет и журналов о жизни ссыльных и деревни Тунка, вероятно также на религиозную и патриотическую тематику; выпускались «Выгнанец» («Изгнанник»), «Шубравец» («Плут») и «Стражница Выгнаня Польскего» («Застава польского изгнания»). Все они продержались недолго, пять номеров «Изгнанника» (ежемесячный журнал объемом шесть листов) – наиболее серьезное достижение ксендзов-«издателей». Сперва начал выходить «Изгнанник», инициатором и редактором которого были Новаковский и Ключевский, а поддерживал «ряд авторов», однако ксендзы, недовольные редакцией и журналом – причины нам неизвестны – начали издавать собственные журнальчики. «Знаменем „Изгнанника" была память о себе и той позиции, которую мы занимаем по отношению к родине и Церкви. Высунул голову даже „Плут", правнук виленского, а также „Застава польского изгнания", но действиями из-за угла оба лишь доказали свое плутовство», – комментирует этот досадный раскол Наркевич. Ксендз Жискар (опираясь на тункинские документы) доказывал также, что некоторые священники писали тексты с мыслью о публикации в российской периодике, но старания их были тщетны. Это были исследования, наблюдения за жизнью местных жителей, природы и географии долины реки Иркут. Высланные в редакцию русских журналов тексты авторам никогда не возвращались. Лишь позже священники начнут публиковать свои воспоминания в польской прессе.

Как пишет Куляшиньский, особое значение священники придавали распространению знаний из области теологии, а также истории Церкви и Польши периода разделов: «проводились конференции, посвященные периоду от разделов до наших времен». В этом контексте рассматривалась трагедия собственной ссылки и вся «обагренная кровью» эпоха. После таких докладов и дискуссий оставались записи и конспекты, которые затем изучались и перечитывались; в блокноте доминиканца Климовича немало страниц посвящено истории Польши, королей и князей, а также древнего мира. Вспоминали ссыльные о годовщинах важных церковных и национальных событий.

Одно из самых шумных торжеств священники устроили в августе 1869 года. Тогда отмечалось трехсотлетие Люблинской унии, которая в 1569 году объединила Польшу и Литву в единую республику. Таким образом священники включались в празднование этой даты на польских землях и в эмиграции; шумные торжества прошли во Львове. В Тунке инициатором и организатором художественной части был «фонтанировавший идеями» капуцин Новаковский. Выступление двух священников, из Царства Польского (Новаковского) и Литовского генерал-губернаторства (Яна Наркевича) имело символическое значение. После главной службы они восславили Унию, выразив тем самым общность истории и нынешние сибирские мытарства представителей обоих народов. Подобный накал чувств имел место также в годы I Ватиканского собора (1869–1870), когда священники вели дискуссии о мировой Церкви и ее проблемах и ежедневно совершали службы во славу Собора.

В 1869 году торжественно отмечали пятидесятилетний юбилей рукоположения ксендза Валентия Навроцкого. В одном из просторных домов поставили красивый алтарь, службу вел священник вместе с двумя диаконами, облаченными в ризы, проповедь произнес ксендз Владислав Польковский. «А после службы устроили пир в складчину. Забавно было смотреть, как одни повара, из числа наших священников, при фартуках, потные от жара, умело хлопотали на кухне, другие с половниками в руках дежурили при горшках, что были расставлены у разведенного посреди двора огня». В 1871 году священники совершали торжественные службы по случаю двадцатипятилетия понтификата папы римского Пия IX.

Трудно сказать, сколько священников интересовалось географией и этнографией Тункинской долины. К числу энтузиастов принадлежали уже упоминавшиеся Матрась и Климович, в наибольшей же степени – Куляшиньский. Свои наблюдения они производили в Тунке и окрестностях, не имея возможности исследовать более далекие территории. Особенно интересовали их верования бурят: буддизм, шаманизм, храмы и места культа. Два первых священника отразили свои интересы в дневниковых записях; Куляшиньский уже из ссылки (из России) посылал в познанские издания «Варта» («Варта») и «Пшеглёнд Львовски» («Львовское обозрение») тексты, озаглавленные «Буряты тункинской степи» и «Из глубины Сибири» (они публиковались из номера в номер). В июне 1874 года, получив разрешение властей (прежние ходатайства не были удовлетворены), он прошел значительную часть долины реки Иркут, добрался до края Монголии. Куляшиньский оставил интересный материал, – отмечает сегодня этнограф профессор Антоний Кучинький («Воспоминания ксендза»), «создал панораму жизни степного народа, в котором сохранилось множество реликтов древних обычаев и общественных отношений. Он упоминает также различные семейные обычаи, верования, говорит о снижении влиятельности шаманов, экспансии православия и буддизма».

Интересно и ярко описал Куляшиньский свои этнографические странствия, реки и горы Тункинской долины, многочисленные минеральные источники, обычаи тамошних жителей; в пещерах он обнаружил следы имен, выбитых в 1840 году польскими ссыльными – Феликс и Паулина Ивашкевич. «Я нахожусь в котловине Байкальских гор, – писал он по горячим следам, в пути, – к югу от Байкала, в двенадцати милях от озера. Слова Данте – «Lasciate ogni speranca voi ch'entrate» («Оставь надежду всяк сюда входящий») – пришли мне на ум, и пробрала меня смертная дрожь. […] Нескоро, вследствие условий моего существования, я сумел осмотреть ее [долину. – Э.Н.] и ее жителей, но теперь постепенно заглядываю в разные уголки и результаты всех этих наблюдений хоть и робко, доверяю бумаге». Находясь в Туране, где-то неподалеку от берегов Ихэ-Ухгуня, он писал о тамошних целебных источниках: «В этом ущелье множество источников бьет из-под скал и всякий приносит человеку облегчение. Буряты вешают на дерево разноцветные лоскутки [называемые зурмадахан. – Э.Н.] Кроме серного источника, у которого растет акация, украшенная лоскутками, здесь есть источник горькой воды, полезной для зрения, возле него пестреет лоскутками плакучая березка. Это украшение деревьев рядом с целебными источниками буряты почитают своим религиозным долгом, словно в благодарность Бурхану за заботу о больных, чьи недуги вызваны мощью Шигемуни. На вершине горы, над самой купальней, находится латинский крест, установленный, как свидетельствует надпись, Влодзимежем Раевским в 1840 году».

«Посетить» это место Куляшиньский никого из своих товарищей не уговорил, но его сопровождал знакомый местный житель, прекрасно знавший окрестности. И хотя священников в Тунке проживало на тот момент еще много, большинство из них были заняты скорее будущим и попытками добиться перевода в европейскую часть Империи, а не мыслями о «путешествиях». К тому же среда ссыльных тогда оказалась расколота делом, связанным с казачьим атаманом.

В 1873 году группа священников, имевших хорошие отношения с надзиравшим за ссыльными капитаном Плотниковым, решила сделать ему подарок. Сторонники этой идеи утверждали, что офицер отличается исключительной доброжелательностью и много помогал ксендзам, сквозь пальцы смотрел на проводившиеся ими втайне службы, и заслуживает благодарности. Поводом сделать подарок стала отставка Плотникова с должности в Тунке, связанная, в частности, с его потаканием польским ссыльным, а также отъезды самих священников. Идея вызвала бурные дискуссии и споры, поскольку многие изгнанники считали, что «если русский – значит, враг», и ни о каких подарках речи быть не может. Провели тайное голосование, пытаясь решить, как поступить, но в результате все еще более осложнилось: одни выступали за то, чтобы не дарить ничего, другие – чтобы подарить золотые карманные часы, третьи – перстень с памятной надписью, четвертые – перстень без надписи. В конце концов, решили презентовать Плотникову перстень без надписи, и 21 августа 1873 года его вручил русскому ксендз Юзеф Писанко.

Тем бы дело и кончилось, если бы те священники, которые были противниками подарка, случайно не узнали, что Плотникову вручили «дорогой» золотой перстень с надписью: «Sacerdotes Tuncae pro anno 1866–1873». Оказалось, что группа инициаторов уже приготовила подарок и решила не считаться с мнением остальных ссыльных. Снова созвали совет, на котором обвинили подаривших перстень в «злоупотреблении доверием товарищей» и решили привлечь к ответственности ряд священников и администрацию общины. Ксендза Фердинанда Стульгиньского сняли с поста старосты, других отстранили от всех функций и должностей, виноватых окрестили «перстенщиками» и приняли решение не подавать им руки.

«Квинтумвират, – писал об инициаторах ксендз Куляшиньский, – решил устроить водевиль с этим перстнем для начальника и вышеуказанной надписью… ну, и устроил». Среда тункинских священников раскололась окончательно, и такое положение дел сохранялось до конца периода пребывания их в деревне. Информация разнеслась за пределы Тунки, взволновала иркутских ссыльных, где сторонников Плотникова тоже начали презрительно именовать «перстенщиками» и также частично подвергли обструкции. «Болезненный, неполитический эпизод в истории Тунки», – заключает противник «перстенщиков».

История имела весьма эмоциональную подоплеку и, вероятно, поэтому многие священники не сумели объективно оценить положительную сторону надзиравшего над ними царского чиновника. Они находились в Сибири, и Плотников – русский – являлся в их глазах стражем и исполнителем карательной, противной полякам системы. Мыслить другими категориями, будучи узником, наверняка непросто. Ксендз Жискар, которого в данном случае невозможно подозревать в предвзятости или пророссийских симпатиях, высказывает об этом чиновнике исключительно позитивное мнение: «Мы наблюдаем в поведении Плотникова факты, свидетельствующие о благородстве его натуры, великодушии, личном мужестве, честности, которая не позволяла ему поступать подло». Новаковский доказывал, что Плотников оказывал сопротивление своему начальству, требовавшему от него негативной оценки поведения священников, и это стало главной причиной временного, а затем окончательного отстранения его от должности. «Поэтому следовало бы на прощание продемонстрировать, что мы по заслугам оценили его порядочность».

Сегодня мы могли бы, пожалуй, сказать, что священники, столь сильно воспротивившиеся идее вручить подарок Плотникову, оказались заложниками своих антирусских настроений. Новаковский сурово осудил их: «они настолько исполнены варварской ненависти, такое испытывают отвращение ко всему и вся, связанному с понятием „москаль", что не в состоянии допустить, будто какой-нибудь конкретный москаль может оказаться добрым и благородным человеком. Такого рода патриотизм […] – языческий и уж точно не христианский».

На протяжении всего пребывания в Тунке лишь одно объединяло почти всех, отодвигая все недоразумения и распри на второй план – похороны скончавшихся товарищей по изгнанию. «Похороны проходили обычно очень торжественно. Собирались почти все. Впереди шел с крестом старик капуцин, брат Конрад Пежиньский, лысый, с длинной седой бородой; за ним тянулись две длинные вереницы [.] священников, печально и протяжно певших псалом „Miserere mei Deus”. За гробом, к сожалению, никто не шел; встречные местные жители почтительно уступали дорогу, однако к процессии не присоединялись. […]

Проводив своего товарища в последний путь, каждый священник за упокой души скончавшегося совершал хотя бы одну службу. Все делали это добровольно, это было жестом совершенно естественным». Перед лицом смерти все равны.

VI. «Много здесь негодяев» – в кругу местных жителей

Тунка начала заметно меняться в конце 1867 года, а в 1868 году деревня уже приобрела явный сибирско-польский колорит. В это время сюда приехало несколько десятков новых изгнанников, освобождавшихся с каторги, и польских «мятежников» можно было встретить в любом уголке деревни. К декабрю 1870 года в Тунке в восьмидесяти двух домах жило уже сто сорок два духовных лица. Позже новых ссыльных приезжало мало, а поскольку в 1872 году некоторых ксендзов начали переселять в европейскую часть Империи, в деревне никогда не находились одновременно все сто пятьдесят шесть польских ссыльных. Тем не менее, в определенный период пропорция поляков и сибиряков составляла один к трем: местных жителей было в Тунке около пятисот человек. Не считая станичных казаков, живших ближе к реке Иркут.

Задним числом некоторые священники негативно отзывались о жителях Тунки. «В деревне одни поселенцы, – вспоминал вскоре после освобождения из ссылки ксендз Ян Наркевич, – ссыльными были их деды и прадеды, то есть это поколение преступников, так что и внуки, и правнуки, грубые и докучливые, представляли собой опасность. Можно себе представить, как нам жилось рядом с ними. Велика милость Божья, что нас, духовных лиц, собралось в деревне почти полторы сотни человек, иначе мы бы точно пропали: а и так нередко случались преступления и нападения на тех, кто жил поодиночке. Одного из наших задушили, другого чуть не убили, ударив по голове топором. Нам всегда приходилось быть настороже». «[…] много здесь негодяев и пьяниц – писал он в другом месте, – поэтому такая нищета, поэтому столько нарушений закона, а то и преступлений». Ксендз Куляшиньский высказывался в том же духе: «В этой Тунке, куда свезли на поселение польских духовных лиц со всей восточной Сибири, мы испытали всё: народ там суеверный, жадный, хитрый, подлый, недоверчивый, пышущий к нам ненавистью и презрением, так что мы за свое простодушие дорого заплатили».

Ксендз Жискар в своем обширном анализе среды бывших каторжан, ставших соседями польских священников, задавался вопросом: «Каков был моральный уровень этих жителей?» И отвечал: «Бывшие каторжане прошли тяжелую школу. Трудно ожидать от них особых добродетелей. Привыкшие без уважения относиться к чужой собственности, не ценить человеческую жизнь, они страдали пороком пьянства […], так что ничего хорошего ждать от них не приходилось». О местных казаках он, ознакомившись с тункинскими документами, писал очень негативно: «Пьянство, разврат, насилие над девушками, праздность – вот главные черты этой казачьей банды. В суде полно жалоб на них». Но наказание виновных – приказ высечь – мало что давало.

В другом месте Жискар описывал исключительно нелицеприятное и докучавшее полякам поведение заседателя Дьяконова: «Пожалуй, больше всех вредил скитальцам так называемый „заседатель" – Дьяконов. Провокатор по натуре, он старался всеми силами досадить ссыльным. Характер его проявился сразу после появления священников в Тунке. Он подначивал жителей, чтобы те отказывали священникам в дровах и жилье, подучивал жаловаться и вредить полякам. Поселил у себя варшавскую еврейку, и та выступала в роли провокаторши – старалась проникнуть в дома к священникам, предлагала помощь в пересылке писем на родину в обход цензуры (разумеется, такие письма прямым ходом попадали в руки чиновников). Плотников обнаружил это и сообщил начальству. Он не раз жаловался, что Дьяконов и мирская изба своими интригами мешают ему работать, что они являются причиной недоразумений – но его никто не слушал. […]

Противостояние не прекращалось. После каждого доноса Плотников становился на защиту ксендзов. А тех обвиняли в тяжких преступлениях: мол, пишут на родину в обход цензуры, учат детей, пропагандируют католицизм и т. д.» Происходящее в деревне Жискар описывает следующим образом: священники «были вне закона, оказывались жертвами произвола, постоянно терпели оскорбления и обиды».

Картина исключительно нелицеприятная, и если даже Жискар преувеличивает, нельзя не признать, что ссыльные действительно попали в сложное положение. Из анализа событий в Тунке известно, что труднее всего польским священником пришлось в самом начале, а также в период отъездов из деревни. Известны случаи, когда поляки сами портили отношения с местными жителями. Не обходилось без ссор, налицо были антипатия и враждебность, распространены физическое насилие и даже преступления, но случались также нормальные отношения и общение, без которых невозможны человеческое общежитие, торговля и т. д. Ярко проявились все последствия соприкосновения двух разных миров с их отличными друг от друга языками, ментальностью, культурой или ее отсутствием.

* * *

Жители Тунки хоть и привыкли к ссыльным, которые периодически и раньше – уже не одно десятилетие – появлялись в деревне, новых поселенцев, как уже говорилось, приняли недоверчиво и подозрительно. Дело в том, что еще до прибытия священников в деревню поговаривали, будто поляки режут, т. е. убивают. Как писали ксендз Матрась и Куляшиньский, слухи о поляках-людоедах распространял среди жителей сам Плотников – быть может, он говорил в шутку, иронически? Так что, желая обезопасить себя от непрошеных гостей – опасных «мятежников», некоторые крестьяне даже закладывали окна или разбирали печи во второй части дома, чтобы чиновники не могли заставить их принять поселенцев. Антипатия значительно усилилась летом 1866 года, когда до Тунки донеслись вести о вооруженном восстании польских каторжников на южном Байкале. Его эхо заставило местных жителей более пристально наблюдать за вновь прибывшими. Заметив, что некоторые из них что-то делают ночью возле одного из домов, где поселились поляки, жители даже по собственной инициативе организовали вооруженную группу с целью предотвращения преступных действий «мятежников». Лишь вмешавшийся капитан Плотников сумел разобраться и доказать, что поляки никакого бунта не замышляют.

Несмотря на это, местные жители не избавились от своих опасений, поскольку восстание на Байкале продолжалось, а в начале июля в район беспорядков был выслан тункинский казачий отряд. Царской армии приходили на помощь также местные жители, организуя отряды преследования из числа бурят и снабжая солдат продовольствием. Священники об этом знали, такого рода действия скрыть было невозможно. Немалое волнение вызвал также факт ареста мнимого «священника» Кароля Новаковского, бывшего заговорщика. Его выдал товарищ, Эдвард Вроньский, во время сражений на Байкале одним из первых попавший в плен. 1 сентября 1866 года в одиннадцать часов ночи Новаковского под стражей и в наручниках отвезли в Иркутск. В следственной тюрьме он встретил своего брата Вацлава, монаха, перевезенного туда из Усолья. Кароль скончался в иркутской тюрьме в апреле следующего года на руках брата, которого затем отправили в Тунку.

Подозрительность и преувеличенные опасения местных жителей относительно мятежников и преступников постепенно сходили на нет. Ведь живя под одной крышей с тункинцами, занимаясь сельским хозяйством и торговлей, некоторым священникам удавалось завязать более тесные отношения с крестьянами. Все это расширяло область взаимопонимания и доброжелательности. «[…] жители деревни Тунка, убедились, что людоеды поляки ведут себя тихо, спокойно и прилично, не пьют водку, не буйствуют по ночам, не воруют, не скандалят, не убивают, ни на кого не нападают, не грабят, как это принято у москалей, и не съели пока ни одного сибирского ребенка и ни одной женщины, а только сидят целыми днями по домам, молятся, читают книги и занимаются различными ремеслами, […] или трудятся в огороде, ловят рыбу удочкой или сетью в реках Иркут и Тунка, а то – охотятся на диких уток, зайцев, серн и т. д. – хорошо платят за любую вещь – и лишь тогда начали немного с нами сближаться».

Несмотря на все это, слишком многие сибиряки оставались настроены по отношению к полякам неприязненно. «[…] подходящий угол невозможно найти, – жаловался ксендз Станислав Помирский в письме к товарищу в апреле 1871 года. – Переезды и неизбежные конфликты так нам докучают, что я решил любой ценой себя от них оградить… Хочется купить какой-нибудь сарай, обставить его и поселиться там с товарищем, отдельно.» Несколько месяцев спустя он сообщает о покупке избы на десять лет, за восемьдесят рублей, и радуется: «Теперь я более спокоен, потому что никто не скажет мне: „убирайтесь”».

Известны случаи бесчестного, непорядочного поведения, обычного воровства и откровенного грабежа. Больше всего докучали священникам грубые станичные казаки. 11 марта 1869 года ксендз Ян Наркевич жаловался властям на то, что казак Иван Коробков взялся выполнить для него определенную работу и обманул. Наркевич дал Коробкову деревянный ящик, замок, металлические ручки и рубль, чтобы тот купил железную оковку, но казак тянул больше года, ничего не сделал и ничего не вернул. Наркевич просил, чтобы казаку приказали обить ящик железом и отдать хозяину. Удалось ли ему чего-то добиться, мы не знаем. 1 августа 1872 года у ксендза Игнация Качоровского была украдена одежда (забрали пальто и два сюртука); ночью 13, а также 22/23 мая следующего года обокрали живших вместе доминиканцев Игнация Климовича и Ангела Сосновского. В первый раз воры взяли из ледника двадцать пять фунтов мяса и туесок брусники, во второй – выломали дверь и украли двадцать фунтов масла, «крынку свиного смальца» и маринованную говядину. Впоследствии кражи в доме Климовича и Сосновского совершались еще не раз.

Некоторых злодеев священники знали. Как пишет Матрась, в деревне действовало несколько «знаменитых» воров, из которых более всех прославился донской казак Переверзин. Он нанес большой ущерб и священникам, и местным жителям. «Не у одного священника-ссыльного он украл буренку, а чтобы тот зря не искал, обычно поступал следующим образом: прямо в стойле отрезал корове голову, оставлял ее как доказательство кражи, а тушу клал на телегу или сани и продавал с нее мясо своим братьям, донским казакам, или же местным жителям». Перестал он красть у поляков (но продолжал у местных) лишь после того, как ксендз Стульгиньский, косая сажень в плечах, натравил на него во дворе собак и «хорошенько проучил нагайкой». Казак Эмита, пьяница и лентяй, крал урожай у успешно хозяйствовавшего ксендза Байковского. Та же участь постигла занимавшегося сельским хозяйством ксендза Тушевского. Казаки не раз силой отбирали у поляков уже на колотые дрова.

Однажды в лесу священники случайно погрузили на свою телегу дерево, срубленное казаком Ломиловым, а когда обнаружили ошибку и попытались его снять, казак заметил происшедшее и кинулся на них с кулаками. Священников спасли случайно оказавшиеся рядом товарищи. Заседатель Арханенко признал правоту Ломилова. «[…] самоуправство все растет, эту развращенную орду казаков не ограничивают никакие законы, а несчастных политических ссыльных не хранит никакое правосудие», – пишет Жискар. Ксендзы нередко оказывались в местной тюрьме, куда их отправляли мирская изба и очередные заседатели, как правило, стоявшие на страже интересов местных жителей. Лишь энергичные действия Плотникова спасали их от беды.

У ксендза Тушевского имелся еще один заклятый враг. Не умея справиться с ситуацией самостоятельно, 14 сентября 1869 года он просил у Плотникова защиты от агрессивного ночного сторожа Алексея Катруся (?), из-за которого даже боялся выходить из дома. Ранее Катрусь избил Тушевского, а после постоянно в грубой форме цеплялся к священнику, однажды даже наехал на него на лошади на мосту через Тунку.

Порой пылких и порывистых священников обвиняли в том, что они сами обидели кого-либо из жителей. Документы свидетельствуют о том, что ксендз Ян Бжозовский, тридцати одного года, «в драке и спьяну» ранил ножом тункинского крестьянина Федора Богородского; к счастью, раны оказались легкими и неопасными для здоровья. 3 апреля 1867 года окружной иркутский суд приговорил ксендза к восьми месяцам тюрьмы. Несомненной виной Бжозовского было использование в драке орудия, угрожавшего не только здоровью, но и жизни. Однако являлось ли это действием затравленного поляка в состоянии аффекта или же результатом алкогольного опьянения, мы уже не узнаем. Нож в руках ксендза? Он должен был почувствовать себя в огромной опасности, чтобы защищаться таким образом!

«Пан Юзеф» Климкевич не дал себя в обиду и при случае отплатил местным сполна. В последние годы пребывания священников в Тунке имело место следующее происшествие. Однажды к бернардинцу Гвидону Коморовскому пристали возле корчмы Алексея Попова (на главной улице) пьяные крестьяне, обозвали мятежником, без всякого повода повалили на землю и принялись избивать. Коморовский был человеком сильным, но не сумел вырваться из рук хулиганов и стал кричать по-польски. Проживавший возле корчмы Климкевич бросился к нему на помощь. Спасенный Коморовский вместо того, чтобы помочь ввязавшемуся в драку Климкевичу, убежал. Местные повалили поляка в густую грязь перед корчмой, всего в ней вываляли и потащили топить в Тунке. Тот едва вырвался и поклялся отомстить. Через некоторое время представился удобный случай.

В магазин, который держал Климкевич, пришел другой крестьянин – купить кирпичного чаю, при этом неосмотрительно отпустил в адрес хозяина «довольно неприличный московский комплимент». Тогда Климкевич схватил толстую, суковатую палку, на которую обычно опирался, и ударил холуя по голове, а когда тот упал на пол, принялся «бить в свое удовольствие». «Вознаградив себя полностью» за все обиды, – как пишет Матрась, – он выставил крестьянина за дверь. Тот пошел жаловаться Лопуцкому, но заседатель ничего не мог сделать, поскольку свидетелей не было, а Климкевич утверждал, будто видит крестьянина первый раз в жизни. Избитый «несколько недель носил на голове большой пластырь и твердил всем тункинским «мохам», чтобы те остерегались польских мятежников и избегали задевать их каким-либо неосторожным словом, так как те чрезвычайно обидчивы и пребольно бьют братьев-сибиряков».

4/16 сентября 1870 года скоропостижно скончался 33-летний ксендз Казимеж Гедройц из Жмудзи, живший «один-одинешенек в отдельном домике». «[…] он был болен, но никто не ждал подобного исхода. Один из товарищей, ксендз Циряк [Слотвиньский], капуцин, пришел его навестить; на столе стояли самовар и стакан с недопитым чаем. Ксендз Гедройц полулежал. Решив, что тот задремал, ксендз Циряк ждал, пока Гедройц проснется, однако, не услышав дыхания, приблизился к нему и понял, что товарищ мертв. Денег в доме не нашли, а поскольку было известно, что они у Гедройца имелись, заподозрили одного негодяя, что это он ксендза задушил и ограбил» (Новаковский). В этом случае, видимо, даже следствие не велось.

Осенью 1870 года иркутские власти оценивали сосуществование местных жителей и ссыльных (сто сорок три человека) положительно, отмечая, что в Тунке все живут «дружно» – в согласии – и что до сих пор никаких правонарушений замечено не было. Также и между священниками и местным попом отношения добрые, двое ссыльных ксендзов даже снимают у него жилье.

Откуда столь положительная оценка отношений ссыльных и местных в Тунке, представленная в отчете губернатору восточной Сибири, если даже несколько описанных примеров со всей очевидностью свидетельствуют о том, что жилось полякам несладко? Скорее всего, и в других регионах Сибири, где находились польские ссыльные, ситуация была подобной, так что происшествия в Тунке иркутские чиновники считали явлением обычным. О том, что им было известно о многих правонарушениях, говорят сохранившиеся фрагменты документов.

В повседневной жизни ксендзов принимали участие также буряты из окрестных улусов, однако их поведение оценивается более положительно, нежели действия тункинских крестьян. Контакты с бурятами ограничивались, главным образом, торговыми отношениями, обменом или закупкой продовольствия или, порой, ситуациями, когда некоторые священники пытались знакомиться с окрестностями деревни. Свидетельств о бурятах ксендзы оставили немного, но все они доброжелательные, говорят о гостеприимстве и спокойном нраве местных жителей. Ксендз Куляшиньский неоднократно посещал бурятские юрты, он же отметил, что буряты ежедневно приезжали в магазин ксендзов «на своих маленьких низеньких лошадках». В другом месте он с большой симпатией добавляет: едут ли буряты в одиночку или группой, вне зависимости от времени года, они всегда поют свою национальную поэму: «Ёхор ёхор, ёхоря, ёхорчо, надое: булхун, булхун, мархае, бурхуу гыре шалхая» («Пойдем, пойдем петь, петь, будем радоваться – вперед, вперед, братья, в степь, девушка ждет»). Эту песню – спокойную, ровную, как степь, подобную шуму леса, красивую и сердечную – они очень любят».

В отношениях поляков и сибиряков в Тунке многое могло измениться после нескольких трагических событий – нападений местных жителей на священников. Это произошло в период отъездов ксендзов из деревни, когда можно было предположить, что поляки копят деньги на дорогу. 14 ноября 1871 года работник Будачка (крещеный бурят), ремонтировавший дом ксендза Францишека Козловского, неожиданно напал на того в сенях с топором в руках. Ударил по голове, но ксендз успел уклониться и выбежал из дома, стал звать на помощь. Раненого, окровавленного, его спасли товарищи, жившие по соседству, а бандита поймали и отвели к заседателю. Тот, хоть и видел, в каком состоянии находится ксендз Козловский, счел, что раз свидетелей нападения нет, бандита можно отпустить с миром.

Сильно избили семинариста Элиаша Гарбовского, хотя он отчасти был сам виноват, досаждая крестьянам. В прошлом у него, видимо, были какие-то проблемы с властями, поскольку в документах есть пометка о том, что Гарбовский уже три года ведет себя примерно. Документы позволяют восстановить ход событий. 9 декабря 1871 года в четыре часа пополудни два чиновника общины (кандидат и писарь) явились в дом Матвея Алакова, намереваясь произвести опись семьи, инвентаря и т. д. По неизвестной причине они вошли в ту комнату, которую занимали польские ссыльные Гарбовский и Древновский, и, застав там только первого – лежащим на кровати (по словам самого Гарбовского, он был болен и устал после мытья пола), – сели за стол, позвали хозяйку и занялись своими обязанностями. Гарбовский решительно запротестовал и обвинил хозяйку Прасковью во лжи, когда та сказала, будто лошадь является ее собственностью, тогда как она уже принадлежала ксендзу Древновскому (который ранее купил ее у хозяйки за оплаченные налоги). Тогда один из чиновников, Софрон Черкамин (с которым у Древновского уже было немало неприятностей), известный священникам своим порывистым характером, выскочил из-за стола и накинулся на Гарбовского с криком: «Тебя не спрашивают, не твое это дело – молчи!» Тогда Гарбовский – как он сам объяснял – «находившийся в болезненном состоянии и пришедший в раздражение от грубости визитера» – бросился на Черкамина и нанес ему удар в челюсть, а когда тот схватил Гарбовского за грудки, взял палку и, угрожая ею, прогнал всех (второго чиновника он также пытался ударить палкой). На прощание Гарбовский прокричал, чтобы они занимались своими обязанностями на хозяйской половине, а к нему входить не смели. После чего отправился к капитану Плотникову, доложить о случившемся.

Когда он вернулся, у хозяйки сидело трое других тункинцев, один из которых нагло воскликнул: «Ага, вот и полячишка». Гарбовский никак не отреагировал и пошел к себе, собираясь лечь спать, но через минуту те с криками ворвались и потребовали, чтобы он шел с ними в мирскую избу. Гарбовский ответил, что пойдет, но только по приказу Плотникова, а местные – что они его свяжут и отведут силой. В комнате было темно, Гарбовский пытался зажечь свечи, но крестьяне выбили их у него из рук; тогда он закричал, схватил кусок подсвечника – и завязалась драка. Алакова дала показания – видимо, ложные – будто Гарбовский пустил в ход нож и покалечил крестьян Александрова и Попова, первого ранив в губу, а второго – в бровь над левым глазом и в нос. В конце концов, мужики его одолели и выволокли из избы. Когда Гарбовский очнулся, Иванов велел: «накласть ему хорошенько», и вот тут уж – как жаловался священник – его по-настоящему избили и обокрали (вещи ему впоследствии вернули, но принадлежавшие ксендзу Древновскому тридцать рублей пропали), затем связали и отвели в мирскую избу. Тункинцы утверждали, что были вынуждены это сделать, поскольку он находился в нетрезвом виде.

12 декабря в полдень, в рамках следствия, которое вел капитан Плотников, был произведен медицинский осмотр Гарбовского. Он прошел в присутствии капитана, старосты ссыльных ксендза Теодора Рогозиньского, депутата мирской избы Ефима Сороковикова, ксендза Людвика Чаевича, который «оказывал медицинскую помощь политическим ссыльным», и местного фельдшера Броштейна. Согласно медицинскому свидетельству, составленному Чаевичем и подписанному Броштейном и ксендзом Рогозиньским, состояние здоровья Гарбовского было тяжелым и требовало немедленного врачебного вмешательства; рекомендован был также перевод в более здоровое и удобное помещение, поскольку на данный момент избитый находился в казачьей тюрьме. Сообщалось, что рубаха и брюки Гарбовского разодраны и испачканы кровью, кровообращение нарушено, пульс неровный – от восьмидесяти шести ударов в минуту и чаще, на голове две раны, кожа сорвана тупым предметом, на лице и под левым глазом синяки, нос рассечен, вероятно, ударом веревки, шея воспалена, справа синяки, на ногах – следы ударов, наиболее тяжелые раны – на груди и животе, также обнаружено воспаление в левой части груди и затрудненное сиплое дыхание.

Наверняка описанными выше событиями дело не ограничилось, поскольку о случившемся был уведомлен иркутский губернатор, которому переслали соответствующие документы. Из довольно лаконичных записей ксендза Жискара можно сделать вывод, что Гарбовский оказался в трудном положении, но, в конце концов, все благополучно разрешилось. Усилиями капитана Плотникова.

В следующем 1872 году тункинские крестьяне задушили и ограбили ксендза Юзефа Павловского из Литовского генерал-губернаторства. Ксендз жил на краю деревни, в собственном доме (купленном на полученные с родины деньги) на берегу Иркута и держал лавочку с нехитрым ассортиментом. 16 июня, на второй день Троицы, несколько человек, из местных, явились поздней ночью к Павловскому, набросили ему на шею пояс или толстую веревку и задушили, повредив также в нескольких местах голову, затем положили на кровать и прикрыли одеялом. Утром его обнаружила ближайшая соседка Максимова, пришедшая в магазин за спичками. Через несколько часов весть разнеслась по деревне, в доме убитого собрались почти все священники, которые обнаружили, что ксендз Павловский явно пытался сопротивляться. На это указывали следы: стекло в окне было разбито, печь и побеленные стены «сильно исцарапаны ногтями». Священники хотели сами провести следствие, но заседатель им запретил, призвав на помощь иркутских чиновников. Вскрытие показало, что у Павловского вдобавок были сломаны три ребра. Виновных, увы, не нашли, хотя, как писал ксендз Матрась, местные жители, даже женщины, знали, кто это сделал.

1/13 мая 1873 года, в половине второго после полудня, то есть средь бела дня, при «ужасном ветре» сгорел вместе со своим хозяином дом другого выходца из Литвы, ксендза Феликса Василевского. Вероятно, он спал, а проснувшись, попытался выбраться из горящего дома, но «огонь был таким сильным, что железо, глиняные горшки и вся посуда расплавились». Назавтра на пепелище, на месте сеней, нашли «сердце, фрагмент печени и несколько костей». В этом пожаре потерял все свое имущество ксендз Ян Ходакевич, товарищ Василевского, совладелец дома. Сгорели большие запасы зерна. Подозревали поджог.

У нас нет информации о том, что эти события привели к какому-то явному расколу между местными жителями и польскими ссыльными, в некоторых случаях даже сохранялись спокойные и доброжелательные отношения. Торговля продолжалась, а в «польский магазин» ходили «почти все» жители Тунки и буряты, люди по-прежнему по-соседски помогали друг другу. «Очень часто случалось, что в случае нужды, особенно весной, [местные] брали у нас в долг зерно на посев, картошку для еды и посадки, крупу, муку и т. д., а у ксендзов побогаче – даже деньги, а осенью все это с благодарностью возвращали. Если кто-то из ксендзов приходил к ним, чтобы купить молока, масла, сыра, яиц, муки, крупы или картошки, то гостеприимные сибирячки сразу ставили самовар и угощали лиственным чаем (байховый чай) с белым сахаром, сливками и вкусными пшеничными булочками и пирожками, повторяя: «Пан, кушайте чай досыта, а то вы редко приходите к нам в гости, особенно в годовые праздники».

О доброжелательности семьи, сдававшей половину дома польским ссыльным, вспоминал ксендз Наркевич, отец же Климович рассказывает, что когда он в августе 1874 года покидал Тунку, хозяева Софроновы провожали его необычайно сердечно, а женщины приготовили в дорогу запас продовольствия. Он пишет о них как о близких людях, у которых прожил целых шесть лет и прощаясь теперь с которыми, испытывает сожаление. Ксендз Куляшиньский подобных свидетельств не оставил, напротив, он писал, что уже в 1872 году местные совершенно равнодушно восприняли информацию о том, что «все молочные коровы, вероятно, покинут пастбище», а с ними исчезнет и возможность дополнительного заработка.

Ксендз Матрась в одном из своих многочисленных воспоминаний заканчивает историю Тунки выводом об исключительных заслугах ксендзов перед сибиряками, которые последнюю группу польских ссыльных, покидавших Тунку летом 1875 года, провожали буквально со слезами на глазах. «[…] когда последняя партия священников, состоявшая из тринадцати человек, уезжала из Тунки, – писал он, – почти все тункинские жители собрались на главной площади и со слезами прощались с последними польскими священниками, говоря: „Прощайте, паны, навсегда и благодарим вас сердечно за ваши добрые сердца и благородное поведение по отношению к нам на протяжении всех этих лет, что вы прожили с нами вместе в деревне Тунка и многим из нас помогли в трудный час; пускай Бог вознаградит вас за это стократ в будущей жизни; желаем вам здоровья и счастья в пути, счастливо (благополучно) добраться до места назначения и никогда не забывать о нас, бедных тункинских жителях”. Таков был положительный эффект пребывания в Тунке польских ксендзов, которые не только смягчили характер диких и неотесанных тункинцев, но и просветили их во многих вопросах, о которых те прежде не помышляли, подвигали к тяжелому труду, научили возделывать поля, луга и огороды, а многих сибиряков и бурят поддержали своими добродетелями и богобоязненным образом жизни». В его тексте немало пассажей подобного толка, однако о религиозном влиянии Матрась не упоминает.

Это излишне идиллическое описание, хоть оно и не лишено доли правды, учитывая более ранние тексты Матрася и представленные выше фрагменты реальности. Нам кажется, что Матрась в данном случае сознательно приукрашивает действительность. Ведь он писал для соотечественников, католиков, читателей познанского еженедельника «Варта», желая оставить важное и поучительное свидетельство пребывания ксендзов в Тунке: несмотря на все гонения, они творили добро, занимаясь моральным воспитанием сибиряков. Вывод напрашивается сам: польские священнослужители выполнили свою христианскую миссию! Больше ни в одной книге воспоминаний Матрась не высказывается в подобном духе.

Пользы из этой насильственной встречи сибиряков и польских священников в Тунке первые извлекли, безусловно, больше. Оценки тункинских поляков за десять лет изменились кардинально: от «мятежников» и преступников до «честного народа». Спустя много лет сосланные сюда польские и русские социалисты услышат от местных жителей лестные отзывы о ссыльных 1863 года. Польские священники «заслужили свою репутацию у местного населения смирением и честностью, и память о себе оставили добрую», – вспоминал пролетариатчик Стефан Ющиньский. Тогда в Тунке также говорили, что период проживания здесь поляков в некоторых вопросах повседневной жизни дал «начало новой эре»: сибиряки стали чаще стеклить окна вместо того, чтобы пользоваться слюдой, «как пришли поляки, жители начали пользоваться стульями» и т. д. О нехорошем забыли или не хотели помнить.

Ксендз Жискар написал, несколько преувеличивая, что одних обид, нанесенных им местными жителями Тунки, достаточно, чтобы по праву назвать ссыльных священников мучениками. Об их попытках распространять католическую веру он не пишет. Сегодня в Тунке католиков нет, считается, что жители «все православные».

VII. «Положение наше незавидное» – возвращения и смерть на чужбине

К началу семидесятых годов Тунку покинули трое священников: Флориан Годлевский, Игнаций Оскард и Александр Кероньский. Ксендз Годлевский из Луцко-Житомирской епархии (ранее осужденный на «поселение») был отпущен в европейскую часть России уже в середине 1867 года. Двое других получили заграничные паспорта (без права возвращения в Империю) и уехали в Галицию. Это были австрийские подданные, освобожденные из ссылки в результате ходатайства венских властей перед царем, упорной переписки по поводу амнистии для всех ссыльных «галицийцев», которую героически вел ксендз Людвик Ручка, профессор истории католической Церкви в семинарии в Тарнове, депутат Галицийского сейма и Венского парламента, приходской священник в городе Кольбушова. Ксендз Оскард, священник из Тарновской епархии, уехал в январе 1869 года, а в январе следующего года отбыл ксендз Кероньский из Люблинской епархии, их освобождения добивался ксендз Ручка.

Царская амнистия 25 мая 1868 года давала возможность освободить из Сибири многих других священников, но – к сожалению – лишь с перспективой ссылки в европейскую часть России («для дальнейшей их проверки»), где условия жизни были более благоприятными. В конце 1869 года генерал Корсаков пытался этим воспользоваться и, считая, что тункинские ссыльные своим примерным поведением (продемонстрировавшим их «безвредность») заслуживают послабления, ходатайствовал перед Министерством внутренних дел о том, чтобы определенную категорию ссыльных освободить полностью и навсегда отослать за пределы Империи. Это имело бы положительный эффект, уменьшив «слишком большое скопление в Тунке» польских ссыльных и решив все прочие проблемы, связанные с надзором и обслуживанием этого населенного пункта. Для предполагаемого освобождения Корсаков рекомендовал пятьдесят семь священнослужителей, осужденных ранее на так называемое поселение в Сибири. Спустя длительное время, после обсуждения вопроса в высших кругах, Министерство внутренних дел одобрило идею, однако лишь наполовину: сочло возможным отослать значительную часть этой группы (за исключением нескольких поселенцев, вина которых считалась более серьезной) в европейскую часть Империи, однако с запретом покидать место назначения. Отказ тогдашнего начальника штаба корпуса жандармов и Третьего отделения Императорской канцелярии генерала Петра Андреевича Шувалова освободить ссыльных и выслать их за границы Империи объясняли событиями в Западной Европе, не уточняя, что речь шла об общеизвестном обстоятельстве – продолжающейся франко-прусской войне. В конце февраля 1871 года Департамент полиции Министерства внутренних дел специально оговорил, что все «бывшие духовные лица», отсылаемые во внутренние губернии России, должны находиться под полицейским надзором.

Согласие Петербурга на освобождение части ксендзов из Тунки в европейскую часть Империи не означало конца их мытарств. Начались новые проблемы и хлопоты, препятствовавшие отъезду. Иркутские власти не только не обеспечивали финансовую сторону вопроса, но, давая право уехать, лишали священников пособия; кроме того, были повышены оплаты на почтовых трактах. А на дорогу требовалась большая сумма; ксендз Матрась писал о нескольких сотнях рублей (другой ссыльный, Людвик Ястшембец Зелёнка, сообщал, что путь из Иркутска в Варшаву обошелся ему в четыреста рублей). До лета 1872 года лишь чуть более десятка ксендзов могли себе позволить уехать за собственный счет; они перемещались свободно и порой вполне благополучно совершали сложное путешествие при помощи конных, в частности, почтовых экипажей, а также водного транспорта, встречая на своем пути доброжелательных и готовых помочь людей – как ссыльных, так и поляков, постоянно проживавших в Империи.

Так, в августе 1872 года отправился в обратный путь восьмидесятилетний ксендз Валентий Навроцкий из Подляшской епархии вместе со своим более молодым товарищем, ксендзом из Куявско-Калишской епархии Владиславом Климкевичем. Первый поселился в Ярославле, второй в Костроме; там они и окончили свои дни. В тот же год за свой счет отправились в европейскую часть России ксендзы Нарциз Вилевский (из Плоцкой епархии) и Ян Наркевич (вместе с Чаевичем). Наркевич преодолел путь благополучно. «В день святых Петра и Павла после полудня мы со всеми удобствами выдвинулись из Иркутска», то есть это случилось 29 июня. В Томске его гостеприимно приняли в плебании, где он познакомился с несколькими ссыльными ксендзами, а также тамошним приходским священником ксендзом Валерианом Громадзким, посетил доктора Флорентина Ожешку, ссыльного из Литовского генерал-губернаторства и его родных, супругов Остроменцких (которые «очень благополучно жили в Томске»): «Когда я вошел в указанный дом, хозяин приветствовал меня с неописуемой сердечностью. Он сразу позвал жену и дочерей, представил мне свою семью и просил, чтобы я их всех благословил, и я растроганно исполнил его просьбу. Они пригласили меня пить чай, и я прекрасно провел время до вечера». Через несколько дней Наркевич уезжал: «В среду утром, как и обещал, появился любезный пан Остроменцкий. Он вез нас через город; когда экипаж остановился у его дома, попрощаться вышла вся семья, с необычайной сердечностью, затем пан Остроменцкий доставил нас на место» – в речной порт.

Остальные ксендзы в Тунке (на 19 июня 1872 года их было все еще много – сто тридцать три человека), не имея необходимых средств, ожидали помощи от властей. Для многих священников этот период оказался наиболее тяжелым. Они не рассчитали время, слишком поспешно продали скромное имущество, а затянувшийся период ожидания «билета» съедал остатки средств. Когда, наконец, приходило долгожданное разрешение на отправление из Тунки в Иркутск и дальше, в европейскую часть России, оказывалось, что у них нет средств на то, чтобы двинуться в путь. О подобной ситуации сообщал генерал-губернатору восточной Сибири надзиравший за ксендзами в Тунке капитан Плотников в июне этого года. Он предлагал позволить ксендзам искать себе занятие на территории губернии, а старикам назначить пособие или поместить их в приют. О четырех – Павле Кнапиньском, Юзефе Носальском, Яне Русецком и Войцехе Закшевском – Плотников писал, что их положение бедственное, семидесяти– и девяностолетние старики находятся совершенно без средств, им не на что купить кусок хлеба или хоть немного картошки. Одно только Плотников сильно преувеличивал – возраст этих ксендзов. Согласно нашим данным, Носальскому было шестьдесят четыре года, Кнапиньскому и Закшевскому – пятьдесят с небольшим, а Русецкому – чуть за сорок, он родился в 1832 году. То ли русский капитан руководствовался подлинным состраданием и желанием помочь полякам, то ли сами священники сознательно прибавляли себе лет, чтобы добиться от чиновников выгодных для себя решений. Ксендзы собирались бомбардировать Иркутск петициями и за четыре дня – 5–8 июля 1872 года это сделали четырнадцать тункинских священников (в том числе базилианин Теодозий Дыминьский). Позже начали писать и остальные.

Все сообщали, что на своих родных им рассчитывать нечего, что они продали последние вещи, сейчас находятся «без копейки», не имеют денег на жилье и возможности заработать, голодают. Анджей Бартошевич-младший писал, например, что распродал все и потратил «до последней копейки», Закшевский подчеркивал: «существование мое печально, полагаю, что впереди тяжкие дни или же голодная смерть». Петиции заставили иркутских чиновников принять положительное решение – спустя несколько месяцев нашлись деньги на дорогу для нескольких ксендзов. В июле-августе 1872 года в Тунке оставалось около ста двадцати духовных лиц.

Некоторые, отправляясь в европейскую часть России по этапу, были вынуждены двигаться по определенным трассам и согласно установленному порядку. Порой путь оказывался не менее тяжелым, чем некогда сюда, в Сибирь. Священники снова перемещались под конвоем жандармов, этап за этапом, зачастую находясь во враждебном окружении. Новые правила предписывали отсылать их отдельными группами, но нередко случалось, что ксендзов включали в партии арестантов. Тогда они становились свидетелями – подобно возвращавшемуся ранее на родину Людвику Зелёнке – тюремного быта этапируемых преступников: «Разврат и азартные игры в невиданных масштабах, а бесстыдство неописуемое».

С середины 1872 года до начала 1873 года в Европу выслали почти тридцать священников, большинство – в Архангельскую губернию. В группу, выдвинувшуюся из Иркутска 8 января, попали также четверо вышеупомянутых «стариков»: «Я выехал из Тунки, имея сорок копеек. Около года, до 8 ноября 1873 года, путешествовал почти исключительно пешком. Вши и клопы докучали нещадно», – писал в письме товарищу ксендз Павел Кнапиньский из Калишской епархии. Бернардинец Юстин Мелехович, отправленный в Олонецкую губернию, так вспоминал начало пешего пути вместе со своими товарищами по несчастью (в составе партии арестантов): из Иркутска вышли 19 января 1873 года, в половине третьего после полуночи, в мороз, достигавший тридцати пяти градусов, «старик семидесяти одного года [ему было шестьдесят лет], отец Кириак Слотвиньский, капуцин, на второй день отдал Богу душу а другие товарищи поотмораживали себе носы, уши, ноги, лица и пальцы рук и ног». Вероятно, именно об этой группе вспоминал также Наркевич: «Они двигались то по воде, то по железной дороге, что было роскошью, но чаще дорогу посуху приходилось преодолевать или на одноконных подводах по несколько человек вместе с поклажей, то есть в час по чайной ложке, или пешком, совершая дневные, а то и суточные марш-броски по этапам и острогам. Чаще всего лишенные свободы, они претерпевали множество мытарств и страданий. Двое, достигших пожилого возраста, не выдержали мучений и скончались в пути». Путешествие продолжалось восемь месяцев.

Постоянно возникавшие новые препятствия не отпугивали остававшихся в Тунке ксендзов, а смерть товарищей даже подталкивала их к тому, чтобы как можно быстрее выбраться из Сибири. Теперь пребывание здесь превратилось в муку, убивали безнадежность и необходимость ждать милости от властей, новый стресс порождал новые болезни или будил прежние недуги. Это было, пожалуй, самое тяжелое время для ссыльных священников. Только за шестнадцать месяцев, с января 1872 года до июня 1873 – в Тунке и в иркутской больнице скончались семеро!

Эти безвременные кончины и похороны побудили поляков задуматься о сохранении разросшегося тункинского погоста, где хоронили ксендзов – он возник «на высоком берегу реки Иркут», неподалеку от просторного православного кладбища, совершенно заброшенного – «кресты подгнившие попадали; могилы затоптаны скотом, повсюду валяются черепа и кости». Специальный комитет, созданный с этой целью весной 1872 года, в составе Яна Ходакевича, Францишека Каминьского, Юзефа Ковалевского, Яна Пацевича и Феликса Василевского, собрал пожертвования на значительную сумму, затем «тщательно и надежно огородил наше кладбище, сделав также очень красивые ворота». В середине поставили большой деревянный крест. Кладбище освятили 30 июня; на этот момент здесь покоилось уже двенадцать скончавшихся изгнанников. «Ах, Боже мой, смилуйся над нашей бедой», – записал в своем дневнике в день освящения кладбища доминиканец Климович.

1874–1875 годы – еще один период массовых отъездов ксендзов из Тунки. Вообще количество польских ссыльных в Сибири уменьшалось; этому способствовала амнистия 9 января 1874 года, завершавшая период массовой ссылки в Сибирь за участие в Январском восстании. Многим ссыльным она открывала путь на родину, духовным же лицам – лишь в европейскую часть Империи. Однако отсутствие денег на возвращение по-прежнему оставалось для части ксендзов непреодолимым препятствием: согласно закону, амнистированные были обязаны возвращаться за свой счет. При этом с 1 января того года иркутские власти перестали выплачивать пособие, потому что на это не были выделены финансы. Те ксендзы, которым еще было что продать, поспешно делали это и уезжали, порой тайком вооружившись револьверами. Ожидающих государственной помощи было много, и на 1 июля 1874 года в Тунке оставалось около девяноста духовных лиц. Проблемы, как и в 1872 году, все множились.

В Иркутске чиновники требовали «взятку». За паспорт нужно было заплатить двадцать-тридцать рублей, чтобы получить его за две недели – тому, кто давал меньше, приходилось ждать гораздо дольше. «И вот, в силу всех этих обстоятельств, – вспоминал отец Климович, – мы прожили в городе с 17 июня до 9 августа. За это время нужно было постараться раздобыть билеты, кроме того, требовало расходов то, о чем ведают некоторые чиновники, то есть взятки». На долю Климовича, Валентия Манельского и Онуфрия Сырвида (преклонных лет) выпали долгие ожидания, а десятку их товарищей удалось легче преодолеть препятствия, чинимые иркутскими властями. Так или иначе, но постепенно священники покидали Тунку.

В 1874 году, а, вероятно, и на следующий год на трактах, ведущих в европейскую часть Империи, можно было встретить множество польских священников: чаще всего они ехали не поодиночке, порой меняли попутчиков, навещали отдыхавших в городе товарищей, шедших по этапу, встречались с другими польскими ссыльными, жившими там на поселении, обращались к ним за помощью. Судя по записям Климовича, поляки были повсюду – одни перемещались на запад, поближе к родине, другие ждали освобождения, третьи сумели как-то устроиться в России и решили остаться тут навсегда. Информация, где и у кого по пути можно остановиться, распространялась молниеносно. Ксендзы охотно ею пользовались.

1 февраля 1875 года в Тунке еще оставались семьдесят два священника. В документах Иркутского архива сохранились до наших дней медицинские свидетельства об отчаянно плохом состоянии здоровья некоторых из них. Свидетельства выдавал специально прибывший из Иркутска врач Селетов. У сорокавосьмилетнего ксендза Аугустина Лаппы был увеличен лимфоузел на шее, который в холодное время превращался в язву, кроме того сыпь по всему телу, «гнойный катар» левого уха и другие очевидные симптомы различных заболеваний. Пятидесятилетний Каспер Войткевич (из Жмудзи) жаловался на сильную одышку, беспрерывный кашель и отек ног. Врач обнаружил двухстороннюю болезнь легких, короткое и частое дыхание, кашель с мокротой, сердечную недостаточность и увеличение размеров сердца, редкий пульс; по мнению Селетова, пациент был серьезно болен и, в сущности, его следовало бы госпитализировать. Врач не преувеличивал, ксендз Войткевич – высланный в Екатеринославскую губернию – постоянно недомогал и через год скончался. Состояние некоторых других товарищей Лаппы и Войткевича, которых на тот момент сочли здоровыми, было немногим лучше: по пути в европейскую часть России или вскоре после прибытия на место поселения скончалось еще много священников.

Теперь из Тунки пытались вырваться в европейскую часть Империи даже те, у кого совсем не было денег. Они боялись потерять летние месяцы, благоприятные для путешествия, и остаться здесь на зиму, когда им будут грозить отсутствие работы и голод. Священники просили Плотникова выдать им месячные «билеты» (пропуска) для выезда в Иркутск, дабы ходатайствовать там об отъезде. Некоторых неимущих ксендзов – этот факт подчеркивают сами русские – увозили более обеспеченные товарищи. 28 июня 1875 года иркутский губернатор предназначил для вспомоществования ксендзов тысячу триста сорок один рубль (в январе этого года предполагалось, что сумма составит тысячу восемьсот рублей). Не все нуждавшиеся получили деньги, кое-кто не хотел больше ждать и отказался, отправившись в европейскую часть России по этапу. Ксендз Матрась написал, что деньги (две тысячи рублей) прислали на руки заседателя Лопуцкого, а тот поделил их не по справедливости: «Раздавая нам деньги, заседатель прикрывал рукой верхнюю строку, где была указана получаемая сумма, и велел каждому ксендзу поставить внизу свои имя и фамилию. Такое даже у москалей не практикуется, потому что если кому полагаются от государства деньги, то он должен собственноручно написать, какую сумму получил и расписаться в этом. Как мы потом высчитали, Лопуцкий раздал лишь половину предназначенных нам денег, а остальное, вероятно, поделил с иркутскими чиновниками». Самому Матрасю досталось тогда тридцать рублей.

О решении освободить из Тунки последних польских ксендзов власти сообщали в июне 1875 года. На тот момент в Иркутске скопилось слишком много ходатайствовавших (1 июля их было там сорок человек), поэтому шестнадцать ксендзов, без денег, отослали на время в ближайшую деревню Смоленщина («в этой деревне они не имели даже куска хлеба»), ждать решения властей. Многие ходатайствовали в иркутских ведомствах о возвращении ста восьми рублей, не выданных им за последние полтора года пособий, но такую сумму было решено вернуть лишь нескольким больным. Получив документы, все поспешно покидали Иркутск. Некоторые лишь за Уралом снова начинали ходатайствовать о возвращении полагающихся им сумм.

Кое-кто снова отправлялся в европейскую часть России по этапу, переживая почти те же мытарства, что и ранее, по пути в Сибирь: «Не имея собственных средств для совершения такого путешествия, – цитировала письма ссыльных газета «Вядомосци Косцельне», – мы вынуждены были идти по этапу. И с мая месяца прошлого года (1875) до конца января сего года, то есть полгода, тащились вместе с преступниками через все тюрьмы и этапы на протяжении пяти тысяч верст, постоянно пребывая среди отбросов общества, павших так низко, что это превосходит все худшее, что только можно вообразить на свете; в такой компании, в убогих и вонючих углах этапируемый едва способен помнить, что в самом деле живет на божьем свете, и передвигается с места на место бездумно, словно маятник». Вероятно о другой группе, выдвинувшейся из Иркутска 4 августа, та же газета 20 июня 1876 года писала: «14 человек ушло (в прошлом году) по этапу: они выглядели, точно нищие – ободранные, точно бродяги, под строгим конвоем, даже в пересыльной их не выпускали в город и не разрешали свидания». Но многих и эта перспектива не пугала – после 1876 года в Тунке осталось уже всего несколько польских священников.

В европейской части России ксендзов селили в девяти губерниях: больных – в более теплых Екатеринославской и Астраханской, остальных – в Архангельской, Новгородской, Казанской, Костромской, Пензенской, Пермской, Тамбовской и Вологодской; было рекомендовано размещать польских священников в тех городах, где «поменьше католиков». Поначалу ксендзы надеялись, что ссылка их скоро закончится, однако на самом деле многие из них прожили здесь дольше, чем в Сибири. Многие осели в Курляндии, где их охотно принимал жмудский епископ ксендз Мацей К. Волончевский, по мере возможностей размещая при приходах. «Те, кто знает немецкий, жмудский или латышский, могут найти себе занятие при приходских священниках. Остальные питаются святым духом». В 1875 году власти перестали пускать новых ксендзов в Курляндию и ограничили свободу тех, кто уже осел там. По подсчетам самих ксендзов, на этих территориях в 1876 году находилось более семидесяти духовных лиц, в том числе одиннадцать – из Тунки.

В указанных губерниях ксендзов чаще всего поселяли в более или менее крупных городах; там они встречали «европейских» изгнанников 1863 года, а также новых ссыльных (теперь ссылаемых уже, главным образом, за церковные «прегрешения»), и порой в одном месте оказывалось несколько, а то и больше десятка ксендзов. Летом 1873 года в Великом Устюге находилось более десяти духовных лиц, в Спасске в 1879 году – четырнадцать, из них тринадцать – из Тунки, в губернском Городище Пензенской губернии в начале восьмидесятых годов жило тринадцать священников, в том числе восемь тункинских ссыльных, в Новомосковске – шесть, Царевококшайске, Цивильске и Ядрыни – не менее пяти в каждом, в Галиче – четыре, в Вологде – три. 15 августа 1881 года все ксендзы из Городища написали министру внутренних дел, что находятся в ссылке уже восемнадцать лет, это поистине «дьявольская судьба», и они просят разрешения вернуться на родину. Скорее всего, священники ничего не добились: власти никогда не освобождали группами; мы знаем, что Целестину Годлевскому из Вогиня на Подляшье разрешили вернуться на родину лишь в 1884 году, но их коллега Адам Мацкевич (из Жмудзи) остался в России и скончался, вероятно, в Городище после 1894 года.

Согласно поименным спискам, которые составляли ксендзы Александр Кероньский и Александр Марианьский во Львове в 1881 году и которые включали имена двухсот шестидесяти девяти духовных лиц (в том числе четырех епископов), многие из этой группы еще находились тогда на территории Империи. В свою очередь, согласно данным российского Министерства внутренних дел на 23 июня указанного года, во всей России по-прежнему оставалось двести ксендзов. Лишь майская амнистия 1883 года сделала возможными более массовые освобождения, но священников редко отпускали на родину, чаще высылали за пределы России. Как всегда, каждое дело ссыльного ксендза чиновники рассматривали индивидуально, затем поляки по одному покидали страну неволи. В восьмидесятые и девяностые годы XIX века только из группы тункинских ссыльных в России и Азии оставалось еще несколько десятков человек. Остальные будут освобождены лишь в следующем столетии.

В России они еще долгие годы жили под полицейским надзором, очень докучавшим, привязывавшим к определенному месту, препятствовавшим заработкам и вообще осложнявшим повседневное существование. «Полицейский надзор – это открытая тюрьма, – писал 25 февраля 1883 года из Спасска ксендз Куляшиньский. – Выехать за пределы города нельзя. Полицейский агент два, а то и три раза в день является со специальной книгой, в которой следует собственноручно расписаться в доказательство того, что ты находишься в положенном месте. В такой тюрьме нам даже кусок хлеба насущного – и тот не полагается».

Материальное положение некоторых духовных лиц в европейской части России оказалось еще хуже, чем Тунке. Дело в том, что жизнь здесь была дороже, чем за Уралом, а если ксендза освобождали от полицейского надзора, то автоматически снималось пособие. «Все изгнанники едины в том, – комментировали ситуацию «Вядомосци Косцельне» в 1876 году, – что от переселения в Россию, кроме смены места, приближения к родине и более оперативной с ним корреспонденции, никакой другой выгоды и облегчения они не получили. Да, в Сибири было даже лучше. Там жилье и жизнь дешевы, а в России, особенно в городах, дороги; там им полагалось, по крайней мере, шесть рублей в месяц, здесь же и копейки не допросишься. Некоторые с момента возвращения из Сибири на протяжении семи месяцев гроша не получили».

Семинарист Феликс Кулаковский, проживавший в Царево-кокшайске в Казанской губернии, получал лишь полтора рубля в месяц; ксендз Онуфрий Ясевич после освобождения из-под полицейского надзора в Иллуксте в Курляндии не получал никакого пособия; подобным образом ксендз Павел Кнапиньский, 1 июня 1874 года лишенный трехрублевого пособия, лишь 26 сентября 1881 года вновь обратился к тверскому губернатору с ходатайством о его назначении. Добился ли он своей цели, мы не знаем. Лишившиеся всякой помощи священники выходили из положения, берясь, как и в Тунке, за любую работу; если же такая возможность не представлялась – нищенствовали. Кто знает, не это ли стало причиной болезни и смерти ксендза Фридерика Влоцкого, скончавшегося в Верхотурии 13 марта (по старому стилю) 1882 года «от цинги». Ему не исполнилось и сорока шести лет. Ясевичу (из Жмудзи) назначили государственное пособие лишь 25 января 1884 года, когда ксендзу было семьдесят шесть лет, но радовался он недолго, поскольку уже 3 февраля скончался в Иллуксте.

Были однако и те, кому жилось более-менее сносно. Вышеупомянутый отец Климович, подводя в 1875 году годовой баланс, записывал: «от общины за молитвы и прочих – двести тридцать рублей серебром», кроме того он располагал «основным капиталом» в размере ста рублей; в 1877 году ему прислали триста три рубля, в 1878 году – за требы получил двести двадцать девять рублей, а от одного знакомого – восемьдесят. В Галиче ксендз Краевский, «тункинский часовщик», получал шесть рублей пособия и как-то на это существовал, зарабатывая своим ремеслом на табак. Столько же получали пиарист Ян Бжозовский в Кирсанове (однако ему помогали с родины) и ксендз Людвик Бронишевский в Перми в 1875 году. Ксендз Анджей К. Бартошевич в Верхотурии также получал пособие, по сведениям чиновников (на 1877 год), он нигде не работал. Так что бывало по-разному, более обеспеченные скрывали свое положение от чиновников, да и товарищам также избегали хвастаться. Никто по собственной воле не отказывался от государственного пособия, даже если имел достаточно собственных денежных средств. Другие, более бедные, ссыльные ничего бы от этого не выиграли.

18 ноября 1875 года ксендз Александр Кероньский пишет из Галиции в Швейцарию, графу Владиславу Плятеру, о бедственном положении ксендзов в России: «Остальные борются со злой стихией: нищетой и нехваткой всего, страдают в неволе. Судьба их печальна, достойна сострадания, зависит от настроения и каприза любого губернатора и его чиновников, произвол творится на каждом шагу. […] В некоторых губерниях выдают так называемое пособие „на питание" – шесть рублей в месяц, в других – полтора рубля, в третьих – и вовсе ничего. Ходатайства о получении вспомоществования порождают еще большие притеснения. Тогда священников разделяют и переводят в менее благоприятные места». В феврале 1876 года ксендз Матеуш Сервиньский, живший в Костроме, жалуется товарищу: «Положение наше сейчас незавидно, особенно священников. Лишенные всего, заброшенные на чужбину, отданные на откуп деспотам, на каждом шагу притесняемые, мы не можем найти себе занятия, а исполнение святого долга вынуждены скрывать. Если бы Господь не поддерживал нас через благородных своих слуг, голод и нищета давно бы вогнали в могилу».

Ксендзам в России огромную помощь оказал капуцин Новаковский, который в 1875 году уехал из России в Галицию (некоторые утверждают, будто он бежал). Новаковский писал историю ссыльных ксендзов, еще, очевидно, находясь в ссылке, потому что в том же году издал в Познани свои «Воспоминания о польском духовенстве, находящемся в изгнании в Сибири и Тунке». Книжечка Новаковского и встречающаяся в разных периодических изданиях информация о польских ксендзах, терпящих мытарства в России, породили общественную акцию помощи изгнанникам. Вдохновителем ее стал граф Владислав Плятер, живший в Швейцарии. Он связался с представителями католиков в разных странах и основал общество «L'oevre d'assistance des pretres polonaise exiles en Siberie et dans I'interieur de la Russie» («Дело помощи польским священникам, сосланным в Сибирь и вглубь России»). При поддержке многих сочувствующих он вел кампанию в прессе, собирал пожертвования при посредничестве редакций галицийских и познанских изданий, таких, как «Час» («Время»), «Ойчизна» («Родина»), «Вядомосци Косцельне» и «Дзенник Познаньски» («Познанский ежедневник»), но главным образом, западно-европейских, вроде французских – «Монд», «Франс Нувель», «Юнивер», итальянской газеты «Унита Католика» и других. Главным соратником Плятера, выполнявшим роль посредника по связям с Россией и священниками (собиравшим сведения о численности изгнанников, местах их проживания, потребностях, а затем передававшим им деньги), был вышеупомянутый ксендз Кероньский, осевший в Галиции, в Новосюлках под Львовом. Общество Плятера действовало до конца восьмидесятых годов, к 1884 году собрав в общей сложности сто семьдесят две тысячи франков.

Многие изгнанники получали различные денежные суммы – чаще всего по двадцать-двадцать пять рублей серебром в год, порой на протяжении нескольких лет. Освобождавшимся из ссылки выделялись более крупные суммы на дорогу, чаще всего пятьдесят рублей. В общем и целом было известно, кто нуждается, потому что некоторые священники информировали об этом Кероньского. «Более обеспеченные ксендзы, – писал в 1877 году ксендз Владислав Байковский из Корсуня – это Стульгиньский, Лаппа, Малевич, Русецкий, Давидович, бывший ректор духовной жмудской семинарии». На 12 апреля 1877 года удалось оказать вспомоществование ста двадцати пяти ксендзам (в том числе семидесяти девяти тункинским ссыльным) и десяти светским лицам. Первые получили тогда более четырех тысяч рублей, светские лица – более двухсот рублей серебром. Ксендзы были обязаны совершить несколько служб во здравие жертвователей.

Уже в конце 1875 года, то есть вскоре после основания общества Плятера, власти в Петербурге узнали об этом из перехваченного письма бывшему архиепископу варшавскому Зигмунту Щенсному Фелиньскому, который с середины 1863 года жил на Волге, в Ярославле. В 1878–1879 годах власти выследили организацию ксендзов-посредников в России. Затем было установлено, что ксендзы в Спасске, Симбирске (Владислав Байковский), в Галиче (Теодор Рогозиньский) и Славяносербске (Станислав Помирский) получают деньги и передают их дальше, а главным деятелем и посредником между Россией и Западом является проживающий в Спасске ксендз Куляшиньский. Эта работа, вне всяких сомнений, отнимала у него ежедневно многие часы, а корреспонденция охватывала Россию, Царство Польское, Австрию и Францию. Цензоры перехватили множество писем ксендзов-изгнанников (эти послания затем для целей следствия переводились на русский язык), главным образом, адресованных Куляшиньскому. Было выявлено, что за вышеупомянутыми ксендзами закреплены ссыльные в разных частях Империи: Куляшиньский занимался Центральной Россией, Рогозиньский – Северной, Помирский – Южной, а Байковский – Заволжьем, Пензенской губернией и Сибирью. Как шло следствие, нам неизвестно. Деятельность ксендза Куляшиньского власти, очевидно, пресекать не стали, а лишь подвергли ее более строгому полицейскому контролю, поскольку акция продолжалась, а восторженные отзывы о ней достигли ушей архиепископа Фелиньского. Один из ксендзов из Спасска, подписывавшийся кс. Б. Гр. – вероятно, ксендз Бартломей Грыкетыс (из города Сейны Сейненской епархии), – писал в ноябре 1878 года архиепископу: Куляшиньский – «это особый инструмент, которым Провидение Божье воспользовалось, чтобы поддержать не только ксендзов, остающихся в изгнании, но порой и светских лиц».

Помимо вышеперечисленных тункинских изгнанников также их товарищ, живший в Вологде кармелит Анастазий Ядаховский, занимался распределением присылаемых с родины пожертвований. Сохранились записи о том, что деньги он «раздавал честно, ничего себе не оставляя» и скончался в нищете 1 июня 1876 года. Вместе с тем ксендз Павел Кнапиньский известие о смерти Ядаховского комментирует в адресованном Кероньскому письме из Ярославля так: «Несколько недель назад Бог смилостивился и забрал к себе ксендза Анастазия Ядаховского, который, тратя шесть тысяч рублей в год, приносил нам стыд». Урсулинка, сестра Мария Стелла Тшецеская, автор довоенного сочинения о Тунке (магистерская работа, защищенная в Варшавском университете в 1937 году), пользуясь (не сохранившимися на сегодняшний день) материалами Польского музея в Рапперсвиле в Швейцарии, утверждала: «это был священник очень малой меры», подтверждая таким образом мнение Кнапиньского. Может, причиной этой «бесхозяйственности» была болезнь Ядаховского? В 1875 году, находясь в вологодской больнице, он писал: «Сегодня я страдаю, и страдаю тяжело, ищу облегчения и утешения в молитве, а вглядываясь в крест Спасителя, набираюсь сил и мужества, однако, будучи человеком, здесь в больнице, ежедневно и горько втайне плачу, ибо страдания эти невыносимы». Он скончался в следующем году в возрасте сорока лет.

Другие пути материальной помощи ссыльным ксендзам пролегли позже через Ярославль и архиепископа Фелиньского. Этим воспользовались также некоторые тункинские изгнанники. Фелиньскому передавали собранные суммы патриотически настроенные польки, в частности графиня Роза Лубеньская-Собаньская и графиня Камилла Быстшоновская из Парижа, которую называли «святой графиней Камиллой».

Пожалуй, самую крупную пропагандистскую акцию в прессе в пользу ксендзов-изгнанников организовала в 1876–1877 годах львовская газета «Вядомосци Косцельне». Абсолютно очевидно – хоть мы и не располагаем конкретными фактами, но есть все основания предполагать это, – что в ней участвовал ксендз Кероньский, руководивший операцией вспомоществования и располагавший информацией о ксендзах. Читатели газеты узнали фамилии священников и их бывшие епархии, места ссылки и поселения, познакомились с бытом, общей судьбой и судьбами индивидуальными – все это благодаря обильно цитировавшейся частной корреспонденции, публиковавшейся анонимно, чтобы не давать российским властям оснований для преследования авторов писем. Достоверности сбору денег и вообще благотворительной акции придавали регулярные отчеты ксендза Кероньского о собранных и распределенных между страдающими в изгнании ксендзами суммах. Выделял ли Кероньский своим тункинским товарищам большие суммы? Представляется, что он ко всем относился одинаково.

Тем временем тункинские изгнанники, все еще находившиеся в России, искали помощи, прибежища, работы – главным образом, при часовнях, костелах и католических приходах. Это было нелегко, поскольку практически все свободные места уже заняли ксендзы, ранее сосланные в эти регионы Империи. Если даже что-то освобождалось, то епархия могла принять священника лишь при условии, что тот полностью отбыл наказание, не находится под полицейским надзором и получил согласие властей – как церковных, так и государственных. Просителям требовалось немалое терпение, потому что российская администрация, как правило, действовала неспешно и некоторые дела решались годами.

Доминиканец из Литвы отец Филипп Мокшецкий, живший под надзором в Великом Новгороде, ходатайствовал в июне 1877 года о получении разрешения на то, чтобы поселиться ближе к родным краям, в монастыре доминиканского ордена в Аглоне в Витебской губернии. Увы, позволения он не получил и, судя по имеющимся документам, в 1881 году по-прежнему находился в Новгороде. Мокшецкий не оставил мечту вырваться оттуда и теперь ходатайствовал о переводе в монастырь в Россиенах в Ковенской губернии. Ему было тогда уже семьдесят пять лет. В деле Мокшецкого приняли участие доминиканцы и жители Россиен. 31 августа 1881 года тогдашнему министру внутренних дел была направлена петиция, подписанная гражданами и прихожанами Россиен (рядом представителей шляхты, чиновников, горожан), что монастырь согласен принять Мокшецкого и трех других доминиканцев, осужденных за участие в Январском восстании. Ведомства и министерство обменивались письмами и информацией, главным образом, об Аглоне, но к 1884 году решение, видимо, принято не было. Мокшецкий, в конце концов, осел в Краславе, а затем в Сарые близ Полоцка, в имении помещика Станислава Лопациньского, где служил воспитателем сына хозяина – Эузебия, впоследствии ставшего историком. Права быть священником ему не вернули, разрешили лишь совершать службу в часовне. Он скончался в Сарые в начале 1887 года. Ксендз Павел Кнапиньский хоть и прожил четыре года при костеле в Твери, несмотря на все просьбы – его собственные и местного священника ксендза Сидоровича – разрешения служить так и не получил. На сей раз возражали церковные власти. Доброжелательно относившийся к изгнанникам архиепископ могилевский ксендз Антоний Фиялковский был вынужден 21 января 1881 года отказать по причине отсутствия места и средств. Подобным образом в сентябре 1882 года ксендз Владислав Каменецкий, несмотря на ходатайства, не был принят ни в Могилевскую архиепархию, ни в Тираспольскую епархию.

Многое изменилось в этом плане, когда после амнистии 1883 года ряд ксендзов – «европейских» ссыльных – отпустили за пределы Империи, так что бывшим сибирским ссыльным представился реальный шанс получить место в приходах. Судьбы тункинских изгнанников позволяют сделать вывод, что лишь в конце восьмидесятых годов и в следующем десятилетии власти в целом перестали сопротивляться и начали давать разрешение на служение в России. Мы знаем, что тринадцать тункинских изгнанников стали капелланами молитвенных домов или часовен, викариями при приходах, и даже приходскими священниками и военными капелланами. Это случилось лишь по прошествии по меньшей менее двадцати пяти – тридцати лет ссылки.

В поисках места прошагал немалую часть России ксендз Юзеф Раюнец. Сперва, с 1876 года, он находился в Соликамске (близ Урала), в Пермской губернии, куда его отправили, затем, в 1880 году, переехал в Архангельскую губернию – в Шенкурск. Три года спустя вновь двинулся за Урал. Осел в качестве ксендза-резидента в Кургане в Тобольской губернии, где пастырскую опеку местных католиков осуществляли по очереди бывшие ксендзы-ссыльные, некоторые служившие викариями в Тобольске. Хотя Раюнец не имел права совершать службы, но было известно, что «ксендз дарует религиозное утешение и учит малых детишек». Своего часа Раюнец ждал долго. Разрешение служить он получил лишь в 1891 году (спустя двадцать шесть лет ссылки) и вскоре стал викарием в близлежащем Петропавловске. Он недолго радовался работе и стабилизации. Согласно официальным церковным данным, жизнь Раюнца оборвалась в Омске (согласно другим – в Петропавловске) 18 октября 1893 года.

Ксендз Павел Краевский из Подляшья после 1883 года жил в Смоленске, затем служил в местном приходе, где и скончался 3 февраля 1898 года. Бернардинец из Лукова отец Фирмин Мендркевич с 1887 года до середины девяностых годов был священником в Костроме, в 1895–1902 годах являлся капелланом часовни в Ярославле, затем переехал в Ивандар, где скончался 28 декабря 1904 года в должности администратора. Ксендз Феликс Чарковский с Украины, с 1880 года находившийся в Вологде, спустя девять лет стал там приходским священником, в следующие годы занимал такие же должности в Оренбурге и Полтаве. Примерно в 1905 году он стал капелланом часовни в Костроме, где и окончил свои дни 25 сентября 1909 года в возрасте семидесяти четырех лет. Ксендз Юзеф Розвадовский из Подляшской епархии с середины девяностых годов был викарием в костеле святой Екатерины в Петербурге (в начале ХХ века здесь служило двенадцать викариев). Он оставался там до самой смерти 28 октября 1905 года. Францисканец из-под Плоцка отец Амброзий Гжимала, из Могилевской епархии, вышел из ордена и в 1895 году стал капелланом в Костроме. Будучи уже человеком немолодым, он развил бурную пастырскую деятельность также и в окрестностях города, а в самой Костроме вместе с прихожанами основал часовню, плебанию и дом для церковной службы. «Энергичный, неизменно веселый и уравновешенный, исполненный апостольского духа, он очаровывал каждого, кто близко с ним знакомился. Вокруг него сосредотачивалось все самое лучшее. […] В общине при костеле и пастыре постепенно пробуждалась религиозная жизнь», – отмечал в 1905 году в своих пастырских записях ксендз Фридерик Иозафат Жискар. Военными капелланами стали в последнее десятилетие XIX века: в 1894 году Болеслав Филипович (латеранский каноник из Вильно) в Архангельске, а в 1897 году – Владислав Байковский (с Виленщины) в Витебске. Филипович скончался в Вятке в 1902 году, будучи капелланом, а Байковский – в 1903 году в Витебске.

Своеобразную церковную карьеру в Империи сделал ксендз Эразм Ключевский с Подолья. Освобожденный в 1874 году из сибирской ссылки, он почти семнадцать лет скитался по разным регионам России (в 1874 году – Казань, с 1881 года – Тифлис, 1883 год – префект в одесской школе) и лишь в 1890 году был принят в ряды духовенства Могилевской архиепархии. Он уехал в Петербург, ходатайствуя о ставке профессора в Духовной академии, однако не получил разрешения от государственных властей. Ключевский стал экономом Академии, в 1892 году – приходским священником в костеле святого Станислава, а в 1893 году – приходским священником самого большого католического прихода в Петербурге – святой Екатерины. Ключевский осуществил капитальный ремонт костела, старался поднять уровень обучения в школах, относящихся к приходу, с 1894 года активно участвовал в работе Общества милосердия. В тот год он издал труд «Приход и костел святой Екатерины в Петербурге». В 1901 году был отозван и назначен каноником могилевского капитула, асессором консистории, а также капелланом часовни в Гатчине, а затем – Мальтийской капеллы. Последние годы провел в родных краях на Подолье, в Плоскирове (Проскурове), где и скончался в 1915 году. Священники, подобные вышеупомянутым, могли считать, что их ссылка закончилась счастливо. Они, в конце концов, обрели внутренний покой, стабилизацию и смысл жизни, необходимые духовному лицу в изгнании.

В Сибири или в европейской части России оставались, вероятно, до самой смерти также другие польские священнослужители, не пытавшиеся, а может, не сумевшие присоединиться к какой-либо церковной общине. Семинарист, босой кармелит из Варшавы Михал Палейкис, освободившись из Тунки, попал в Вологодскую губернию и под Великим Устюгом служил управляющим в каком-то имении. В 1889 году он по-прежнему находился там и, располагая некоторыми возможностями, поддерживал товарищей-ссыльных. Брат капуцин из Лёнда Конрад Пежиньский мог в 1879 году вернуться на родину, но родные не захотели ему помочь (Пежиньскому было семьдесят два года), так что он остался в Казани. В 1882 году Пежиньский находился в «богадельне», то есть в приюте. Ксендз Францишек Мочульский из Жмудзи покинул Тунку в середине 1872 года, на долгие годы осел в Бауске в Курляндии, где был «домашним учителем»; он был болен, в 1889 году ему исполнился семьдесят один год. Диакон бернардинец из Вильно Адриан Новицкий с середины семидесятых годов жил в Кунгуре, в Пермской губернии, торговал на базаре, «терпел большую нужду». 1 мая 1876 года газета «Вядомосци Косцельне» писала о нем: «Сидит целыми днями в своей лавочке, даже в самые сильные морозы, а если в каком-нибудь селе устраивается базар, то везет туда весь товар. Не служит и не имеет иных средств к существованию, например, за требы». Лишь в 1903 году Новицкий получил право свободно выбирать место проживания; ему было уже шестьдесят три года. Вероятно все перечисленные священники, а также многие другие так и не покинули Россию. Они вели образ жизни светских лиц и таковыми, вероятно, умерли, и лишь прошлое свидетельствовало об их прежних связях с духовным саном.

До родины доходила тогда весьма скудная информация о судьбах отдельных изгнанников, общественное мнение волновали сообщения о нищете и, вероятно, сплетни о всякого рода чрезвычайных происшествиях. Комментарии однако бывали спокойными. «В общем и целом поведение изгнанников достойно сана священника, однако при столь большом количестве не может не быть исключений». Ксендз Юлиан Нагродский, ссыльный из Могилевской епархии (он не был в Тунке) женился и живет в Красноуфимске в Пермской губернии, – сообщала газета «Вядомосци Косцельне» в феврале 1877 года. В феврале 1873 года он женился на Ольге Коструба-Корыцкой, двадцати одного года, предварительно приняв православие, что зарегистрировано как губернскими, так и церковными властями. Мы не знаем, имели ли – помимо упоминавшегося уже Юзефа Климкевича, – подобные случаи место в интересующей нас группе тункинских ссыльных.

А повседневное существование изгнанников заключало в себе целый спектр разнообразных историй, поступков и позиций ксендзов, порой не согласующихся с общепринятым стереотипом «ссыльных-мучеников» – поведения недостойного, о котором прекрасно знали в узких кругах и сведения о котором «не выносились из избы». «Вечером я узнал о смерти ксендза Станислава Буковского, бывшего филиалиста из Августовской епархии, – писал в своем дневнике отец Климович в Спасскев декабре 1875 года. – С этим священником я познакомился в 1868 году в Акатуе в Сибири. Он прибыл в эту тюрьму из Сиваковой (той деревни, где разместили несколько сотен наших политических узников по причине переполненности политическими заключенными всех имевшихся за Байкалом тюремных помещений). Ксендз этот был трудолюбив, делал что мог, например, занимался столярным ремеслом, но злосчастный порок – пристрастие к водке – ускорил его кончину в местной тюрьме. Спасибо Господу, что он успел по-христиански и по-католически окончить несчастное свое существование в изгнании.

Болезнь началась с отеков ног, затем – воспаление мозга, и через несколько дней ужасных страданий он отошел в мир иной. На пятый день мы опустили нищенский гроб с его телом в землю, рядом с могилой светлой памяти Качоровского. В тот же день я отслужил службу за упокой души его. Recipiens ex manu Dei lacrimas [Принимая слезы из руки Господа]».

Спустя три года тот же Климович писал: «День 15 апреля начал[ся] для меня неожиданным и неприятным предзнаменованием, поскольку сначала я вынужден был съехать с квартиры, в которой прожил почти два года […]. Я испытал огромное огорчение, столько лет прожив в неволе рядом со своим товарищем и братом по ордену, а теперь будучи вынужден с ним расстаться по причине его похождений с одной […] женщиной, с которой он связался и поселился отдельно. Так сие презренное существо разрушило наше братское сосуществование в изгнании, продолжавшееся с 1863 года аж до 1878-го. На некоторое время я перебрался к товарищам, ксендзу Щепаньскому и Помеховскому, и с ними довольно весело и приятно провел праздники. 21 апреля Пас[ха]». Этим братом был семинарист, доминиканец из Варшавы Ангел Сосновский.

А ожидания поляков той эпохи по отношению к духовным лицам и их служению, особенно в изгнании, были немалыми.

В 1873 году эту тему воспевал в стихотворении «Служение», напечатанном в еженедельном издании «Ты годник Илюстрованы» («Иллюстрированный еженедельник»), в статье «Католическая церковь в Томске» участник январского восстания и писатель Юзеф Адольф Свеньчицкий:

Путь пастыря

Нет, пастырь не тот, кто яд цинизма

разбавил жертвенным пылом,

кто в сердце бесчувственном и унылом

возвел алтарь эгоизма!..

Того считать мы пастырем будем,

кто вслед за Христом идет,

кто средь людей, помогая людям,

как человек живет.

Кто со щитом благородной цели

у правды стоял на страже,

кого никогда склонить не сумели

к предательству силы вражьи.

Христовы апостолы новых столетий

скажут «прощай» катастрофе.

Любовь и истина – флаги эти

развеваются на Голгофе!

Зеницу духа закрыть не смеет

материи мертвой веко.

Нам нужно увидеть гиганта в пигмее

и в пастыре чтить… человека.[9]

Мы располагаем крайне скудными сведениями о контактах священников с жителями городов, в которых они оказались на поселении. Можно догадываться, что дело обстояло примерно так же, как в Сибири: одни относились к полякам доброжелательно, другие не скрывали неприязни. Например, 1 октября 1876 года львовская газета «Вядомосци Косцельне» сообщала, что много неприятностей выпало на долю жившего в Корсуни, в Симбирской губернии, «единственного поляка, священника» – очевидно, речь шла о ксендзе Владиславе Байковском, которого городская молва обвиняла в учинении большого пожара 28 мая 1876 года, когда в городе сгорело восемьдесят пять домов. Преследуемый, напуганный, он был вынужден бежать при поддержке городских властей. Ксендз же Станислав Матрась вспоминает, что пятеро ксендзов, живших в семидесятые годы в Славяносербске на берегу реки Донец вообще не покидали свои жилища, поскольку на улицах местные жители оскорбляли и оплевывали их. Зато вполне спокойной оказалась ситуация в Великом Устюге Вологодской губернии, который для ксендза Яна Наркевича не был «скучным городом». Однако и здесь ссыльные ксендзы никаких близких отношений с местным населением не заводили, поскольку не ощущали в том особой потребности: «Жители Великого Устюга вежливы и любезны, но большинство наших живет бедно, так что с богатеями мы дружить не можем, да это на сне слишком-то и тревожит». Ксендзов вполне устраивала их собственная среда.

Судя по всему, большинство ссыльных ксендзов не собирались обосновываться в «проклятой» России и всей душой жаждали освобождения. Жили они поодиночке, материальные условия зачастую оказывались хуже, чем в Тунке. Угнетали доходившие до них слухи о кончинах товарищей. Шли годы, для многих непродуктивные, безнадежные, разрушительно действовавшие на психику, в постоянном ожидании более светлого будущего: «Глухо, пусто, даже хуже, чем в Тунке, – писал другу в 1876 году один из ксендзов, – потому что там хоть было с кем общаться, сегодня же о ком ни подумаешь, того нет, и чем дальше, тем хуже, единственная только надежда и вера в Провидение – спасение от отчаяния». «Ты спрашивал, мой дорогой, чем мы занимаемся, – отвечал в том же году товарищу в Галицию другой ссыльный ксендз, – на вопрос сей мне со стыдом приходится ответить, что заняты мы ленью, ленью вынужденной. Жизнь наша – не жизнь и даже не вегетация, а гибель, моральная и физическая». Владислав Байковский, живший в Красной Сосне в Симбирской губернии, жаловался Кероньскому: «Здесь человек не живет, а гниет».

Другой ксендз – анонимно цитировавшийся в польской периодике – с печалью описывал повседневное существование семерых ксендзов, живших в одном доме: «Утром мы встаем в пять, одеваемся, и в оратории [домашней часовне] проводим время до девяти, один другому прислуживает у алтаря, после чего hebdomadarius[10] ставит самовар и чаепитие продолжается до десяти. Затем hebdomadarius отправляется на кухню, если же требуется почистить картошку, то эту неприятную работу мы выполняем сообща, или беремся за книги, перья или иголку, чтобы заштопать белье и одежду. Я как лучший портной, подгоняю, подшиваю, глажу и привожу в порядок все, что нужно. В двенадцать – обед, который вместе с беседой, папиросами и прогулкой продолжается до двух, затем мы до четырех занимаемся работой, начатой поутру, после чего требник, в это время почтальон обычно приносит письма и другую почту – «Пшеглёнд Католицки» («Католическое обозрение») и ежедневную газету «Век» («Век»), подписку на которую оформили для нас мои прежние ученики. Шестой час – чай, а также чтение писем и газет, при этом случаются всякого рода споры и обсуждения, все это продолжается до десяти; потом обычная молитва и сон. Так мы и проводим дни, один неотличим от другого, без всяких изменений!»

Покидая Империю (с паспортом в одну сторону и запретом на возвращение в Россию), ксендзы отправлялись чаще всего в Галицию, охотнее всего – во Львов и Краков. В общей сложности на эти территории прибыло не менее двадцати пяти тункинских ссыльных. Как правило, они селились при приходах, в монастырях, реже в качестве капелланов в имениях богатой шляхты. Не всегда, вопреки ожиданиям, их принимали с распростертыми объятиями. Вроде бы свои, но чужие; прежде, чем где-то пристроиться, иным приходилось преодолеть немало трудностей не только формальных, бюрократических – бывало, что ссыльные встречали непонимание и недоброжелательность также со стороны священников.

Ксендз Наркевич, который в 1875 году довольно легко преодолел путь из Империи в Краков, здесь неожиданно встретил препоны, и даже епископ не заинтересовался его делом и повел себя, как истинный бюрократ. «Потом я прошел едва ли не все монастыри, – с огромной обидой вспоминал Наркевич, – искал, где бы снять жилье, и нигде меня не принимали. Как быть? Я не знал, что и придумать! Из самой Сибири я дошел, словно по ниточке, все складывалось исключительно благоприятно, нигде никаких осложнений, напротив, столько доброты, столько нежной сердечности, трогавшей меня до слез, а здесь, в Кракове, в самом сердце родины – сразу же, на пороге, терновый венец обвил мое сердце. Господи, Боже мой! Ведь я в Сибирь пошел за то, что вверившиеся мне души стерег от хищных волков. Сорок пять лет верного служения Церкви, восемь лет неволи, отчего же, милая отчизна, старый град, вы не подарите старику немного тепла? Я люблю тебя, всем сердцем люблю, но это сердце болит, какой-то неведомой прежде болью. Так случилось, что в старости я не нахожу себе угла на собственной земле. Я еще здоров, слава Господу, мог бы работать, как велит мне сан, но нет для меня нивы и средств к существованию. Придется нищенствовать старику». Однако в конце концов Наркевич встретил доброжелательного священника, ксендза Зигмунта Голиана (ранее противника манифестаций 1861 года), который выделил ему бесплатную каморку при костеле Пресвятой Девы Марии и помог устроиться. В Кракове ксендз Наркевич и остался: был капелланом кладбища при костеле святого Лазаря (на улице Коперника), вернулся к своим прежним интересам и писал брошюры на религиозную тематику. Он является также автором сибирских воспоминаний, а в декабре 1875 года «Вядомосци Косцельне» объявили подписку на «Мемуары ксендза-изгнанника», рекламируя их следующим образом: «От всей книги веет духом искренней набожности и сердечной привязанности к духовному сану». Скончался Наркевич через десять лет после выхода этих мемуаров – в 1886 году.

Восьмидесятилетний ксендз Бартломей Грыкетыс нашел жилье и опеку у ксендза Зигмунта Щенсного Фелиньского в Дзвинячке (расположенной при слиянии рек Днестр и Збруч, в имении графов Кеншицких) на Подолье, где архиепископ тщетно старался создать оазис для возвращавшихся из России ксендзов. Писали, что когда Грыкетыс прибыл туда, все его «имущество» составляла «наволочка, в которой лежали альба, траурная риза и немного белья» («Газета Косцельна» («Костельная газета»), 18 августа 1895). Ксендз Станислав Матрась остановился у знакомой семьи Курылло в Дзикове под Тарнобжегом; ксендз Северин Гаргилевич – у монахинь в Кракове.

Гаргилевич немало претерпел в связи со своим пребыванием в России; он провел там два десятилетия, освободился в возрасте шестидесяти трех лет. В Краков приехал поездом 6 июля 1886 года в каком-то полуобморочном состоянии, с узлом, в котором были старая шуба и подушка, и сундучком с «ситцевой рубахой и миссалом». Священника взялись опекать сестры-визитантки, но душевное равновесие к Гаргилевичу не возвращалось: «Поначалу он не мог выносить решеток (в парлаториях), так как опасался, что снова попал в тюрьму; когда его хотели провести по коридору в ризницу, закричал в ужасе: „Чтобы я пошел в эту тюрьму!.. никогда!" От светских лиц убегал или замирал, вытянувшись в струнку, как, видимо, делал на допросах. Как-то, услышав военную музыку, кинулся прочь со двора и спрятался в каком-то доме, где его, съежившегося в темном углу, нашел костельный служка». Страхи отступили, когда однажды Гаргилевича навестил товарищ по Тунке, ксендз Теодор Рогозиньский, которого он узнал, преклонил колени и обнял со слезами на глазах. Гаргилевич до конца своих дней оставался капелланом в монастыре визитанток. Скончался в Кракове в 1900 году.

Несколько ссыльных ксендзов (Паулин Доманьский, Ян Гронкевич, Анатоль Зенкевич) на некоторое время осели в расположенном неподалеку от Львова Милятине, где с восьмидесятых годов служили ссыльные – доминиканец Петр Пискорский, а позже, достаточно долго, бернардинец Юстин Мелехович, скончавшийся там в 1925 году. Семинарист, из варшавских доминиканцев, Ангел Сосновский (светское имя – Адам) в 1881 году прибыл из Спасска в Галицию. Он вернулся к своим – осел в монастыре доминиканцев во Львове, в 1883 году принял сан, а затем сменил несколько монастырей в тех краях. Скончался в Тарнобжеге (возможно, в Дзикове у Тарновских?), вероятно, в 1898 году, точно установить не удалось.

Некоторые осевшие в Галиции священники описывали свои судьбы и историю своих товарищей, рассчитывая опубликовать мемуары во Львове и Кракове или же в Познани, в виде книги или – фрагментами – в популярных периодических изданиях, таких, например, как «Варта», «Газета Народова» («Национальная газета») или «Вядомосци Косцельне». Всех авторов подобных воспоминаний мы цитируем в этой книге: это Новаковский, Куляшиньский, Матрась и Наркевич. Самым плодовитым оказался ксендз Матрась, который издал несколько томов своих мемуаров, напечатав их, видимо, в Чикаго, хотя некоторые историки и библиотекари полагают, что Америка – не более, чем мистификация, и книги вышли из краковских типографий. Матрась также собирал информацию о судьбах своих товарищей по Тунке, в одном из томов он поместил составленный в алфавитном порядке список фамилий с краткими пометками: «скончался», «живет в России» или «уехал за границу». Безусловно, более обширными материалами располагал многократно упоминавшийся ксендз Александр Кероньский, который в 1881 году, вместе с ксендзом Александром Марианьским, издал список ссыльных ксендзов (269 имен) – «Алфавитный перечень епископов и ксендзов, а также польских монахов, находящихся в данный момент в изгнании в Сибири и дальних уголках России». Где Матрась и Кероньский, а также Новаковский оставили записи на эту тему, пропали они или, быть может, пылятся в архивах или церковных библиотеках, – сказать сегодня нельзя.

Немногочисленных осевших в Галиции священников снова тянуло в путь – дальше и дальше по белу свету. Опыт жизни в России побудил их сделать более смелые шаги в неизвестность. Особенно францисканцы отличались стремлением повидать другие континенты. Вышеупомянутый бернардинец Паулин Доманьский, осевший в Милятине, не захотел больше жить в монастыре и в 1889 году, с согласия церковных властей, уехал в Бразилию, на восточное побережье, в город Муричи. Он скончался там 17 февраля 1890 года в возрасте шестидесяти семи лет. Францисканец из Стопницы отец Рафал Томашевский, освобожденный из России в 1882 году, вскоре после этого уехал из Галиции в Америку. В 1883–1888 годах он был приходским священником в Пайн Грик, в штате Висконсин в Соединенных Штатах. Томашевский развил бурную деятельность: реорганизовал приход, выплатил долги, был необычайно активен как пастырь, но находил также время писать в варшавский «Пшеглёнд Католицки». Последние сведения о нем датируются 1888 годом. Его товарищ по ордену, отец Анатоль Зенкевич из Варшавы, в конце 1883 года оказался в Перемышльской епархии, а через пять лет – в Кракове. В 1888 году (ему было тогда уже пятьдесят четыре года) он отправился в Америку, в Буффало работал в польской диаспоре, позже следы его теряются. Судя по записям бывшего повстанца Казимежа Зенкевича из Львова (в начале ХХ века собиравшего материалы о царских репрессиях по отношению к католическому духовенству), монах «принялся странствовать по свету», побывал на Святой земле, в Африке и Австралии, потом пропал без вести (см.: К. Зенкевич. «Двое священников-мучеников»).

Довольно счастливо сложилась судьба ксендза-«врача» Чаевича, высланного в 1875 году с паспортом из Вологодской губернии в Галицию: он так и не пересек границу и остался там, где ему жить не полагалось – в Варшавской архиепархии, откуда был родом. Это оказалось возможным, благодаря связям его родных в варшавских государственных кругах (его дядя, Войцех Чаевич, был ранее членом Государственной комиссии по доходам и казне Царства Польского) и каким-то неизвестным нам благоприятным для ксендза обстоятельствам. Не имея официального разрешения, он прожил в Варшаве до 1881 года, когда получил царское позволение на постоянное жительство. В конце века Чаевич стал приходским священником в Ловиче, где вел активную общественную деятельность: являлся членом совета кредитного общества, открыл новый исторический музей, а в 1908 году был назначен хранителем варшавского капитула. Чаевич скончался в Варшаве весной 1910 года, похоронен на Повонзках; похороны переросли в большую манифестацию, о которой писала газета «Курьер Варшавски» («Варшавский курьер»).

В бывшее Царство Польское, а точнее в Привислинский край (порой в прежнюю епархию) царские власти освободили из ссылки не менее двадцати духовных лиц, но в большинстве случаев это имело место лишь в последние два десятилетия XIX века. Вне всяких сомнений, на царские решения повлияло возобновление отношений между Апостольской столицей и Россией, начиная с соглашения конца 1882 года (в котором прямо говорилось об освобождении из ссылки епископов, прежде всего Зигмунта Щенсного Фелиньского), а затем амнистия царя Александра III по случаю коронации в мае 1883 года. Среди прочих в 1882 году вернулся в Варшаву ксендз Анджей Делерт, а в 1884 году – Теофил Святловский; в Куявско-Калишскую епархию, кроме того, в 1884 году, – ксендз Павел Кнапиньский, в Плоцкую епархию – ксендз Валентий Манельский, в Люблинскую епархию – ксендз Людвик Бронишевский, а после 1906 года – бернардинец Гвидон Коморовский, когда-то из монастыря в Гуре Кальварии, теперь живший в монастыре в Аглоне в Латвии. Они, как правило, возвращались к церковной службе, однако сперва должны были еще по меньшей мере год, а иногда и несколько лет оставаться под полицейским надзором. Ранее таких священнослужителей, находившихся под полицейским надзором, сами церковные власти не могли допустить к алтарю и пастырской деятельности, предвидя осложнения или даже репрессии со стороны государства.

Капуцин отец Эугениуш Неналтовский, прибыв на родину в 1883 году, поселился у родных в Кемписте-Борове в Мазовии и в августе 1884 года ходатайствовал о позволении «хотя бы временно» совершать литургию в местном костеле. Согласие властей на то, чтобы стать викарием в Баранове он получил лишь в 1887 году и затем служил в нескольких приходах. В орден возвращаться не планировал. В начале следующего десятилетия снова поселился в Кемписте, где скончался в марте 1904 года. Ксендз Святловский вернулся в Варшаву в мае 1884 года и, вероятно, жил на пенсии при костеле, а через несколько лет оказался в психиатрической лечебнице. Он скончался в больнице Иоанна Божьего 8 февраля 1891 года.

Неизвестны случаи, чтобы кто-то из ксендзов, возвращавшихся на польские территории, находившиеся под властью России, включался в какую бы то ни было политическую деятельность. Все посвящали себя скорее пастырскому служению и частной жизни. Они понимали, что любые новые конфликты с государственной властью закончились бы плачевно. Кроме того, полицейский надзор и контроль ограничивали их во всех сферах жизни. Государство знало о бывших ссыльных всё, в том числе об их грехах, пороках, конфликтах с окружением. Это становилось серьезным камнем преткновения для церковных властей.

Довольно специфически сложились судьбы монаха Коморовского и его контакты с высшими церковными властями. Он осел в Люблинской епархии (ранее числился в Подляшской), но не был официально принят в ряды тамошнего духовенства. Известно, что в 1908–1909 годах Коморовский жил при часовне в Соболеве в епархии Мацейовице на берегу Вислы. В ноябре и декабре 1908 года некоторые жители Соболева жаловались приходскому священнику ксендзу Адольфу Плещиньскому, что, мол, Коморовский «сеет разврат и подает плохой пример». Консистория и епископ не раз получали подобные жалобы, однако отец Гвидон игнорировал замечания приходского священника и своего поведения не менял. Его поддерживали местные крестьяне, у которых он пользовался большой популярностью; они считали, что ксендз Плещиньский преследует священника. Ксендз Ян Сквара из соседнего городка Влостовице, командированный консисторией для выяснения дела, писал о Коморовском: «монах и бывший сибирский ссыльный, погрузившийся в пучину пьянства, крепкий и грозный старик […] Братается с крестьянами […] для которых является собутыльником, мастер слова грубого и циничного […] окружен ореолом мученика: после восстания 1863 года находился на каторге и долгое время жил в Сибири». Сквара однако предлагал оставить священника в покое, чтобы излишней оглаской не навредить местной Церкви и общине. Так и было сделано. Гвидон Коморовский скончался в Соболеве 12 декабря 1912 года, где и был похоронен; его могила сохранилась до наших дней.

Из всех тункинских священников дольше всего на территориях Империи находился ксендз Станислав Помирский из Плоцкой епархии. В 1890 году власти разрешили ему переехать из Славяносербска в Киев (он прибыл туда 1 апреля), но вернуться на родину не позволили. Лишь царский манифест 1894 года сделал возможным возвращение в Царство Польское, но ксендз тогда этим шансом не воспользовался. Помирский тридцать лет служил в католическом приходе святого Александра в Киеве; своим рвением заслужив признание и уважение в среде местных поляков. В 1908 и 1918 годах он праздновал юбилеи: пятидесяти– и шестидесятилетие рукоположения. Тогдашний луцко-житомирский епископ Кароль Антоний Недзялковский назначил его почетным каноником Луцкого капитула. В июле 1919 года Помирский вместе с другими ксендзами был арестован большевиками и больше месяца провел в тюрьме. Выкупили его богатые польки, в том числе Юлия Ярошиньская и ее сестра Мария Маньковская, заплатив большевикам по двадцать тысяч рублей за каждого. Перед освобождением ксендзов предостерегающую речь произнес товарищ Феликс Кон (см.: К. Наскренцкий. «Из записок и воспоминаний жителя Житомира»). В мае 1920 года ксендз Помирский, пользуясь тем, что в Киеве стояла польская армия, отбыл военным эшелоном на родину. Он возвращался из России после почти шестидесятилетних скитаний. В августе того же года Помирский стал свидетелем большевистской агрессии на Польшу. В мае 1923 года, к 65-летнему юбилею рукоположения, получил от президента Польской Республики Станислава Войцеховского орден «Polonia Restituta». В декрете президент написал: «Награждаю ксендза Станислава Помирского за заслуги перед Польской Республикой в области гражданской деятельности во время боев за независимость в 1863 году Кавалерским крестом Ордена Возрождения Польши». Скончался ксендз Помирский в Ковалёвке в декабре 1929 года, в возрасте девяноста пяти лет. Похоронен в близлежащей Домброве.

Станислав Помирский, Александр Кероньский и Юстин Мелехович – пожалуй, единственные из описываемой группы духовных лиц которые дождались независимости родины и умерли уже в свободной Польше.

VIII. «Их задержали дела» – последние изгнанники

После 1875 года Тунка перестала выполнять функцию главного места изоляции ксендзов в Сибири. Однако полностью деревня не опустела, власти размещали здесь других политических и криминальных ссыльных. На 1 февраля 1875 года их было в Тунке семьдесят два человека; в марте уехал ксендз Валентий Барабаш, остался семьдесят один, в том числе восемь духовных лиц: Алексий Фиялковский, брат капуцин из Лёнда, Александр Янковский и Матеуш Каспшицкий из Сандомирской епархии, Юзеф Секежиньский и Рафал Древновский из Варшавской епархии, Юстын Сесицкий и Стефан Рудзкий из Жмудской епархии и Александр Шепетовский из Сейненской епархии. Каспшицкий – по причине своих прежних опасных политических проступков (контакты с так называемыми «жандармами-вешателями»), другие, как пишет ксендз Жискар, – потому что их «задержали дела, которым они чрезмерно себя посвятили». В самом деле, четверо были заняты торговлей (Фиялковский, Рудзкий, Секежиньский и Янковский, имевшие официальные купеческие «свидетельства II класса»), Древновский был врачом; Шепетовский, Сесицкий и Каспшицкий жили на государственное пособие – двадцать копеек в день. О Каспшицком власти писали, что он ничем не занимается, а ксендз Куляшиньский сообщал о нем в письме 1877 года: «Не может держать себя в руках и пьет».

Весной 1876 года уже упоминавшиеся львовские «Ведомости» отмечали: «Из сибирской Тунки выехали уже все ксендзы. Осталось, может, человек пять или шесть, в том числе ксендз Древновский, доктор, ксендз Секежиньский и др.»

Некоторых ксендзов из этой группы власти не собирались оставлять в Тунке и торопили с отъездом. Рудзкий и Секежиньский утверждали, что больны, Шепетовский – что вынужден еще ненадолго задержаться в Тунке, потому что стар и не имеет теплой одежды на дорогу, у Сесицкого (в 1876 году вернувшегося из Иркутска в Тунку) не было не только одежды, но и средств. Первым решился Шепетовский: 12 мая 1876 года он выехал из Тунки, а 28 июня отправился по этапу из Иркутска в Екатеринославскую губернию. Сесицкий покинул Тунку 17 апреля 1877 года, а 2 мая, также по этапу, двинулся из Иркутской губернии в Пермскую; он скончался в Соликамске 1 октября 1881 года. Секежиньский свое затянувшееся пребывание в Тунке объяснял в 1876 году хронической болезнью легких (и даже прилагал медицинское свидетельство), затем снова просил отложить отъезд и, наконец, в июне 1878 года отказался от права на выезд в Казанскую губернию, заявив, что «навсегда останется в Сибири». Рудзкого в апреле 1878 года отправили в Иркутск как предназначенного для высылки; он сам 16 мая просил разрешить ему поселиться в Великом Новгороде, однако через некоторое время ходатайствовал о праве остаться на постоянное жительство в Сибири. 8 января 1879 года иркутский губернатор выразил на это согласие, однако с сохранением всех ограничений, относящихся к политическим ссыльным. Вероятно, в конце семидесятых годов покинул Тунку и ксендз Каспшицкий – известно, что в 1882 году он уже жил под полицейским надзором в Перми.

В начале восьмидесятых годов в Тунке по-прежнему проживали: Янковский, Фиялковский и Секежиньский. Ксендз Розга прислуживал священнику в иркутском костеле. Кароль Ходкевич занимался кондитерским ремеслом, а Древновский работал врачом на окраине губернии. Представляется, что это были уже единственные духовные лица (термин, явно неподходящий, если говорить о Ходкевиче и Фиялковском) из тункинских ссыльных, еще остававшиеся в Восточной Сибири. В Польшу о них проникала кое-какая информация; сведения распространялись, в первую очередь, в кругах бывших ссыльных, критически оценивавших решения прежних товарищей: «четверо […] добровольно остались в степи исключительно из корыстных соображений. Они забыли себя, увы, позабыли о своем долге перед народом и Церковью; так пусть же и их имена канут в пучину забвения», – писал ксендз Наркевич.

Троих, Янковского, Секежиньского и Фиялковского, обозначая их инициалами, упоминал граф Павел Сапеха из Седлиск близ Равы Руской, который в 1888–1889 годах совершал путешествие по Дальнему Востоку и на обратном пути посетил побережье Байкала, в том числе Тункинскую долину и саму Тунку. Ему было интересно взглянуть на место скопления ксендзов, сосланных после Январского восстания. Как же он был изумлен, – не обнаружив здесь священников-мучеников. «В Тунке, – писал Сапеха 8 сентября 1889 года в письме в львовскую иезуитскую газету «Пшеглёнд Повшехны» («Всеобщее обозрение»), – я встретил одного из последних – слава Богу – вывезенных сюда наших ксендзов. Ксендз Я., крепкий мужик, краснолицый, здоровяк с проседью; дом хороший, торгует всякими товарами; по квартире ходит семья; в спальне даже креста нет, только в гостиной, по русскому обычаю, схизматический образ в углу висит! Другой, вроде него, – ксендз С., проживающий несколькими десятками верст далее, в деревне Шынки [Шимки на берегу реки Иркут. – Э.Н.]. Третий, Ф., – в самой Тунке. Этих двоих я не захотел больше видеть». В более позднем, книжном, издании писем из путешествия – «Путешествие на восток Азии» – Сапеха этот фрагмент несколько видоизменил: в нем уже не упоминалась семья Янковского, зато была высказана общая негативная оценка: «В моральном отношении – просто катастрофа!»

В конце восьмидесятых годов в Тунке появляются другие ссыльные, в частности – молодой Юзеф Пилсудский, сосланный в Сибирь за участие в заговоре против царя Александра III в 1887 году. В Тунке он находился в 1890–1892 годах. Здесь в это время проживала довольно большая «колония» польских ссыльных социалистов, в частности «пролетариатчики» Стефан Ющиньский и Михал Манцевич, а также активный участник подполья, создававшегося перед началом восстания 1863 года, Бронислав Шварце, член Центрального национального комитета в Варшаве, который в российских крепостях и в Сибири провел почти тридцать лет. Были в этой группе и русские. Пилсудский поддерживал отношения, главным образом, со своим кругом. Казимеж Петкевич, опираясь на воспоминания находившихся в ссылке вместе с Пилсудским Манцевича и Ющиньского, написал спустя годы о ссыльных ксендзах: «наши „пролетариатчики" еще застали нескольких бывших ссыльных: они носили бороды, имели семьи, одевались по-местному, некоторые разбогатели» (К. Петкевич. «Михал Манцевич»). В свою очередь Мечислав Лепецкий, легионер и адъютант Юзефа Пилсудского, путешественник и писатель, который дважды, в 1933 и 1936 годах, путешествовал по Сибири по следам Маршала и от него самого, вероятно, слыхал «сибирские» рассказы о тех временах и священниках, отмечал: «Юзеф Пилсудский знал только Янковского, занимавшегося ростовщичеством, а также Фиялковского, человека не слишком разборчивого в делах» (см.: М. Лепецкий. «Сибирь без проклятий. Путешествия по местам ссылки маршала Пилсудского»).

Тогдашняя Тунка не слишком изменилась с тех времен, когда там жили ссыльные ксендзы, условия надзора были не самыми суровыми, стоимость жилья приблизительно прежняя. Пилсудский снимал избу в центре деревни за два рубля пятьдесят копеек в месяц (включая дрова и воду). Саму Тунку он в письме от 13 августа 1890 года к приятельнице, Леонарде Левандовской из Вильно, характеризовал следующим образом: «можно сказать, дыра, но для людей, которые могут и хотят заниматься физическим трудом (охота, рубка и сплавление леса, возделывание земли и т. д.), Тунка может быть раем, поскольку свобода здесь в этом плане огромная, перемещаться разрешается в радиусе сорока верст на протяжении десяти дней».

Из приведенных описаний и всех прочих известных нам обстоятельств жизни ксендзов в Тунке можно сделать вывод, что при Пилсудском в деревне и ее окрестностях проживало уже только трое бывших ссыльных: Янковский, Фиялковский и Секежиньский.

Материальных невзгод они безусловно не испытывали, жили подобно другим сибирякам, ни от какой работы не отказывались, зарабатывали, как могли и как умели. Известно, что Алексий Фиялковский постоянно занимался торговлей (скупка и убой скота) и 27 ноября 1887 года писал из Тунки губернатору с просьбой дать ему право продолжать эту деятельность. Трудно оправдать «ремесло» ксендза Янковского. Ростовщичество в кругах ссыльных того времени решительно осуждалось, «ксендз-ростовщик» даже в среде социалистов не мог не вызывать антипатии. Известно, что это не было главным занятием Янковского, он давно уже стал торговцем. Мнение окружающих людей его вряд ли волновало, интересовали лишь результаты собственной деятельности. Понять его мироощущение нам будет легче, если вспомнить, что еще в 1863 году сандомирские епархиальные власти характеризовали ксендза критически, отмечая, что путь священнослужителя он избрал «ради земных удовольствий и корысти».

Следует с осторожностью отнестись к другой информации, источником которой являются социалисты: будто бы «все» остававшиеся в Тунке ксендзы обзавелись семьями. В таком случае прибывший туда Мечислав Лепецкий обнаружил бы также их потомков и наверняка без всякого стеснения написал об этом.

Навсегда в Сибири остался ксендз Рафал Древновский. 20 декабря 1874 года царь разрешил ему именоваться фельдшером и иметь частную практику в Тунке. Через некоторое время его перевели в «приемный покой» в Атагай, в Нижнеудинский округ (к северо-западу от Иркутска), также с правом иметь частную практику. Через несколько лет, 16 мая 1881 года, он прибыл в Иркутск и в медицинском ведомстве написал отказ, довольно туманно аргументируя свое решение тем, что более работать не в состоянии. Означал ли отказ от медицинской деятельности возвращение к пастырской? Об этом нам ничего не известно. Ксендз Куляшиньский в 1892 году упоминал о нем как о вероотступнике: «к сожалению, он выбрал ассимиляцию и порвал с саном, а вероятно, и с родиной. Он был такой далеко не один». До родины дошли позже ложные сведения, будто в 1893 году Древновский стал директором больницы в Минусинске, в окрестностях Красноярска, и что скончался он в 1900 году. Точно известно, что Древновский окончил свои дни в Иркутске 26 декабря 1897 года, согласно записям в приходских церковных книгах – «в сане священника». Похоронил его на иркутском кладбище, так называемом Иерусалимском (где хоронили умерших всех вероисповеданий[11]) ксендз Юзеф Розга, товарищ по Тунке, тогда администратор самого обширного сибирского прихода.

Розга с 1876 года служил в иркутском костеле, с 1890 года был викарием ксендза Швермицкого, а после его смерти, осенью 1894 года, стал приходским священником. Скончался ксендз Розга 28 февраля 1905 года от воспаления легких, его похоронили на приходском кладбище, в части, именуемой «польским кладбищем». На рубеже веков жил в Иркутске также ксендз Юзеф Секежиньский. Помогал ли он в пастырской службе постаревшему и терявшему силы ксендзу Розге? Этого нам выяснить не удалось. В 1902 году Секежиньский приехал в Варшаву, а два года спустя стал капелланом психиатрической лечебницы в Творках. Он прибыл из Сибири человеком обеспеченным и приобрел имение с только что построенной усадьбой Тисе-Загрудзе (между Варшавой и Седльце), а остальные средства предназначил на семейные траты, в частности, на заграничное образование племянников. Ксендз Секежиньский скончался, будучи администратором прихода Глоговцы 11 января 1913 года. Его похоронили на варшавском кладбище Повонзки рядом с родными.

Еще позже Секежиньского вернулся на родину бывший монах капуцин Кароль (светское имя Ян) Ходкевич, который еще в семидесятых годах осел в Иркутске и стал кондитером. Он наверняка уже не чувствовал себя монахом; почти сорок лет вел образ жизни светского лица и занимался соответствующей деятельностью, хотя сибирские власти долгое время трактовали его как лицо духовное. Он сам, вероятно, давно принял это решение, поскольку еще в 1866 году, находясь в Енисейской губернии, а затем в Тунке, ходатайствовал об освобождении, мотивируя свое прошение тем, что в прошлом был лишь «послушником», будущим монахом, а следовательно, не является духовным лицом и не считает себя таковым. Львовская газета «Вядомосци Косцельне» писала в июне 1876 года, что Ходкевич в Иркутске занимается кондитерским ремеслом, и «дела у него идут неплохо». В 1895 году его предприятие было зарегистрировано в официальном печатном перечне фабрик и предприятий, действующих на окраинах Российской империи, а в 1903 году находилось под контролем полицейских служб Иркутска в рамках надзора над рабочими (в кондитерской трудилось тогда 4 поляков: 3 кондитеров и пирожник). В рождественские дни 1904 года «польскую кондитерскую Ходкевича» посещали польские солдаты, транспортируемые по железной дороге на Русско-японскую войну, но они жаловались, что «цены кусаются»: за фунт пирога с маком надо было отдать пятьдесят копеек, а за фунт бабки – шестьдесят (З. Боглевская-Гуляницкая. «В пути»). Разрешение вернуться Ходкевич получил в 1905 году. Тогда он поселился у родных в Варшаве, причем привез с собой солидный капитал. Иркутское дело Ходкевич передал, вероятно, своей сестре Северине Ратыньской, о которой известно, что в 1872 году она жила в Иркутске, или ее детям, а может, племяннику (так писал в «Воспоминаниях» Г. Верценьский). О кондитерской в Иркутске, «которую держат поляки», упоминал еще ксендз Жискар, в 1906–1909 годах являвшийся приходским священником иркутского костела.

На родине Ян Ходкевич не обратился ни в один монастырь, а на приглашение капуцина отца Гонората Козьминьского вернуться в общину ответил решительным отказом. Однако ностальгические чувства сохранил; он не только поддерживал контакты с капуцинами, но и пожертвовал несколько десятков тысяч рублей (упоминается сумма в пятьдесят тысяч) на создание нового монастыря в Варшаве на улице Лазенковской. Скончался Ходкевич в Варшаве 4 июня 1911 года в возрасте семидесяти пяти лет.

На родину вернулись дольше всего прожившие в Тунке ксендз Янковский и капуцин брат Фиялковский. О Фиялковском до сегодняшнего дня ничего неизвестно; представляется, что возвращения к монашеской жизни в его случае также не произошло (будто Фиялковский «облачился в сутану», Жискар пишет, видимо, выдавая желаемое за действительное). Янковский покинул Тунку и Сибирь лишь в начале ХХ века (в июле 1901 года он еще жил в Иркутске). Каковы были причины, заставившие его вернуться, мы не знаем. Быть может, в старости он затосковал по Польше? Янковский осел в своей прежней Сандомирской епархии. По собственной просьбе и с согласия государственных властей в 1902 году стал викарием постдоминиканского костела в Климонтове Сандомирском, взяв на себя заботу о храме и монастыре после кончины (годом ранее) последнего тамошнего монаха, отца Корнелия Микусиньского. (Можно предполагать, что такой человек, как ксендз Янковский, был удобной фигурой для принятого от монахов костела, в жизни епархии ничем особенным не отличился). Среди ссыльных кружили слухи, будто он привез с собой из Сибири значительную денежную сумму. Вандалин Черник («Воспоминания ветерана») рассказывал («мы слышали только от товарищей»), что поговаривали также, будто Янковский заработал на «монгольском скоте» несколько сот тысяч рублей и что в Сибири у него остались дети. Другие, в том числе уже упоминавшийся граф Сапеха, наверняка рассказывали о сомнительных «достижениях» ксендза, и подобные сведения быстро распространялись в кругах ссыльных. Аугуст Кренцкий, участник восстания, находившийся в ссылке в Усолье и Иркутске, а затем на родине собиравший материалы о том периоде, написал: «Уезжая из сибирской Тунки, куда он был сослан, Янковский оставил после себя (более-менее решив дело в плане материальном) моральные долги. Вернувшись на родину (1901), стал приходским священником».

В 1911 году остававшийся в Иркутске бывший ссыльный Кароль Возьницкий из Илжи (в 1863 году семинарист в Сандомире, затем участник восстания), писал о Янковском своему двоюродному брату, сандомирскому прелату ксендзу М. Гр. (вне всяких сомнений, речь идет о ксендзе Марцелии Граевском): «он принял участие в судьбе одного ребенка, девочки, которую взял на воспитание, дал образование и выдал за промышленника» (Ян Вишневский. «Судьба ксендзов»). Ни один из этих фактов ни подтвердить, ни опровергнуть мы сейчас не в состоянии. Скончался ксендз Янковский в Климонтове 8 июня 1911 года в три часа пополудни в возрасте семидесяти восьми лет; был похоронен на приходском кладбище. До наших дней сохранился памятник на его могиле – красивый каменный крест на высоком постаменте. Надпись на памятнике гласит: «Св.п. ксендз Александр Янковский прожил 78 лет + 8 июня 1911 г.»

С отъездом Янковского в Тунке завершилась продолжавшаяся несколько десятилетий эпоха ссыльных польских ксендзов. Весной 1909 года здесь некоторое время жил священник Могилевской архиепархии ксендз Фридерик Иозафат Жискар, тогда иркутский приходской священник. Происходивший из смешанной семьи с французско-русскими корнями, но «в душе поляк», он знакомился с историей польских ссыльных ксендзов, исследовал документы, работал с тункинским архивом. Делал он это с разрешения Сибирского императорского географического общества, в которое вступил и, будучи его членом, получил официальную бумагу, позволявшую знакомиться с сохранившимися в Тунке материалами. Он не упоминает о том, что встретил в деревне кого-либо из бывших участников восстания 1863 года. Зато рассказывает о вещах, которые остались от ксендзов, таких как требники, молитвенники, вручную переписанные миссалы. Один такой миссал – рукописный и иллюминированный ссыльными ксендзами – тогда еще хранился в иркутском костеле. Над ним на протяжении двух лет («очень тщательно и кропотливо») трудился ксендз Ян Помеховский из Плоцкой епархии, а ксендз Валентий Барабаш из Сандомирской епархии украсил его «выписанными красивым готическим шрифтом названиями всех воскресений и праздников». «Поскольку […] миссал очень нравился достопочтенному иркутскому приходскому священнику, ксендзу Кшиштофу Швермицкому, ксендз Помеховский подарил его на память о своем пребывании в Сибири иркутскому костелу, а взамен получил от ксендза Швермицкого печатный миссал». До наших дней ни в Тунке, ни в Иркутске не сохранилось ни одной вещи, принадлежавшей ссыльным священникам.

* * *

В сибирской Тунке на кладбище на берегу Иркута лежит прах пятнадцати[12] ксендзов, на кладбище в Иркутске – еще семи духовных лиц.

IX. «Риза очень бедная, цветная» – следы прошлого

В 1875 году, когда в Тунке еще оставались последние ссыльные ксендзы, в Познани была напечатана брошюра капуцина Новаковского «Воспоминание о польском духовенстве». Книжечка очень быстро – для своего времени – разошлась по польским землям, попала она также и в эмигрантскую среду. Польский мир узнал о деревне Тунка в далекой Сибири и о судьбах католического духовенства, терпящего мытарства за участие в национально-освободительном движении 1863 года. В книге приводились конкретные факты: имена и фамилии, информация о месте происхождения и поселения, о здоровье и болезнях, о жизни и кончине на чужой земле. Сведения о без малого ста шестидесяти духовных лицах. Это не могло не произвести впечатления на читателя и не возбудить сочувствия. Поляки по-прежнему ощущали бремя царских репрессий после подавления восстания, многие семьи ничего не знали о судьбах сосланных близких. И вдруг реальный человек, уцелевший в ссылке, рассказывает о тех, кто все еще остается в Сибири.

Книжечка попала также в руки Циприана Камиля Норвида, находившегося тогда «на парижской мостовой», и поэт, тронутый этой историей, написал стихотворение «„Карандашом" на книжечке о Тунке». Это поэтическая рефлексия о судьбе ксендзов, затерянных в далекой Сибири, где даже снега сострадают несчастным и оплакивают их судьбу, и одновременно завуалированное предсказание торжества Христова на земле ссыльных.

Зофья Троянович, автор прекрасной книги «Сибирь романтиков», замечает, что Норвид в своей поэзии укреплял миф о христианской миссии на далеком севере, которую само Провидение «препоручило» польским ксендзам-мученикам. Однако при этом – разочарованный отсутствием результатов миссионерской деятельности ксендзов (такой вывод можно было сделать из брошюры Новаковского) – он в частной переписке критиковал тункинских священников, не сумевших завязать «более близкие духовные связи с русскими и местным населением». «Мой разум протестует, – писал поэт, – когда кто-то уверяет меня, будто по прошествии тысячелетней истории может существовать какое бы то ни было христианское мученичество без всесторонности вероисповедания – этого не может быть, а если бы и было, то не было бы христианства – разве что титанство».

„Ołówkiem” na książeczce o Tunce

Jako gdy trąba porwie warstwę lata

I rzuci w pуłnoc gestem osobliwym,

I jakby nie był tylko sprawiedliwym

Twуrca – przyrody, lecz i Ojcem świata,

I sprawy czynił wyjatkowej treści,

A meteory grały Mu chóralnie,

Śnieg rozpłakiwał się i czuł boleści

Ludzi okutych, co w nim brodzą

walnie —

…

Jako – (pobrzmiewam Kochanowskich

lutnią) –

Sierotka męza wielkiego, lubo ją

U-pogardliwią, lubo u-wierutnią,

Skazuje w przyszłość drobną rączką

swoją

I własnej zda się rokować piastunce –

A ludzie, czując, co jest nad-człowiecze,

Szepcą, iż Anioł przez niemowlę

rzecze –

– Tak… w owej „Tu n c e ”!..

Надпись карандашом на книжечке о Тунке

Как если б смерч начало летних дней

унес на север вдруг единым махом,

как если бы Творец природы сей

заговорить заставил урны с прахом,

земную бы перекроил юдоль,

а метеоры хором Ему пели —

так плакал снег, почувствовавший

боль

людей в цепях, бредущих сквозь

метели.

Как если бы – тут лютню я возьму

у Кохановских – сирота поэта

ручонкой детской разогнала тьму

грядущего, и будущее это

вдруг стало видимым, как на рисунке.

А люди бы шептали – мол, устами

младенца ангелы толкуют с нами —

– Так было в Тунке!… [13]

Норвид не понимал, что христианская миссия ксендзов в Тунке была в то время невозможна по причине постоянного полицейского надзора и ряда других ограничений жизни ссыльных. Они сами никогда не упоминали о попытках распространения Христовой веры среди бурят или «обращения» тамошних православных. Выжить – этого для Норвида было слишком мало.

Но не стихотворение Норвида, по сей день остающееся малоизвестным, а именно «Воспоминание о польском духовенстве» Новаковского сыграло большую роль в распространении информации о мученичестве ксендзов в России и повлекло за собой оказание материальной помощи изгнанникам (о чем говорилось выше), а позже также вдохновило исследователей и стало основой для новых трудов, освежающих угасающую память польского общества о Тунке.

В начале ХХ века, когда из Тунки исчезли последние польские священники, о трагедии ссыльных еще зримо напоминало кладбище ксендзов. Со временем оно постепенно разрушалось и забывалось (вероятно о нем не позаботились покидавшие Тунку Янковский и Фиялковский). Посетивший погост (это событие имело место до мая 1909 года) ксендз Жискар запомнил его таким: «Нынче кладбище имеет вид исключительно печальный. Деревянная ограда рухнула, могилы засыпаны песком, лишь торчат почерневшие верхушки крестов, словно бы жалуясь на людское равнодушие и беспамятство соотечественников». Кладбище дважды посетил вышеупомянутый Мечислав Лепецкий. Этот «польский» фрагмент сибирской земли произвел на него большое впечатление. «Я застал уже только жалкие остатки, – писал он в 1933 году, – которые время, сей прилежный уравнитель всего и вся, вскоре сотрет до основания. Расположено это последнее пристанище ксендзов на песчаной дюне, у дороги из Тунки на Зактуй. С него открывается вид на протекающую неподалеку реку Иркут и на далекие, поросшие тайгой, горы. У подножья стоит заброшенная ныне деревянная церквушка, притулившаяся к высокой дюне и жадно в нее вглядывающаяся». От ограды остались одни столбы, могилы же на кладбищенском холме, засыпанном зыбучими песками, исчезли бесследно. Три года спустя Лепецкий нашел уже лишь деревянный обломок креста: «тонкий латинский крест, знак Страданий Господних, поверженный на землю временем или святотатцем. Исполненный строгости и достоинства, он покоился среди травы и мхов: символ веры и печали». Имелся там еще один знак – «большой валун на песке». Как утверждают местные жители, его вкатил на холм один из ссыльных поляков и он же увенчал железным крестом. Позже в Тунке уже некому стало заботиться об этой «частичке польскости» на сибирском безлюдье. Погост занесло зыбучими песками, а люди забыли о его существовании.

При Лепецком в Тунке еще стоял дом, принадлежавший некогда ксендзу Янковскому. Сама деревня за эти полстолетия совершенно не изменилась: «Те же бревенчатые дома, те же заборы и тот же прекрасный вид на горы. Только церковь наполовину разрушена, с куполов снята позолота – свидетельство наступившей иной эпохи». Старейшие жители говорили – сильно преувеличивая – о некогда живших тут трехстах священниках, называли несколько имен – Янковского, спекулянта Фиялковского, хозяина корчмы Секежиньского и мясника Каспшицкого, а также Бронислава Шварце и Юзефа Пилсудского (наиболее образованные даже знали, какое значение эта фигура имела для тогдашней Польши).

Память об одном из этих тункинских ксендзов хранит сегодня русская католическая община. В литургическом календаре на 2006 год («Литургический календарь католической церкви в России»), который содержит богослужебные указания на каждый день, среди десятков имен и фамилий ксендзов, преследовавшихся и замученных большевистской властью, мы найдем также ксендза Станислава Помирского. В связи с датой 5 декабря имеется информация о нем как о «страдальце во имя Христа»: арестованный в ноябре 1863 года, он прошел по этапу от Польши до Сибири, до самой Читы за Байкалом, отбыл каторгу – строил баржи на Амуре и работал на серебряных рудниках, с 1890 года служил в костеле святого Александра в Киеве, в 1919 году был арестован большевиками, в 1920 году вернулся в Польшу, в 1929 году скончался. Такая биография требует пояснений: Помирский испытал на себе тяжелую длань сперва царя, а затем новой власти, провозглашавшей благородные лозунги и обещавшей свободу угнетенным.

* * *

В Восточной Сибири до наших дней не сохранилось никакой материальной памяти о ссыльных ксендзах, остались только отдельные следы их пребывания, скорее символические. Даже о расположении католического погоста в Тунке можно сегодня говорить лишь приблизительно: точно определить место, где покоится прах ксендзов, нельзя. В начале ХХ века в тункинском ведомстве еще хранилось немало мелких предметов, оставшихся «от ксендзов» (молитвенники, миссалы, требники и т. д.) и вся официальная полицейская документация, но со временем все это затерялось или же было перевезено в Иркутск, где затем пропало или оказалось сознательно уничтожено. Лишь «польский костел» в Иркутске, стоящий в центре города близ реки Ангара, поддерживает память о той эпохе и тех людях; в XIX веке там служили ксендзы-поляки, в том числе тункинские изгнанники, о которых шла речь, встречались и молились сотни и тысячи подобных им ссыльных. Кирпичный, неоготический, он был построен ксендзом Кшиштофом Швермицким в 1881–1884 годах, после произошедшего в Иркутске крупного пожара, от которого пострадал прежний костел, на пожертвования, присланные с родины, а также сделанные осевшими в Сибири бывшими ссыльными; сейчас он принадлежит городу, здесь находится концертный зал, католикам оставили маленькую часовню на первом этаже, где в определенные дни недели и в праздники проходит служба. Сохранилась также территория прежнего городского кладбища – Иерусалимского, – где похоронены и «тункинские ксендзы»; она уцелела в недобрые времена лишь потому, что там устроили парк культуры и отдыха. Известно, где находился фрагмент католического кладбища; еще в ноябре 1914 года «Иркутская жизнь» писала о «польском кладбище» и зажигаемых на могилах лампадках. Не так давно были снесены остатки аттракционов, территория озеленена, кое-где лежат обнаруженные в земле фрагменты каменных надгробных плит. Кладбище стало парком. Жители Иркутска редко его посещают, разве что обитатели близлежащих домов выгуливают собак.

Есть в Иркутске еще одно, особое, не всем доступное место, где хранится запечатленная в документах история ссыльных, в том числе ксендзов – это Государственный архив Иркутской области на улице Байкальской. В архиве можно найти все материалы (фонд «католический», номер 297), касающиеся костела в Иркутске и разросшегося иркутского прихода в целом, в том числе ежегодно составлявшиеся списки тункинских ссыльных, и, в других фондах (главным образом, номер 24) – автографы писем и прошений ксендзов, адресованных сибирскому начальству. Однако эти документы не назовешь памятью о ссыльных. В фондах Иркутского областного художественного музея имени Сукачева хранится живописное полотно, озаглавленное «Тунка» – оно было написано в 1876 году ссыльным художником Станиславом Вроньским, ранее студентом варшавской Академии изящных искусств[14].

В Польше, благодаря счастливому стечению обстоятельств, сохранилось некоторое количество подлинных личных вещей сосланных в Сибирь ксендзов. В фондах ряда музеев, библиотек и архивов (в Главном архиве древних актов и в Музее Польской армии в Варшаве, в Музее Варшавы и в Архиве Варшавской архиепархии, в Национальной библиотеке имени Оссолиньских во Вроцлаве, в Музее Яцека Мальчевского в Радоме и др.) хранится около двадцати фотографий ксендзов (до восстания, в период ссылки или после нее), большая часть которых сделана в фотоателье – в Сибири и в европейской части России. Потомки семьи Помирских сохранили красивый железный крест (в настоящее время он является собственностью Марека Кацпшака, проживающего в Варшаве), привезенный ксендзом Станиславом Помирским из Сибири. Согласно семейной легенде, его выковал из двух звеньев каторжных кандалов священника-изгнанника сибирский кузнец. (Автор данной книги с волнением держал этот крест в руках и может подтвердить, что крест кованый, а фигура Христа и другие украшения – вероятно, литые). Этот крест – не только память о ссылке, но и – как можно предположить – символ нерушимой веры ксендза Станислава.

В краковском Архиве отцов-доминиканцев находится черновик рукописи отца Климовича – «Воспоминаний отца Игнация Климовича, доминиканца и сибирского ссыльного о восстании 1863 года», многократно цитировавшегося здесь дневника, содержащего не только летопись повседневных событий и переживаний сибирской жизни священника, но и рефлексии на темы веры и молитвы, а также размышления, связанные с теологическими и историческими интересами автора. В нем можно обнаружить интересный рисунок «персидского раба» (он приведен в данной книге), вне всяких сомнений свидетельствующий о художественном даре автора. Климович сделал его, вероятно, в порыве какого-то необычайного вдохновения, подписал «эскиз, просто фантазия» – и ничем столь же оригинальным дневник более не украсил.

В монастыре отцов-бернардинцев в Лежайске хранится миссал в красном кожаном переплете, декорированном металлическими элементами – «Missale Romanum» (издание «Mechlineae», 1866) – он принадлежал некогда иркутскому приходскому священнику ксендзу Швермицкому (был подарен ему в декабре 1887 года бывшими ссыльными на пятидесятилетний юбилей рукоположения). Под прилагающейся к миссалу красивой дарственной надписью подписались почти четыре десятка бывших ссыльных, живших в Варшаве и за ее пределами, в том числе тункинские ксендзы Делерт, Чаевич и Помеховский и светские лица – Якуб Гейштор, Феликс Зенкович, доктор Вацлав Лясоцкий и Аугуст Иваньский. Благодаря своего бывшего сибирского приходского священника за необыкновенную доброту и жертвенность, ссыльные написали: «Достопочтеннейшему Кс. Кшиштофу Шверницкому, приходскому священнику города Иркутска в Восточной Сибири в торжественный день пятидесятилетнего юбилея рукоположения в знак глубочайшего уважения – в дар от имени всех изгнанников – те, кого он поддерживал словами Священного Евангелия, начиная с 1863 года и вплоть до возвращения на родину». Тогда миссал переправили из Варшавы в Иркутск, а в ХХ веке один из братьев бернардинцев привез его обратно в Польшу.

В Главном архиве древних актов в Варшаве в фонде, содержащем материалы, связанные с ксендзом Фридериком Иозафатом Жискаром, хранится подлинный тункинский документ 1869 года с собственноручными подписями почти ста двадцати ксендзов. Выкрал его Жискар или, быть может, выкупил? Это подписка изгнанников в том, что они не станут тайком высылать письма на родину при посредничестве иркутского приходского священника ксендза Швермицкого. Фонд содержит также сотни копий тункинских документов, иллюстрирующих судьбы ссыльных – копий, выполненных (как правило, очень небрежно) Жискаром и кем-то еще во время пребывания иркутского священника в деревне в период до мая 1909 года. В фондах Библиотеки имени Иеронима Лопациньского в Люблине хранятся напечатанные в 1895 году воспоминания ксендза Станислава Матрася «Путешествие в Сибирь по московским этапам в 1863 и 64 г.» (согласно пометке в формуляре: напечатано в Чикаго; согласно оценке сегодняшних библиотекарей – в Кракове), в котором автор собственноручно исправил ошибки, замеченные при печати.

Епархиальный музей в Сандомире, так называемый Дом Длугоша, хранит сибирскую память о ксендзе Константы Пиварском – большую березовую шкатулку, изготовленную ссыльным Константы Сециньским (который и ранее славился резьбой по дереву) и подаренную товарищами Пиварскому. На крышке шкатулки – расположенные двумя колонками двадцать четыре автографа, в том числе четырнадцать подписей тункинских ссыльных. А именно: ксендза Яна Помеховского, ксендза Ю[зефа] Щепаньского, А[нджея] Делерта, ксендза Игнация Климовича, ксендза Феликса Ковалевского, ксендза Валентия Манельского, ксендза Миколая Куляшиньского, ксендза Онуфрия Яссевича, ксендза В[алентия] Осиньского, ксендза Б[артломея] Грыкетыса, ксендза И[зидора] Цёнглиньского, ксендза Онуфрия Сырвида, Ангела Сосновского, ксендза Гервазия Рейниса (некоторые из этих подписей уже едва читаются). Между подписями, в центре, помещен овальный медальон из темного дерева с латунной инкрустацией: кандалы, два молота и монограмма «К.П.». Вокруг медальона – названия мест пребывания Пиварского в Сибири и в России: Петровск, Домна, Севаково, Дарасун, Тунка, Иркутск, Спасск. Судя по всему, шкатулка была изготовлена, украшена и подарена ксендзу Пиварскому в Спасске 12 апреля 1879 года (возможно, это какая-то важная дата в жизни священника?); мы знаем, что все тункинские ссыльные ксендзы, подписавшиеся на шкатулке, проживали тогда в Спасске. В шкатулке этой Пиварский, возвращаясь в 1884 году на родину, привез кандалы, впоследствии утерянные, а также ризу «о[чень] бедную, двухстороннюю, белого, красного и синего цвета», в которой он служил в Сибири, и наволочку от подушки под миссал «с терновым венцом». Эти памятные вещи хранили родные, а в 1927 году Анна Соткевич из Кльватки Крулевской под Радомом передала шкатулку и ризу ксендзу Яну Вишневскому, личности в Сандомире известной, для сохранения этих предметов в церковных ведомствах (см.: Я. Вишневский. «Участие ксендзов Сандомирской епархии в Январском восстании 1863 года»).

Один из тункинских ссыльных – ксендз Фердинанд Стульгиньский из Жмудзи был «увековечен» известным писателем Юзефом Вейсенгофом в романе «Соболь и панна. Охотничий цикл», изданном в Варшаве в 1911 году. Он выведен там под именем приходского священника из Анталепте в Литовском генерал-губернаторстве, «страстного охотника и отличного товарища». Стульгиньский действительно был приходским священником в Оникшты в Жмудзи, действительно был страстным охотником – в Сибири он тоже часто охотился в тайге близ Усолья, где отбывал менее суровую каторгу на солеварнях, а от работы там можно было увильнуть, купив себе за деньги «заместителя».

В последние десятилетия в разных регионах Польши, в так называемых «малых отчизнах», распространяется информация о многих упоминаемых в данной книге духовных лицах. Так, имена Чаевича, Гаргилевича, Матрася, Помирского, Кероньского, Куляшиньского, Секежиньского и Валентия Пайдовского (латеранский каноник из Красника) и других тункинских изгнанников встречаются в историях приходов, местностей, семейных генеалогических древах и т. д. Их можно обнаружить в региональных изданиях и, особенно, в Интернете: в «Википедии» и на сайтах гмин, приходов, епархий, а также на частных порталах. Именем ксендза Людвика Чаевича названа улица в Пясечно под Варшавой, памятник ксендзу Станиславу Матрасю стоит на рыночной площади в Кшешове на Сане, а ксендзу Юзефу Щепаньскому – возле костела в Высоком Коле.

С памятником Матрасю связана интересная история, которую стоит здесь привести. В XIX столетии в Кшешове был поставлен невысокий обелиск в честь царя Александра II, при котором вспыхнуло Январское восстание и согласно решению которого тысячи поляков отправились в сибирскую ссылку. До начала Первой мировой войны существовала традиция в день рождения царя опрокидывать у памятника рюмку водки и вспоминать «благодетеля», даровавшего крепостным землю. В возрожденной Польше обелиск «освободили» от царя, и он стоял бесхозным вплоть до тридцатых годов, когда сменил хозяина – жители Кшешова поместили на него портрет умершего в 1935 году Юзефа Пилсудского. Во время оккупации портрет уничтожили немцы. Свободный памятник в не совсем свободной народной Польше заняли новые герои, идолы политической системы, называемые местными жителями «марксами»: профили Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. После 1989 года кто-то ночью, тайком, снял «марксов» с обелиска. Очищенный от идеологического бремени, он простоял ничейным еще более десяти лет. В 2004 году общественность города решила даровать памятнику нового хозяина.

Теперь он хранит память о нескольких поколениях жителей Кшешова, сражавшихся за свободную Польшу, о сибирских ссыльных, в том числе, о названном по имени ксендзе Матрасе. Надпись на медной табличке гласит: «Памяти ксендза Станислава Матрася и жителей Кшешова, сосланных в Сибирь в 1863 году за участие в Январском восстании, и последующим поколениям, сражавшимся за свободную Польшу. Гмина Кшешов, 11.09.2004». Это символическая, спустя годы, победа польского ссыльного Матрася над правителем Российской империи.

Х. Тунка – символ сибирского изгнания ксендзов

Исследуя судьбы католических священников в контексте польского изгнанничества периода после Январского восстания, можно и, вероятно, нужно отметить различие судеб священнослужителей и массы загнанных в Российскую империю светских лиц. Хотя ксендзы постоянно жаловались на свою жизнь, чаще всего именно им оказывалась помощь, и многие из них в материальном отношении жили лучше, чем обычные ссыльные (не шляхта). Однако это не избавило их от страданий, болезней и гибели в изгнании – удела всех польских ссыльных. В одном, как нам представляется, чаша страданий ксендзов была горше – большинство из них царь продержал в России значительно дольше, чем светских узников, приговоренных за подобные политические преступления. Освобождавшиеся из ссылки, от полицейского надзора польские священники должны были еще несколько лет искупать свою вину, прежде чем им окончательно возвращали все права. Лишь тогда они могли снова стать полноправными членами католической общины и общества в целом.

Некоторые, проведя в России, вне лона Церкви по двадцать-двадцать пять лет, а то и больше, вынужденные жить светской жизнью, могли отказаться и иногда действительно отказывались продолжать свой духовный путь. Это давало шансы на нормальную жизнь в местах поселения. Возвращение после столь долгого времени на родину – если таковое вообще случалось – в Царство Польское или Галицию, не гарантировало безболезненного возвращения также и в лоно Католической церкви. Однако подавляющее большинство тункинских изгнанников оставались верны своему призванию и узам с Церковью, что не может не вызывать восхищения и уважения. Достойны памяти потомков в особенности те ксендзы, которые после стольких лет страданий, освобожденные из ссылки, добровольно оставались в Империи, чтобы в роли пастырей служить разбросанным по российским просторам разнонациональным католическим общинам.

Если исходить из идей христианства, за этой пастырской деятельностью стояли те, чей прах остался в русской земле. В то время многие польские ксендзы разделяли надежды капуцина Новаковского, будто для России грядут новые времена: «прах католических священников, покоящийся в этой земле, готовит ее [России. – Э.Н.] католическое будущее и станет краеугольным камнем, фундаментом этого католического будущего». А католичество России было призвано стать тормозом, сдерживающим ее от гипотетической экспансии в Европу.

Сегодня нам известны точные даты смерти более восьмидесяти духовных лиц, похороненных в разных уголках Российской империи – в ее европейской или азиатской части. О десяти других мы знаем, что они также умерли в России в период до 1894 года, о еще почти двадцати – что на рубеже двух последних десятилетий XIX века они все еще проживали там. Многие уже достигли преклонного возраста, некоторые были больны. Так что мы не совершим большой ошибки, утверждая, что из группы ста пятидесяти шести тункинских ссыльных более ста закончили свои дни в стране изгнания. Менее пятидесяти вернулись на польские земли.

Эти цифры являются ярким свидетельством репрессивного характера царского самодержавия и трагических судеб католического духовенства, принимавшего участие в борьбе за свободу Польши и свободную Церковь.

Сибирское поселение Тунка представляется сегодня выразительным символом мученичества польского духовенства, сосланного царизмом в Сибирь после восстания 1863 года. Это не отменяет того факта, что некоторые духовные лица из тункинской общины оказались недостойны идеала поляка и священника: благородного, жертвенного, морально безупречного, какими желали их видеть определенные круги светских ссыльных. Последние, столкнувшись с греховным поведением, порой выступали с резкой, чрезмерной критикой, охватывающей духовенство в целом. За обобщениями однако теряются оттенки живой реальности: точно так же невозможно согласиться с мнением других современников, будто сибирские страдания превратили всех ксендзов в праведных мучеников. Они в самом деле были подобны всем остальным изгнанникам – со всеми свойственными им слабостями и недостатками. Святые – «Божьи люди», действительно добрые, сострадательные, беззаветно преданные ближним – были редкостью. Таким считали тогда светского ссыльного, бывшего царского офицера, члена руководства восстанием в Литовском генерал-губернаторстве, уже упоминавшегося Юзефа Калиновского (позже монаха кармелита отца Рафала), который встречался в Сибири в том числе и с тункинскими ссыльными. Сегодня это святой и покровитель Католической церкви в Сибири. Столь же светлой фигурой, что не раз подтверждали исследователи истории польских ссылок XIX века, был марианин ксендз Кшиштоф Швермицкий (Шверницкий), много лет прослуживший в иркутском приходе, человек известный, заслуженный, жертвенный, особо заботившийся о товарищах, пострадавших от репрессий после Январского восстания.

В категориях святости можно говорить о некоторых изгнанниках из Тунки, таких как Грыкетыс, Наркевич, Новаковский, отец Климович, Каминький, Коханьский, Лаппа или Сырвид, о которых мы знаем больше, чем дает сухая и поверхностная информация. К близкому кругу названных можно отнести также тех, кто выше личной свободы и жизни на родине ставил благо ссыльных и религиозных общин и своей Церкви и ради них добровольно остался в краю изгнания – навсегда. В разных уголках России скончались (некоторые – почти дожив до большевистской революции), будучи пастырями: Владислав Байковский, Бенедикт Бугень, Феликс Чарковский, Леопольд Дылевич, Болеслав Филипович, Амброзий Гжимала, Эразм Ключевский, Феликс Ковалевский, Францишек Козловский, Фирмин Мендркевич, Филипп Мокшецкий, Ян Пацевич, Юзеф Писанко, Юзеф Розга, Юзеф Розвадовский, Фердинанд Стульгиньский и Антоний Вежбицкий.

Все они заслуживают доброй памяти.

XI. «Ах, Боже, смилуйся» – похороненные в Тунке и в Иркутске

1866–1905

Скончались в Тунке и похоронены на католическом кладбище (на берегу реки Иркут, возле православного кладбища)[15].

ФРАНЦИШЕК ЖУКОВСКИЙ, приходской священник в Рачках (Сейненская епархия), скончался от тифа, в первый день Пасхи, 20 марта/1 апреля 1866 года в возрасте сорока трех лет.

СИМЕОН ЯНИКОВИЧ, викарий в приходе Шидлов (Жмудская епархия), скончался 28 мая/9 июня 1866 года в возрасте шестидесяти пяти лет.

ЮЗЕФ БЛАЖЕВСКИЙ, приходской священник в Вилькове (Люблинская епархия), скончался от апоплексического удара на берегу реки Иркут 14/26 апреля 1867 года в возрасте шестидесяти одного года.

ЯН (КАЕТАН) УШИНЬСКИЙ, приходской священник в Клечкове (Плоцкая епархия) скоропостижно скончался 25 февраля /8 марта 1868 годав возрасте семидесяти лет.

ЯЦЕК БОЖИМ, из Перлеёва (Виленская епархия), заболел после падения и удара головой во время катания на коньках на реке Тунке и скончался 21 апреля/31 мая 1868 года, не дожив до тридцати лет.

ФЕЛИЦИАН АУГУСТОВИЧ, викарий в Скшешеве (Подляшская епархия), скончался в 8 вечера 8/20 октября 1868 года в возрасте тридцати шести лет.

ВИНЦЕНТИЙ НУГАРЕВИЧ, викарий в приходе Куртовяны (Жмудская епархия), скончался от «горловой чахотки» около 6 часов вечера 6/18 января 1870 года в возрасте сорока восьми лет.

КАЗИМЕЖ ГЕДРОЙЦ, администратор прихода Слободзиньск (Жмудская епархия), внезапно скончался (ксендзы подозревали, что был задушен) около 6 часов вечера 4/16 сентября 1870 года; ему не исполнилось и тридцати трех лет.

ГАБРИЭЛЬ ЗИМНЫЙ, августинец из монастыря в Красныставе (Люблинская епархия), скончался 6/18 октября 1870 года в возрасте сорока девяти лет.

ТЕОДОР КУРКЕВИЧ, францисканец из Журомина (Плоцкая епархия), скончался от истощения после «тяжкой и продолжительной» болезни – вероятно, золотухи, 15/27 января 1871 года в возрасте пятидесяти четырех лет.

АНТОНИЙ ОПОЛЬСКИЙ, приходской священник в Пушолаты (Жмудская епархия), скончался от «перемежающейся лихорадки» около 9 утра 17/29 марта 1872 года в возрасте пятидесяти девяти лет.

ЮЗЕФ ПАВЛОВСКИЙ, приходской священник в Немокшты (Жмудская епархия), был убит в ночь с 16 на 17 июня (по новому стилю) 1872 года в возрасте пятидесяти двух лет.

ЯН ГРОНДЗКИЙ, настоятель монастыря пиаристов в Радзеёве (Куявско-Калишская епархия), скончался после «тяжелой и внезапной болезни» (повредился умом) 30 марта /11 апреля 1873 года в возрасте сорока восьми лет.

ФЕЛИКС ВАСИЛЕВСКИЙ, приходской священник в Дзевёнтковиче (Виленская епархия), сгорел во время пожара собственного дома 1/13 мая 1873 года в возрасте пятидесяти двух лет.

СТАНИСЛАВ ДОМБРОВСКИЙ, викарий в приходе Вышонки (Сейненская епархия), скончался «после тяжелой, внезапной болезни» («застуженный геморрой») в половине двенадцатого пополуночи 29 мая /11 июня 1873 года в возрасте шестидесяти четырех лет.

Скончались в Иркутске и похоронены на городском Иерусалимском кладбище

(в настоящее время на месте кладбища находится городской парк):

ВИНЦЕНТИЙ СЕРЕМЕНТА, приходской священник в Колубеле (Варшавская архиепархия), скончался в иркутской больнице, повредившись рассудком,2/14 января 1870 года в возрасте сорока двух лет.

ВЛАДИСЛАВ ПОЛЬКОВСКИЙ, приходской священник в Мщонове (Варшавская архиепархия), скончался «от камня в мочевом пузыре» и «перемежающейся лихорадки» 21 января 1872 года в возрасте пятидесяти двух лет.

АУГУСТИН КРУЖМАНОВСКИЙ, приходской священник в Глиноецке (Плоцкая епархия), скончался в больнице в Иркутске после тяжелой болезни 7/19 апреля 1873 года в возрасте пятидесяти семи лет.

АНДЖЕЙ ПИОТРОВИЧ, хранитель монастыря бернардинцев в Цитовяны в Литовском генерал-губернаторстве, скончался в иркутской больнице 21 июня 1875 года в возрасте восьмидесяти двух лет.

ФРАНЦИШЕК ШМЕЙТЕР, профессор семинарии в Пултуске (Плоцкая епархия), скончался от ревматизма и воспаления легких 16/28 ноября 1876 года в возрасте сорока семи лет.

РАФАЛ ДРЕВНОВСКИЙ, профессор семинарии в Плоцке, после освобождения из ссылки работал фельдшером, скончался 26 декабря 1897 года в возрасте шестидесяти трех лет.

ЮЗЕФ РОЗГА, викарий в приходе Средник (Жмудская епархия), после освобождения из ссылки приходской священник в Иркутске, скончался от воспаления легких 28 февраля 1905 года в возрасте семидесяти лет.

* * *

СТЕФАН РУДЗКИЙ, викарий в приходе Посволь (Жмудская епархия), предположительно также скончался в Тунке. Удалось выяснить, что по решению иркутских властей (январь 1879 года) он в возрасте сорока трех лет был оставлен в Тунке «навсегда»; согласно записям ксендза Станислава Матрася за 1894 год, «скончался в Сибири».

XII. «Было их в изгнании сто пятьдесят шесть человек»

АБРАТОВСКИЙ ЭДВАРД – францисканец из Плоцка; к 1894 году все еще находился в России.

АУГУСТОВИЧ ФЕЛИЦИАН – викарий из Скшешева (Подляшская епархия); скончался в Тунке в 1869 году.

БАЙКОВСКИЙ ВЛАДИСЛАВ – викарий в приходе Порозов (Виленская епархия); скончался в Витебске в 1903 году.

БАРАБАШ ВАЛЕНТИЙ – приходской священник в Скшиньском (Сандомирская епархия); в 1887 году все еще жил в Перми.

БАРТОШЕВИЧ АНДЖЕЙ (АНДЖЕЙ ГУНДОЛЬФ) – доминиканец в Малужине (Плоцкая епархия); в 1894 году все еще находился в России.

БАРТОШЕВИЧ АНДЖЕЙ (КАЗИМЕЖ АНДЖЕЙ) – викарий из Слуцка (Виленская епархия); скончался в Городище в России в 1885 году.

БЖОЗОВСКИЙ ЯН – пиарист из монастыря в Хелме и Радзеёве (Куявско-Калишская епархия); скончался в 1901 году в деревне Космач на Украине.

БЛАЖЕВСКИЙ ЮЗЕФ – приходской священник в Вилькове (Люблинская епархия); скончался в Тунке в 1867 году.

БОЖИМ ЯЦЕК – приходской священник в Перлеёве (Виленская епархия), скончался в Тунке в 1868 году.

БРОНИШЕВСКИЙ ЛЮДВИК – викарий в Парчеве (Подляшская епархия); на момент смерти являлся приходским священником в Лысобыках, скончался там же в 1890 году.

БРУДНИЦКИЙ КАЕТАН – кармелит из Ордена босых братьев, из Люблина; вернулся на родину, до 1896 года находился в монастырях Роздол и Большовцы (Конгрегация братьев-кармелитов Непорочной Девы Марии), дальнейшая судьба неизвестна.

БУГЕНЬ БЕНЕДИКТ – приходской священник в Смоленске (Могилевская архиепархия); скончался в Петербурге в 1888 году.

БУКОВСКИЙ СТАНИСЛАВ – приходской священник в Плоцке Малом (Сейненская епархия); скончался в Спасске в 1878 году.

ВАСИЛЕВСКИЙ ФЕЛИКС – приходской священник в Дзевёнтковиче (Виленская епархия); сгорел в собственном доме в Тунке в 1873 году.

ВЕЖБИЦКИЙ АНТОНИЙ ПЕТР – викарий в приходе Дорсунишки (Виленская епархия); в 1910 году жил в Вологде, являясь ксендзом тамошнего прихода.

ВИЛЕВСКИЙ НАРЦИЗ – приходской священник в Вышкове (Плоцкая епархия); скончался в Пултуске в 1897 году.

ВЛОЦКИЙ ФРИДЕРИК – викарий в Зволене (Сандомирская епархия); скончался в Верхотурье в 1882 году «от цинги».

ВОЙТКЕВИЧ КАСПЕР – викарий в Райполе (Жмудская епархия); скончался в Новомосковске в 1876 году.

ВОЛНИСТЫЙ КАРОЛЬ – викарий в Быстшице (Виленская епархия); скончался в Ядрыне в 1879 году.

ГАЛКЕВИЧ АДАМ – филиалистиз прихода Лидовяны (Жмудская епархия); скончался в Верхотурии в 1874 году.

ГАРБОВСКИЙ ЭЛИАШ – семинарист-кармелит из Варшавы, из Ордена босых братьев; согласно имеющимся данным, к 1894 году находился за пределами России.

ГАРГИЛЕВИЧ СЕВЕРИН – приходской священникв Зарембы Костельне (Плоцкая епархия); скончался в Кракове в 1900 году.

ГЕДРОЙЦ КАЗИМЕЖ – из Жмудской епархии; скончался в Тунке в 1870 году (возможно, был задушен).

ГЕНУТОВИЧ ФРАНЦИШЕК – викарий кафедрального собора в Ворни (Жмудская епархия); в 1890 году находился в Белозерске; вероятно к 1894 году все еще пребывал на территории России.

ГЖИМАЛА АМБРОЗИЙ (светское имя АНДЖЕЙ) – францисканец из Журомина (Плоцкая епархия); скончался в Аглоне в Латвии в 1904 году.

ГОДЛЕВСКИЙ ЛЕОН – францисканец из Варшавы; скончался в Варшаве в 1904 году.

ГОДЛЕВСКИЙ ФЛОРИАН – из Олыки (Луцко-Житомирская епархия); скончался за «несколько лет» до 1876 года в Костромской губернии.

ГОДЛЕВСКИЙ ЦЕЛЕСТИН – бывший францисканец, викарий в Вохине (Подляшская епархия); скончался в Метеле (Сейненская епархия) в 1884 году.

ГОНСТАЛЬСКИЙ ЛУКАШ – францисканец, проповедник в Хоче (Плоцкая епархия); скончался в Шенберге в 1880 году.

ГРОНДЗКИЙ ЯН ФРАНЦИШЕК – пиарист из монастыря в Радзеёве (Куявско-Калишская епархия); скончался в Тунке в 1873 году.

ГРОНКЕВИЧ ЯН – приходской священник в Ростишеве (Плоцкая епархия); скончался в Милятине в 1898 году.

ГРЫКЕТЫС БАРТЛОМЕЙ – приходской священник в Грышкабуде, профессор семинарии в Сейнах; скончался в Дзвинячке в 1895 году.

ДЕЛЕРТ АНДЖЕЙ – священник-эконом из Бонкова (Варшавская архиепархия); скончался в Лагевниках в 1890 году.

ДОМАНЬСКИЙ ПАУЛИН – бернардинец из Радома (Сандомирская епархия); скончался в Бразилии (Муричи) в 1890 году.

ДОМБРОВСКИЙ СТАНИСЛАВ – викарий в приходе Вышонки (Сейненская епархия); скончался в Тунке в 1873 году.

ДРЕВНОВСКИЙ РАФАЛ – миссионер, профессор семинарии в Плоцке; скончался в Иркутске в 1897 году.

ДРОЗДЫС ВАВЖИНЕЦ – кармелит из Ордена босых братьев (иподиакон) из Варшавы; скончался в Кракове в 1908 году.

ДЫЛЕВИЧ ЛЕОПОЛЬД – викарий в приходе Вижуны (Жмудская епархия); скончался в Николаевке близ Новгорода в 1900 году.

ДЫМИНЬСКИЙ ТЕОДОЗИЙ – диакон базилианин из униатского монастыря в Супрасле, после ликвидации Унии – православный монах; в 1873 году был выслан в Архангельскую губернию (согласно другим данным, остался в православном монастыре в Иркутске).

ЖУКОВСКИЙ ФРАНЦИШЕК – приходской священник в Рачках (Сейненская епархия); скончался в Тунке в 1866 году.

ЗАГУРСКИЙ ЮЗЕФ – священник в приходе Пуне (Виленская епархия); в 1878 году жил в Городище, скончался в России в период до 1894 года.

ЗАКШЕВСКИЙ ВОЙЦЕХ – приходской священник в Лисове (Сандомирская епархия), скончался в Шенберге в Курляндии в 1882 году.

ЗАМБЖИЦКИЙ ЮЗЕФ – наследник поместья Жепки, викарий в приходе Пекуты (Сейненская епархия); скончался в 1888 году в России (?).

ЗЕНКЕВИЧ АНАТОЛЬ – францисканец из Варшавы (в 1863 году жил в Пшасныше); в 1888 году в Буффало в Соединенных Штатах, позже отправился «странствовать по свету», добравшись, по некоторым сведениям, до Австралии.

ЗИМНЫЙ ГАБРИЭЛЬ – августинец в Красныставе (Люблинская епархия); скончался в Тунке в 1870 году.

КАВЕЦКИЙ АНТОНИЙ – священник в приходе Хорбачево-Обытоки (Могилевская архиепархия); в 1879 году жил в Белозерске в Екатеринославской губернии, говорили, что в том же году умер.

КАЛИСТЫ АНДЖЕЙ – викарий в приходе Лятович (Варшавская архиепархия); в 1889 году жил в Бауске в Курляндии, «бледный старец», по всей видимости, был жив в 1894 году.

КАМЕНЕЦКИЙ ВЛАДИСЛАВ – викарий в приходе Першаи (Могилевская архиепархия); скончался во Владикавказе в 1884 году.

КАМИНЬСКИЙ ФРАНЦИШЕК – миссионер из Варшавы, профессор семинарии Святого Креста; скончался в Кракове в 1904 году.

КАСПШИЦКИЙ МАТЕУШ – викарий в Вежбице (Сандомирская епархия); в 1882 году жил в Перми, однако согласно данным ксендза Матрася (очевидно ошибочным), скончался в Тунке.

КАЧМАРСКИЙ КОРНЕЛИЙ – администратор в Кшижановице под Илжей (Сандомирская епархия); скончался в Кирсанове, будучи «тяжело болен», в 1876 году.

КАЧОРОВСКИЙ ИГНАЦИЙ – приходской священник в Сулеёве (Варшавская архиепархия); скончался в Спасске в 1875 году.

КЕРОНЬСКИЙ АЛЕКСАНДР – викарий в Коньсковоле (Люблинская епархия); скончался во Львове в 1922 году.

КЛИМКЕВИЧ ВЛАДИСЛАВ – приходской священник в Мыслибоже (Куявско-Калишская епархия); скончался в Орле в 1879 году.

КЛИМКЕВИЧ РОХ (светское имя: ЮЗЕФ) – бернардинец из Радома; вероотступник, умер, вероятно, в России после 1900 года.

КЛИМОВИЧ ИГНАЦИЙ – доминиканец из Варшавы; скончался в Чорткове в 1902 году.

КЛЮЧЕВСКИЙ ЭРАЗМ – капеллан гимназии в Немирове (Луцко-Житомирская епархия); скончался в Плоскирове на Украине в 1915 году.

КНАПИНЬСКИЙ ПАВЕЛ – приходской священник в Веньце (Куявско-Калишская епархия), скончался в Клобуцке в 1885 году.

КОВАЛЕВСКИЙ ФЕЛИКС – приходской священник в Лютоцине (Плоцкая епархия); скончался в 1889 году в России (Смоленск?).

КОВАЛЕВСКИЙ ЮЗЕФ – приходской священник в Вонсево (Плоцкая епархия); скончался в Браневе в 1885 году.

КОЗЛОВСКИЙ ФРАНЦИШЕК – администратор прихода Немонюны (Виленская епархия); скончался в Петербурге в 1907 году.

КОМОРОВСКИЙ ГВИДОН – бернардинец из монастыря в Гуре Кальварии (Варшавская архиепархия); скончался в Соболеве близ Гарволина в 1912 году.

КОРЕЦКИЙ СТАНИСЛАВ – францисканец из Велюня (Калишско-Куявская епархия); в 1893 году жил в Пензе, в 1894 году все еще находился на территории России.

КОХАНЬСКИЙ (ЛЮБИЧ КОХАНЬСКИЙ) ВИНЦЕНТИЙ – доминиканец из Вильно, администратор прихода Недзинги (Виленская епархия); скончался во Львове в 1891 году.

КРАЕВСКИЙ ПАВЕЛ – викарий из Янова (Подляшская епархия); скончался в Смоленске в 1898 году.

КРУЖМАНОВСКИЙ АУГУСТЫН – приходской священник в Глиноецке (Плоцкая епархия); скончался в Иркутске в 1873 году.

КУЛАКОВСКИЙ (КОЛАКОВСКИЙ) ФЕЛИКС – диакон камальдул из Белян; в 1886 году находился в Перми, согласно данным на 1894 год, все еще жил на территории России.

КУЛЯШИНЬСКИЙ МИКОЛАЙ – приходской священник в Лащуве (Люблинская епархия); скончался в Рогатине в 1901 году.

КУРКЕВИЧ ТЕОДОР – францисканец из Журомина (Плоцкая епархия); скончался в Тунке в 1871 году, будучи «тяжело болен».

ЛАППА (ЛАПА) АУГУСТИН – викарий в приходе Хорбачево Обытоки (Могилевская архиепархия); скончался в Воронеже в 1901 году.

ЛИНЕВИЧ ЯН – викарий из Курова (Люблинская епархия); в 1887 году поселился в Смоленске, скончался в России в период до 1894 года.

ЛЯСОТА (ЛЯССОТА) БАЗЫЛИЙ – капуцин из Лёнда (Куявско-Калишская епархия); скончался в 1884 году в Цивильске.

МАЛЕВИЧ ЛЮЦИАН – викарий в Краснополье (Луцко-Житомирская епархия); скончался в России, вероятно, в период до 1892 года.

МАНЕЛЬСКИЙ ВАЛЕНТИЙ – приходской священник прихода Любовидз (Плоцкая епархия); скончался в Бялой (Плоцкая епархия) в 1889 году.

МАРКОВСКИЙ ФИЛИПП – бернардинец в Ленчице; скончался в Новомосковске в 1887 году.

МАТРАСЬ СТАНИСЛАВ – викарий в Кшешове (Люблинская епархия); скончался в 1917 году в Залозье.

МАЦКЕВИЧ АДАМ – приходской священник в Шидлове (Жмудская епархия); в 1884 году жил в Городище, в 1894 году еще, очевидно, находился на территории России.

МЕЛЕХОВИЧ ЮСТИН ИГНАЦИЙ – бернардинец из Радома (ранее проживал в Люблине); скончался в Милятине в 1925 году.

МЕНДРКЕВИЧ ФИРМИН – бернардинец из Лукова (Подляшская епархия); скончался в Ивандаре в 1904 году.

МОКШЕЦКИЙ ФИЛИПП (ФЛОРИАН) – доминиканец из Кальварии (Литва, Вильно?); скончался в Сарые близ Полоцка в 1887 году.

МОРОЗ (МОРОЗОВ) МИКОЛАЙ – ксендз-униат из Литовского генерал-губернаторства; в 1867 году переведен из Тунки в деревню Соснинское в Иркутской губернии.

МОЧУЛЬСКИЙ ФРАНЦИШЕК – викарий в приходе Немокшты (Жмудская епархия); в 1889 году жил в Бауске в Курляндии; скончался до 1894 года.

НАВРОЦКИЙ ВАЛЕНТИЙ – священник-эконом в Хуще (Подляшская епархия); скончался в Ярославле на Волге в 1875 году.

НАРКЕВИЧ ЯН – приходской священник в Кобрыне (Виленская епархия); скончался в Кракове в 1886 году.

НЕНАЛТОВСКИЙ ЭУГЕНИУШ – капуцин из Лёнда (Куявско-Калишская епархия); скончался в Кемписте-Борове в 1904 году.

НОВАКОВСКИЙ ВАЦЛАВ (светское имя: ЭДВАРД ЗИГМУНТ) – диакон капуцин из Люблина; скончался в Кракове в 1903 году.

НОВИЦКИЙ АДРИАН – диакон бернардинец из Вильно; скончался в 1903 году в Кунгуре (?).

НОСАЛЬСКИЙ ЮЗЕФ – приходской священник (Луцко-Житомирская епархия); скончался в Томске в тюремной больнице в 1873 году.

НУГАРЕВИЧ ВИНЦЕНТИЙ – викарий в приходе Куртовяны (Жмудская епархия); скончался в Тунке в 1870 году.

ОЛТАЖЕВСКИЙ ЭМИЛИАН – капуцин из Лёнда (Куявско-Калишская епархия); скончался в Цивильске в 1884 году.

ОПОЛЬСКИЙ АНТОНИЙ – приходской священник в Пушолатах (Жмудская епархия), скончался в Тунке в 1872 году.

ОСИНЬСКИЙ ВАЛЕНТИЙ – приходской священник в Соколах (Сейненская епархия); скончался в Миколаеве в 1895 году.

ОСКАРД ИГНАЦИЙ – из Пшеворска (Тарновская епархия), в 1911 году служил викарием в Могилеве.

ПАВЛОВСКИЙ ЮЗЕФ – приходской священник в Немокштах в Жмудской епархии; убит (задушен) в собственном доме в Тунке в 1872 году.

ПАЙДОВСКИЙ ВАЛЕНТИЙ – регулярный каноник в Краснике (Люблинская епархия); скончался в Великом Устюге в 1880 году.

ПАЛЕЙКИС МИХАЛ – семинарист, босой кармелит из Варшавы; к 1894 году по-прежнему находился в России.

ПАЦЕВИЧ ЯН – приходской священник в Ушполе (Жмудская епархия); скончался в Могилеве в 1911 году.

ПЕЖИНЬСКИЙ КОНРАД – монах-капуцин из Лёнда (Куявско-Калишская епархия); в 1882 году жил в Казани, в 1894 году по-прежнему находился на территории России.

ПЕСЬЛЯК КОНСТАНТЫ – викарий в приходе Понемунь (Жмудская епархия); скончался в Чорткове в 1898 году.

ПИВАРСКИЙ КОНСТАНТЫ – приходской священник, ораторианец из Студзянны (Сандомирская епархия); скончался в Тчове в своей епархии в 1889 году.

ПИОТРОВИЧ АНДЖЕЙ – настоятель монастыря бернардинцев в Цитовяны в Литве; скончался в Иркутске в 1875 году.

ПИОТРОВСКИЙ ОНУФРИЙ – приходской священник в Опалине под Порыцком (Луцко-Житомирская епархия); согласно данным 1894 года, «уехал за пределы» России.

ПИСАНКО ЮЗЕФ – викарий в Березине (Минская епархия); скончался во Владимире в 1902 году.

ПИСКОРСКИЙ (ДЕ ДОЛЕНГА) ПЕТР (имя в ордене ЛЮДВИК) – доминиканец из Люблина; скончался в Настасове в 1909 году.

ПИХЕЛЬСКИЙ ЮЗЕФ (имя в ордене: КАСЬЯН) – семинарист, францисканец из Варшавы; в 1894 году еще находился на территории России.

ПЛИЩИНЬСКИЙ АЛЬФОНС – доминиканец из Люблина; в 1883 году жил в Ядрыне, скончался в России в период до 1894 года.

ПОЛЬКОВСКИЙ ВЛАДИСЛАВ – приходской священник в Мщонове (Варшавская архиепархия); скончался в Иркутске в 1872 году.

ПОМЕХОВСКИЙ ЯН – приходской священник в Добжеёвице (Плоцкая епархия); скончался в Сарбеве в 1895 году.

ПОМИРСКИЙ СТАНИСЛАВ – викарий в приходе Плонявы (Плоцкая епархия); вернулся в свою епархию. Скончался в Ковалевеке в 1929 году, похоронен в Домброве.

РАЮНЕЦ ЮЗЕФ – викарий в Браславле (Жмудская епархия); скончался в Омске в 1893 году.

РЕЙНИС ГЕРВАЗИЙ – францисканец из Журомина (Плоцкая епархия); скончался в Спасске в 1881 году.

РЕЙХЕНБАХ ЕЖИ – бернардинец из Датнова (Жмудская епархия), в 1885 году собирался поселиться в Орле, на 1894 год все еще находился на территории России.

РЕННЕР КАСПЕР (ГАСПАР) – викарий в Шреньске (Плоцкая епархия); в 1883 году жил в Ядрыне, а в 1894 году все еще находился на территории России.

РОГОЗИНЬСКИЙ ТЕОДОР – приходской священник в Тулишкове (Куявско-Калишская епархия); скончался в Кракове в 1896 году.

РОГОЗИНЬСКИЙ ФРАНЦИШЕК – священник-администратор в Опиньогуре (Плоцкая епархия); в 1885 году находился в Ставрополе на Кавказе, к 1900 году был еще жив.

РАЕВСКИЙ МИХАЛ – монах-августинец из Варшавы (Цеханов, Плоцкая епархия); в 1876 году находился в Екатеринославле, в 1894 год все еще жил в России.

РОЗВАДОВСКИЙ ЮЗЕФ – викарий в Янове (Подляшская епархия); скончался в Петербурге в 1905 году.

РОЗГА ЮЗЕФ – викарий в приходе Средник (Жмудская епархия); скончался в Иркутске в 1905 году.

РУДЗКИЙ СТЕФАН (ЩЕПАН) – викарий в Посволе (Жмудская епархия); в 1879 году по-прежнему находился в Тунке, вероятно там умер.

РУСЕЦКИЙ ЯН – священник-эконом в Боркове (Куявско-Калишская епархия); скончался в Субоче (Курляндия) в 1879 году.

СВЯТЛОВСКИЙ ТЕОФИЛ – викарий в Кутно (Варшавская архиепархия); скончался в Варшаве в 1891 году.

СЕКЕЖИНЬСКИЙ ЮЗЕФ – викарий в Сломчине (Варшавская архиепархия); скончался в Глоговцах в 1913 году.

СЕРЕМЕНТА ВИНЦЕНТИЙ – приходской священник в Колубели (Варшавская архиепархия); скончался в Иркутске в 1870 году.

СЕСИЦКИЙ ЮСТИН – викарий прихода Лукники (Жмудская епархия); скончался в Соликамске в 1881 году.

СКАЛЬСКИЙ ЦИРЯК (ЦИРИЛ) – диакон-бернардинец в Пшасныше; в 1894 году еще находился на территории России.

СКИБИНЬСКИЙ РОМУАЛЬД – приходской священник в Дземброве (Виленская епархия); скончался на этапе в Галиче в 1880 году.

СЛОТВИНЬСКИЙ ЦИРЯК – капуцин в Лёнде (Куявско-Калишская епархия); скончался в Кутулике в Сибири в 1873 году.

СОСНОВСКИЙ АНГЕЛ (светское имя: АДАМ) – семинарист-доминиканец из Варшавы; скончался в Тарнобжеге (в Дзикове?) в 1889 году (?).

СТЕЦКИЙ ЮЗЕФ – каноник из Варшавы; скончался в Костроме в 1880 году.

СТУЛЬГИНЬСКИЙ ФЕРДИНАНД – приходской священник в Оникшты (Жмудская епархия); скончался в Смоленске в 1892 году.

СЫРВИД ОНУФРИЙ – марианин, приходской священник в Василишках (Виленская епархия); скончался в Спасске в 1887 году.

ТОМАШЕВСКИЙ РАФАЛ – францисканец в Стопнице (Краковско-Келецкая епархия); в 1888 году – приходской священник в Пайн Грик (Соединенные Штаты Америки), скончался в период до 1894 года.

ТРОНОВСКИЙ ДИОНИЗИЙ – францисканец из Пущи Сольско; скончался в Галиче в 1885 году.

ТУШЕВСКИЙ ЮЗЕФ – викарий в Цмелеве (Сандомирская епархия); скончался в Ченстоборовицах (Люблинская епархия) в 1911 году.

УШИНЬСКИЙ ЯН (КАЕТАН) – приходской священник в Клечкове (Плоцкая епархия); скончался в Тунке в 1868 году.

ФИЛИПОВИЧ БОЛЕСЛАВ – регулярный латеранский каноник из Вильно; скончался в Вятке в 1902 году.

ФИЯЛКОВСКЙ АЛЕКСИЙ (светское имя: АЛЕКСАНДР) – брат капуцин из Лёнда; в 1894 году освобожден из-под полицейского надзора, в начале ХХ века должен был вернуться на родину.

ХОДАКЕВИЧ ЯН – приходской священник в Корыцине (Виленская епархия); скончался в России в 1890 году (в Галиче?).

ХОДКЕВИЧ КАРОЛЬ (светкое имя ЯН) – брат-капуцин из Лёнда (Куявско-Калишская епархия); на родину вернулся в начале ХХ века, на момент смерти являлся светским лицом, скончался в 1911 году в Варшаве.

ЦЁНГЛИНЬСКИЙ ИЗИДОР – викарий в Бодзентине (Сандомирская епархия); скончался в Спасске в 1884 году.

ЦИХАЧЕВСКИЙ ВИНЦЕНТИЙ – францисканец, хранитель монастыря в Смолянах (Сейненская епархия); скончался в Великом Устюге в 1875 году.

ЧАЕВИЧ ЛЮДВИК – приходской священник в Пясечно (Варшавская архиепархия); умер, будучи приходским священником в Ловиче, в 1910 году.

ЧАРКОВСКИЙ ФЕЛИКС – викарий в приходе Звяхло (Луцко-Житомирская епархия); скончался в Костроме в 1909 году.

ЧИЖЕВИЧ ЯН КАНТЫ – францисканец из Плоцка; скончался в Галиче в 1874 году.

ЧОСНАКЕВИЧ ЭДМУНД (ЭДВАРД) – священник-эконом из Голешина (Плоцкая епахия); скончался во Львове в 1913 году.

ШЕПЕТОВСКИЙ АЛЕКСАНДР – викарий в приходе Плонка Костельна (Сейненская епархия), в 1879 году жил в Новосибирске, в 1894 году еще находился на территории России.

ШИМАНЬСКИЙ ИГНАЦИЙ – префект школы в Коньске (Сандомирская епархия); в 1877 году жил в Ядрыне, в 1894 году еще находился на территории России.

ШИМАНЬСКИЙ ЛЕОНАРД – священник-резидент в Гоньчице (Подляшская епархия); скончался в Кирсанове в 1880 году.

ШМЕЙТЕР ФРАНЦИШЕК – профессор семинарии в Пултуске (Плоцкая епархия); скончался в Иркутске в 1876 году.

ШРЕДЕРС ОНУФРИЙ – приходской священник в Бетыголе (Жмудская епархия); скончался в Славяносербске в 1880 году.

ЩЕПАНЬСКИЙ ЮЗЕФ – приходской священник в Рогове (Сандомирская епархия); скончался в Спасске в 1882 году.

ЯДАХОВСКИЙ АНАСТАЗИЙ – кармелит (Конгрегация братьев-кармелитов Непорочной Девы Марии) из Гулёвской Воли (Подляшская епархия); скончался в 1876 году в Вологде.

ЯКОВИЧ ШИМОН – филиалист из Шавкотов (Жмудская епархия); в 1881 году находился в Городище в Пензенской губернии, скончался в России в период до 1894 года.

ЯНИКОВИЧ СИМЕОН (ШИМОН) – викарий в приходе Шидлов (Жмудская епархия); скончался в Тунке в 1866 году.

ЯНКОВСКИЙ АЛЕКСАНДР – викарий в Говарчове (Сандомирская епархия); скончался в Климонтове Сандомирском в 1911 году.

ЯСЕВИЧ (ЯССЕВИЧ) ОНУФРИЙ – приходской священник в Эйраголе (Расейнский повят, Жмудская епархия); скончался в Иллуксте в Курляндии в 1884 году.

XIII. Тунка и память о польских ссыльных сегодня

Если в тридцатые годы ХХ века в Тунке еще сохранялись смутные воспоминания о польских ссыльных ксендзах, то в последующие десятилетия эта история изгладилась из памяти местных жителей. Лишь «гласность» и «перестройка» сделали возможным ее постепенное возрождение. Усилиями представителей общины Иркутской епархии, католического духовенства и русских жителей Тунки, главным образом, молодежи, и дирекции местной школы, удалось реконструировать кладбище польских священников, сосланных в Сибирь после восстания 1863 года. Его территорию обозначили на краю обширного православного кладбища, огородили, поставили крест – границы символические, поскольку точно неизвестно, где оно на самом деле располагалось. Теперь его скрывает сень деревьев на берегу Иркута, сразу за мостом и трактом на Аршан, до околицы деревни Никольск, являвшейся в XIX столетии частью Тунки.

Неподалеку, на склоне, спускающемся к реке, православные жители Тунки установили крест с памятной доской, сообщающей, что когда-то здесь находилась деревянная казачья церковь. Надпись на русском языке гласит: «На этом святом месте был сооружен божий храм освященный в честь Святителя Николая Чудотворца. Храм был разрушен в 1930 году, когда человек угасал, умирал духовно. В светлую память предков сей крест установили потомственные казаки Лифантьев Георгий, Гулков Алексей, Лифантьев Григорий, Гулков Сергей». Кладбища и кресты, православные и католические – бок о бок, как раньше, в те давние времена. На самом деле «кладбище ксендзов» располагалось, вероятно, ближе к казачьей церкви.

На нынешнем кладбище, окруженном деревянной оградой, стоит деревянный крест и насыпаны символические холмики могил. По обе стороны от креста – обнаруженные неподалеку, под лесным мхом и опавшей хвоей, каменные плиты, которые остались от не сохранившихся, заброшенных сибирских захоронений. Таких плит на сегодняшнем православном кладбище уже не встретишь, поэтому их собрали и оставили как приметы времени и символ общности умерших – католиков и православных.

В последние десятилетия на тункинском кладбище проходят мероприятия с участием представителей Тунки, потомков бурят и русских, имеющих польские корни, и духовенства из Иркутска, в том числе епископов (ранее ксендза Ежи Мазура, теперь ксендза Цирила Климовича), службы. Это место начали также посещать путешествующие по Сибири польские туристы. Родилась идея установить здесь памятник. Впервые такие планы возникли еще в девяностые годы прошлого века, потом их сменяли другие, однако каждый раз с российской стороны появлялись какие-то препоны. Еще несколько лет назад казалось, что идея вот-вот воплотится в жизнь. Уже был разработан проект – крест с памятной доской и фамилиями всех скончавшихся в Тунке ксендзов, польская сторона, кажется, даже бралась обеспечить финансирование, было получено согласие властей Бурятии, и вдруг все застопорилось – видимо, в силу неблагоприятной политической конъюнктуры. Появится ли когда-нибудь в Тунке такой памятник?

Одно вселяет надежду – поляки об этом месте уже вряд ли забудут. Обычные туристы, а также официальные гости Консульства РП в Иркутске и руководства Иркутской католической епархии внесли Тунку и тункинское кладбище в список достопримечательностей в регионе Байкала, Восточной Сибири и истории польских ссыльных XIX века. Летом делается особенно очевидно, что на кладбище стали приходить люди: свежие венки (регулярно возлагаемые польскими консулами), цветы, горящие лампадки, висящие на кресте четки, польские флажки, орлы, крестики и т. д. В самой Тунке туристы посещают расположенный в школе местный музей, где можно познакомиться с историей деревни и сибирских ссыльных и добровольных поселенцев, в том числе польских ксендзов – повстанцев 1863 года и «заговорщика» против царя – Юзефа Пилсудского.

Избранная библиография

„Przegląd Katolicki” (Warszawa) 1864–1911.

„Wiadomości Kościelne” (Lwów) 1875–1878.

„Warta” (Poznań) 1888–1889.

* * *

Boglewska-Hulanicka Zofia. W drodze na wojnę rosyjsko-japońską (19041905). Listy oficera Polaka. Warszawa, 2012.

Chyliczkowski Jan. Syberya pod względem etnograficznym, administracyjnym, rolniczym i przemysłowo-handlowym. Włocławek, 1898.

Czernik Wandalin. Pamiętniki weterana 1864 r. Wilno, 1914.

Dybowski Benedykt. O Syberyi i Kamczatce. Cz. 1: Podróż z Warszawy na Kamczatkę. Warszawa-Kraków, (bdw.).

[Dybowski Benedykt]. Pamiętnik dra Benedykta Dybowskiego od roku 1862 począwszy do roku 1878. Lwów, 1930.

Iwański August senior. Pamiętniki 1832–1876. Słowo wstępne Iwaszkiewicz J. Oprac. Zawadzki W. Warszawa, 1968.

Janik Michał. Dzieje Polaków na Syberii. Kraków, 1928.

Jędrychowska Barbara. Nowe źródła do badan nad losami duchownych zesłanych do Tunki. Praca magisterska (z roku 1937) siostry Marii Stelli Trzecies-kiej, urszulanki // Zesłańcy postyczniowi w Imperium Rosyjskim. Studia dedykowane Prof. Wiktorii Śliwowskiej. Red. E. Niebelski. Lublin-Warszawa, 2008.

Józef Piłsudski na Syberii 1887–1892. Oprac. E. Niebelski. Lublin, 2018.

Kalinowski Józef (o. Rafał od św. Józefa OCD). Listy. T. 1. Cz. 1: 1856–1872. Wyd. Cz. Gil. Lublin, 1978.

Kalinowski Józef. Wspomnienia 1835–1877. Wyd. R. Bender. Lublin, 1965.

Католические священники в Тункинской долине в Восточной Сибири после польского восстания 1863 года // Гуманитарные исследования внутренней Азии. № 4. Издательство Бурятского государственного университета. Улан-Удэ, 2009.

[Kieroński Aleksander, Maryański Aleksander]. Wykaz alfabetyczny biskupów i kapłanów oraz zakonników polskich przebywających do chwili obecnej na wygnaniu w Syberyi i głębokiej Rossyi. [Lwów], 1881.

Коваль Семен Ф. За правду и волю. К столетию восстания политических ссыльных в Сибири в 1866 году. Иркутск, 1966.

Kowalewska Zofia. Ze wspomnień wygnańca [Apolinarego Świętorzeckiego]. Wilno, 1911.

Księża polscy na Sybirze // Przegląd Polski (Kraków). 10:1875. Zeszyt II. Sierpień.

Kuczyński Antoni. Wspomnienia księdza Mikołaja Kulaszyńskiego z Tunki na nowo odczytane // Kościół katolicki na Syberii: Historia – Współczesność – Przyszłość. Red. A. Kuczyński. Wrocław, 2002.

Kulaszyński Mikołaj. Trzy pisma z wygnania. Wydanie drugie poprawione i powiększone dodatkiem ‘Wyjątek z dziennika podróży' i dwiema nowelami, A) Należność, B) Obrazek z życia mojego. Lwów, 1892.

Lepecki Mieczysław. Sybir bez przekleństw. Podróż do miejsc zesłania marszałka Piłsudskiego. Warszawa, 1934.

Lepecki Mieczysław. Sybir wspomnień. Lwów, 1937.

Librowicz Zygmunt. Polacy w Syberji. Kraków, 1884.

Matraś Stanisław. Podróż do Syberii po moskiewskich etapach w 1863 i 1864 roku. Oprac. E. Niebelski. Wyd. 2. Lublin, 2008.

[Matraś Stanisław] Ks. S.M. Ze wspomnień Sybiraka. Chicago, 1896.

[Narkiewicz Jan]. Pamiętnik księdza wygnańca. Lwów, 1876.

Naskręcki Kazimierz ks. Z zapisków i ze wspomnień Żytomierzanina. Oprac. M. Dębowska. Kraków, 2011.

Niebelski Eugeniusz. Duchowni katoliccy zesłani do Rosji po polskim powstaniu 1863 roku // Ofiary imperium. Imperia jako ofiary. 44 spojrzenia. Imperial Victims. Epires as Victims. 44 Views. Red. A. Nowak. Warszawa, 2010.

Niebelski Eugeniusz. Nieprzejednani wrogowie Rosji. Duchowieństwo lubelskie i podlaskie w powstaniu 1863 roku i na zesłaniu. Lublin, 2008.

Niebelski Eugeniusz. Tunka. Syberyjskie losy księży zesłańców 1863 roku. Wrocław, 2011.

Niebelski Eugeniusz. Roch Klimkiewicz – sybirak 1863 roku i głośny apostata // Zeszyty Sandomierskie. Biuletyn Towarzystwa Naukowego Sandomierskiego. 2003. Nr 17.

Niebelski Eugeniusz. Towarzysze zesłania Józefa Piłsudskiego w syberyjskiej Tunce (1890–1892) // Spotkania z Józefem Piłsudskim. Red. L. Maliszewski. Lublin, 2006.

Niebelski Eugeniusz. Wobec roku 1863. Księża w powstaniu styczniowym i ich losy. Wyd. 2. Lublin, 2016.

Niebelski Eugeniusz. Z Tunki na Syberii do Spasska w Europie w 1874 roku. Z diariusza dominikanina o. Ignacego Klimowicza // Między Rzymem a Nowosybirskiem. Księga Jubileuszowa dedykowana ks. M. Radwanowi. Red. I. Wod-zianowska, H. Łaszkiewicz. Lublin, 2012.

Niebelski Eugeniusz. Zesłaniec 1863 roku, ksiądz Jan Chyliczkowski – propagator nowoczesnych upraw rolnych na Syberii // Совершенные тенденции развития полонийного движения в России. Ред. Е.В. Семенов. Улан-Удэ, 2008

[Nowakowski Edward]. Wspomnienie o duchowieństwie polskim znajdującym się na wygnaniu w Syberii i Tunce przez E. z S. [Edwarda z Sulgostowa]. Poznań, 1875.

Pietkiewicz Kazimierz. Michał Mancewicz i jego czasy // Niepodległość. 1931. T. 3.

[Pomirski Stanisław. Listy] // M.M. Grzybowski. Syn ziemi zawkrzeńskiej, ks. Stanisław Pomirski 1835–1929. Płock, 1994.

Sapieha Paweł. Przez Syberyę. Listy z Podróży // Przegląd Powszechny. 12:1895. T. 48.

Sapieha Paweł książę. Podróż na wschód Azji 1888–1889. Wyd. 2. Lwów, 1899.

Trojanowiczowa Zofia. Sybir romantyków. Poznań, 1993.

Wiercieński Henryk. Pamiętniki. Oprac. A. Zajączkowski. Lublin, 1973.

Wiśniewski Jan ks. Udział księży z diecezji sandomierskiej w powstaniu styczniowym 1863 r. Radom, 1927.

X. Ahasfer [Żyskar Fryderyk Jozafat]. Tunka. Opowiadanie o wsi Tunka, gdzie było na wygnaniu przeszło 150 księży, oparte na wspomnieniach naocznych świadków i odnośnych dokumentach. Poznań, 1914.

Zielonka Jastrzębiec Ludwik. Wspomnienia z Syberyi od roku 1863–1869. Kraków, 1906.

Zienkiewicz Kazimierz. Dwaj kapłani-męczennicy // Ostatnie słowa. Opowiadania i wspomnienia uczestników walk o wolność w roku 1863/4. Lwów, 1913.

Примечания

1

Победоносная битва поляков в войне с Орденом крестоносцев в 1410 г. (здесь и далее – прим. пер.)

2

Члены первой польской рабочей партии «Пролетариат», образованной в 1882 г.

3

Центральный национальный комитет – руководящий центр польской повстанческой организации в период подготовки и развертывания Январского восстания 1863 года.

4

«Жандармы-вешатели», как и «кинжальщики» (диверсионно-террористическая организация при Национальном правительстве до и во время Январского восстания), подчинялись руководству повстанцев. Жандармы-вешатели, убивавшие не ударом кинжала, а через повешение, действовали исключительно в сельской местности, казня наиболее активных противников восстания среди крестьян, духовенства и т. д.

5

Здесь и далее курсивом выделены слова, данные в оригинале по-русски.

6

Восточные воеводства Речи Посполитой Обоих Народов, полученные Российской империей в результате разделов Польши (1772–1795), составляющие территорию, не вошедшую в созданное в 1815 г. Царство Польское.

7

Святая Марта – покровительница поваров.

8

«Культуркампф» – период жесткой борьбы правительства Германской империи во главе с канцлером Отто фон Бисмарком за установление государственного контроля над Римско-католической церковью (1871–1887).

9

Перевод Игоря Белова.

10

Недельный дежурный по хозяйству (лат.)

11

В разных частях Иерусалимского кладбища хоронили православных, протестантов, католиков, евреев; имелись также отдельные могилы тех, кто исповедовал шаманизм и ламаизм (бурят). У поляков были там свои участки, которые часто называли «польским кладбищем» (прим. автора).

12

Ранее было неверно подсчитано, что в Тунке умерло шестнадцать ксендзов.

13

Перевод Игоря Белова.

14

В литературе порой С. Вроньский ошибочно называется участником восстания на Байкале летом 1866 года: его путают с Эдвардом Вроньским.

15

Предположения, что в Тунке скончался также ксендз Матеуш Каспшицкий, оказались неверными.

Content

Эугениуш Небельский
«Весна и осень здесь короткие». Польские священники-ссыльные 1863 года в сибирской Тунке

Вновь о Тунке – в третий раз, теперь уже по-русски

Предисловие к первому изданию

Введение

I. «Забросали известью, землей и навозом» – «бунт» 1863 года и императорская кара

II. «Весна и осень здесь короткие» – в Тункинском селении, или на краю света

III. «В Тунке ксендзов нет» – под надзором полиции

IV. «Коли хочешь жить, нужно есть» – забота о хлебе насущном

V. «Sacerdotes Tuncae» – община ссыльных и пастырское служение

VI. «Много здесь негодяев» – в кругу местных жителей

VII. «Положение наше незавидное» – возвращения и смерть на чужбине

Путь пастыря

VIII. «Их задержали дела» – последние изгнанники

IX. «Риза очень бедная, цветная» – следы прошлого

Х. Тунка – символ сибирского изгнания ксендзов

XI. «Ах, Боже, смилуйся» – похороненные в Тунке и в Иркутске 1866–1905

XII. «Было их в изгнании сто пятьдесят шесть человек»

XIII. Тунка и память о польских ссыльных сегодня

Избранная библиография

Примечания